Постановление ЕСПЧ от 28.11.2017
Актуально на 04.11.2026.
Как цитировать: Постановление ЕСПЧ от 28.11.2017. 72508/13. 28.11.2017. https://bukva.ai/docs/postanovlenie-7250813
«Дело „Мерабишвили (Merabishvili) против Грузии“ (жалоба № 72508/13) [рус., англ.]»
ЕВРОПЕЙСКИЙ СУД ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА
ДЕЛО «МЕРАБИШВИЛИ (MERABISHVILI) ПРОТИВ ГРУЗИИ» <1>
(Жалоба № 72508/13)
<1> Перевод с английского языка ООО «Развитие правовых систем» / Под ред. Ю.Ю. Берестнева (примеч. редактора).
<2> Настоящее Постановление вступило в силу 28 ноября 2018 г. в соответствии с пунктом 1 статьи 44 Конвенции (примеч. редактора).
По делу «Мерабишвили против Грузии» Европейский Суд по правам человека, заседая Большой Палатой в составе:
Гвидо Раймонди, Председателя Большой Палаты,
а также при участии Серена Пребенсена, заместителя Секретаря Большой Палаты Суда,
рассмотрев дело в открытых слушаниях 8 марта и 20 сентября 2017 г.,
вынес в последнюю указанную дату следующее Постановление:
ПРОЦЕДУРА
1. Дело было инициировано жалобой № 72508/13, поданной против Грузии в Европейский Суд по правам человека (далее — Европейский Суд) в соответствии со статьей 34 Конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее — Конвенция) гражданином Грузии Иване Мерабишвили <3> (Ivane Merabishvili) (далее — заявитель) 20 ноября 2013 г.
<3> В некоторых источниках и средствах массовой информации также упоминается как Вано Мерабишвили (примеч. редактора).
2. Заявитель утверждал, что его задержание и предварительное заключение под стражу с 21 мая 2013 г. по 17 февраля 2014 г. были незаконными и необоснованными, что 25 сентября 2013 г. по его делу не была проведена судебная проверка законности и обоснованности его заключения под стражу и что ограничение его права на свободу применялось для целей, отличных от тех, для которых оно было предназначено.
3. Жалоба была передана в производство Четвертой Секции Европейского Суда (пункт 1 правила 52 Регламента Суда). 24 мая 2016 г. Палата этой Секции в следующем составе: Андраша Шайо, Председателя, Винсента А. де Гаэтано, Боштяна М. Зупанчича, Ноны Цоцория, Пауло Пинто де Альбукерке, Эгидиюса Куриса и Юлии Моток, судей, а также при участии Мариалены Цирли, Секретаря Секции Суда, — объявила жалобу приемлемой для рассмотрения по существу. В Постановлении, вынесенном 14 июня 2016 г., Палата Европейского Суда установила, что по делу не было допущено нарушения пункта 1 статьи 5 Конвенции и пункта 3 статьи 5 Конвенции в отношении первоначального решения о заключении заявителя под стражу до суда, но заключила, что по делу было допущено нарушение пункта 3 статьи 5 Конвенции ввиду отсутствия каких-либо оснований для принятия решения от 25 сентября 2013 г., отклоняющего просьбу заявителя об освобождении из-под стражи. Палата Европейского Суда пришла к выводу, что отсутствует необходимость рассматривать жалобу в соответствии с пунктом 4 статьи 5 Конвенции. Кроме того, она установила нарушение статьи 18 Конвенции во взаимосвязи с пунктом 1 статьи 5 Конвенции.
4. 14 сентября 2016 г. власти Грузии (далее также — власти государства-ответчика) в соответствии со статьей 43 Конвенции ходатайствовали о передаче дела на рассмотрение в Большую Палату Европейского Суда. 17 октября 2016 г. коллегия судей Большой Палаты Европейского Суда удовлетворила это ходатайство.
5. Состав Большой Палаты Европейского Суда был определен согласно положениям пунктов 4 и 5 статьи 26 Конвенции и правила 24 Регламента Суда. На заключительном совещании по делу Фарис Вехабович, первый запасной судья, заменил Хелену Ядерблом, которая не смогла принять участие в дальнейшем рассмотрении дела (пункт 3 правила 24 Регламента Суда).
6. Заявитель и власти Грузии представили дополнительные письменные замечания по делу (пункт 1 правила 59 Регламента Суда во взаимосвязи с пунктом 1 правила 71 Регламента Суда).
7. Открытое слушание дела состоялось во Дворце прав человека в г. Страсбурге 8 марта 2017 г. (пункт 3 правила 59 Регламента Суда во взаимосвязи с пунктом 1 правила 71 Регламента Суда).
В заседании Европейского Суда приняли участие:
(a) со стороны властей Грузии:
А. Барамидзе (A. Baramidze), первый заместитель министра юстиции Грузии, консультант,
Б. Джамашвили (B. Dzamashvili), Уполномоченный Республики Грузия при Европейском Суде,
М. Билиходзе (M. Bilikhodze), начальник отдела судопроизводства, сотрудница Департамента государственного представительства в международных судах Министерства юстиции Грузии,
Н. Чантуридзе (N. Tchanturidze), юрисконсульт отдела судопроизводства, сотрудница Департамента государственного представительства в международных судах Министерства юстиции Грузии,
Р. Багашвили (R. Bagashvili), заместитель начальника следственной части, сотрудник Генеральной прокуратуры Грузии,
Е. Берадзе (E. Beradze), начальник департамента международных отношений и европейской интеграции, сотрудница Министерства по исполнению наказаний, пробации и юридической помощи Грузии, консультанты;
Дж. Сойер (J. Sawyer), адвокаты,
Д. Какоишвили (D. Kakoishvili),
А. Ходжелани (A. Khojelani), консультанты.
Европейский Суд заслушал выступления Сойер, Лича и Барамидзе, а также ответы Лича и Барамидзе на вопросы судей.
ФАКТЫ
I. Обстоятельства дела
8. Заявитель родился в 1968 году и в настоящее время отбывает наказание в виде лишения свободы в г. Тбилиси.
A. Обстоятельства, предшествующие возникновению спора в настоящем деле
9. В 2003 году в Грузии после того, прошедшие там выборы воспринялись как сфальсифицированные, произошла так называемая «Революция роз». Она заключалась в 20 днях мирных протестов, в результате которых бывший Первый секретарь Коммунистической партии Грузии и бывший министр иностранных дел СССР, возглавлявший Грузию с 1992 года, действовавший в это время Президент Грузии Эдуард Шеварднадзе ушел в отставку. В 2004 году состоялись новые президентские и парламентские выборы. Они были выиграны партией «Единое национальное движение», руководимой Михаилом Саакашвили, одним из главных действующих лиц «Революции роз».
10. Заявитель был активным участником тех событий, ближайшим соратником Саакашвили и ведущей фигурой в партии «Единое национальное движение».
11. До 1 октября 2012 г., когда партия «Единое национальное движение» проиграла парламентские выборы коалиции «Грузинская мечта» во главе с Бидзиной Иванишвили, заявитель являлся членом Правительства Грузии: с 2005 по 2012 год он был министром внутренних дел Грузии, а с июля по октябрь 2012 года — премьер-министром Грузии.
12. 15 октября 2012 г., через две недели после парламентских выборов, заявитель был избран генеральным секретарем партии «Единое национальное движение», которая стала основной оппозиционной партией в Грузии.
13. Вскоре по окончании срока своих полномочий, после президентских выборов 27 октября 2013 г., Саакашвили, который был Президентом Грузии с 2004 года, покинул страну.
B. Инцидент в аэропорту г. Тбилиси 30 ноября 2012 г.
14. В период с 1 ноября 2012 г. по 21 мая 2013 г., когда заявитель был задержан (см. § 26 настоящего Постановления), он совершил пять поездок за границу, всегда возвращаясь в установленный срок.
15. Согласно информации, предоставленной властями Грузии, 30 ноября 2012 г. заявитель попытался пересечь границу в аэропорту г. Тбилиси по поддельному паспорту.
16. После проверки паспорта по официальной электронной базе данных сотрудник пограничной полиции обнаружил несоответствие между фотографией в паспорте, которая соответствовала внешности заявителя, и другими данными, включая имя Левана Майсурадзе (Levan Maisuradze), которые отличались от информации о заявителе в базе данных. Сотрудник полиции вернул паспорт личному помощнику заявителя с просьбой дать разъяснения. Затем помощник заявителя принес из офиса еще один паспорт, выданный на настоящее имя заявителя и совпадающий со всеми его личными данными. После проверки подлинности паспорта заявителю было разрешено пересечь границу.
17. В тот же день пограничная полиция начала уголовное расследование этого инцидента. Старший сотрудник немедленно отправился в аэропорт г. Тбилиси, чтобы опросить сотрудника, обнаружившего предположительно поддельный паспорт. Согласно доказательствам, собранным в ходе последовавшего расследования, во время нахождения старшего сотрудника в аэропорту заявитель по мобильному телефону позвонил начальнику пограничной полиции. Ссылаясь на свой статус и давние личные связи в Министерстве внутренних дел, заявитель потребовал, чтобы инцидент не расследовался и чтобы сотрудника пограничной полиции не просили дать показания в связи с инцидентом. В соответствии с показаниями, данным позже следователям начальником пограничной полиции, заявитель угрожал ему лично, а также в отношении его карьеры и использовал нецензурные выражения во время их телефонного разговора.
18. Во время допроса 1 и 7 декабря 2012 г. в связи с инцидентом заявитель отрицал, что предъявлял паспорт на имя Левана Майсурадзе, и сказал, что у него было только четыре паспорта, два обычных и два дипломатических, все выданные на его настоящее имя.
C. Уголовное дело против заявителя, касавшееся государственной программы трудоустройства и собственности в селе Квариати
1. Первоначальная стадия производства по делу
19. 13 декабря 2012 г. прокуратура Западной Грузии в г. Кутаиси возбудила уголовное дело в отношении заявителя и З.Ч., министра здравоохранения, труда и социальных дел в его правительстве (который сразу после выборов в октябре 2012 года был назначен губернатором Кахетии) за предполагаемые растрату и злоупотребление должностными полномочиями в отношении Государственной программы трудоустройства, введенной в действие правительством заявителя в июле — сентябре 2012 года.
20. В тот же день заявитель и З.Ч. явились в прокуратуру и были допрошены в качестве свидетелей.
21. 18 января 2013 г. прокуратура Аджарской Автономной Республики возбудила отдельное уголовное дело в отношении заявителя за предполагаемое злоупотребление служебными полномочиями в отношении частного дома в селе Квариати, находящемся на курорте Южночерноморского побережья Грузии.
22. 13 февраля 2013 г. заявитель был допрошен в качестве свидетеля в рамках этого отдельного уголовного дела.
23. 20 мая 2013 г. два дела были объединены в одно производство.
2. Задержание заявителя и его заключение под стражу
24. 21 мая 2013 г. заявитель и З.Ч. были вызваны следователем при прокуратуре Западной Грузии в г. Кутаиси, которая занималась объединенным делом, на допрос в этот же день. В тот же день жена заявителя уехала из Грузии.
25. Заявитель явился на допрос, который проходил 21 мая 2013 г., с 12.25 до 15.05.
26. Через 45 минут после допроса, в 15.50, заявитель был задержан следователем в соответствии с пунктом «e» части второй статьи 171 Уголовно-процессуального кодекса Грузии (см. § 144 настоящего Постановления). Следователь указала, что заявитель был задержан, поскольку существовали обоснованные подозрения в совершении преступления и риск возможного наказания, а также заявитель мог попытаться скрыться. Эта возможность была подтверждена его попыткой пересечь границу по поддельному паспорту в 2012 году (см. §§ 15 - 18 настоящего Постановления), а также многочисленными поездками за границу, которые свидетельствовали о том, что у него не возникнет трудностей с выездом из Грузии. Следователь также отметила, что заявитель много лет занимал высокие посты в государстве и до сих пор является влиятельным человеком. Таким образом, существует опасность того, что он воспрепятствует расследованию по делу.
27. Незадолго до этого, в 15.31, следователь также задержала З.Ч.
28. Позже в тот же день, в 21.50, заявителю были предъявлены обвинения.
29. Первое обвинение состояло в том, что в период между июлем и сентябрем 2012 года заявитель разработал, а З.Ч. и директор Агентства социального обслуживания Грузии реализовали схему создания фиктивных рабочих мест в государственном секторе для 21 837 человек, с помощью которой этим лицам была незаконно выплачена общая сумма в размере 5 240 880 грузинских лари (на тот момент примерно 2 421 953 евро) из бюджетных средств на проведение агитационной работы в интересах партии «Единое национальное движение» в преддверии выборов в октябре 2012 года. По утверждению властей, заявитель тем самым покупал голоса избирателей в нарушение статьи 164.1 Уголовного кодекса Грузии, незаконно присвоил собственность в крупных размерах, действуя в составе организованной группы и с использованием своего служебного положения в нарушение пунктов «a» и «d» части второй и пункта «b» части третьей статьи 182 Уголовного кодекса Грузии, и злоупотребил своим положением государственного должностного лица, занимая политический пост, в нарушение части второй статьи 332 Уголовного кодекса Грузии.
30. Второе обвинение заключалось в том, что после 2009 года заявитель систематически использовал дом в селе Квариати, который принадлежал обществу с ограниченной ответственностью, деятельность которого расследовалась Министерством внутренних дел, для семейного отдыха, и что в 2011 и 2012 годах он произвел работы по этому дому на сумму 131 884,60 грузинских лари за счет средств Министерства внутренних дел. Кроме того, 25 784,70 грузинских лари были потрачены на заработную плату сотрудников, обслуживавших дом, что причинило ущерб государственному бюджету в общей сложности в размере 157 669,30 грузинских лари (на тот момент примерно 73 216 евро). По мнению органов прокуратуры, заявитель тем самым нарушил неприкосновенность собственности, используя свое служебное положение, в нарушение пункта «b» части третьей статьи 160 Уголовного кодекса Грузии, незаконно присвоил собственность в крупном размере с использованием своего служебного положения в нарушение пунктов «a» и «d» части второй и пункта «b» части третьей статьи 182 Уголовного кодекса Грузии и злоупотребил своим положением государственного должностного лица, занимая политический пост, в нарушение части второй статьи 332 Уголовного кодекса Грузии.
31. В своих замечаниях власти Грузии перечислили свидетелей и указали иные доказательства, на которых основывались два обвинения. Многие из свидетелей, показания которых касались первого обвинения, были действующими или бывшими должностными лицами Агентства социального обслуживания Министерства труда, здоровья и социальной защиты Грузии или других министерств и ведомств, некоторые из них являлись официальными лицами партии «Единое национальное движение». Большинство свидетелей, показания которых касались второго обвинения, были должностными лицами Министерства внутренних дел в отставке.
32. Тем временем сотрудники прокуратуры обыскали квартиру заявителя. Они обнаружили и изъяли 29 000 грузинских лари (на тот момент примерно 13 812 евро), 33 100 долларов США и 54 200 евро наличными.
(b) Заключение под стражу до суда
(i) Производство в Кутаисском городском суде
33. 22 мая 2013 г. окружная прокуратура Западной Грузии ходатайствовала перед Кутаисским городским судом о заключении заявителя под стражу до суда. Окружная прокуратура указала преступления, в которых обвинялся заявитель, перечислила свидетелей и другие доказательства, подтверждающие обвинения. Она также утверждала, что существует риск того, что заявитель скроется от правосудия и воспрепятствует сбору доказательств и что эти риски не могут быть предотвращены менее ограничительной мерой пресечения.
34. По мнению прокуратуры, риск того, что заявитель скроется от правосудия, подтверждался, во-первых, тем, что заявитель на протяжении нескольких лет занимал высокие государственные должности, установил многочисленные контакты за рубежом и в Грузии, что облегчило бы его отъезд из страны. С 2009 года он пересекал границу более 60 раз. Во-вторых, жена заявителя покинула страну 21 мая 2013 г., сразу же после того, как в г. Кутаиси заявителю была вручена повестка о вызове к следователю для дачи показаний. В-третьих, в ходе обыска квартиры заявителя 21 мая 2013 г. были обнаружены крупные суммы денег наличными. Разумно предположить, что заявитель накопил эти деньги для того, чтобы иметь возможность покинуть страну. В-четвертых, заявитель имел поддельный загранпаспорт, который был ему выдан в то время, когда он еще являлся министром внутренних дел. И наконец, также необходимо было принять во внимание серьезность обвинений, предъявленных заявителю, и суровость грозящего ему наказания.
35. Со своей стороны, опасность воспрепятствования сбору доказательств подтверждалась тем, что заявитель занимал ряд высоких политических постов, а также его грубой попыткой оказать давление на начальника пограничной полиции во время инцидента 30 ноября 2012 г. (см. § 17 настоящего Постановления).
36. Прокуратура ходатайствовала перед судом, чтобы сообвиняемому заявителя, З.Ч., также была избрана мера пресечения в виде заключения под стражу до суда.
37. Адвокаты заявителя возражали против ходатайств прокуратуры об избрании меры пресечения. В своих письменных представлениях в Кутаисский городской суд они утверждали, что, поскольку заявитель являлся членом правительства, в соответствии с законом только министр юстиции был вправе возбудить против него уголовное дело. Однако он был задержан следователем окружной прокуратуры Западной Грузии и обвинен прокурором из того же ведомства. Следовательно, его задержание и возбужденное против него уголовное дело являются незаконными. Кроме того, его задержание проводилось в нарушение статьи 171 Уголовно-процессуального кодекса Грузии (см. § 144 настоящего Постановления). Предполагаемый риск того, что он скроется от правосудия, не подтверждается конкретными доказательствами и опровергается его неоднократными явками в следственные органы и его публичным обещанием сотрудничать с ними. Кроме того, он неоднократно выезжал из Грузии и ни разу не пытался скрыться, в том числе после начала расследования. В день задержания он добровольно явился на допрос. Следовательно, отсутствует необходимость содержать его под стражей без судебного ордера. Предполагаемый риск воспрепятствования расследованию также конкретно не подтверждался. Кроме того, расследование продолжалось уже несколько месяцев, а каких-либо сообщений о вмешательстве заявителя в него не поступало. Адвокаты заявителя также предложили суду принять во внимание большой вклад заявителя в борьбу с преступностью и реформу полиции в тот период, когда он занимал высокие государственные должности.
38. Кутаисский городской суд заслушал ходатайство прокуратуры в открытом судебном заседании, состоявшемся в тот же день, 22 мая 2013 г. Обе стороны изложили свои устные доводы.
39. По окончании заседания суд постановил заключить заявителя под стражу до суда, но освободить З.Ч. из-под стражи под залог. Суд кратко отметил, что согласно материалам дела серьезных процессуальных нарушений при задержании заявителя или предъявлении ему обвинений допущено не было. В частности, в соответствии с положениями законодательства только действующие, а не бывшие члены правительства должны подвергаться уголовному преследованию министром юстиции, а не обычным прокурором. Далее суд указал, что имеется достаточно информации, свидетельствующей о наличии обоснованных подозрений в отношении заявителя и З.Ч. Кроме того, имеются и иные предпосылки для заключения заявителя под стражу до суда, а также еще предстоит провести ряд следственных действий, и, как следует из ходатайства прокуратуры, существует опасность того, что заявитель будет манипулировать доказательствами или оказывать давление на свидетелей. Это подтверждалось, в частности, тем, что он уже пытался оказать давление на свидетеля, выступившего против него. Другим фактором, указывающим на такой риск, является то, что заявитель в течение многих лет занимал высокий государственный пост и по-прежнему являлся влиятельной фигурой в некоторых кругах грузинского общества, особенно с учетом того, что выдвинутые против него обвинения касались его деятельности на государственной должности. Многие свидетели являлись его бывшими подчиненными или людьми, находящимися под его профессиональным или личным влиянием. Суд также согласился с органами прокуратуры в том, что существует риск того, что заявитель может скрыться от правосудия. Это подтверждается, в частности, предъявленными ему серьезными обвинениями и возможностью вынесения ему строгого наказания. Наконец, суд установил, что эти два риска не могут быть предотвращены принятием менее ограничительной меры пресечения.
40. Суд назначил предварительное слушание дела на 15 июля 2013 г.
41. Заявитель был оставлен под стражей в тюрьме № 9 в г. Тбилиси.
(ii) Производство в Апелляционном суде г. Кутаиси
42. Заявитель подал жалобу на это постановление суда в Апелляционный суд г. Кутаиси. Он утверждал, что при надлежащем толковании соответствующих положений закона только министр юстиции обладает полномочием преследовать в судебном порядке за преступления, совершенные любым лицом в качестве члена правительства, а не только тех лиц, кто является членом правительства в момент возбуждения уголовного преследования. Он также утверждал, что Кутаисский городской суд совершил ошибку, не изучив подробно вопрос о законности его задержания, которое было проведено в нарушение статьи 171 Уголовно-процессуального кодекса Грузии, в частности, потому, что в день задержания он добровольно явился на допрос. Трудно также поверить в то, что Кутаисский городской суд, который вынес постановление по ходатайству прокуратуры всего лишь через три-четыре часа после того, как оно было объявлено, действительно изучил доказательства, которые, как утверждается, вызывают обоснованное подозрение в отношении заявителя. В материалах дела отсутствуют факты или информация, свидетельствующие о том, что он совершил вменяемые ему преступления. Нижестоящий суд также ожидал, что заявитель опровергнет утверждаемые прокуратурой риски бегства от правосудия и воспрепятствования отправлению правосудия вместо того, чтобы требовать от обвинения доказывания этих рисков. Вывод суда о том, что заявитель оказывал давление на свидетеля, противоречит презумпции невиновности. Он никогда не звонил и не угрожал начальнику пограничной полиции. Кутаисский городской суд также проигнорировал тот факт, что за несколько месяцев до задержания заявитель добровольно несколько раз являлся на допросы. Ни этот суд, ни прокуратура не привели доказательств того, что он скроется за границей. С момента начала расследования он неоднократно выезжал из Грузии. Довод о том, что он влиятельный человек в некоторых кругах и поэтому может оказывать воздействие на свидетелей, явно свидетельствует о том, что он стал жертвой преследования по политическим мотивам. Его поведение доказывает, что не существовало даже минимального риска его бегства от правосудия, оказания давления на свидетелей или уничтожения доказательств.
43. 25 мая 2013 г. Апелляционный суд г. Кутаиси, рассмотрев жалобу в порядке письменного производства, признал ее неприемлемой для рассмотрения по существу. Данный суд отметил, что Кутаисский городской суд рассмотрел материалы дела и доказательства, представленные ему, проверил, соответствовали ли сбор доказательств против заявителя и предъявление ему обвинения Уголовно-процессуальному кодексу Грузии. При вынесении решения о заключении заявителя под стражу Кутаисский городской суд принял во внимание его личность и риск воспрепятствования производству по делу. Поскольку Кутаисский городской суд уже рассмотрел все вопросы, поднятые в жалобе, а также все важные вопросы, касающиеся законности заключения заявителя под стражу, отсутствуют какие-либо основания для рассмотрения жалобы.
3. Два перерыва в предварительном слушании дела
44. 2 июля 2013 г. обвинение, сославшись на необходимость проведения дополнительных следственных действий, ходатайствовало перед Кутаисским городским судом об объявлении перерыва в предварительном слушании дела до 11 сентября 2013 г. Кутаисский городской суд 5 июля 2013 г. частично удовлетворил ходатайство, отложив предварительное слушание до 23 августа 2013 г.
45. 12 августа 2013 г. заявитель, ссылаясь на значительный объем материалов дела и необходимость предоставить больше времени для подготовки своей защиты, ходатайствовал о дополнительном перерыве в предварительном слушании дела. Обвинение возражало против этого, указав, что заявитель пытается затянуть производство по делу и оставить меньше времени для рассмотрения дела по существу. 14 августа 2013 г. Кутаисский городской суд удовлетворил ходатайство в полном объеме и назначил предварительное слушание дела на 12 сентября 2013 г.
4. Ходатайство заявителя об освобождении из-под стражи на время предварительного слушания дела
46. Предварительное слушание дела проходило 12, 19 и 25 сентября 2013 г.
47. На заседании суда 25 сентября 2013 г. заявитель ходатайствовал об освобождении из-под стражи. Заявитель указал, что он публично обещал сотрудничать со следствием, до задержания всегда надлежащим образом являлся на допросы и что он неоднократно бывал за границей и всегда возвращался в установленные сроки. Он также предложил сдать свой загранпаспорт. Далее заявитель утверждал, что, поскольку расследование уже завершено, власти установили всех свидетелей и собрали другие доказательства, более не существует опасности того, что он окажет давление на свидетелей, что в любом случае не может иметь места вследствие того, что он уже не занимает высокие посты, как ранее.
48. Обвинение утверждало, что высокий политический статус заявителя и его связи за рубежом, а также наличие у него двух дипломатических загранпаспортов и поддельного загранпаспорта облегчают ему выезд из Грузии. Возможно также, что у него были другие невыявленные загранпаспорта, что использовалось другими бывшими должностными лицами для выезда из страны. Таким образом, сдача паспорта не исключит угрозу его побега от правосудия. Риск его давления на свидетелей также сохранялся. Заявитель уже сделал это 30 ноября 2012 г., когда более не занимал официальную должность. Кроме того, свидетели по-прежнему должны давать показания в ходе судебного заседания, что согласно закону является единственным способом сообщить их доказательственные сведения.
49. Кутаисский городской суд в тот же день рассмотрел и отклонил ходатайство об освобождении заявителя из-под стражи. Он вынес свое решение в устной форме. Как свидетельствует аудиозапись заседания суда, судья без дальнейших объяснений указал, что «ходатайство о прекращении предварительного заключения должно быть отклонено».
5. Ходатайство заявителя об освобождении из-под стражи от 7 октября 2013 г.
50. Судебное разбирательство по делу заявителя началось 7 октября 2013 г., и он вновь стал добиваться освобождения из-под стражи. Заявитель указал, что до своего задержания он всегда добровольно являлся в следственные органы, неоднократно говорил, что не намерен скрываться от правосудия, находясь за границей, вернулся даже после возбуждения против него уголовного дела, являлся генеральным секретарем крупной политической партии, имеет жену и двоих детей. Все эти факторы доказывали, что не существовало какого-либо реального риска того, что он скроется от правосудия, и не было риска, что он повлияет на свидетелей. Прокуратура уже допросила значительное количество свидетелей, и нет опасности того, что эти свидетели изменят свои показания, поскольку в этом случае они могут понести уголовную ответственность.
51. Кутаисский городской суд отклонил это ходатайство в своем письменном постановлении в тот же день. Он отметил, что заявитель не привел и не представил доказательств новых обстоятельств, требующих пересмотра решения о его заключении под стражу до суда. В данном постановлении суд рассмотрел все вопросы, поднятые в его ходатайстве. Тот факт, что судебное разбирательство уже началось, не имеет отношения к обоснованию содержания заявителя под стражей.
52. Далее суд указал, что его постановление может быть обжаловано одновременно с окончательным решением по существу уголовного дела.
6. Обвинительный приговор, назначение наказания заявителю и его жалобы на них
53. 17 февраля 2014 г. Кутаисский городской суд признал заявителя виновным в подкупе избирателей в нарушение статьи 164.1 Уголовного кодекса Грузии, в незаконном присвоении собственности в крупных размерах, действуя в составе организованной группы и с использованием своего служебного положения в нарушение пунктов «a» и «d» части второй и пункта «b» части третьей статьи 182 Уголовного кодекса, что касается мошеннической схемы создания фиктивных рабочих мест (см. § 29 настоящего Постановления). Кутаисский городской суд также признал заявителя виновным в нарушении неприкосновенности собственности с использованием своего служебного положения в нарушение пункта «b» части третьей статьи 160 Уголовного кодекса Грузии, в незаконном присвоении собственности в крупных размерах с использованием своего служебного положения в нарушение пункта «d» части второй и пункта «b» части третьей статьи 182 Уголовного кодекса Грузии, что касается дома в селе Квариати (см. § 30 настоящего Постановления). Кутаисский городской суд снял обвинения в злоупотреблении служебными полномочиями согласно части второй статьи 332 Уголовного кодекса как излишние. Он назначил заявителю наказание в виде лишения свободы сроком на пять лет и запретил ему занимать государственные должности в течение полутора лет.
54. Заявитель обжаловал этот приговор, но 21 октября 2014 г. Апелляционный суд г. Кутаиси оставил его без изменения.
55. 18 июня 2015 г. Верховный суд Грузии признал кассационную жалобу заявителя неприемлемой для рассмотрения по существу.
D. Другие уголовные дела, возбужденные в отношении заявителя
56. 28 мая 2013 г. Генеральная прокуратура Грузии предъявила заявителю обвинение в превышении служебных полномочий вследствие применения насилия в нарушение пункта «b» части третьей статьи 333 Уголовного кодекса Грузии в связи с его ролью в полицейской операции по разгону митинга 26 мая 2011 года. Тбилисский городской суд 30 мая 2013 г. заключил заявителя под стражу по этому делу и 27 февраля 2014 г. признал его виновным по предъявленному ему обвинению. Заявитель обжаловал этот приговор, но 11 августа 2014 г. Апелляционный суд г. Тбилиси оставил его без изменения. Кассационная жалоба заявителя в Верховный суд Грузии 27 февраля 2015 г. была признана неприемлемой для рассмотрения по существу.
57. 24 июня 2013 г. прокуратура г. Тбилиси предъявила заявителю обвинение в злоупотреблении служебными полномочиями государственного должностного лица, занимающего политический пост, в нарушение части второй статьи 332 Уголовного кодекса Грузии. Дело касалось действий заявителя в качестве министра внутренних дел Грузии в предполагаемом сокрытии убийства в 2006 году, в котором были замешаны высокопоставленные сотрудники Министерства внутренних дел Грузии и супруга заявителя (см. Постановление Европейского Суда по делу «Енукидзе и Гиргвлиани против Грузии» (Enukidze and Girgvliani v. Georgia) от 26 апреля 2011 г., жалоба № 25091/07, §§ 15 — 22). Спустя два дня, 26 июня 2013 г., Тбилисский городской суд отклонил ходатайство обвинения о заключении заявителя под стражу до суда в связи с этим обвинением. Заявителя впоследствии дополнительно обвинили в подделке официальных документов в качестве должностного лица в нарушение статьи 341 Уголовного кодекса Грузии. 20 октября 2014 г. Тбилисский городской суд вынес ему обвинительный приговор по обвинению в совершении двух преступлений, и 4 августа 2015 г. Апелляционный суд г. Тбилиси оставил данный приговор без изменения.
58. 28 июля 2014 г. Генеральная прокуратура Грузии предъявила заявителю обвинение в превышении служебных полномочий вследствие применения насилия в нарушение пункта «b» части третьей статьи 333 Уголовного кодекса Грузии, что касается его роли при планировании и контролировании полицейского рейда на частную телерадиокомпанию «Имеди Медиа Холдинг» (Imedi Media Holding) 7 ноября 2007 г. и последующем отзыве лицензии этой компании на вещание (см. Решение Европейского Суда по делу «Ахвледиани и другие против Грузии» (Akhvlediani and Others v. Georgia) от 9 апреля 2013 г., жалоба № 22026/10, §§ 6 — 8). Дело, по-видимому, все еще находится на рассмотрении Тбилисского городского суда.
59. 5 августа 2014 г. Генеральная прокуратура Грузии предъявила заявителю обвинение в превышении служебных полномочий из-за применения насилия в нарушение пункта «b» части третьей статьи 333 Уголовного кодекса Грузии, что касается того предположительного факта, что он приказал высокопоставленным сотрудникам полиции подвергнуть члена парламента жестокому обращению в ответ на оскорбительные публичные высказывания в адрес жены Саакашвили. Позже прокуратура также предъявила заявителю обвинение в умышленном причинении этому лицу тяжких телесных повреждений, совершенном совместно с другими лицами, в нарушение пункта «e» части пятой статьи 117 Уголовного кодекса Грузии. 22 сентября 2016 г. Тбилисский городской суд вынес заявителю обвинительный приговор по обвинению в совершении этих преступлений. 24 февраля 2017 г. Апелляционный суд г. Тбилиси оставил данный приговор без изменения.
E. Предположительный вывоз заявителя из тюремной камеры, в которой он содержался, 14 декабря 2013 г. и расследование этого утверждения
1. Доводы заявителя
60. 17 декабря 2013 г., во время судебного заседания по делу против него, которое транслировалось в прямом эфире по телевидению, заявитель сказал, что примерно в 01.30 в предыдущую субботу, 14 декабря 2013 г., его вывели из тюремной камеры, посадили в машину, голову закутали курткой и вывезли из тюрьмы № 9 в г. Тбилиси, где он содержался под стражей, в место, которое, по его мнению, являлось зданием Департамента исполнения наказаний. Там его отвели в кабинет, где, сняв куртку с головы, он увидел двух мужчин. Первым был О.П., занимавший в это время должность генерального прокурора. Заявитель не был уверен в личности второго человека, так как этот человек покинул офис вскоре после прибытия заявителя, но предположил, что это был Д.Д., руководитель Департамента исполнения наказаний. О.П., который был назначен генеральным прокурором 21 ноября 2013 г. и ушел в отставку 30 декабря 2013 г. в связи с утверждениями о наличии у него судимости в Германии, просил заявителя предоставить информацию о смерти в 2005 году премьер-министра Зураба Жвания (Zurab Zhvania) и о банковских счетах уже бывшего Президента Грузии Саакашвили. Если бы он сделал это, ему было бы разрешено покинуть Грузию с «деньгами, которые он накопил за время своего нахождения в должности».
61. Жвания был одним из главных действующих лиц «Революции роз» (см. § 9 настоящего Постановления). Вскоре после этого, в 2004 году, он стал премьер-министром. В декабре 2004 года заявитель был назначен министром внутренних дел в его правительстве. Жвания погиб в феврале 2005 года. 3 февраля 2005 г. его труп был найден вместе с трупом Р.У., заместителя губернатора области, в квартире в г. Тбилиси. Согласно официальной версии событий эти двое человек погибли случайно от отравления угарным газом, вызванного неисправной вентиляцией в газовом обогревателе. Обстоятельства смерти Жвании до сих пор являются предметом жарких дебатов в Грузии, и политическое объединение «Грузинская мечта» сделало их выяснение одним из пунктов своих предвыборных обещаний на выборах в октябре 2012 года. Вскоре после этих выборов, в ноябре 2012 года, расследование смерти Жвании было возобновлено и, по-видимому, все еще продолжается. Заявитель был допрошен в качестве свидетеля в ходе возобновленного расследования 21 марта 2014 г. В ходе слушаний дела в Большой Палате Европейского Суда власти Грузии указали, что, хотя никто не спрашивал заявителя о смерти Жвании 14 декабря 2013 г., к нему по-прежнему есть «огромные вопросы» в связи с этой смертью ввиду отсутствия доверия к версии, которую он изложил в то время, когда она случилась, о том, что это был несчастный случай.
62. По словам заявителя, он ответил О.П., что нет смысла обвинять Саакашвили в коррупции. Что касается смерти Жвании, то ее расследование в 2005 году носило всеобъемлющий характер, и он не может предоставить дополнительной информации в этой связи. О.П. затем пригрозил заявителю, что, если он не будет сотрудничать, то условия его содержания ухудшатся, и он не сможет выйти из тюрьмы «до тех пор, пока правительство [Ираклия Гарибашвили (Irakli Garibashvili)] находится у власти». Гарибашвили стал премьер-министром Грузии 20 ноября 2013 г., сменив Иванишвили, который стал премьер-министром 25 октября 2012 г. после парламентских выборов, выигранных политическим объединением «Грузинская мечта» (см. § 11 настоящего Постановления).
63. По словам заявителя, затем он был доставлен обратно в тюрьму № 9, прибыв в свою камеру около 02.30.
64. Заявитель далее сказал, что он может описать офис, где состоялась встреча, и опознать двух мужчин, которые доставили его из тюрьмы № 9 в этот офис.
65. В конце своего обращения заявитель указал, что власти могут проверить его утверждения, проверив записи с видеокамер наблюдения в тюрьме № 9. Он также просил изучить видеоматериалы с дорожно-транспортных камер, расположенных вдоль дороги, по которой, как утверждается, ехал автомобиль, перевозивший его из тюрьмы в Департамент исполнения наказаний.
66. При производстве по делу в Большой Палате Европейского Суда заявитель сообщил, что сначала он обсудил встречу с генеральным прокурором со своими адвокатами, когда они посетили его в тюрьме два дня спустя, в понедельник 16 декабря 2013 г. По его словам, он не мог раньше озвучить свои обвинения, поскольку ему не разрешали принимать посетителей в выходные дни и не предоставляли свободного доступа к телефону. Со своей стороны, власти Грузии утверждали, что заявитель мог звонить своим адвокатам или государственному защитнику в любое время, в том числе в выходные дни и ночью.
2. Первоначальная реакция властей на утверждения заявителя
67. Утверждения заявителя вызвали публичную реакцию со стороны нескольких высокопоставленных чиновников.
68. В тот же день, 17 декабря 2013 г., премьер-министр сказал, что обвинения заявителю являются попыткой дискредитации правительства и провокацией и что в связи с этим «вопросы должны быть скорее поставлены психологам и психиатрам». В официальном заявлении, сделанном в тот же день, Генеральная прокуратура Грузии описала обвинения заявителя как «абсурдные и ложные» и предположила, что заявитель тем самым манипулирует общественным мнением и уголовным процессом по его делу.
69. Со своей стороны, министр юстиции заявила, что, хотя эти утверждения представляются «невероятными», к ним следует отнестись серьезно.
70. На следующий день, 18 декабря 2013 г., премьер-министр вновь охарактеризовал эти утверждения как провокацию и заявил, что он не будет надлежащим образом относиться к призывам отстранить от должности министра по исполнению наказаний, пробации и юридической помощи и генерального прокурора. Со своей стороны, министр по исполнению наказаний указал, что «заявителя не вывозили из тюрьмы» и что эти утверждения являются «абсолютной ложью». Далее он уточнил, что касается видеозаписи камеры наблюдения, на которую ссылался заявитель (см. § 65 настоящего Постановления), что «видеоматериалы не могут быть получены, поскольку не было начато расследования по таким несерьезным вопросам». Вместе с тем он отметил, что в случае начала расследования следователи получат доступ к видеоматериалам, которые в противном случае никто не имеет права видеть.
71. На следующий день, 19 декабря 2013 г., Народный защитник Грузии <1> посетил заявителя в тюрьме, чтобы обсудить его утверждения. После встречи Народный защитник Грузии призвал провести расследование по этим утверждениям.
<1> Народный защитник Грузии — институт, аналогичный уполномоченному по правам человека, омбудсмену (примеч. редактора).
3. Проверка, осуществленная Генеральной инспекцией Министерства по исполнению наказаний, пробации и юридической помощи Грузии (декабрь 2013 года — январь 2014 года)
72. 20 декабря 2013 г. Генеральная инспекция Министерства по исполнению наказаний, пробации и юридической помощи Грузии приступила к внутриведомственной проверке утверждений заявителя. В основном проверку проводили два инспектора.
(a) Записи камер видеонаблюдения из тюрьмы № 9 и здания Департамента исполнения наказаний
73. В тот же день, 20 декабря 2013 г., заместитель начальника Генеральной инспекции написал письмо заместителю начальника Департамента исполнения наказаний Министерства юстиции, запросив предоставить копию видеозаписей с камер наблюдения в тюрьме № 9 и здания Департамента исполнения наказаний за период между 13 декабря 2013 г., с 24.00, до 14 декабря 2013 г., 12.00.
74. В своем ответе в тот же день заместитель начальника Департамента исполнения наказаний указал, что данная просьба не может быть удовлетворена, поскольку видеозаписи с этих камер хранились в течение всего лишь 24 часов, после чего они автоматически удалялись.
75. В рассматриваемый период, по-видимому, не существовало каких-либо правил о времени, в течение которого должны были храниться видеозаписи. Такие правила были впервые введены в действие в мае 2015 года в ответ на критику Европейского комитета по предупреждению пыток и бесчеловечного или унижающего достоинство обращения и наказания в докладе о его посещении Грузии в 2014 году.
76. Согласно информации, предоставленной Европейскому Суду властями Грузии, заявитель знал об ограниченном времени, в течение которого хранились видеоматериалы, и именно по этой причине впервые озвучил свои утверждения о встрече с генеральным прокурором через три дня после того, как она состоялась.
77. Заявитель утверждал, что отснятый материал хранился более 24 часов. В поддержку этого довода он указал, что заместитель руководителя Генеральной инспекции, по-видимому, не знал о сроках, когда запрашивал материал (см. § 73 настоящего Постановления). Заявитель также представил письменные показания Г.М., заместителя министра по исполнению наказаний, пробации и юридической помощи в период времени с 2010 и по 2012 год, который занимался реформированием системы видеонаблюдения в тюрьмах и создал Департамент информационных технологий в указанном министерстве в 2011 году. В соответствии с этими показаниями записи с камер наблюдения хранились в течение месяца на серверах и резервных серверах в самом Департаменте исполнения наказаний и. Они не могли быть удалены до истечения этого срока без вмешательства извне.
78. Согласно ответу Правительства Грузии на доклад Европейского комитета по предупреждению пыток и бесчеловечного или унижающего достоинство обращения и наказания о его посещении Грузии в 2014 году (CPT/Inf(2015)43) видеозаписи с камер наблюдения хранились в течение 24 часов в каждой тюрьме, оснащенной системой видеонаблюдения, ограниченная продолжительность хранения объясняется отсутствием надлежащего технического оборудования. Отснятый материал дольше хранился в нескольких тюрьмах, где оборудование для наблюдения и серверы были обновлены незадолго до этого (там же, с. 17 — 18).
(b) Иные меры, предпринятые в ходе проверки
79. 24 декабря 2013 г. начальник Генеральной инспекции попросил восемь частных компаний, которым принадлежат объекты, оборудованные камерами наблюдения, такие как автозаправочные станции, расположенные вдоль дороги, по которой предположительно ехал автомобиль, перевозивший заявителя из тюрьмы № 9 в Департамент исполнения наказаний, предоставить видеозаписи за период времени между 12 ночи 13 декабря 2013 г. и 12 часов дня 14 декабря 2013 г. Все, кроме одной из этих компаний, которая ответила, что видеозаписи уже были удалены, выполнили просьбу, и видеозаписи были одновременно просмотрены двумя инспекторами между 25 и 31 декабря 2013 г. В их отчетах кратко, без указания более подробной информации, говорилось, что они не увидели в записях ничего интересного.
80. 3 января 2014 г. один из инспекторов опросил заявителя, начальника и заместителя начальника тюрьмы № 9.
81. Заявитель пояснил, что его вывел из камеры начальник тюрьмы, который сказал ему, что с ним хочет поговорить прокурор. Оказавшись во дворе тюрьмы, двое других мужчин, лица которых он хорошо запомнил, посадили его в автомобиль темного цвета, вероятно, Toyota Land Cruiser Prado или Toyota Land Cruiser 200. Автомобилем управлял третий человек, черты лица которого заявитель не мог разобрать, потому что, как только он оказался в автомобиле, ему закрыли лицо курткой. Автомобиль ехал около 10 минут по главным дорогам. Основываясь на направлении движения, заявитель предположил, что его везут в Департамент исполнения наказаний. Во время поездки один из мужчин в машине позвонил по мобильному телефону и сообщил кому-то, что они прибудут примерно через пять минут. Вскоре после этого тому же человеку позвонили и сказали, что они прибудут через минуту. Заявитель отметил, что он не хочет подробно описывать офис, в который он был доставлен, но может его узнать. Он передал подробно свой разговор с главой Департамента исполнения наказаний Д.Д., отметив, что тот был сильно пьян. Он не описал подробно свой последующий разговор с генеральным прокурором О.П., заявив, что он уже говорил об этом на слушании 17 декабря 2013 г.
82. Начальник тюрьмы и заместитель начальника тюрьмы утверждали, что они находились в тюрьме № 9 ранним утром дня предполагаемого события, 14 декабря 2013 г., но не видели заявителя и не разговаривали с ним. Когда его спросили о камерах наблюдения, начальник тюрьмы сказал, что, если с ними были бы какие-то проблемы, то ему бы сказали об этом сотрудники тюрьмы, работающие в технической службе, чего не произошло. Он также уточнил, что его служебный автомобиль был Toyota Land Cruiser Prado черного цвета, и он сообщил регистрационный номер автомобиля.
83. 3 января 2014 г. один из инспекторов ознакомился с журналами движения транспортных средств при въезде в тюрьму № 9 и выезде из нее. Журналы не содержали каких-либо записей, указывающих на то, что заявитель был вывезен из тюрьмы ночью, о которой шла речь в разбирательстве.
84. В тот же день начальник Генеральной инспекции попросил Министерство внутренних дел предоставить видеозаписи с видеокамер вдоль дороги, по которой предположительно ехал автомобиль, перевозивший заявителя из тюрьмы № 9 в Департамент исполнения наказаний в течение периода с 12 часов пополудни 13 декабря 2013 г. и до 12 часов пополудни 14 декабря 2013 г. Видеозаписи с девяти дорожных камер за время между 12 часами ночи 13 декабря 2013 г. и 6 часами утра 14 декабря 2013 г. были представлены 13 января 2014 г. и были изучены тремя инспекторами в тот же день. В записях инспекторов кратко, без указания более подробной информации, отмечалось, что они не увидели чего-либо представляющего интерес.
85. На следующий день, 4 января 2014 г., инспекторы опросили двух сотрудников тюрьмы, контролирующих передвижение заключенных в тюрьме № 9, сотрудника тюрьмы, которому поручено конвоирование заключенных в крыле тюрьмы, где содержался заявителя, в камеры и из камер, все трое находились на дежурстве 13 декабря 2013 г., с 10.00, до 14 декабря 2013 г., 10.00. Все три офицера опровергли утверждения заявителя, назвав их ложными, и сообщили, что, если он был бы выведен из своей камеры, они знали бы об этом и сделали бы о том запись в соответствующем журнале.
86. 6 января 2014 г. один из инспекторов опросил двух сотрудников тюрьмы, ответственных за контролирование камер наблюдения в тюрьме № 9 с экранов в технической службе тюрьмы и которые находились на дежурстве 13 декабря 2013 г., с 19.00, до 14 декабря 2013 г., 10.00. Они оба сказали, что в ту ночь не произошло ничего необычного и что камеры работали должным образом. Оба сотрудника узнали об утверждениях заявителя из средств массовой информации и назвали их ложью. Они также сообщили, что в камере заявителя была установлена видеокамера наблюдения, которая позволяла им следить за всеми его передвижениями в камеру и из нее.
87. 9 января 2014 г. один из инспекторов ознакомился с журналами передвижения людей в тюрьму № 9 и из нее. Журналы не содержали каких-либо записей, указывавших на то, что ночью заявитель был вывезен из тюрьмы, но было видно, что через два дня, 16 декабря 2013 г., к нему приходили три его адвоката.
88. Ни О.П., ни Д.Д. опрошены не были, и в ходе проверки им не предлагали дать объяснения по поводу рассматриваемого события.
89. 14 января 2014 г. один из инспекторов составил рапорт, в котором указал, что проверка не подтвердила утверждений заявителя. В письме от 14 апреля 2014 г. Генеральная прокуратура Грузии сообщила адвокату заявителя, по-видимому, в ответ на его запрос о предоставлении информации от 6 марта 2014 г., что проверка была завершена.
4. События после окончания проверки
90. На следующий день после окончания проверки, 15 января 2014 г., Народный защитник Грузии вновь призвал к полномасштабному расследованию утверждений заявителя (см. § 71 настоящего Постановления).
91. 17 января 2014 г. несколько неправительственных организаций также настоятельно призвали власти провести всестороннее расследование утверждений заявителя, выразив обеспокоенность, в частности, в связи с сохраняющейся неопределенностью в отношении записей с камер наблюдения тюрьмы.
92. В телевизионном интервью 11 февраля 2014 г. премьер-министр Гарибашвили сказал, что утверждения заявителя были «абсурдными и смехотворными» и что ему очень понравился «риторический вопрос», заданный бывшим премьер-министром Иванишвили в отношении этого сообщения несколькими днями ранее, 8 февраля 2014 г.: «Итак, что произошло после того, как [О.П.] похитил [заявителя]? Что он тогда сделал с [ним], изнасиловал его или что?».
93. 10 мая 2014 г. депутат парламента от партии «Единое национальное движение» представил документы, свидетельствующие о том, что в декабре 2013 года 40 должностных лиц из Министерства по исполнению наказаний, пробации и юридической помощи Грузии, среди которых были руководитель Департамента исполнения наказаний Д.Д., его заместители, начальники нескольких тюрем и Г.Г., руководитель сил специального назначения Министерства по исполнению наказаний, пробации и юридической помощи Грузии, получили большие премии: 17 756 грузинских лари (на тот момент эквивалент 7 430 евро) получил Д.Д., 38 128 грузинских лари (15 954 евро) и 30 463 грузинских лари (евро 12 747) — его заместители, начальники тюрем получили от 18 259 грузинских лари (7 640 евро — начальник тюрьмы № 8 до 29 609 грузинских лари (12 390 евро) и начальник тюрьмы № 9), а также 18 692 грузинских лари (7 821 евро) получил Г.Г. Депутат парламента предположил, что премии были выплачены в качестве компенсации этим чиновникам за то, что они сохраняли в тайне встречу между заявителем и генеральным прокурором. В ответ на эти обвинения Д.Д. пояснил, что размер премиальных был таким высоким, поскольку все получившие их лица работали в исключительно сложных условиях 24 часа в сутки. В свою очередь министр по исполнению наказаний, пробации и юридической помощи отметил, что размер премиальных был лично утвержден Д.Д.
94. На слушании дела в Большой Палате Европейского Суда власти Грузии отрицали наличие какой-либо связи между этими премиями и утверждениями заявителя, подчеркивая, что премии получили должностные лица и других тюрем. Власти Грузии также отметили, что обычно такие премии выплачиваются в конце года государственным служащим, особенно сотрудникам правоохранительных органов.
95. В интервью журналисту газеты 19 мая 2014 г. Л.М., советник Д.Д., сказала: «Даже ребенок знает, что [заявитель] был доставлен из тюремной камеры с помощью Д.Д.». Позднее в тот же день в телевизионном интервью она сообщила, что разговаривала с должностными лицами Департамента исполнения наказаний, которые подтвердили, что Д.Д. поручил им спрятать запись с камеры наблюдения, произведенную с раннего утра 14 декабря 2013 г. На следующий день, 20 мая 2014 г., Д.Д. уволил Л.М. с занимаемой ею должности. Через три дня, 23 мая 2014 г., он сам подал в отставку, по-видимому, в связи с дебатами, разгоревшимися после информации о премиях, выплаченных в декабре 2013 года (см. § 93 настоящего Постановления).
96. 17 июня 2016 г., в ходе слушания апелляционного суда по не связанному с этим уголовному делу, касающемуся операции 2006 года, в ходе которой сотрудники сил специального назначения Министерства внутренних дел убили двух человек, один из обвиняемых, Г.Ц., сообщил, что у него есть информация о встрече заявителя с генеральным прокурором. В связи с этим делом, которое стало известно как дело «Кортеби», были задержаны и обвинены несколько человек: (a) шесть офицеров, проводивших операцию, одним из которых был И.М.; (b) заместитель начальника сил специального назначения Г.Г. (который несколько лет спустя, в декабре 2013 года, был назначен Д.Д. руководителем сил специального назначения Министерства по исполнению наказаний, пробации и юридической помощи Грузии, см. § 93 настоящего Постановления); (c) И.П., бывший заместитель начальника Центрального департамента криминальной полиции Министерства внутренних дел Грузии; (d) вышеупомянутый Г.Ц., бывший заместитель начальника следственного отдела этого департамента.
5. Расследование, проведенное Генеральной прокуратурой Грузии (июнь 2016 года — февраль 2017 года)
97. После вынесения Постановления Палаты Европейского Суда 14 июня 2016 г. (см. § 3 настоящего Постановления) спикер и несколько депутатов Парламента Грузии призвали провести новое расследование утверждений заявителя. Министр юстиции Грузии выразила надежду, что органы прокуратуры проведут расследование в связи с выводами Палаты Европейского Суда, сделанными в соответствии со статьей 18 Конвенции. Она вновь сказала, что власти Грузии будут добиваться передачи дела на рассмотрение в Большую Палату Европейского Суда.
98. 21 июня 2016 г. Генеральная прокуратура Грузии начала уголовное расследование и поручила его производство двум следователям из своего следственного департамента.
99. Заявитель был допрошен 24 июня 2016 г. Он повторил свои утверждения от 17 декабря 2013 г. и 3 января 2014 г. относительно его разговора с Д.Д. и О.П. и автомобиля, в котором его отвезли на встречу с ними (см. §§ 60 и 81 настоящего Постановления). Что касается его вывоза из тюрьмы № 9, то он рассказал, что, когда начальник тюрьмы вошел в камеру, чтобы вывести его, то начальника тюрьмы сопровождал его заместитель. Заявитель также сообщил, что, хотя он не может описать двух мужчин, которые затем посадили его в машину, он может узнать их, в частности одного из них, у которого было запоминающееся лицо. Заявитель также назвал дороги, по которым предположительно проезжал автомобиль.
100. 29 июня 2016 г. один из следователей допросил начальника тюрьмы № 9. Начальник тюрьмы утверждал, что заявителя не вывозили из камеры ни он, ни кто-либо еще. Он также сообщил, в частности, что лица, содержащиеся под стражей до суда, имеют право на телефонный звонок в аппарат Народного защитника Грузии в любое время в течение недели, и что между 13 и 17 декабря 2013 г. заявитель не просил сделать такой звонок. Далее начальник тюрьмы пояснил, что камера видеонаблюдения была установлена в камере заявителя с его согласия для его собственной безопасности, но кадры с этой камеры, как и кадры со всех других камер видеонаблюдения в тюрьме, хранятся в течение 24 часов.
101. На следующий день, 30 июня 2016 г., другой следователь допросил заместителя начальника тюрьмы № 9. Его показания были почти идентичны показаниям начальника тюрьмы. Он сказал, что узнал об утверждениях заявителя из средств массовой информации и что они являются ложными. Он также подтвердил, что лица, содержащиеся под стражей до суда, имеют право звонить в аппарат Народного защитника Грузии в любое время в течение недели.
102. 1 июля 2016 г. следователи допросили двух сотрудников тюрьмы, ответственных за контролирование работы камер видеонаблюдения в тюрьме № 9. Они подтвердили показания, данные ими в ходе внутриведомственной проверки (см. § 86 настоящего Постановления). Оба пояснили, что записи с камер наблюдения хранились в течение 24 часов, а затем автоматически удалялись. Только в том случае, если в течение этого времени было отмечено что-то необычное, соответствующие кадры специально извлекаются и хранятся в течение месяца. Поскольку ничего подобного не произошло в ранние часы 14 декабря 2013 г., кадры за этот период не были извлечены.
103. 4 и 5 июля 2016 г. следователи допросили двух сотрудников тюрьмы, ответственных за контролирование передвижений заключенных в тюрьме № 9. Они тоже подтвердили показания, данные ими в ходе внутриведомственной проверки (см. § 85 настоящего Постановления).
104. 5 июля 2016 г. один из следователей допросил сотрудника тюрьмы, которому было поручено конвоирование заключенных в крыле тюрьмы, где содержался заявителя, в камеры и из камер. Он утверждал, что никто не входил в камеру заявителя рано утром 14 декабря 2013 г.
105. 12 июля 2016 г. один из следователей допросил одного из инспекторов Генеральной инспекции Министерства по исполнению наказаний, пробации и юридической помощи Грузии, которые проводили внутриведомственную проверку. Этот инспектор рассказал о мерах, принятых им в ходе проверки. В ответ на вопрос о видеозаписи с камеры видеонаблюдения тюрьмы № 9 он рассказал, что при проверке было выяснено, что эта видеозапись хранится в течение 24 часов. Далее он сообщил, что изучение видеозаписей с частных камер и камер дорожного движения не выявило какой-либо значимой соответствующей информации. В частности, невозможно было определить регистрационные номера транспортных средств, снятых на камеру. Ни одного автомобиля, соответствующего описанию заявителя, замечено не было.
106. 26 июля 2016 г. один из следователей допросил заместителя Д.Д., который рассказал, что кадры с камер видеонаблюдения хранятся в течение 24 часов, и опроверг утверждения заявителя. Заместитель Д.Д. пояснил, что он работал в здании Департамента исполнения наказаний рано утром 14 декабря 2013 г. в своем кабинете, который как раз находился напротив кабинета Д.Д., и что он не видел там заявителя или О.П.
107. С 7 по 22 июля 2016 г. следователи просмотрели кадры, полученные в ходе внутриведомственной проверки (см. §§ 79 и 84 настоящего Постановления). В их отчетах без указания дополнительных подробностей говорилось, что они не увидели в этих кадрах ничего, что представляло бы интерес для данного дела.
108. 2 августа 2016 г. следователи допросили Г.Ц. (см. § 96 настоящего Постановления) в присутствии судьи. Он сообщил, в частности, что 4 февраля 2015 г., находясь в суде для участия в предварительном слушании по делу «Кортеби», он слышал, как один из его сообвиняемых, Г.Г., бывший заместитель руководителя сил специального назначения Министерства внутренних дел и бывший руководитель сил специального назначения Министерства по исполнению наказаний, пробации и юридической помощи Грузии (см. §§ 93 и 96 настоящего Постановления), сказал, что он был одним из тех людей, которые перевозили заявителя 14 декабря 2013 г., и что по этой причине интересам властей не отвечало держать его под стражей в течение длительного периода. По словам Г.Ц., этот разговор был записан на видеокамеру в зале суда и подслушан другим сообвиняемым, И.П. (см. §§ 96 и 109 настоящего Постановления). Г.Ц. также указал, что примерно через месяц, в марте 2015 года, Г.Г. и другие сотрудники сил специального назначения, обвиняемые по делу «Кортеби», в том числе И.М., были помещены в камеру в тюрьме № 9, прилегающую к его камере. Затем Г.Ц. услышал, как Г.Г. рассказывал своим сокамерникам, что он и И.М. перевозили заявителя 14 декабря 2013 г. и что было получено согласие властей освободить из-под стражи сотрудников сил специального назначения, если они будут готовы дать показания против И.П. и других лиц, связанных с партией «Единое национальное движение» в деле «Кортеби» (из материалов дела следует, что эти сотрудники, которым было предъявлено обвинение в убийстве при отягчающих обстоятельствах в соответствии со статьей 109 Уголовного кодекса Грузии, были освобождены из-под стражи в августе 2015 года по личному поручительству). Г.Ц. смог слышать весь разговор через стену, когда они громко разговаривали. Г.Ц. также сказал, что во время содержания в тюрьме № 9 сотрудник тюрьмы сообщил ему о выводе заявителя из камеры. Когда его спросили, почему он не говорил об этом раньше, Г.Ц. объяснил это недоверием к органам прокуратуры. Он также утверждал, что у него нет причин для того, чтобы искажать истину в пользу заявителя, поскольку заявитель уволил его с занимаемой должности и организовал его заключение под стражу в связи с дракой.
109. 3 августа 2016 г. следователи допросили И.П., на тот момент содержавшегося под стражей, в присутствии судьи. И.П. пояснил, что незадолго до своего задержания по делу «Кортеби» в феврале 2015 года (см. § 96 настоящего Постановления) он встречался с Г.Г., который сказал ему, хотя и в завуалированных выражениях, что он и И.М. перевозили заявителя из тюрьмы № 9 в Департамент исполнения наказаний, и, если прокуратура не примет это во внимание, то он может начать говорить об этом публично. И.П. также подтвердил версию Г.Ц. о разговоре в зале суда 4 февраля 2015 г. (см. § 108 настоящего Постановления). Кроме того, он утверждал, что некий К.Т., с которым он находился вместе в камере в тюрьме № 9, сказал ему, что видел, как заявителя выводили из его камеры 14 декабря 2013 г. (см. § 112 настоящего Постановления). Однако К.Т. начал говорить об этом только после вынесения Постановления Палаты Европейского Суда 14 июня 2016 г. (см. § 3 настоящего Постановления).
110. 9 августа 2016 г. один из следователей допросил Г.Г., а другой следователь — И.М. При этом Г.Г. опроверг утверждения Г.Ц. и И.П. о том, что именно он перевозил заявителя. Его не спросили о премиях, которые он получил в декабре 2013 года (см. § 93 настоящего Постановления). И.М. также отрицал, что он перевозил заявителя, и указал, что он начал работать в Департаменте исполнения наказаний 16 декабря 2013 г., то есть через два дня после предполагаемого инцидента.
111. 9 — 11 августа 2016 г. следователи допросили еще пятерых сотрудников сил специального назначения, содержащихся под стражей по делу «Кортеби» наряду с Г.Г., И.М., Г.Ц. и И.П. (см. § 96 настоящего Постановления). Все они настаивали на том, что узнали об утверждениях заявителя из средств массовой информации и что во время их содержания в одной камере с Г.Г. он ничего не говорил им о предполагаемом выводе заявителя из своей камеры.
112. 11 августа 2016 г. один из следователей в присутствии судьи допросил К.Т., который с 13 по 14 декабря 2013 г. содержался в камере в том же крыле тюрьмы, что и заявитель. К.Т., который ранее занимал различные руководящие должности в Министерстве внутренних дел Грузии и Министерстве обороны Грузии, сказал, что 14 декабря 2013 г. через щель между дверью камеры и дверной рамой он видел, как начальник тюрьмы выводил заявителя из его камеры. Он обсуждал это с И.П. (см. § 109 настоящего Постановления), с которым он позже содержался в одной камере, но уже после вынесения Постановления Палаты Европейского Суда от 14 июня 2016 г. (см. § 3 настоящего Постановления). Когда его спросили, почему он не рассказал обо всем раньше, К.Т. ответил, что, наблюдая за реакцией на утверждения заявителя, он понял, что его выступление по этому вопросу может иметь для него последствия, особенно в связи с тем, что он содержится в той же тюрьме, в которой работают некоторые из предполагаемых правонарушителей.
113. На следующий день, 12 августа 2016 г., следователи пошли в тюрьму № 9 и осмотрели камеру К.Т. Согласно их рапорту было невозможно наблюдать за коридором изнутри камеры с закрытой дверью. Дверь была полностью цела, и между дверью и рамой не было зазора. Осмотр был записан на видео одним из следователей.
114. Спустя четыре дня, 16 августа 2016 г., прокурор, надзирающий за следствием, решил провести эксперимент в камере с участием К.Т. с целью проверить, мог ли К.Т. наблюдать за коридором изнутри камеры. К.Т. отказался принять участие в эксперименте, заявив, что сначала хотел бы проконсультироваться со своим адвокатом. Один из следователей позвонил адвокату, но тот отказался встретиться с К.Т. На следующий день, 17 августа 2016 г., К.Т. снова отказался от участия в эксперименте в отсутствие своего адвоката. 18 августа 2016 г. отчет об обследовании камеры был направлен в Национальное бюро судебно-медицинской экспертизы вместе с видеозаписью. Экспертам было предложено, в частности, изучить вопрос о том, существовал ли зазор между закрытой дверью камеры и дверной рамой, и если да, то указать ее размер и точное местоположение. В заключении, представленном 24 августа 2016 г., эксперты указали, что такого зазора не было, поскольку дверь выступала на 30 миллиметров от своей рамы. Далее они отметили, что ввиду ширины двери и системы запирания ее было невозможно деформировать без специальных инструментов.
115. Тем временем, 12 и 17 августа 2016 г., следователи допросили троих заключенных, которые в соответствующее время содержались в той же камере, что и К.Т. Все трое сообщили, что узнали об утверждениях заявителя только из средств массовой информации и что К.Т. не говорил с ними об этом. Следователи также получили подтверждение от Министерства по исполнению наказаний, пробации и юридической помощи Грузии, что никаких работ не производилось в камере, где содержался К.Т. с 14 декабря 2013 г. и до времени, когда они ее исследовали.
116. 4, 5, 10 и 11 августа и 2 и 3 сентября 2016 г. следователи также допросили девять сотрудников, работавших в тюрьме № 9. Все, кроме одного из них, дежурили рано утром 14 декабря 2013 г. Все они сказали, что узнали об утверждениях заявителя только из средств массовой информации. Никто из них не видел начальника тюрьмы или заместителя начальника тюрьмы в ту ночь в крыле, где находится камера заявителя.
117. 13 августа 2016 г. один из следователей допросил Л.М. (см. § 95 настоящего Постановления). Она сообщила, что отношения между нею и ее бывшим начальником Д.Д. стали напряженными после выплаченных в декабре 2013 года премий (см. § 93 настоящего Постановления). Далее она сказала, что узнала об утверждениях заявителя только из средств массовой информации и что ее заявления в мае 2014 года были искажены и вырваны из контекста журналистами, которые брали у нее интервью. Она ничего не знала об инциденте.
118. 1 сентября 2016 г. один из следователей допросил на то время бывшего главу Департамента исполнения наказаний Д.Д. Он отрицал утверждения заявителя и указал, что 13 декабря 2013 г. он находился в г. Батуми и, вернувшись в г. Тбилиси поздно вечером, оставался в своем кабинете до поздней ночи. По его словам, заявитель озвучил свои утверждения через три дня после инцидента, поскольку знал, что запись с камеры наблюдения хранилась только в течение 24 часов. Он также сообщил, что его служебным автомобилем в соответствующее время был Toyota Land Cruiser 200. Его не спрашивали о премиях, выплаченных в декабре 2013 года (см. § 93 настоящего Постановления).
119. 2 сентября 2016 г. тот же следователь допросил О.П., занимавшего во время рассматриваемого события должность генерального прокурора Грузии. Он назвал сообщения заявителя ложными и политически мотивированными. Он вообще не встречался с заявителем лично в здании Департамента исполнения наказаний. Рано утром 14 декабря 2013 г. он находился в своем кабинете. В соответствующее время не было необходимости задавать вопросы заявителю, и если бы возникла такая необходимость, его можно было бы допросить по официальным каналам, а не таким образом, как это описал заявитель. О.П. также сообщил, что его служебным автомобилем в соответствующее время был Lexus LX 570.
120. 24 октября 2016 г. следователи допросили двух из трех инспекторов Генеральной инспекции Министерства по исполнению наказаний, пробации и юридической помощи Грузии, которые изучали материалы видеонаблюдения в декабре 2013 года и январе 2014 года (см. §§ 79 и 84 настоящего Постановления). Они утверждали, среди прочего, что не смогли определить регистрационные номера транспортных средств и не видели транспортного средства, соответствующего описанию, приведенному заявителем.
121. 8 ноября 2016 г. адвокат заявителя запросил у Министерства по исполнению наказаний, пробации и юридической помощи Грузии и Генеральной прокуратуры Грузии копию видеоматериала, полученного в ходе внутриведомственной проверки. Он не получил ответа на данный запрос.
122. С 21 и по 23 января 2017 г. следователи просили четырех экспертов из Национального бюро судебно-медицинской экспертизы проверить, не был ли сфальсифицирован видеоматериал. В своем заключении эксперты пришли к выводу, что не было выявлено каких-либо следов редактирования материала. Они подтвердили это выводы во время допросов 10 и 11 февраля 2017 г.
123. Следователями также были получены экспертные заключения и показания сотрудников тюрьмы, подтверждающие, что записи в регистрационных журналах тюрьмы от 13 и 14 декабря 2013 г. не были подделаны.
124. Следователями также была получена информация из системы документооборота прокуратуры, согласно которой 14 декабря 2013 г., примерно с 01.00 до 01.25, генеральный прокурор О.П. был зарегистрирован в системе и работал над официальной перепиской. На слушаниях в Большой Палате Европейского Суда представители заявителя оспорили подлинность данной информации. Они также считали, что, даже если бы это соответствовало действительности, то это только доказывало, что О.П. находился в своем кабинете 14 декабря 2013 г. до 01.25, в то время как предполагаемая встреча с заявителем состоялась примерно через 20 или 30 минут. Поскольку здание Генеральной прокуратуры Грузии находилось всего в нескольких сотнях метров от здания Департамента исполнения наказаний, эти данные не опровергают утверждения заявителя.
125. 11 февраля 2017 г. прокурор из Генеральной прокуратуры Грузии прекратил расследование по делу. В своем решении он подробно изложил свидетельские показания и иные доказательства, полученные в ходе следствия, и заключил, что 14 декабря 2013 г. заявителя не выводили из его камеры.
F. Уголовные дела в отношении других руководителей партии «Единое национальное движение»
126. После парламентских выборов в октябре 2012 года ряд бывших высокопоставленных государственных чиновников от партии «Единое национальное движение», включая Саакашвили, Президента Грузии, занимавшего этот пост до октября 2013 года, и несколько министров правительства были привлечены к уголовной ответственности, в том числе в рамках отдельных дел, в связи с преступлениями, предположительно совершенными ими во время нахождения на государственной службе.
1. Заявления министров правительства, являвшихся членами политического объединения «Грузинская мечта», в отношении вышеуказанных дел
127. На пресс-конференции 22 ноября 2012 г. лидер политического объединения «Грузинская мечта» и ставший с 25 октября 2012 г. премьером-министр Грузии Иванишвили в ответ на вопрос о том, приведут ли недавние задержания нескольких бывших высокопоставленных должностных лиц к уголовному преследованию других лиц, в том числе президента Саакашвили, заявил, что он не хочет, чтобы было произведено неопределенное количество задержаний, включая арест Саакашвили. Иванишвили добавил, что он не вмешивается в работу органов прокуратуры, и именно они должны решать, кому должно быть предъявлено обвинение. Далее он сказал, что действия партии «Единое национальное движение» «увеличили очереди в прокуратуре».
128. Согласно письменным показаниям Г.Б., бывшего члена руководства партии «Единое национальное движение», представленным заявителем, вскоре после парламентских выборов 2012 года, 12 октября 2012 г., он встретился с Иванишвили наедине, чтобы обсудить переходный период власти. Иванишвили, по-видимому, сказал ему, что ключевые члены руководства партии «Единое национальное движение» столкнутся с уголовным преследованием, если они не воздержатся от вызовов новому правительству: «чем больше проблем вы создадите, тем больше людей из вашей команды отправится в тюрьму».
2. Заявления иностранных правительств, международных организаций, неправительственных организаций по поводу вышеуказанных дел
129. В ноябре 2012 года эти уголовные преследования вызвали озабоченность Генерального секретаря НАТО, Председателя Европейской комиссии, Верховного комиссара Европейского союза по внешней политике и политике безопасности и Государственного секретаря Соединенных Штатов Америки (далее — США). В декабре 2012 года группа сенаторов США написала открытое письмо премьер-министру Грузии с целью выразить свою озабоченность тем, что уголовные дела могут быть политически мотивированными. В феврале 2013 года группа конгрессменов США сделала то же самое в письме Государственному секретарю США. Аналогичным образом поступили 23 члена Европейского парламента в обращении в марте 2013 года к премьер-министру Грузии, равно как и министры иностранных дел Польши и Швеции.
130. В мае 2013 года Специальный представитель по Южному Кавказу Парламентской Ассамблеи Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе выразил обеспокоенность по поводу задержаний заявителя и З.Ч. Свою обеспокоенность этим выразили и несколько сенаторов США, лидеры «Европейской народной партии» и Президент Эстонии.
131. В докладе «Грузия в переходный период» («Georgia in Transition»), опубликованном в сентябре 2013 года, Специальный советник Европейского союза по конституционной и судебно-правовой реформе и правам человека в Грузии Томас Хаммарберг (Thomas Hammarberg), бывший Комиссар Совета Европы по правам человека, указал следующее (с. 8 — 9, сноски опущены):
«Прокуратурой было начато расследование в отношении ряда должностных лиц предыдущей администрации. Прокуроры допросили 6 156 человек, большинство из которых были активными членами партии, в качестве свидетелей в рамках расследований различных предполагаемых преступлений, включая неправомерное использование государственных средств и отмывание денег. Оппозиционная партия считает эти допросы политически мотивированным наступлением на оппозицию. В настоящее время 35 бывшим руководящим должностным лицам предъявлены обвинения, 14 из них содержатся в предварительном заключении, 14 были освобождены из-под стражи под залог, один освобожден без ограничительных мер, один был помилован президентом после осуждения и пять человек покинули страну. Другим бывшим гражданским служащим также были предъявлены обвинения или они были осуждены в уголовном порядке.»
Один из тех, кому предъявили обвинение и кто содержался под стражей, это [заявитель], который является не только бывшим премьер-министром и бывшим министром внутренних дел, но и Генеральным секретарем партии «Единое национальное движение» на момент задержания. Партия «Единое национальное движение» последовательно и решительно оспаривает необходимость применения данной меры пресечения. Это дело вызвало глубокую озабоченность в связи с предстоящими президентскими выборами, поскольку один из главных организаторов оппозиции не смог внести свой вклад в кампанию...
Есть признаки того, что суды сейчас более независимы, чем ранее, в отношении просьб прокуроров. Например, по делу, возбужденному против другого бывшего министра, был вынесен оправдательный приговор, а по делу в отношении одного из ведущих политиков из партии «Единое национальное движение» в ходатайстве обвинения об избрании меры пресечения в виде заключения под стражу было отказано...».
132. В докладе о визите в Грузию в январе 2014 года (CommDH(2014) 9) Комиссар Совета Европы по правам человека отметил в пунктах 33 — 36 отчета об избирательном правосудии в отношении этих уголовных дел и указал в пункте 41 следующее:
«Сохранение утверждений и другой информации, свидетельствующих о недостатках уголовного расследования и судебного процесса в делах, связанных с политическими оппонентами, вызывает озабоченность, поскольку это может поставить под сомнение результат рассмотрения соответствующих дел даже при наличии веских оснований для предъявления обвинений и вынесения окончательных приговоров. Власти Грузии должны решить эти вопросы системно в интересах соблюдения гарантий справедливого судебного разбирательства для всех лиц и укрепления доверия общества к учреждениям, ответственным за соблюдение закона».
133. В Резолюции 2015 года (2014), принятой 1 октября 2014 г., Парламентская Ассамблея Совета Европы (далее также — Ассамблея) указала следующее:
«...2. В других отношениях плавной передаче власти сопутствовал поляризованный и антагонистический политический климат, особенно в период совместной деятельности занимавшего тогда должность Президента Михаила Саакашвили и коалиционного правительства политического объединения „Грузинская мечта“. Ассамблея сожалеет о том, что эта напряженность иногда омрачала многие позитивные изменения, происходившие в демократической среде Грузии. Партия „Единое национальное движение“ сообщала, что несколько тысяч ее активистов и сторонников регулярно подвергались допросам и запугиванию со стороны различных следственных органов (некоторые до 30 раз). Ряд крупных оппозиционных деятелей, включая членов парламента, подвергся жестоким нападениям. Следует отметить, что в течение двух лет практически все руководители бывшей правящей партии были задержаны или являются фигурантами уголовного преследования или расследования: бывший премьер-министр и Генеральный секретарь партии „Единое национальное движение“ [заявитель], бывший министр обороны [А.Б.], бывший мэр г. Тбилиси и руководитель предвыборной кампании партии „Единое национальное движение“ [Г.У.] содержатся в заключении (СИЗО). Судебные власти выдвинули обвинения против бывшего Президента Михаила Саакашвили и вынесли постановление о его заочном заключении под стражу, а также и сделали то же самое в отношении бывшего министра обороны [Д.К.] и бывшего министра юстиции [З.А.]...»
5. Ассамблея напоминает о своей обеспокоенности по поводу отправления правосудия и независимости судебных органов в Грузии. В этой связи Ассамблея приветствует принятие всеобъемлющего пакета реформ, который направлен на обеспечение подлинной независимости судебной власти и подлинного состязательного правосудия. Ассамблея приветствует первые признаки того, что судебная система в настоящее время работает более независимо. Однако Ассамблея также отмечает, что разбирательство общественно значимых судебных дел, в том числе в отношении бывших членов правительства (некоторые из них являются ведущими членами оппозиции), выявило сохраняющуюся уязвимость и недостатки в системе правосудия, которые необходимо устранить. (...) Следовательно, необходима дальнейшая реформа судебной системы, в том числе органов прокуратуры. В этой связи Ассамблея...
5.4) приветствуя недавнее сокращение масштабов его использования, выражает обеспокоенность по поводу продолжающегося широкого использования предварительного заключения в Грузии...
9. Ассамблея принимает к сведению многочисленные изменения в местных органах власти в Грузии, произошедшие в результате ухода в отставку или смены местных советников и городских должностных лиц после смены власти на национальном уровне... Ассамблея... серьезно обеспокоена заслуживающими доверия сообщениями о том, что ряд этих изменений стал результатом неправомерного давления на местных активистов партии «Единое национальное движение» со стороны сторонников правящей коалиции. Ассамблея также обеспокоена сообщениями о проявлениях насилия в кампании партии «Единое национальное движение», предположительно со стороны сторонников политического объединения «Грузинская мечта», а также сообщениями, что значительное количество оппозиционных кандидатов на местных выборах, главным образом от партии «Единое национальное движение», сняли свои кандидатуры, предположительно под давлением властей...».
134. В докладе Комитета о выполнении государствами — членами Совета Европы своих обязательств (документ Парламентской Ассамблеи Совета Европы от 5 сентября 2014 г. № 13588), который стал основой Резолюции, говорилось, среди прочего (сноски опущены):
«...60. Многие собеседники сообщали, что, по-видимому, сейчас отмечается меньше политического вмешательства в работу судов и что судебная система становится все более независимой, в том числе в отношении судебного преследования, которое вызывало озабоченность в предыдущих докладах. Как представляется, это подтверждается судебными разбирательствами в отношении бывших членов правительства, в которых регулярно отказывают в требованиях об обвинениях. Сократилось количество случаев избрания судами меры пресечения в виде досудебного содержания под стражей наряду с отклонением ходатайств прокуратуры в этом отношении. По данным властей, в первом полугодии 2013 года по сравнению с аналогичным периодом прошлого года прокуратура направила на 9% меньше ходатайств о назначении судами меры пресечения в виде досудебного содержания под стражей, и только 46% ходатайств о применении мер пресечения, таких как досудебное содержание под стражей или освобождение из-под стражи под залог, были удовлетворены судами. Однако несмотря на эту положительную тенденцию, применение досудебного содержания под стражей по-прежнему весьма широко распространено в Грузии...»
90. После парламентских выборов 2012 года более 20 000 жалоб было подано в Генеральную прокуратуру гражданами, утверждавшими, что они стали жертвами злоупотреблений, совершенных ранее действовавшими органами власти или при их деятельности. Более 4 000 жалоб касалось пыток и жестокого обращения в тюрьмах, в то время как более 1 200 жалоб касалось нарушений имущественных прав, около 1 000 жалоб было подано в общей сложности на 322 прокурора лицами, утверждавшими, что их заставили вступить в соглашения о признании вины.
91. Власти объявили, что «восстановление правосудия» будет одним из их ключевых приоритетов, и подчеркнули, что бывшие должностные лица не останутся безнаказанными за совершенные ими в прошлом злоупотребления. В последующие месяцы несколько ведущих членов бывшей правящей партии и должностных лиц министерств были задержаны по обвинению в преступлениях, совершенных в период их нахождения на своих постах. Партия «Единое национальное движение» расценила эти задержания как политическое преследование и реваншистское правосудие. Со своей стороны, власти Грузии подчеркнули, что никакого избирательного или политически мотивированного правосудия нет и не будет, а эти люди обвиняются в совершении тяжких общеуголовных преступлений, в отношении которых у властей есть достаточные доказательства для проведения расследования или возбуждения уголовного преследования.
92. В подтверждение своей позиции власти Грузии указали на то, что и министр обороны, и министр юстиции спешно покинули страну на следующий день после выборов, также это сделали несколько высокопоставленных должностных лиц Министерства внутренних дел. В то время как бывший министр обороны добровольно вернулся в Грузию, остальные лица все еще находятся в бегах и в розыске по линии Интерпола.
93. Существует некоторая путаница в отношении количества бывших должностных лиц, затронутых этими расследованиями. До настоящего времени 35 должностным лицам бывших органов власти были предъявлены обвинения в совершении уголовных правонарушений. Из них 14 содержатся под стражей, 13 освобождены из-под стражи под залог, один освобожден из-под стражи без ограничительных мер, пятеро покинули страну, и трое осуждены в уголовном порядке, один из которых был помилован Президентом Саакашвили. Кроме того, были выдвинуты обвинения против значительного числа бывших гражданских служащих.
94. Вызывают озабоченность обвинения в политике новых властей избирательного и политически мотивированного правосудия и реваншизма. Кроме того, такая политика значительно усиливает эмоции и напряженность и без того в политически напряженной ситуации, что не благоприятствует политической обстановке и демократическому развитию страны.
95. Самые громкие дела в отношении бывших членов правительства из партии «Единое национальное движение» — это дела в отношении бывшего министра обороны [Б.А.], бывшего премьер-министра и бывшего министра внутренних дел, Генерального секретаря партии «Единое национальное движение», [заявителя] и бывшего мэра г. Тбилиси [Г.У.], которые были влиятельными членами ближайшего окружения бывшего Президента Грузии Саакашвили...
102. Мы хотели бы подчеркнуть, что не может быть безнаказанности за общеуголовные преступления, в том числе, особенно за действия членов правительства и политиков как действующих, так и ранее занимавших государственные должности. Однако с учетом современного политического контекста важно, чтобы в уголовных делах, возбуждаемых против бывших правительственных чиновников, избегалось бы любое ощущение политически мотивированного или реваншистского правосудия. В связи с этим властям следует обеспечить транспарентность и полное соблюдение властями Грузии своих обязательств по статьям 5 и 6 Конвенции. Не должно осуществляться избирательное или политически мотивированное правосудие, и оно должно рассматриваться как недействительное...».
135. В Резолюции № 2077(2015), принятой 1 октября 2015 г., Парламентская Ассамблея Совета Европы указала следующее:
«...7. В ряде государств — участников Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод были отмечены следующие неправомочные основания для досудебного содержания под стражей:»
7.1) оказание давления на задержанных с целью заставить их признаться в совершении преступления или иным образом сотрудничать с обвинением, в том числе путем дачи показаний против третьего лица (например... по определенным делам лидеров оппозиции в Грузии, таких как [заявитель]);
7.2) дискредитация или иным образом нейтрализация политических конкурентов (например, определенные дела лидеров партии «Единое национальное движение» в Грузии)...
11. Основные причины необоснованного применения досудебного содержания под стражей включают...
11.4) возможность «найти сговорчивый суд» со стороны обвинения, у которого может возникнуть соблазн разработать различные стратегии для обеспечения того, чтобы ходатайства о предварительном заключении в определенных случаях решались судьей, который по различным причинам, как ожидается, будет «сговорчивым» (например, в Грузии, Российской Федерации и Турции);
11.5) возможность для обвинения обойти предусмотренные законом сроки, установленные для досудебного содержания под стражей, изменив или развалив обвинительные заключения (например, по делам [Г.У.] и [Б.А.] до вынесения постановления Конституционного суда Грузии в сентябре 2015 года)...».
136. В результате опасения по поводу уголовных дел в отношении бывших правительственных чинов из партии «Единое национальное движение» в феврале 2013 года Бюро по демократическим институтам и правам человека Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе назначило наблюдателей по 14 из этих дел, включая дело в отношении заявителя. В своем докладе, опубликованном в декабре 2014 года, Бюро отметило ряд недостатков в отношении данных 14 дел, включая дело заявителя. Конкретные моменты в докладе, подчеркнутые заявителем, относились к критике, изложенной в §§ 222 - 229 настоящего Постановления, неспособности судов Грузии привести адекватные причины в отношении надежности свидетелей и других доказательств против него, убедительности выводов этих судов относительно каждого из элементов состава преступлений, за которые он был осужден, например, каким образом он превысил свои полномочия, и качества их мотивировок в отношении факторов, определяющих его наказание.
137. В виде общих выводов в докладе также отмечалось, в пункте 6 рабочего резюме, что законодательство Грузии в целом соответствует международным стандартам и гарантирует право на независимый суд. Вместе с тем есть некоторые аспекты, вызывающие обеспокоенность в этой связи, например практика перевода судей между судами, распределение дел без применения полностью транспарентной процедуры и смена судей в ходе текущих разбирательств без каких-либо объяснений. Другой вопрос — заявления государственных должностных лиц о текущих уголовных делах, сделанные таким образом, который подразумевал, что они располагают некоторым контролем над органами прокуратуры (см. пункт 7 рабочего резюме). Государственные должностные лица также высказали свое мнение о виновности некоторых обвиняемых до того, как они были осуждены, поэтому возникает вопрос о презумпции невиновности (см. пункт 9 рабочего резюме). В докладе также выражается обеспокоенность в связи с тем, что суды в некоторых случаях не мотивируют свои постановления о предварительном заключении под стражу или об отклонении просьб об освобождении из-под стражи, а также из-за отсутствия в Уголовно-процессуальном кодексе положений о периодической проверке законности и обоснованности содержания под стражей до суда. Это способствовало возникновению практики автоматического продления срока содержания под стражей до суда до максимального установленного законом срока в девять месяцев (см. пункт 11 рабочего резюме).
3. Отказы экстрадировать в Грузию бывших официальных лиц партии «Единое национальное движение»
138. Решением от 27 февраля 2014 г. (N 58/EXT/2014) Апелляционный суд г. Экс-ан-Прованса (Aix-en-Provence) отказал в экстрадиции в Грузию Д.К., занимавшего должность министра обороны Грузии с 2006 по 2008 год. Суд, в частности, постановил, что судебное преследование Д.К. было политически мотивированным. Апелляционный суд г. Экс-ан-Прованса обосновывал это заключение тем, что, хотя суд Грузии выдал ордера на задержание обоих лиц, Д.К. и его шурина, которого разыскивали по аналогичным обвинениям, и даже несмотря на то, что они были найдены вместе, когда Д.К. был задержан властями Франции, власти Грузии сначала добивались его экстрадиции, в частности, упоминая о его политических обязанностях в объявлении в розыск со стороны Интерпола. Единственное различие между ними состояло в том, что шурин Д.К. не участвовал в политической деятельности.
139. Решением от 9 апреля 2015 г. (N 447/2015) Ареопаг Греции <1> отказал в экстрадиции в Грузию Д.А., бывшего начальника Департамента конституционной безопасности Министерства внутренних дел Грузии. Ареопаг решил, что имеются веские основания полагать, что существует опасность того, что в случае экстрадиции его положение ухудшится из-за его политических убеждений и того, что он занимал высокие должности в предыдущем правительстве, которое выступало против правительства, действующего в настоящее время.
<1> Так в Греции именуется высшая судебная инстанция в системе судов общей юрисдикции страны. Ареопаг выступает главным образом в качестве кассационной инстанции, рассматривая жалобы по вопросам права, а не факта, на постановления нижестоящих судов (примеч. редактора).
140. Решением от 21 марта 2016 г. (в соответствующий сборник судебных решений не включено) Вестминстерский магистратский суд также отказал в экстрадиции Д.К. в Грузию (см. § 138 настоящего Постановления). Подробно рассмотрев отчеты и другие свидетельства о политико-правовой ситуации в стране с 2012 года и уголовное производство против Д.К., главный магистрат сделал следующие выводы:
«Исходя из вышеприведенных фактов... я не уверен, что запрос об экстрадиции [Д.К.] преследует цель привлечения его к уголовной ответственности или наказания за его политические убеждения. Я знаю, что этот запрос, возможно, был сделан в надлежащих целях. Могут существовать доказательства, чтобы поддержать один или несколько обвинительных приговоров. Однако это не является дулжным критерием. В целом я считаю наиболее вероятным, что целью, стоящей за этим запросом, является желание преследовать бывших политических деятелей партии „Единое национальное движение“. Возможно, это не единственная цель, но без учета этого фактора я не считаю, что данный запрос был бы сделан и реализован таким образом, как это произошло.»
Что касается будущего рассмотрения, то я с большим уважением отношусь к судебной власти Грузии. Я считаю, что судебная власть, скорее всего, будет успешно противостоять давлению на нее со стороны администрации через прокуроров. Однако учитывая, что произошло с другими лицами, я убежден, что существует разумная вероятность, серьезная возможность того, что свободы этого обвиняемого будут ограничены (в частности, что он может быть заключен под стражу) ввиду несостоятельного характера процесса уголовного преследования, мотивированного стремлением добиться осуждения политических деятелей партии «Единое национальное движение» или желанием получить доказательства от [Д.К.], которые могут быть использованы против старших бывших коллег...».
141. Суд описал доказательства, которые позволили ему сделать вывод о том, что существует вероятность того, что Д.К. может быть заключен под стражу, чтобы заставить его давать показания против своих бывших соратников по партии «Единое национальное движение» в следующих выражениях:
«Я заслушал показания, в отношении которых не могу быть уверен, но думаю, что они, вероятно, достоверные, о том, что прокуратура оказывает давление на свидетелей, чтобы они вышли из партии „Единое национальное движение“ и (или) дали ложные показания... [Г.У.] дал показания, что бывший премьер-министр Гарибашвили, который передал мнение бывшего премьер-министра Иванишвили, сказал ему, что, если он поможет найти банковские счета Саакашвили, „это поможет облегчить ситуацию [Д.К.], а также, что все обвинения против него будут сняты“. Тот же свидетель предположил, что в случае их возвращения будут использованы незаконные методы для принуждения [Д.К.] давать показания против Саакашвили».
142. В июле 2015 года Интерпол решил удалить из своих досье всю информацию, касающуюся Саакашвили и Д.К. Интерпол сделал это на основе двух рекомендаций Комиссии по контролю за досье Интерпола, в соответствии с которыми политические элементы, связанные с делами Саакашвили и Д.К., превалировали над общеуголовными элементами. Придя к такому выводу, комиссия заявила, что в случае возникновения сомнений она должна принять решение в интересах стороны, ходатайствующей об исключении информации.
II. Соответствующее законодательство Грузии
143. С 2010 года уголовное судопроизводство осуществляется в соответствии с новым Уголовно-процессуальным кодексом Грузии (далее — УПК Грузии), который заменил предыдущий кодекс, действовавший с 1998 года.
A. Нормы, регламентирующие производство задержания
144. Согласно части первой статьи 171 УПК Грузии задержание должно быть основано на судебном ордере. В подпунктах «a» — «f» части второй статьи 171 УПК Грузии перечисляются ситуации, когда задержание в порядке исключения может производиться без ордера. Единственным значимым в этом случае является подпункт «e», согласно которому не требуется получать ордер, если существует риск того, что лицо скроется от правосудия. Часть третья статьи 171 УПК Грузии устанавливает дополнительные требования в отношении задержания без ордера: задержание лица без определения суда разрешается только в случае обоснованного предположения, что лицом совершено преступление и невозможно предотвратить опасность того, что оно скроется, его неявки в суд, уничтожения имеющей значение для дела информации или совершения нового преступления с помощью иной, альтернативной меры, пропорциональной обстоятельствам предположительно совершенного преступления и личным данным обвиняемого.
145. Согласно части первой статьи 176 УПК Грузии немедленно после задержания должен быть составлен соответствующий протокол. Если составить протокол немедленно при задержании по объективным причинам не представляется возможным, он должен быть составлен при доставлении задержанного в учреждение полиции или иной правоохранительный орган.
B. Нормы, регламентирующие заключение под стражу до суда
1. Основания для заключения под стражу до суда
146. В силу части второй статьи 198 УПК Грузии мера пресечения, которой в соответствии с частью первой статьи 199 УПК Грузии могут быть залог, соглашение о невыезде и надлежащем поведении, личное поручительство и заключение под стражу, может быть применена, если имеется обоснованное предположение о том, что обвиняемый скроется от суда или не явится в суд, уничтожит доказательства или совершит новое преступление. Часть первая статьи 198 УПК Грузии предусматривает, что обвиняемому не может быть назначено заключение под стражу или иная мера пресечения, если другая, менее строгая мера пресечения не обеспечивает предотвращения уклонения обвиняемого от явки в суд, пресечения его дальнейшей преступной деятельности.
147. Согласно части первой статьи 205 УПК Грузии заключение под стражу как мера пресечения применяется только тогда, когда это является единственным средством для предотвращения возможности обвиняемого скрыться и воспрепятствовать осуществлению правосудия, предотвращения возможности обвиняемого воспрепятствовать сбору доказательств, предотвращения совершения обвиняемым нового преступления.
2. Максимальная продолжительность содержания под стражей до суда
148. Часть вторая статьи 205 УПК Грузии предусматривает, как и пункт 6 статьи 18 Конституции Грузии, что продолжительность содержания под стражей не должна превышать девять месяцев. Часть вторая статьи 205 УПК Грузии далее конкретизирует, что срок содержания обвиняемого под стражей исчисляется с момента его задержания, а если оно не производилось, с момента исполнения судебного определения об избрании данной меры пресечения до вынесения приговора судом первой инстанции, рассматривающим дело по существу. Эта норма также предусматривает, что, если данный срок истекает до вынесения приговора судом первой инстанции, то обвиняемый подлежит освобождению из-под стражи.
149. Часть третья статьи 205 УПК Грузии устанавливает, что срок содержания обвиняемого под стражей до досудебного заседания не должен превышать 60 дней с момента его задержания. По истечении этого срока обвиняемый подлежит освобождению из-под стражи, если только суд не отложил досудебное заседание по просьбе одной из сторон, как это допускается в соответствии с частью третьей статьи 208 УПК Грузии.
150. В деле 2015 года, возбужденном другим руководителем партии «Единое национальное движение», Г.У., бывшим мэром г. Тбилиси (N 3/2/646, 15 сентября 2015 г.), Конституционный суд Грузии постановил, что, поскольку часть вторая статьи 205 УПК Грузии может быть прочитана как возможность содержать кого-либо под стражей более девяти месяцев, если органы прокуратуры предъявили дальнейшие обвинения в отношении него в отдельном деле с неоправданной задержкой, то это противоречит пункту 6 статьи 18 Конституции Грузии, согласно которой содержание под стражей не может длиться дольше девяти месяцев (см. § 148 настоящего Постановления).
3. Судебная проверка законности и обоснованности содержания под стражей
151. Согласно частям первой и восьмой статьи 206 УПК Грузии обвиняемый может на любой стадии производства по делу, в том числе в ходе досудебного заседания, потребовать изменения или отмены меры пресечения, которая была к нему применена. Суд в течение 24 часов после предъявления ходатайства должен его рассмотреть без проведения устного слушания по делу, проверяя, поднимает ли оно новые существенные вопросы. Если суд считает, что это так, он должен рассмотреть ходатайство на устном слушании. Часть девятая статьи 206 УПК Грузии устанавливает, что в таком производстве бремя доказывания возложено на сторону обвинения. В соответствии с частью шестой статьи 206 УПК Грузии в определении суда по ходатайству должны быть изложены обстоятельства, на основании которых суд считает необходимым применить, изменить или отменить меру пресечения.
152. Подпункт «b» части четвертой статьи 219 УПК Грузии предусматривает, что в ходе досудебного заседания суд должен рассмотреть вопрос о необходимости содержания обвиняемого под стражей до суда независимо от того, добивался ли он освобождения, а затем каждые два месяца проверять вопрос о необходимости содержания обвиняемого под стражей.
C. Полномочие прокуратуры отказаться от обвинения
153. Согласно части первой статьи 250 УПК Грузии сторона обвинения вправе с согласия вышестоящего прокурора отказаться от обвинения или части обвинения или изменить обвинение на более мягкое. В случае отказа прокурора от обвинения или части обвинения суд выносит определение о прекращении уголовного преследования по обвинению или части обвинения. В силу части второй статьи 250 УПК Грузии сторона обвинения пользуется правом отказаться от обвинения или части обвинения или изменить обвинение на более мягкое до вынесения приговора в суде любой инстанции. В части третьей статьи 250 УПК Грузии указывается, что отклоненные стороной обвинения обвинение или часть обвинения и доказательства, на которых они основывались, не могут быть повторно представлены суду в отношении того же обвиняемого.
III. Соответствующие международные материалы
A. Совет Европы
154. Первоначальные проекты конвенции не содержали положения, соответствующего статье 18 Конвенции. Такое положение впервые появилось в проекте, подготовленном Конференцией старших должностных лиц в июне 1950 года (см.: Collected edition of the «Travaux Préparatoires » of the European Convention on Human Rights, Martinus Nijhoff, vol. IV, 1977. P. 190, 226 и 280). В своем докладе Комитету министров конференция описала эту раннюю версию, пункт 2 статьи 13 ее проекта, как практическое применение теории « détournement de pouvoir», звучащей по-английски как «злоупотребление властью» (там же, с. 258 — 259). 16 августа 1950 г. в ходе первой части второй сессии Консультативной ассамблеи, говоря о том, каким образом государства могли бы ограничить права, закрепленные в Конвенции, делегат от Франции, П.-Г. Тейтджен (P.-H. Teitgen), упомянул ограничения « légalité interne» <1> и провел параллель со злоупотреблениями властью со стороны администрации во Франции, отметив, что они могут быть отменены Государственным советом Франции <2> (см.: Collected edition of the «Travaux Préparatoires » <3> of the European Convention on Human Rights, Martinus Nijhoff, vol. V, 1979. P. 293).
<1> Légalité interne (франц.) — внутренняя законность (примеч. редактора).
<2> Во Франции систему органов административной юстиции возглавляет орган, именуемый Государственный совет, который в судебном порядке рассматривает жалобы на действия и акты органов государственного управления и одновременно выступает консультативным учреждением при правительстве страны (примеч. редактора).
<3> Travaux préparatoires (франц.) — материалы подготовительной работы по разработке текста документа (примеч. редактора).
B. Европейский Союз
155. Злоупотребление властью — устоявшееся понятие в нормах права Европейского союза. С 1952 года оно является одним из оснований для аннулирования актов учреждений союза, в прошлом Европейского сообщества (см. пункт 1 статьи 33 Договора о создании Европейского объединения угля и стали 1951 года (Парижский договор, 261 UNTS 140), как первоначально сформулировано, так и позже переформулировано пунктом 13 статьи H Договора об образовании Европейского союза 1992 года (Маастрихтский договор, 1 757 UNTS 3), а затем подпунктом «a» пункта 15 статьи 4 Ниццкого договора 2001 года о внесении поправок в Договор об образовании Европейского союза, договоры об учреждении Европейских сообществ и определенные связанные с ними акты (2701 UNTS 3); пункт 1 статьи 146 Договора об учреждении Европейского сообщества по атомной энергии 1957 года (298 UNTS 167), как первоначально сформулировано и позже перенумеровано в пункт 2 статьи 146 пунктом 13 статьи титула IV Договора об образовании Европейского союза, и позже вновь переформулировано пунктом 15 статьи 3 Ниццкого договора; пункт 1 статьи 173 Договора об учреждении Европейского экономического сообщества 1957 года (Римский договор, 298 UNTS 11), как первоначально сформулировано и затем переформулировано в пункте 2 статьи 173 пунктом 53 статьи G Договора об образовании Европейского союза 1992 года, позже вновь переформулировано и перенумеровано как пункт 2 статьи 230 пунктом 34 статьи 2 Ниццкого договора; пункт 6 статьи K.7 (позже перенумеровано как статья 35) Договора об образовании Европейского союза, как переформулировано пунктом 11 статьи 1 Амстердамского договора 1997 года, вносящего поправки в Договор об образовании Европейского союза, Договор об учреждении Европейских сообществ и определенные связанные с ними акты (2700 UNTS 161)). В настоящее время это пункт 2 статьи 263 Консолидированной редакции Договора о функционировании Европейского союза (OJ 2016/C 202/01, с. 47).
156. Согласно устоявшейся прецедентной практике Суда Европейского союза акт становится недействительным ввиду злоупотребления властью, если на основе объективных, актуальных и последовательных доказательств становится ясно, что он был принят исключительно или в основном для других целей, чем та, ради которой была предоставлена соответствующая власть (см. среди многих прочих примеров Решение Суда Европейского союза по делу «Компания „ФЕДЕСА“ и другие» (FEDESA and Others) от 13 ноября 1990 г., дело № C-331/88, EU:C:1990:391, § 24, Решение Суда Европейского союза по делу «Испания и Италия против Совета» (Spain and Italy v. Council) от 16 апреля 2013 г., дела NN C-274/11 и C-295/11, EU:C:2013:240, § 33, а также Решение Суда Европейского союза по делу «Комиссия против Совета» (Commission v. Council) от 4 декабря 2013 г., дело № C-111/10, EU:C:2013:785, § 80).
C. Прецедентная практика Межамериканского суда по правам человека
157. Статья 30, in fine, Американской конвенции о правах человека (1144 UNTS 123) предусматривает, что ограничения, которые «могут быть наложены на пользование или осуществление прав или свобод, признанных [в этой Конвенции], не могут применяться иначе как... в соответствии с целью, для которой были установлены такие ограничения».
158. Межамериканский суд по правам человека (далее — Межамериканский суд) постановил, что это означает, что «цели, для которых было установлено ограничение, [должны] быть легитимными, то есть они должны преследовать „причины общего интереса“ и не отклоняться от „цели, для которой (они) были установлены“, и что это требование является „телеологическим критерием... установления контроль через отступление силы“ (см. консультативное заключение № OC-6/86 Межамериканского суда по вопросу о значении слова „законы“ в статье 30 Американской конвенции о правах человека (The Word „Laws“ in Article 30 of the American Convention on Human Rights) от 9 мая 1986 г., Series A, № 6, § 18 (b)).»
159. Межамериканский суд также постановил, что при проверке реальной цели мер, которые, как утверждается, составляют злоупотребление властью, он может ссылаться на косвенные доказательства, признаки и презумпции и на практике так и действовал (см. Постановление Межамериканского суда по делу «Ивчер Бронштейн против Перу» (Ivcher Bronstein v. Peru) (по существу дела и о компенсации и судебных расходах) от 6 февраля 2001 г., Series C, № 74, §§ 154 — 164, Постановление Межамериканского суда по делу «Верховный суд (Кинтана Коэльо и другие) против Эквадора» (Supreme Court of Justice (Quintana Coello and Others) v. Ecuador) (предварительное возражение, по существу дела и о компенсации и судебных расходах) от 23 августа 2013 г., Series C, № 266, §§ 173 — 177, а также Постановление Межамериканского суда по делу «Конституционный трибунал (Камба Капос и другие) против Эквадора» (Constitutional Tribunal (Camba Campos and Others) v. Ecuador) (предварительные возражения, по существу дела и о компенсации и судебных расходах) от 28 августа 2013 г., Series C, № 268, §§ 210 — 219).
160. В недавно рассмотренном деле, в котором власти Венесуэлы отказались продлить лицензию на вещание одному из старейших в стране и самому популярному телевизионному каналу за критику Правительства Венесуэлы, Межамериканский суд отметил, что в своих решениях власти указали свою цель как обеспечение большего разнообразия в контенте, доступному зрителям, которая была законной. Затем Межамериканский суд рассмотрел вопрос о том, являлось ли это реальной целью решения властей. Он исходил из презумпции того, что власти действовали добросовестно, однако Межамериканский суд отметил четыре резких публичных заявления Уго Чавеса, являвшегося тогда президентом страны, сделанные незадолго до принятия решений о непродлении лицензии, о том, что эта телевизионная станция была враждебной правительству. Проанализировав эти заявления в совокупности, Межамериканский суд пришел к выводу, что отказ в продлении лицензии на самом деле имел целью подавить критику правительства. Хотя Межамериканский суд не ссылался на статью 30 Американской конвенции о правах человека, он постановил, что это было злоупотребление властью (см. Постановление Межамериканского суда по делу «Граньер и другие („Телевизионная компания „Радио Каракас Телевизион“) против Венесуэлы» (Granier and Others (Radio Caracas Television) v. Venezuela) (предварительные возражения, по существу дела и о компенсации и судебных расходах) от 22 июня 2015 г., Series C, № 293, §§ 184 — 199).
D. Вопрос о скрытом характере преследования за политические убеждения в правовых положениях об экстрадиции
161. Прочно устоявшееся правило в положениях об экстрадиции заключается в том, что в экстрадиции должно быть отказано, если запрашивающее государство добивается экстрадиции какого-либо лица за кажущееся обычным уголовное правонарушение с тем, чтобы привлечь его к ответственности или наказать вследствие его политических убеждений.
162. Оно фигурирует во всех современных многосторонних конвенциях и документах, касающихся экстрадиции (пункт 2 статьи 3 Европейской конвенции об экстрадиции 1957 года (ETS № 24, 359 UNTS 273), статья 5 Европейской конвенции о пресечении терроризма 1977 года (ETS № 90, 1137 UNTS 93), пункт 6 статьи 6 Конвенции Организации Объединенных Наций о борьбе против незаконного оборота наркотических средств и психотропных веществ 1988 года (1582 UNTS 95), статья 15 Международной конвенции о борьбе с финансированием терроризма 1999 года (2178 UNTS 197), пункт 14 статьи 16 Конвенции Организации Объединенных Наций против транснациональной организованной преступности 2000 года (2225 UNTS 209), пункт 15 статьи 44 Конвенции Организации Объединенных Наций против коррупции 2003 года (2349 UNTS 41), декларативная часть 12 Рамочного решения Совета о европейском ордере на арест и процедуры явки с повинной между государствами-членами 2002 года (2002/584/JHA, OJEC 2002/L 190. P. 1 — 18), пункт «b» статьи 3 Типового договора об экстрадиции Организации Объединенных Наций 1990 года (UN Doc. A/RES/45/116), пункт 13(a)(i) Лондонской схемы экстрадиции в рамках Содружества 1966 года с поправками, внесенными в 2002 году).
163. Данное правило было включено во многие двусторонние договоры об экстрадиции (см., например, пункт 4 статьи 7 Договора об экстрадиции между Данией и США 1972 года (952 UNTS 29), пункт 2 статьи 4 Договора об экстрадиции между Германией и США 1978 года (1220 UNTS 269), подпункт «a» пункта 1 статьи 3 Договора об экстрадиции и взаимной правовой помощи по уголовным делам между Турцией и США 1979 года (1273 UNTS 83), пункт «a» статьи 4 Договора об экстрадиции между Австралией и Италией 1985 года (1598 UNTS 31), подпункт «b» пункта 1 статьи 3 Договора об экстрадиции между Австралией и Германией 1987 года (1586 UNTS 185), подпункт «b» пункта 1 статьи 3 Договора между Австралией и Люксембургом 1987 года (1536 UNTS 31), пункт 3 статьи 4 Договора об экстрадиции между Кипром и США 1996 года (2927 UNTS...), пункт 4 статьи 4 Договора об экстрадиции между Францией и США 1996 года (2179 UNTS 341), статья 3(b) Договора об экстрадиции между Канадой и Италией 2005 года (2859 UNTS 197), пункт «b» статьи 3 Договора об экстрадиции между Францией и Китайской Народной Республикой 2007 года (...UNTS...), пункт 7 статьи 3 Договора об экстрадиции между Белоруссией и Болгарией 2010 года (2849 UNTS...)).
164. Оно фигурирует также в законодательствах многих государств об экстрадиции. Например, во Франции оно изложено в части второй статьи 696-4 Уголовно-процессуального кодекса, в Соединенном Королевстве оно предусмотрено в пункте «a» статьи 13 Закона об экстрадиции 2003 года, а в Греции — в пункте «c» статьи 438 Уголовно-процессуального кодекса.
165. Почти во всех международных документах стандартом, в соответствии с которым должна быть доказана скрытая политическая цель, являются «существенные основания полагать».
IV. Сравнительно-правовые материалы
166. Злоупотребление властью, или détournement de pouvoir как оно называется во Франции и где оно возникло, является общеизвестным понятием в административном праве. Несмотря на различия в формулировках, в настоящее время оно существует во многих правовых системах государств. Это один из способов, с помощью которого решения административных органов могут быть поставлены под сомнение или, иными словами, одно из оснований, ввиду которого они могут быть отменены.
167. Злоупотребление властью будет иметь место, когда орган власти использует свои полномочия не для той цели, для которой они были предоставлены. Понятие «злоупотребление властью» основано на идее о том, что власти не свободны в выборе целей, которые они могут преследовать, и должны использовать свои полномочия только для достижения целей, ради которых закон наделил их этими полномочиями. Это означает две вещи: во-первых, что власти должны действовать в общественных интересах, и, во-вторых, что каждое из их полномочий должно использоваться только для конкретной цели или целей, для которых оно было предоставлено.
168. Согласно информации, имеющейся у Европейского Суда, суды нескольких Высоких Договаривающихся Государств принимают в качестве доказывания злоупотребления властью условия оспариваемого решения, документы в материалах дела, касающиеся принятия указанного решения, документы, полученные в ходе судебной проверки законности и обоснованности решения, презумпции фактов, и, в целом, контекстные доказательства. Сталкиваясь с ситуацией, когда какой-либо орган преследует как санкционированную, так и скрытую цель, они оценивают, какая из этих целей является преобладающей. Если они считают, что санкционированная цель была преобладающей, они признают решение органа действительным. Если, наоборот, они находят, что скрытая цель была преобладающей, они отменяют решение как недействительное.
ПРАВО
I. Пределы рассмотрения дела Большой Палатой Европейского Суда
169. Прежде всего Европейский Суд считает важным выяснить пределы рассмотрения настоящего дела.
170. Жалобы заявителя касались только его лишения свободы в период между его задержанием 21 мая 2013 г. и его осуждением Кутаисским городским судом 17 февраля 2014 г. по уголовным обвинениям против него, относящимся к государственной программе трудоустройства и собственности в селе Квариати. Соответственно, Европейский Суд не будет рассматривать вопрос о том, было ли содержание заявителя под стражей после его осуждения совместимо с Конвенцией либо не противоречили ли ей другие уголовные дела в отношении заявителя (см. §§ 56 - 59 настоящего Постановления).
II. Предполагаемое нарушение пункта 1 статьи 5 Конвенции
171. Заявитель жаловался на то, что его задержание и содержание под стражей были незаконными и необоснованными. Он ссылался при этом на пункт 1 статьи 5 Конвенции, который в частях, относящихся к делу, предусматривает следующее:
«Каждый имеет право на свободу и личную неприкосновенность. Никто не может быть лишен свободы иначе как в следующих случаях и в порядке, установленном законом...»
(c) законное задержание или заключение под стражу лица, произведенное с тем, чтобы оно предстало перед компетентным органом по обоснованному подозрению в совершении правонарушения или в случае, когда имеются достаточные основания полагать, что необходимо предотвратить совершение им правонарушения или помешать ему скрыться после его совершения».
A. Постановление Палаты Европейского Суда
172. Палата Европейского Суда не рассматривала вопрос о законности задержания заявителя.
173. Что касается досудебного содержания под стражей, то Палата Европейского Суда постановила, что дело заявителя не может быть приравнено к делам, в которых задержанные содержались под стражей исключительно на том основании, что обвинение представило против них обвинительное заключение, и, таким образом, без четкой правовой основы и в течение потенциально неограниченного периода времени. Хотя данная проблема существовала в Грузии в период действия Уголовно-процессуального кодекса 1998 года, это уже не относится к УПК Грузии 2010 года. Отсутствие в решениях о заключениях заявителя под стражу указания на конкретный срок, что согласуется с судебной практикой в Грузии на тот момент, не делало содержание под стражей незаконным в значении пункта 1 статьи 5 Конвенции, поскольку часть вторая статьи 205 УПК Грузии 2010 года четко указывает, что содержание под стражей до суда не может продолжаться более девяти месяцев, и этот срок заявитель мог легко понять с помощью своего адвоката. Кроме того, в соответствии со статьей 206 УПК Грузии 2010 года он мог в любой момент в течение этих девяти месяцев ходатайствовать об освобождении из-под стражи, поскольку основания для его содержания под стражей до суда прекратились. Следовательно, нельзя утверждать, что он содержался под стражей в течение потенциально неограниченного времени или каким-либо иным образом был поставлен в положение правовой неопределенности.
B. Доводы сторон в Большой Палате Европейского Суда
1. Заявитель
174. Заявитель утверждал, что его задержание было незаконным, поскольку оно осуществлялось без получения судебного ордера, хотя ни одно из исключений из этого требования не применялось в его случае. Обстоятельства его задержания свидетельствуют о том, что решение о его заключении под стражу было принято заранее и со скрытой целью и что вызов на допрос не являлся добросовестной попыткой заручиться его сотрудничеством в связи с этим делом. Однако несмотря на отсутствие какой-либо срочности, власти не обратились с просьбой о выдаче ордера. Кроме того, хотя заявитель просил Кутаисский городской суд проверить законность его задержания, суд не выполнил подробной оценки этого факта.
175. Содержание под стражей до суда не отвечало требованию правовой определенности, так как при принятии решения о заключении заявителя под стражу Кутаисский городской суд не установил срок его содержания под стражей. Хотя Кутаисский городской суд вскользь упомянул статью 205 УПК Грузии, второй пункт которой устанавливал максимальный срок содержания под стражей до суда, он не указал, на какой срок было назначено заключение заявителя под стражу. Поскольку максимальный девятимесячный срок, возможно, мог быть рассчитан отдельно по каждому обвинению, и в связи с тем, что заявителю были предъявлены несколько обвинений, положение в его случае было особенно неопределенным. Практика судов Грузии не устанавливать сроки содержания под стражей до суда является нарушением требования правовой определенности. Это не компенсируется возможностью последующей проверки законности и обоснованности решения о заключении под стражу, поскольку в соответствии с законодательством Грузии планка для этого является слишком высокой: только в тех случаях, когда после первоначального заключения под стражу возникли «новые существенные вопросы».
176. Кроме того, заключение под стражу было неоправданным, так как можно было применить менее ограничительную меру пресечения. Делая выбор в пользу заключения под стражу, Кутаисский городской суд по существу учитывал серьезность предъявленных заявителю обвинений, а не его личные обстоятельства, и не исследовал, не может ли менее строгая мера пресечения, например, залог или личное поручительство, в сочетании с мерами, ограничивающими возможность покидать Грузию, обеспечить явку заявителя в суд. Подлинная цель его заключения под стражу состояла в том, чтобы исключить его из политической жизни. Скрытые мотивы для заключения под стражу стали проявляться, когда заявителя доставили к генеральному прокурору 14 декабря 2013 г., требовали от него предоставить информацию и угрожали ему. Этот инцидент свидетельствовал о том, что заключение под стражу было произвольным.
2. Власти Грузии
177. Власти Грузии считали, что задержание заявителя полностью отвечало требованиям статьи 171 УПК Грузии, которая в свою очередь соответствовала требованиям пункта 1 статьи 5 Конвенции. Задержание было проведено без ордера ввиду опасности того, что заявитель скроется от правосудия. Решение о задержании не было принято заранее, а было основано на событиях, последовавших за вызовом в суд для дачи показаний: отъезде его жены из Грузии и его реакции во время допроса на инкриминирующие доказательства, которые были ему предъявлены. Изучив материалы дела, Кутаисский городской суд был удовлетворен тем, что в ходе задержания не было допущено процессуальных нарушений. Риск того, что заявитель скроется от правосудия, был дополнительно подтвержден инцидентом 30 ноября 2012 г. и засвидетельствован решением Кутаисского городского суда о заключении заявителя под стражу до суда.
178. Задержание основывалось на том разумном подозрении, что заявитель совершил преступления, в которых он обвинялся. За несколько месяцев до задержания органы прокуратуры получили достаточные доказательства в поддержку этих обвинений. Кутаисский городской суд, решение которого было оставлено без изменения Апелляционным судом г. Кутаиси, изучил оценку доказательств стороной обвинения и согласился с тем, что имело место разумное подозрение. Цель задержания заявителя состояла лишь в том, чтобы доставить его в компетентный юридический орган, что было сделано на следующий день. Не было представлено каких-либо доказательств того, что власти имели в виду что-то еще.
179. Содержание заявителя под стражей было также законным и обоснованным. Прокуратура поддержала свое ходатайство о заключении под стражу до суда достаточным количеством доказательств и аргументов, и Кутаисский городской суд установил, что менее строгая мера пресечения не предотвратила бы риск побега или воспрепятствования отправлению правосудия.
C. Мнение Большой Палаты Европейского Суда
1. Имела ли Большая Палата Европейского Суда правомочие рассматривать жалобы, относящиеся к задержанию заявителя
180. «Дело», переданное в Большую Палату Европейского Суда в соответствии со статьей 43 Конвенции, является жалобой, как она была объявлена приемлемой для рассмотрения по существу Палатой Европейского Суда (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «K. и T. против Финляндии» (K. and T. v. Finland), жалоба № 25702/94, § 141, ECHR 2001-VII). Заявитель жаловался со ссылкой на пункт 1 статьи 5 Конвенции на предположительную незаконность своего содержания под стражей. Хоть и не касаясь в своей мотивировке конкретно этого пункта жалобы, Палата Европейского Суда признала в целом всю жалобу приемлемой для рассмотрения по существу. Таким образом, жалоба, касающаяся задержания заявителя, охватывается решением о приемлемости жалобы для рассмотрения по существу. Это также подтверждается описанием фактов дела Палатой Европейского Суда, касающихся задержания заявителя (см. § 18 Постановления Палаты Европейского Суда). Отсюда следует, что Большая Палата Европейского Суда может рассматривать жалобу о том, что задержание заявителя было осуществлено в нарушение пункта 1 статьи 5 Конвенции (см., mutatis mutandis, упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «K. и T. против Финляндии», § 145, Постановление Европейского Суда по делу «Камасински против Австрии» (Kamasinski v. Austria) от 19 декабря 1989 г., § 59, Series A, № 168, а также Постановление Европейского Суда по делу «Скотт против Испании» (Scott v. Spain) от 18 декабря 1996 г., § 59, Reports of Judgments and Decisions 1996-VI).
2. Общие принципы согласно подпункту «c» пункта 1 статьи 5 Конвенции
181. Пункт 1 статьи 5 Конвенции гарантирует основополагающее право на свободу и неприкосновенность, которое имеет первостепенное значение в «демократическом обществе» (см. Постановление Европейского Суда по делу «Де Вильде, Оомс и Версип против Бельгии» (De Wilde, Ooms and Versyp v. Belgium) от 18 июня 1971 г., § 65, Series A, № 12, Постановление Европейского Суда по делу «Винтерверп против Нидерландов» (Winterwerp v. Netherlands) от 24 октября 1979 г., § 37, Series A, № 33, а также Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Ассанидзе против Грузии» (Assanidze v. Georgia), жалоба № 71503/01, § 169, ECHR 2004-II). В более общем плане статья 5 в совокупности со статьями 2 - 4 Конвенции занимает первое место в ряду основных прав, защищающих физическую неприкосновенность личности, поэтому она имеет первостепенное значение (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Бузаджи против Республики Молдова» (Buzadji v. Republic of Moldova), жалоба № 23755/07 <1>, § 84, ECHR 2016 (извлечения)).
<1> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. Специальный выпуск. 2017. № 5 (примеч. редактора).
182. Как следует из формулировки пункта 1 статьи 5 Конвенции, которая должна толковаться во взаимосвязи с его подпунктом «a» пункта 1 и пунктом 3, которые образуют с ней единое целое, первая часть подпункта «c» пункта 1 статьи 5 разрешает лишение свободы только в связи с уголовным преследованием (см. среди прочих примеров Постановление Европейского Суда по делу «Чулла против Италии» (Ciulla v. Italy) от 22 февраля 1989, § 38, Series A, № 148, Постановление Европейского Суда по делу «Йечиус против Литвы» ( Jeèius v. Lithuania), жалоба № 34578/97, § 50, ECHR 2000-IX, а также Постановление Европейского Суда по делу «Швабе и M.G. против Германии» (Schwabe and M.G. v. Germany), жалобы NN 8080/08 и 8577/08, § 72, ECHR 2011 (извлечения)).
183. Чтобы соответствовать этому положению, задержание или заключение под стражу должны отвечать трем условиям.
184. Во-первых, они должны основываться на «разумном подозрении» в том, что соответствующее лицо совершило преступление. Это предполагает наличие фактов или информации, которые убедили бы объективного наблюдателя в том, что соответствующее лицо могло совершить преступление. То, что является «разумным», зависит от всех обстоятельств дела, но факты, которые вызывают подозрение, необязательно должны быть такого же уровня, как те, которые необходимы для доказывания осуждения в уголовном порядке или даже предъявления обвинения (см. среди прочих примеров Постановление Европейского Суда по делу «Фокс, Кэмпбелл и Хартли против Соединенного Королевства» (Fox, Campbell and Hartley v. United Kingdom) от 30 августа 1990 г., § 32, Series A, № 182, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Лабита против Италии» (Labita v. Italy), жалоба № 26772/95, § 155, ECHR 2000-IV, а также Постановление Европейского Суда по делу «О'Хара против Соединенного Королевства» (O'Hara v. United Kingdom), жалоба № 37555/97, §§ 34 и 36, ECHR 2001-X).
185. Во-вторых, цель задержания или заключения под стражу заключается в том, чтобы соответствующее лицо предстало перед «компетентным органом» — это момент, который нужно учитывать независимо от того, была ли достигнута цель (см. прочих примеров Постановление Европейского Суда по делу «Броган и другие против Соединенного Королевства» (Brogan and Others v. United Kingdom) от 29 ноября 1988 г., §§ 52 - 53, Series A, № 145-B, Постановление Европейского Суда по делу «Мюррей против Соединенного Королевства» (Murray v. United Kingdom) от 28 октября 1994 г., §§ 67 - 68, Series A, № 300-A, а также Постановление Европейского Суда по делу «K.-F. против Германии» (K.-F. v. Germany) от 27 ноября 1997 г., § 61, Reports 1997-VII).
186. В-третьих, задержание или заключение под стражу согласно подпункту «c» должны, как и любое лишение свободы в соответствии с пунктом 1 статьи 5 Конвенции, быть «законными» и производиться «в порядке, установленном законом» (см. среди прочих примеров Постановление Европейского Суда по делу «Гуццарди против Италии» (Guzzardi v. Italy) от 6 ноября 1980 г., § 102, Series A, № 39, Постановление Европейского Суда по делу «Кеммаш против Франции (N 3)» (Kemmache v. France) (N 3) от 24 ноября 1994, §§ 37 и 42, Series A, № 296-C, а также упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «K.-F. против Германии», § 63). Эти два выражения, которые в определенной степени дублируют друг друга, касаются главным образом внутригосударственного права и устанавливают обязательство соблюдать его материально-правовые и процессуальные нормы (см. среди прочих примеров упоминавшиеся выше Постановления Европейского Суда по делам «Винтерверп против Нидерландов», §§ 39 и 45, «Кеммаш против Франции (N 3)», §§ 37 и 42, «K.-F. против Германии», § 63, и упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Ассанидзе против Грузии», § 171). Однако этого недостаточно: пункт 1 статьи 5 Конвенции также требует, чтобы внутригосударственное право было совместимым с принципом верховенства права. Это, в частности, означает, что закон, допускающий лишение свободы, должен быть доступным, точным и предсказуемым в его применении (см. среди прочих примеров Постановление Европейского Суда по делу «Амуур против Франции» (Amuur v. France) от 25 июня 1996 г., § 50, Reports 1996-III, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Йечиус против Литвы», § 56, Постановление Европейского Суда по делу «Барановский против Польши» (Baranowski v. Poland), жалоба № 28358/95, § 52, ECHR 2000-III, а также Постановление Европейского Суда по делу «Какабадзе и другие против Грузии» (Kakabadze and Others v. Georgia) от 2 октября 2012 г., жалоба № 1484/07, §§ 62 и 68). Это также означает, что задержание или заключение под стражу должны быть совместимы с целью пункта 1 статьи 5 Конвенции, которая заключается в предупреждении произвольного лишения свободы (см. среди прочих примеров упоминавшиеся выше Постановления Европейского Суда по делам «Винтерверп против Нидерландов», § 39, «Йечиус против Литвы», § 56, «Барановский против Польши», § 51, упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Ассанидзе против Грузии», § 171, а также упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Какабадзе и другие против Грузии», § 63). Это, в частности, предполагает, что лишение свободы действительно соответствует цели ограничения, допускаемого соответствующим подпунктом пункта 1 статьи 5 Конвенции (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Винтерверп против Нидерландов», § 39, Постановление Европейского Суда по делу «Эшингдейн против Соединенного Королевства» (Ashingdane v. United Kingdom) от 28 мая 1985 г., § 44, Series A, № 93, а также Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Саади против Соединенного Королевства» (Saadi v. United Kingdom), жалоба № 13229/03, § 69, ECHR 2008).
3. Применение вышеизложенных принципов в настоящем деле
187. Заявитель не утверждал в Европейском Суде, что его задержание не было основано на обоснованном подозрении в совершении им преступлений, в связи с которыми он был заключен под стражу, и власти Грузии полностью указали инкриминирующие материалы, полученные властями до задержания заявителя (см. §§ 29 - 31 и 174 настоящего Постановления). Ничто в этих материалах, по-видимому, не ставит под сомнение обоснованность подозрения в отношении заявителя ни как вопрос факта, ни как вопрос уголовного права (см. для сравнения Постановление Европейского Суда по делу «Гусинский против Российской Федерации» (Gusinskiy v. Russia), жалоба № 70276/01 <1>, § 55, ECHR 2004-IV, и в качестве противоположного примера см. Постановление Европейского Суда по делу «Луканов против Болгарии» (Lukanov v. Bulgaria) от 20 марта 1997 г., §§ 42 — 45, Reports 1997-II, Постановление Европейского Суда по делу «Канджов против Болгарии» (Kandzhov v. Bulgaria) от 6 ноября 2008 г., жалоба № 68294/01, §§ 57 — 61, Постановление Европейского Суда по делу «Ильгар Маммадов против Азербайджана» (Ilgar Mammadov v. Azerbaijan) от 22 мая 2014 г., жалоба № 15172/13, §§ 90 — 99, а также Постановление Европейского Суда по делу «Расул Джафаров против Азербайджана» (Rasul Jafarov v. Azerbaijan) от 17 марта 2016 г., жалоба № 69981/14, §§ 121 — 132). Не представляется также, что сами обвинения были связаны с осуществлением прав заявителя, предусмотренных Конвенцией.
<1> См.: Российская хроника Европейского Суда. 2005. № 2 (примеч. редактора).
188. Кроме того, ничто в материалах дела не указывает на то, что во время задержания заявителя не было намерения доставить его в компетентный юридический орган. Это произошло на следующий день (см. §§ 33 и 38 настоящего Постановления). Этого было достаточно, чтобы сделать его задержание совместимым с требованием о «цели» подпункта «c» пункта 1 статьи 5 Конвенции (см. для сравнения упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Гусинский против Российской Федерации», § 55). Вопрос о том, преследовало ли задержание другую цель, подлежит рассмотрению в соответствии со статьей 18 Конвенции.
189. Остается установить, было ли задержание «законным», и было ли оно проведено «в порядке, установленном законом».
190. Согласно части первой статьи 171 УПК Грузии задержание должно, как правило, проводиться на основании судебного ордера. В части второй статьи 171 УПК Грузии перечислены ситуации, когда задержание в порядке исключения может проводиться без ордера. Единственным применимым в этом случае был пункт «e» части первой статьи 171 УПК Грузии, согласно которому получение ордера необязательно, если существует опасность того, что лицо скроется от правосудия. В части третьей статьи 171 УПК Грузии содержится еще одно требование: эта опасность не может быть предотвращена с помощью применения альтернативной меры, соразмерной обстоятельствам совершенного предполагаемого преступления и характеристикам обвиняемого (см. §§ 26 и 144 настоящего Постановления). Стороны не согласились с тем, существует ли такая опасность в деле заявителя, и можно ли было ее предотвратить, не прибегая к его заключению под стражу.
191. Хотя эти вопросы касаются применения законодательства Грузии, Европейский Суд правомочен рассматривать их. Как уже отмечалось, в тех случаях, когда в Конвенции содержится ссылка на внутригосударственное право, как это делается в подпункте «c» пункта 1 статьи 5 Конвенции, несоблюдение данного права влечет за собой нарушение Конвенции, а это означает, что Европейский Суд может и должен проверить, было ли соблюдено указанное право (см. среди прочих примеров упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Винтерверп против Нидерландов», § 46). Однако его полномочия в этом отношении изначально ограничены, поскольку даже в тех случаях, когда Конвенция ссылается на внутреннее право, толкование и применение такого права в первую очередь возлагаются на внутригосударственные власти (см. упоминавшиеся выше Постановления Европейского Суда по делам «Винтерверп против Нидерландов», § 46, «Кеммаш против Франции (N 3)», § 37, «Луканов против Болгарии», § 41).
192. В протоколе задержания заявителя следователь отметила, что в 2012 году он пытался пересечь границу по поддельному паспорту, поэтому была вероятность того, что он попытается покинуть Грузию, а тот факт, что он много раз выезжал из страны, свидетельствовал об отсутствии у него трудностей с выездом за границу (см. § 26 настоящего Постановления). Соответственно, на первый вопрос она ответила прямо, а на второй — косвенно. Европейский Суд не считает, что ее выводы о двух моментах, которые не должны быть пересмотрены ретроспективно, были произвольными или сделанными явно в нарушение частей второй и третьей статьи 171 УПК Грузии. Хотя было бы желательно более полное объяснение того, почему риск того, что заявитель скроется от правосудия, был достаточно серьезным и не мог быть предотвращен иначе, чем заключением под стражу, не свидетельствует о том, что степень конкретизации причин, изложенных в протоколе, явно не соответствовала требованиям законодательства Грузии.
193. Кроме того, при принятии на следующий день решения о заключении заявителя под стражу до суда Кутаисский городской суд также рассмотрел, хотя и кратко, вопрос о законности его задержания (см. § 39 настоящего Постановления), и его решение было оставлено без изменения Апелляционным судом г. Кутаиси (см. § 43 настоящего Постановления). Европейский Суд не может с легкостью отходить от выводов внутригосударственных властей и судов относительно применения внутреннего законодательства.
194. С учетом вышеизложенного Европейский Суд не находит нарушения пункта 1 статьи 5 Конвенции в отношении задержания заявителя.
(b) Содержание заявителя под стражей до суда
195. Как уже было отмечено, заявитель не утверждал в Европейском Суде, что его задержание и заключение под стражу до суда не были основаны на разумном подозрении. Он скорее поставил вопрос о том, что Кутаисский городской суд не установил срок его содержания под стражей до суда, и утверждал, оно было необоснованным, поскольку было назначено без надлежащего учета его личной ситуации и в действительности преследовало другую цель.
196. Европейский Суд не считает, что любой из этих аспектов ставит под сомнение совместимость содержания заявителя под стражей до суда с подпунктом «c» пункта 1 статьи 5 Конвенции.
197. Тот факт, что Кутаисский городской суд не установил срок содержания заявителя под стражей до суда, не поднимает вопроса в контексте данной нормы Конвенции. Этого не требовалось и согласно законодательству Грузии (см. в противоположность этому Постановление Европейского Суда по делу «Логвиненко против Российской Федерации» (Logvinenko v. Russia) от 17 июня 2010 г., жалоба № 44511/04 <1>, §§ 37 - 38, Постановление Европейского Суда по делу «Федоренко против Российской Федерации» (Fedorenko v. Russia) от 20 сентября 2011 г., жалоба № 39602/05 <2>, §§ 48 - 50 и 54 - 55, а также Постановление Европейского Суда по делу «Роман Петров против Российской Федерации» (Roman Petrov v. Russia) от 15 декабря 2015 г., жалоба № 37311/08 <3>, §§ 43 - 45). Пункт 6 статьи 18 Конституции Грузии и часть вторая статьи 205 УПК Грузии ограничивают срок содержания под стражей до суда девятью месяцами, но это не означает, что назначающий его суд должен указывать в решении срок. В части шестой статьи 206 УПК Грузии, в которой перечислены элементы, которые должно содержать решение суда о заключении под стражу до суда, ничего не говорится об обязательстве устанавливать срок содержания под стражей (см. §§ 148 и 151 настоящего Постановления).
<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2011. № 1 (примеч. редактора).
<2> См.: там же. 2013. № 2 (примеч. редактора).
<3> См.: там же. 2016. № 10 (примеч. редактора).
198. Не существовало и отдельного требования в силу пункта 1 статьи 5 Конвенции о том, что решения суда о заключении под стражу до суда должны устанавливать его продолжительность.
199. Действительно, содержание под стражей в течение непредсказуемого периода из-за пробелов в законодательстве является нарушением требования правовой определенности (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Барановский против Польши», § 56, Постановление Европейского Суда по делу «Гиголашвили против Грузии» (Gigolashvili v. Georgia) от 8 июля 2008 г., жалоба № 18145/05, §§ 31 и 35, Постановление Европейского Суда по делу «Елоев против Украины» (Yeloyev v. Ukraine) от 6 ноября 2008 г., жалоба № 17283/02, § 53, Постановление Европейского Суда по делу «Соловей и Зозуля против Украины» (Solovey and Zozulya v. Ukraine) от 27 ноября 2008 г., жалобы NN 40774/02 и 4048/03, §§ 70 — 72, Постановление Европейского Суда по делу «Рамишвили и Кохреидзе против Грузии» (Ramishvili and Kokhreidze v. Georgia) от 27 января 2009 г., жалоба № 1704/06, §§ 106 — 110, Постановление Европейского Суда по делу «Фельдман против Украины» (Feldman v. Ukraine) от 8 апреля 2010 г., жалобы NN 76556/01 и 38779/04, § 73, Постановление Европейского Суда по делу «Харченко против Украины» (Kharchenko v. Ukraine) от 10 февраля 2011 г., жалоба № 40107/02, § 74, Постановление Европейского Суда по делу «Тимошенко против Украины» (Tymoshenko v. Ukraine) 30 апреля 2013 г., жалоба № 49872/11, § 267, а также Постановление Европейского Суда по делу «Гал против Украины» (Gal v. Ukraine) от 16 апреля 2015 г., жалоба № 6759/11, § 36). Но в данном случае дело обстояло иным образом. Законодательство Грузии предусматривает четкую основу для содержания под стражей до суда и ограничивает его продолжительность. В то же время в трех своих постановлениях Европейский Суд отметил, что, если внутригосударственный суд не устанавливает срок содержания под стражей до суда, это порождает неопределенность, даже если его максимальная продолжительность ясно указана во внутригосударственном законодательстве (см. Постановление Европейского Суда по делу «Луценко против Украины» (Lutsenko v. Ukraine) от 3 июля 2012 г., жалоба № 6492/11, § 73, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Гал против Украины», § 37, а также Постановление Европейского Суда по делу «Клеутин против Украины» (Kleutin v. Ukraine) 23 июня 2016 г., жалоба № 5911/05, § 105). Однако эти Постановления должны толковаться в контексте. Во всех трех упомянутых делах внутригосударственные суды не указали даже минимально убедительных причин для назначения содержания под стражей до суда. Они аналогичны нескольким делам, в которых Европейский Суд установил нарушение пункта 1 статьи 5 Конвенции в связи с отсутствием каких-либо оснований для назначения содержания под стражей до суда и неустановлением его продолжительности (см. Постановление Европейского Суда по делу «Худоеров против Российской Федерации» (Khudoyorov v. Russia), жалоба № 6847/02 <1>, §§ 136 - 137, ECHR 2005-X (извлечения), Постановление Европейского Суда по делу «Владимир Соловьев против Российской Федерации» (Vladimir Solovyev v. Russia) от 24 мая 2007 г., жалоба № 2708/02 <2>, §§ 95 - 98, Постановление Европейского Суда по делу «Губкин против Российской Федерации» (Gubkin v. Russia) от 23 апреля 2009 г., жалоба № 36941/02 <3>, §§ 111 - 114, Постановление Европейского Суда по делу «Арутюнян против Российской Федерации» (Arutyunyan v. Russia) от 10 января 2012 г., жалоба № 48977/09 <4>, §§ 92 - 93, а также Постановление Европейского Суда по делу «Плетменцев против Российской Федерации» (Pletmentsev v. Russia) от 27 июня 2013 г., жалоба № 4157/04, § 43, с дальнейшими ссылками). Таким образом, данные постановления не следует толковать как устанавливающие требование в соответствии с пунктом 1 статьи 5 Конвенции для внутригосударственных судов указывать продолжительность содержания под стражей до суда в своих решениях, независимо от того, как этот вопрос регулируется внутренним законодательством. Все, что требуется этим положением Конвенции - определение правил, которые можно предвидеть при их применении.
<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2006. № 7 (примеч. редактора).
<2> См.: там же. 2007. № 12 (примеч. редактора).
<3> См.: Российская хроника Европейского Суда. 2011. № 4 (примеч. редактора).
<4> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2012. № 9 (примеч. редактора).
200. Согласно части второй статьи 205 УПК Грузии заявитель не мог содержаться под стражей более девяти месяцев в связи с предъявленными ему обвинениями (см. § 148 настоящего Постановления). Следовательно, нельзя сказать, что существовала неопределенность в отношении правил, регулирующих его содержание под стражей до суда, или риск того, что оно будет продолжаться неопределенное время.
201. В настоящем деле заявитель был осужден 17 февраля 2014 г., через восемь месяцев и 27 дней после задержания (см. § 53 настоящего Постановления).
202. Действительно, в 2015 году Конституционный суд Грузии постановил, что, поскольку часть вторая статьи 205 УПК Грузии может быть истолкована как позволяющая лицу содержаться под стражей до суда более девяти месяцев, если органы прокуратуры предъявили дополнительные обвинения в отношении него в отдельном деле с неоправданной задержкой, это могло являться нарушением пунктов 1 и 6 статьи 18 Конституции Грузии (см. § 150 настоящего Постановления). Однако доводы, приведенные Конституционным судом, демонстрируют, что постановление суда должно было предотвратить возможность органов прокуратуры предъявлять новые обвинения против лица, уже содержащегося под стражей, с целью обосновать продление срока его содержания под стражей свыше девятимесячного периода.
203. Тем не менее в случае заявителя такой проблемы не возникало. Между его задержанием 21 мая 2013 г. и осуждением 17 февраля 2014 г. ему два раза предъявляли дополнительные обвинения. Первый раз — 28 мая 2013 г., через шесть дней после того, как он впервые был заключен под стражу до суда (см. § 56 настоящего Постановления). Эти обвинения, хотя и привели к вынесению отдельного решения от 30 мая 2013 г. Тбилисского городского суда по месту его содержания под стражей до суда (см. выше), не являлись основанием для его содержания под стражей более девяти месяцев, так как он был осужден в рамках уголовного дела, рассматривавшегося менее чем через девять месяцев после его задержания. Второй раз ему предъявили обвинение 24 июня 2013 г., через один месяц и пять дней после того, как он был впервые заключен под стражу (см. § 57 настоящего Постановления). Данные обвинения не стали основанием для содержания заявителя под стражей, поскольку Тбилисский городской суд отклонил ходатайство прокуратуры по данному вопросу (см. выше). В связи с этими факторами и, в частности, сравнительно коротким промежутком между предъявлением первоначального и последующих обвинений трудно оценить последующие обвинения в качестве уловки со стороны органов прокуратуры с целью обойти установленные законом правила ограничения периода времени, в течение которого заявитель может содержаться под стражей до суда.
204. Таким образом, учитывая, что предъявление новых обвинений в отдельном производстве, по-видимому, вносит неопределенность в применение части второй статьи 205 УПК Грузии, оно не нарушило интересы заявителя. В деле по индивидуальной жалобе задача Европейского Суда состоит не в том, чтобы проверять внутригосударственное право абстрактно, а в том, чтобы определить, привело ли оно тем способом, как оно было применено к заявителю, к нарушению Конвенции (см. среди многих прочих примеров Постановление Европейского Суда по делу «Голдер против Соединенного Королевства» (Golder v. United Kingdom) от 21 февраля 1975 г., § 39, in fine, Series A, № 18, Постановление Европейского Суда по делу «Минелли против Швейцарии» (Minelli v. Switzerland) от 25 марта 1983 г., § 35, Series A, № 62, а также Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Николова против Болгарии» (Nikolova v. Bulgaria), жалоба № 31195/96, § 60, ECHR 1999-II).
205. Уделил ли Кутаисский городской суд достаточно внимания личной ситуации заявителя и в целом, были ли причины, которые он привел для его заключения под стражу до суда, достаточными, являются вопросами не в контексте пункта 1 статьи 5 Конвенции, а в контексте пункта 3 статьи 5 Конвенции (см. Постановление Европейского Суда по делу «Де Йонг, Балье и Ван ден Бринк против Нидерландов» (De Jong, Baljet and Van den Brink v. Netherlands) от 22 мая 1984 г., § 44, Series A, № 77, Постановление Европейского Суда по делу «Ходорковский против Российской Федерации» (Khodorkovskiy v. Russia) от 31 мая 2011 г., жалоба № 5829/04 <1>, §§ 161 и 163, Постановление Европейского Суда по делу «Микиашвили против Грузии» (Mikiashvili v. Georgia) от 9 октября 2012 г., жалоба № 18996/06, § 94, упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Бузаджи против Республики Молдова», § 99, in fine, а также Постановление Европейского Суда по делу «Вашченковс против Латвии» ( Vašèenkovs v. Latvia) от 15 декабря 2016 г., жалоба № 30795/12, § 42). Этот вопрос будет подробно рассмотрен далее. С учетом прецедентов, упомянутых § 199 настоящего Постановления, нельзя прийти к выводу, что доводы, приведенные Кутаисским городским судом для заключения заявителя под стражу до суда, имели такие недостатки, что ставили под сомнение правомерность заключения под стражу по смыслу пункта 1 статьи 5 Конвенции (см. в качестве противоположного примера упоминавшиеся выше Постановления Европейского Суда по делам «Луценко против Украины», §§ 67 — 72, и «Тимошенко против Украины», §§ 269 — 270).
<1> См.: Российская хроника Европейского Суда. 2012. № 3 (примеч. редактора).
206. Кроме того, доводы, указанные Кутаисским городским судом, свидетельствуют о том, что содержание заявителя под стражей до суда преследовало цель, согласующуюся с подпунктом «c» пункта 1 статьи 5 Конвенции. Этого было достаточно для того, чтобы сделать его совместимым с данной нормой Конвенции. Как уже отмечалось, вопрос о том, преследовало ли оно также другую цель, должен быть рассмотрен в соответствии со статьей 18 Конвенции.
207. Коротко говоря, содержание заявителя под стражей до суда соответствовало законодательству Грузии, которое, как оно было применено к нему, было достаточно предсказуемым и не являлось произвольным.
208. Следовательно, по делу не было допущено нарушения пункта 1 статьи 5 Конвенции в отношении содержания заявителя под стражей до суда.
III. Предполагаемое нарушение пункта 3 статьи 5 Конвенции
209. Заявитель жаловался на то, что суды Грузии не привели надлежащих и достаточных оснований для его содержания под стражей до суда, ни когда они впервые назначили его, ни когда они позднее проверяли его законность и обоснованность. При этом он ссылался на пункт 3 статьи 5 Конвенции, который предусматривает в части, относящейся к делу:
«Каждый задержанный или заключенный под стражу в соответствии с подпунктом „c“ пункта 1 настоящей статьи незамедлительно доставляется к судье или к иному должностному лицу, наделенному, согласно закону, судебной властью, и имеет право на судебное разбирательство в течение разумного срока или на освобождение до суда. Освобождение может быть обусловлено предоставлением гарантий явки в суд».
A. Постановление Палаты Европейского Суда
210. Палата Европейского Суда отметила, что заявитель содержался под стражей до суда в общей сложности восемь месяцев и 27 дней. Весь этот период не может быть автоматически оправдан причинами, указанными в первоначальных решениях о его заключении под стражу. Таким образом, необходимо проверить не только то, привели ли суды соответствующие и достаточные основания для заключения заявителя под стражу, но и то, сделали ли они это при отклонении ходатайства заявителя об освобождении из-под стражи 25 сентября 2013 г. В первоначальных решениях были поддержаны обе причины, на которые ссылалось обвинение в пользу заключения заявителя под стражу: риски того, что он скроется от правосудия и будет препятствовать производству по делу. Последний риск был обоснован ссылкой на высокую должность, ранее занимаемую заявителем, и на его поведение во время инцидента 30 ноября 2012 г. Первый риск подтверждался наличием поддельного паспорта, поспешным отъездом его жены за границу в день, когда его вызвали на допрос, и обнаружением крупных сумм наличных денег в его квартире. Все эти основания были достаточно конкретными, поэтому не было необоснованным заключать заявителя под стражу до суда.
211. В отличие от этого, когда заявитель ходатайствовал об освобождении из-под стражи 25 сентября 2013 г., Кутаисский городской суд вместо того, чтобы тщательно проверить, было ли оправдано его дальнейшее содержание под стражей, отклонил его ходатайство одним предложением без объяснения причин своего решения в нарушение соответствующих положений УПК Грузии 2010 года и пункта 3 статьи 5 Конвенции.
B. Предварительное возражение властей Грузии
1. Доводы сторон
212. Власти Грузии указали, что заявитель не обжаловал решение Кутаисского городского суда от 25 сентября 2013 г. в следственной коллегии Апелляционного суда г. Кутаиси, как это предусмотрено статьей 207 УПК Грузии. Такое обжалование являлось адекватным и эффективным средством правовой защиты. В связи с этим власти Грузии предложили Большой Палате Европейского Суда объявить жалобу в этой части неприемлемой для рассмотрения по существу, отметив, что в силу пункта 4 статьи 35, in fine, Конвенции Европейский Суд мог так поступить «на любой стадии разбирательства».
213. В своих устных доводах от имени заявителя его представители утверждали, что в соответствии с УПК Грузии решения, принимаемые судом первой инстанции в ходе досудебного заседания, не подлежат обжалованию.
2. Мнение Большой Палаты Европейского Суда
214. В силу пункта 4 статьи 35, in fine, Конвенции Европейский Суд может «на любой стадии разбирательства» отклонить жалобу, которую считает неприемлемой для рассмотрения по существу. Соответственно, Большая Палата Европейского Суда может рассматривать, если это уместно, вопросы, касающиеся приемлемости жалобы для ее рассмотрения по существу. Если она сочтет, что жалоба или его часть должна была быть признана неприемлемой для рассмотрения по существу, она вправе даже на стадии рассмотрения дела по существу, пересмотреть решение в этом отношении (см. среди прочих примеров Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Одьевр против Франции» ( Odièvre v. France), жалоба № 42326/98, § 22, ECHR 2003-III, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Азинас против Кипра» (Azinas v. Cyprus), жалоба № 56679/00, § 32, ECHR 2004-III, а также Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Муршич против Хорватии» ( Muršiæ v. Croatia), жалоба № 7334/13 <1>, § 69, ECHR 2016). Эта возможность предусмотрена правилом 55 Регламента Суда, согласно которому «Любое возражение против приемлемости жалобы для рассмотрения по существу должно быть указано, насколько это позволяют характер возражения и обстоятельства, в письменных или устных замечаниях по вопросу о приемлемости жалобы для рассмотрения по существу, представленных Договаривающейся Стороной-ответчиком в порядке, предусмотренном правилом 51, или в зависимости от обстоятельств в порядке, предусмотренном правилом 54 [Регламента Суда]» (см. упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «K. и T. против Финляндии», § 145, Постановление Европейского Суда по делу «N.C. против Италии» (N.C. v. Italy), жалоба № 24952/94, § 44, ECHR 2002-X, а также Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Сейдович против Италии» (Sejdovic v. Italy), жалоба № 56581/00, § 41, ECHR 2006-II).
<1> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. Специальный выпуск. 2017. № 5 (примеч. редактора).
Только исключительные обстоятельства, в частности то, что основания для возражения против приемлемости жалобы для рассмотрения по существу имели место или стали известны позднее, могут освободить государство-ответчика от обязательства изложить их в своих замечаниях в соответствии с правилом 51 или 54 Регламента Суда (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «N.C. против Италии», § 44, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Моорен против Германии» (Mooren v. Germany) от 9 июля 2009 г., жалоба № 11364/03, § 57, а также Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Медведев и другие против Франции» (Medvedyev and Others v. France), жалоба № 3394/03, § 69, ECHR 2010).
215. В своих замечаниях по поводу приемлемости жалобы для ее рассмотрения по существу, представленных в ходе производства по делу в Палате Европейского Суда, власти Грузии не утверждали, что заявитель мог бы воспользоваться средством правовой защиты согласно статье 207 УПК Грузии. Власти государства-ответчика не сообщили о том, что существовали исключительные обстоятельства, которые освобождали бы их от обязанности сделать это, и Большая Палата Европейского Суда не выявила таких обстоятельств. Следовательно, власти Грузии лишаются права заявлять это возражение.
216. Отсюда следует, что данное возражение властей Грузии должно быть отклонено.
C. Существо жалобы
1. Доводы сторон
217. Заявитель настаивал на том, что решение заключить его под стражу до суда по сути было мотивировано тяжестью предъявленных ему обвинений и не учитывало его аргументы в пользу освобождения из-под стражи. Он предложил Большой Палате Европейского Суда не придавать значения конкретным доводам, выдвинутым обвинением в поддержку их утверждения о том, что он мог скрыться от правосудия, отметив, что ни Кутаисский городской суд, ни Апелляционный суд г. Кутаиси не упоминали их в своих решениях. Он также указал, что ему разрешали выезжать из Грузии шесть раз после инцидента 30 ноября 2012 г., и каждый раз он возвращался из поездки вовремя. Угроза того, что он будет препятствовать производству по делу, также не была надлежащим образом доказана. Наконец, суды не рассмотрели возможность применения альтернативных мер пресечения, таких как залог или личное поручительство.
218. Заявитель далее утверждал, что тот факт, что Кутаисский городской суд не мотивировал свое решение от 25 сентября 2013 г., являлся нарушением УПК Грузии и вызывал особенную проблему, поскольку на тот момент заявитель содержался под стражей уже четыре месяца.
219. Власти Грузии указали в своем ходатайстве следующее: для того, чтобы заявитель был заключен под стражу до суда, обвинение выдвинуло ряд конкретных доводов в поддержку своего утверждения о том, что существовала опасность того, что он скроется от правосудия или воспрепятствует производству по делу. Кутаисский городской суд заслушал эти аргументы в публичном судебном заседании, на котором заявитель имел возможность их прокомментировать, и затем Кутаисский городской суд поддержал их, равно как и Апелляционный суд г. Кутаиси.
220. Власти Грузии далее отметили, что, возражая против ходатайства заявителя об освобождении из-под стражи от 25 сентября 2013 г., обвинение аналогичным образом привело ряд конкретных оснований. Эти доводы легли в основу решения Кутаисского городского суда об отклонении ходатайства заявителя. Суд вынес свое решение по итогам полностью состязательного производства и принял во внимание все доводы, приведенные сторонами в этом производстве. Вынесение постановления суда устно не нарушало положения УПК Грузии.
2. Мнение Большой Палаты Европейского Суда
(a) Период времени, который должен быть принят во внимание
221. Период, который следовало принять во внимание, начался 21 мая 2013 г., когда заявитель был задержан, и закончился 17 февраля 2014 г., когда суд первой инстанции вынес ему обвинительный приговор (см. §§ 26 и 53 настоящего Постановления и упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Бузаджи против Республики Молдова», § 85, с дальнейшими отсылками). Следовательно, он продолжался восемь месяцев и 27 дней.
(b) Обоснованность этого периода времени
222. Устойчивость разумного подозрения в том, что задержанный совершил преступление, является условием sine qua non <1> правомерности продолжения его содержания под стражей. Однако когда судебные органы страны изучают «незамедлительно» после задержания, следует ли заключить лицо под стражу до суда, этого подозрения больше недостаточно, и власти должны привести другие важные и достаточные основания для оправдания содержания под стражей. Иными основаниями могут быть риск того, что лицо скроется от правосудия, угроза оказания давления на свидетелей или манипулирования доказательствами, опасность сговора, возможность совершения новых преступлений или нарушения общественного порядка и связанная с этим необходимость защиты задержанного (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Бузаджи против Республики Молдова», §§ 87 - 88 и 101 - 102, с дальнейшими ссылками). Существование этих рисков должно быть надлежащим образом обосновано властями, и мотивировки властей по данным вопросам не могут быть абстрактными, обобщенными и стереотипными (см. среди прочих примеров Постановление Европейского Суда по делу «Летелье против Франции» (Letellier v. France) от 26 июня 1991 г., § 51, Series A, № 207, Постановление Европейского Суда по делу «Клоот против Бельгии» (Clooth v. Belgium) от 12 декабря 1991 г., § 44, Series A, № 225, Постановление Европейского Суда по делу «Смирновы против Российской Федерации» (Smirnovy v. Russia), жалобы NN 46133/99 и 48183/99 <2>, § 63, ECHR 2003-IX (извлечения), а также Постановление Европейского Суда по делу «Георгий Николаишвили против Грузии» (Giorgi Nikolaishvili v. Georgia) от 13 января 2009 г., жалоба № 37048/04, §§ 73 и 76).
<1> Sine qua non (лат.) — обязательное, непременное условие, то, без чего нельзя обойтись (примеч. редактора).
<2> См.: Путеводитель по прецедентной практике Европейского Суда по правам человека за 2002 год (примеч. редактора).
223. В частности, опасность бегства от правосудия не может оцениваться только с учетом суровости возможного наказания, она должна быть оценена со ссылкой на ряд других факторов, таких как характер обвиняемого, его моральный облик, его активы, связи со страной и международные контакты (см. Постановление Европейского Суда по делу «W. против Швейцарии» (W. v. Switzerland) от 26 января 1993 г., § 33, Series A, № 254-A, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Смирновы против Российской Федерации», § 60, а также упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Бузаджи против Республики Молдова», § 90). Кроме того, из последнего предложения пункта 3 статьи 5 Конвенции следует, что в тех случаях, когда единственной остающейся причиной содержания под стражей является опасение, что обвиняемый скроется от правосудия и таким образом избежит явки в суд, он должен быть освобожден из-под стражи, если есть возможность заручиться гарантиями, которые обеспечат эту явку (см. Постановление Европейского Суда по делу «Вемхофф против Германии» (Wemhoff v. Germany) от 27 июня 1968, с. 25, § 15, Series A, № 7, упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Летелье против Франции», § 46, а также недавно вынесенное Постановление Европейского Суда по делу «Лукович против Сербии» ( Lukoviæ v. Serbia) от 26 марта 2013 г., жалоба № 43808/07, § 54).
224. Аналогичным образом доказывание наличия угрозы оказания давления на свидетелей не может быть основано на возможности назначения сурового наказания, а должно быть привязано к конкретным фактам (см. среди прочих примеров Постановление Европейского Суда по делу «Яжинский против Польши» ( Jarzyñski v. Poland) от 4 октября 2005 г., жалоба № 15479/02, § 43, Постановление Европейского Суда по делу «Козловский против Польши» ( Koz³owski v. Poland) от 13 декабря 2005 г., жалоба № 31575/03, § 43, Постановление Европейского Суда по делу «Кжиштофяк против Польши» (Krzysztofiak v. Poland) от 20 апреля 2010 г., жалоба № 38018/07, § 48, а также Постановление Европейского Суда по делу «Сагхинадзе и другие против Грузии» (Saghinadze and Others v. Georgia) от 27 мая 2010 г., жалоба № 18768/05, § 137).
225. По существу с учетом причин, указанных в решениях внутригосударственных судебных органов, относящихся к содержанию заявителя под стражей до суда, и доводов, приведенных заявителем в его ходатайствах об освобождении из-под стражи, или его жалоб Европейский Суд призван решить, было ли допущено нарушение пункта 3 статьи 5 Конвенции (см. среди прочих примеров Постановление Европейского Суда по делу «Ноймайстер против Австрии» (Neumeister v. Austria) от 27 июня 1968 г., с. 37, §§ 4 — 5, Series A, № 8, упоминавшиеся выше Постановления Европейского Суда по делам «Вемхофф против Германии», § 12, «Летелье против Франции», § 35, а также упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда «Бузаджи против Республики Молдова», § 91).
(ii) Применение вышеизложенных принципов в настоящем деле
(альфа) Первоначальное заключение заявителя под стражу до суда
226. Причины, приведенные Кутаисским городским судом для обоснования решения заключить заявителя под стражу до суда, опасность того, что он скроется от правосудия и окажет влияние на свидетелей (см. § 39 настоящего Постановления), были значимыми. Следует рассмотреть вопрос о том, были ли они также достаточными.
227. Кутаисский городской суд не указал все аргументы, изложенные обвинением в отношении этих вопросов, особенно относительно угрозы того, что заявитель скроется от правосудия. Однако он прямо сослался на процессуальные заявления стороны обвинения. Действуя таким образом, он дал понять, что принял во внимание конкретные доводы, высказанные обвинением, и счел их достаточными для того, чтобы оправдать заключение заявителя под стражу до суда. Хотя более детальная мотивировка была бы желательна, Европейский Суд убежден, что этого было достаточно в обстоятельствах дела и что он может считаться с данными конкретными позициями. Верно, что в силу пункта 3 статьи 5 Конвенции в первую очередь внутригосударственные судебные органы должны изучать все аргументы за или против заключения под стражу и указывать их в своих решениях (см. среди прочих примеров Постановление Европейского Суда по делу «Летелье против Франции», § 35, упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда «Лабита против Италии», § 152, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Маккей против Соединенного Королевства» (McKay v. United Kingdom), жалоба № 543/03, § 43, ECHR 2006-X § 43). В то же время отсутствует единый стандарт мотивировки этих вопросов, и ничто не препятствует судебным органам страны одобрить или инкорпорировать путем ссылки конкретные позиции, упоминаемые властями, добивающимися назначения содержания под стражей до суда (см., mutatis mutandis, Постановление Европейского Суда по делу «Хелле против Финляндии» (Helle v. Finland) от 19 декабря 1997 г., §§ 56 — 60, Reports 1997-VIII, и Постановление Европейского Суда по делу «Лэкэтуш и другие против Румынии» ( Lãcãtuº and Others v. Romania) от 13 ноября 2012 г., жалоба № 12694/04, § 100).
228. Существование опасности оказания заявителем давления на свидетелей не было убедительно обосновано. Действительно, многие свидетели по делу против заявителя являлись его бывшими подчиненными, и он обладал значительным влиянием в некоторых группах грузинского общества (см. § 31 настоящего Постановления). Однако дело было возбуждено более чем за пять месяцев до его задержания, и не утверждалось, что за это время он пытался воздействовать на свидетелей по делу. Единственный конкретный случай, упоминавшийся в поддержку этого утверждения, предположительная попытка заявителя запугать начальника пограничной полиции 30 ноября 2012 г., даже допуская, что она имела место, что заявитель отрицал, произошел до того, как дело было возбуждено, и не имел никакой связи с обвинениями, по которым заявитель был заключен под стражу до суда.
229. Риск того, что заявитель скроется от правосудия, был сформулирован в более конкретных выражениях. Обвинение ссылалось главным образом на обширные международные контакты заявителя и его многочисленные поездки за границу. Обвинение также указало, в частности, что супруга заявителя уехала из Грузии сразу после того, как он был вызван на допрос 21 мая 2013 г., и что при обыске его квартиры были обнаружены крупные суммы наличных денег, которые он, возможно, предварительно подготовил для того, чтобы облегчить свой отъезд из Грузии, что у него все еще имелся поддельный паспорт (см. § 34 настоящего Постановления). Эти факты, которые усугублялись тяжестью наказания, которое грозило заявителю в случае признания его виновным, позволили предположить, что сразу после того, как ему будут предъявлены обвинения, опасность его побега за границу можно было считать достаточно реальной, и ее нельзя было предотвратить применением менее ограничительной меры пресечения.
230. Следовательно, Европейский Суд считает, что по делу не было допущено нарушения пункта 3 статьи 5 Конвенции в отношении первоначального заключения заявителя под стражу до суда.
(бета) Обоснование продления срока содержания заявителя под стражей до суда
231. Первое ходатайство против содержания заявителя под стражей было подано 25 сентября 2013 г., через четыре месяца после того, как была назначена эта мера пресечения. В своих представлениях в Кутаисский городской суд в этот день защита заявителя и обвинение по существу привели в разных выражениях доводы о риске того, что заявитель скроется от правосудия, и опасности оказания влияния на свидетелей, которые защита заявителя и обвинение уже излагали 22 мая 2013 г. Представляется, что единственные новые доводы со стороны обвинения состояли в том, что заявитель мог иметь другие невыявленные поддельные заграничные паспорта и что подобные заграничные паспорта уже были использованы другими бывшими чиновниками с целью выехать за границу, и что оставалась угроза оказания влияния на свидетелей, поскольку свидетели, хотя уже и допрошенные, должны были еще давать показания на суде, что согласно закону являлось единственным способом представить доказательства. Со стороны заявителя новым аргументом, по-видимому, было то, что расследование по делу уже завершилось (см. §§ 47 и 48 настоящего Постановления).
232. Все эти доводы имели отношение к обоснованию продолжения содержания заявителя под стражей до суда, и ни один из них не был полностью безосновательным. Даже если многие из них были идентичны приведенным четыре месяца назад, все они требовали нового рассмотрения, поскольку по самой своей природе причины, которые первоначально оправдывают содержание под стражей до суда, могут измениться с течением времени (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Летелье против Франции», § 39, Постановление Европейского Суда по делу «I.A. против Франции» (I.A. v. France) от 23 сентября 1998 г., §§ 105 и 110, Reports 1998-VII, а также Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Кудла против Польши» ( Kud³a v. Poland), жалоба № 30210/96, § 114, ECHR 2000-XI).
233. Однако Кутаисский городской суд ничего не указал ни по одному из этих пунктов (см. § 49 настоящего Постановления). Не приведя каких-либо оснований для своего решения от 25 сентября 2013 г., он не дал понять, почему он убежден в причинах, упомянутых обвинением, и почему он установил, что они перевешивают доводы, представленные заявителем. К задаче Европейского Суда не относится восполнять это упущение (см. Постановление Европейского Суда по делу «Илийков против Болгарии» (Ilijkov v. Bulgaria) от 26 июля 2001, жалоба № 33977/96, § 86, Постановление Европейского Суда по делу «Панченко против Российской Федерации» (Panchenko v. Russia) от 8 февраля 2005 г., жалоба № 45100/98 <1>, § 105, а также упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Георгий Николаишвили против Грузии», § 77).
<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2005. № 9 (примеч. редактора).
234. В своем последующем решении от 7 октября 2013 г. Кутаисский городской суд кратко отметил, что заявитель не указал на какие-либо новые факты или доказательства, а лишь сослался на основания, изложенные в первоначальном решении о заключении заявителя под стражу до суда. Таким образом, суд полностью игнорировал течение времени и ясно дал понять, что именно заявитель должен доказать, что его содержание под стражей более не является оправданным (см. § 51 настоящего Постановления). Однако в соответствии с пунктом 3 статьи 5 Конвенции обязанность выяснять сохранение причин, оправдывающих дальнейшее содержание под стражей до суда, возлагается на власти, а не на лицо, содержащееся под стражей (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Илийков против Болгарии», § 85, и Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Быков против Российской Федерации» (Bykov v. Russia) от 10 марта 2009 г., жалоба № 4378/02 <1>, § 64, in fine). Как уже отмечалось, даже если такие причины и существуют при первоначальном заключении под стражу, они могут изменяться с течением времени. Причины, выдвинутые Кутаисским городским судом 7 октября 2013 г., были недостаточны для обоснования продолжения содержания заявителя под стражей.
<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2009. № 6 (примеч. редактора).
235. Ввиду вышеизложенного Европейский Суд заключает, что по крайней мере с 25 сентября 2013 г. и далее содержание заявителя под стражей в нарушение пункта 3 статьи 5 Конвенции перестало быть обоснованным достаточными основаниями.
IV. Предполагаемое нарушение пункта 4 статьи 5 Конвенции
236. Заявитель также жаловался на то, что решение Кутаисского городского суда от 25 сентября 2013 г., отклоняющее его ходатайство об освобождении из-под стражи, было вынесено в устной форме и не содержало какой-либо мотивировки. При этом он ссылался на пункт 4 статьи 5 Конвенции, который гласит:
«Каждый, кто лишен свободы в результате ареста или заключения под стражу, имеет право на безотлагательное рассмотрение судом правомерности его заключения под стражу и на освобождение, если его заключение под стражу признано судом незаконным».
237. Палата Европейского Суда, отметив, что она изучила вопрос об отсутствии мотивировки решения Кутаисского городского суда от 25 сентября 2013 г. в соответствии с пунктом 3 статьи 5 Конвенции, решила, что отсутствует необходимость рассматривать тот же вопрос в соответствии с пунктом 4 статьи 5 Конвенции.
238. Заявитель указал, что 25 сентября 2013 г. Кутаисский городской суд отклонил в устной форме его ходатайство об освобождении из-под стражи без объяснения причин своего решения, сделав тем самым его последующее содержание под стражей произвольным. Поскольку первоначальные риски скрыться от правосудия и воспрепятствовать производству по делу, которые вообще не были надлежащим образом обоснованы, неизбежно ослаблялись с течением времени, то отсутствие каких-либо мотивировок особенно вызывало вопросы.
239. Доводы властей Грузии по поводу этой части жалобы кратко изложены в § 220 настоящего Постановления.
240. Европейский Суд уже рассмотрел в контексте пункта 3 статьи 5 Конвенции тот факт, что Кутаисский городской суд не мотивировал свое решение от 25 сентября 2013 г., отклонившее ходатайство заявителя об освобождении из-под стражи (см. § 233 настоящего Постановления). Он не усматривает необходимости анализировать тот же вопрос и в контексте пункта 4 статьи 5 Конвенции (см. Постановление Европейского Суда по делу «Ходорковский и Лебедев против Российской Федерации» (Khodorkovskiy and Lebedev v. Russia) от 25 июля 2013 г., жалобы NN 11082/06 и 13772/05 <2>, § 525).
<2> См.: Российская хроника Европейского Суда. 2015. № 1 (примеч. редактора).
V. Предполагаемое нарушение статьи 18 Конвенции во взаимосвязи с пунктом 1 статьи 5 Конвенции
241. В своей жалобе заявитель утверждал, что цель уголовного дела в отношении него и его содержания под стражей до суда состояла в том, чтобы устранить его из политической жизни и не допустить его участия в президентских выборах в Грузии в октябре 2013 года.
242. В своих замечаниях, представленных в Палату Европейского Суда 19 декабря 2014 г. в ответ на комментарии властей Грузии, заявитель также отметил, что 14 декабря 2013 г. генеральный прокурор попытался использовать его содержание под стражей в качестве рычага давления, чтобы заставить его предоставить информацию о банковских счетах Саакашвили и смерти Жвании.
243. Заявитель ссылался на статью 18 Конвенции, которая гласит:
«Ограничения, допускаемые в настоящей Конвенции в отношении указанных прав и свобод, не должны применяться для иных целей, нежели те... для которых они были предусмотрены».
A. Постановление Палаты Европейского Суда
244. Палата Европейского Суда не была убеждена в том, что уголовное дело в отношении заявителя и его содержание под стражей до суда были направлены на то, чтобы исключить его из политической жизни Грузии, отметив, что единственными доказательствами, приводимыми в поддержку этого утверждения, были заявления от учреждений, неправительственных организаций и общественных деятелей. Однако Палата Европейского Суда была убеждена в действительности сообщения заявителя о его ночной встрече с генеральным прокурором. Она сочла версию заявителя об этом событии последовательной и подробной. Палата Европейского Суда также отметила, что заявитель озвучил свои утверждения сразу после этой встречи, что его рассказ был частично подтвержден официальным лицом, Л.М., которая была уволена вскоре после ее высказывания, что власти не обеспечили доступ к записям с камер видеонаблюдения в тюрьме, которые могли бы прояснить обстоятельства события, а также что власти не проверили надлежащим образом инцидент и не предоставили материалов его расследования Генеральной инспекцией Министерства по исполнению наказаний, пробации и юридической помощи Грузии. Палата Европейского Суда пришла к выводу, что содержание заявителя под стражей использовалось не только в законных правоохранительных целях, а также для других: способствовать расследованию властей по факту смерти Жвании и предоставить им возможность узнать о банковских счетах Саакашвили. Соответственно, Палата Европейского Суда пришла к выводу, что по делу властями Грузии было допущено нарушение статьи 18 Конвенции.
B. Предварительное возражение властей Грузии
1. Доводы сторон
245. Власти Грузии указали, что заявитель не представил свои утверждения о встрече с генеральным прокурором в течение шести месяцев после предположительной встречи или даже в течение шести месяцев после того, как его адвокату сообщили, что расследование данного вопроса Генеральной инспекцией Министерства по исполнению наказаний, пробации и юридической помощи Грузии было закрыто. По мнению властей Грузии, тем самым заявитель не выполнил правило шестимесячного срока для подачи жалобы, установленное пунктом 1 статьи 35 Конвенции.
246. Заявитель настаивал на том, что он подал свою жалобу в отношении статьи 18 Конвенции своевременно. Он также отметил, что предполагаемый инцидент произошел после того, как он подал свою жалобу в Европейский Суд, и указал, что довод властей Грузии неверен.
2. Мнение Большой Палаты Европейского Суда
247. Хотя власти Грузии не выдвигали вышеуказанное возражение в своих замечаниях по приемлемости жалобы для ее рассмотрения по существу при производстве по делу в Палате Европейского Суда, не может иметь места лишение права подавать возражения, несмотря на требования правила 55 Регламента Суда, потому что правило шестимесячного срока, установленное в пункте 1 статьи 35 Конвенции, является правилом публичной политики, которое Европейский Суд может и должен применять даже по собственной инициативе (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Сабри Гюнеш против Турции» (Sabri Güneº . v. Turkey) от 29 июня 2012 г., жалоба № 27396/06, §§ 25 - 31, и Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Блохин против Российской Федерации» (Blokhin v. Russia), жалоба № 47152/06 <1>, §§ 102 - 103, ECHR 2016), и даже впервые в производстве по делу в Большой Палате Европейского Суда после передачи ей дела (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Свинаренко и Сляднев против Российской Федерации» (Svinarenko and Slyadnev v. Russia), жалобы NN 32541/08 и 43441/08 <2>, § 85, ECHR 2014 (извлечения)).
<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2016. № 12 (примеч. редактора).
<2> См.: там же. 2014. № 11 (примеч. редактора).
248. Следовательно, Большая Палата Европейского Суда вправе рассмотреть вопрос о том, было ли соблюдено правило шестимесячного срока для подачи жалобы.
249. Тайная встреча с генеральным прокурором, как утверждается, состоялась немногим более трех недель спустя после подачи жалобы в Европейский Суд (см. §§ 1 и 60 настоящего Постановления), поэтому утверждения в отношении нее не могли фигурировать в жалобе. Они не были надлежащим образом представлены Европейскому Суду, пока заявитель не подал свои комментарии в ответ на замечания властей Грузии в ходе разбирательства в Палате Европейского Суда 19 декабря 2014 г. Это произошло спустя более шести месяцев после предполагаемой встречи и более шести месяцев после того, как адвокат заявителя был проинформирован о том, что расследование по этому факту Генеральной инспекции Министерства по исполнению наказаний, пробации и юридической помощи Грузии было завершено (см. § 89 настоящего Постановления). Если утверждения должны рассматриваться как отдельная часть жалобы, то они были выдвинуты несвоевременно.
250. Однако Большая Палата Европейского Суда не считает, что данные утверждения являлись отдельной частью жалобы в соответствии со статьей 18 Конвенции. Они являются еще одним аспектом или еще одним аргументом в поддержку уже представленной части жалобы, а именно что ограничение права заявителя на свободу было применено в целях, не предусмотренных Конвенцией (см., mutatis mutandis, Решение Европейского Суда по делу «Греко-католический приход Сэмбата Бихор против Румынии» ( Sâmbata Bihor Greek Catholic Parish v. Romania) от 25 мая 2004 г., жалоба № 48107/99, Постановление Европейского Суда по делу «Расмуссен против Польши» (Rasmussen v. Poland) от 28 апреля 2009 г., жалоба № 38886/05, § 30, а также Постановление Европейского Суда по делу «Матлоом против Греции» (Mathloom v. Greece) от 24 апреля 2012 г., жалоба № 48883/07, § 39, и в качестве противоположного примера Решение Европейского Суда по делу «Экимджиев против Болгарии» (Ekimdjiev v. Bulgaria) от 3 марта 2005 г., жалоба № 47092/99, Решение Европейского Суда по делу «Корнеа против Румынии» (Cornea v. Romania) от 15 мая 2012 г., жалоба № 13755/03, § 51, Постановление Европейского Суда по делу «Кырлангыч против Турции» ( Kýrlangiç v. Turkey) от 25 сентября 2012 г., жалоба № 30689/05, § 54, а также Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Фабиан против Венгрии» ( Fábián v. Hungary), жалоба № 78117/13 <1>, §§ 95 - 97, ECHR 2017 (извлечения)). При рассмотрении жалобы Европейский Суд может принимать во внимание факты, которые являются последующими за ней, но непосредственно связаны с теми фактами, которые охватываются ею (см. Постановление Европейского Суда по делу «Стогмюллер против Австрии» ( Stögmüller v. Austria) от 10 ноября 1969, с. 41, § 7, Series A, № 9, Постановление Европейского Суда по делу «Матцнеттер против Австрии» (Matznetter v. Austria) от 10 ноября 1969 г., с. 31 — 32, § 5, Series A, № 10, а также позднее вынесенное Постановление Европейского Суда по делу «Хайлетдинов против Российской Федерации» (Khayletdinov v. Russia) от 12 января 2016 г., жалоба № 2763/13 <2>, § 82).
<1> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. Специальный выпуск. 2018. № 7 (примеч. редактора).
<2> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. (примеч. редактора).
251. Отсюда следует, что Большой Палате Европейского Суда ничто не препятствует рассматривать такие утверждения и что возражение властей Грузии должно быть отклонено.
C. Существо жалобы
1. Доводы сторон
252. Заявитель указал, что статья 18 Конвенции является ее основополагающей нормой. Ее цель заключается в защите демократических ценностей, которые, как следует из Преамбулы Конвенции и прецедентной практики Европейского Суда, лежат в основе всей Конвенции. Плюрализм, свободные выборы и политические партии являются ключевыми среди этих ценностей. Это особенно актуально в настоящем деле, когда уголовное преследование использовалось для того, чтобы не допустить участия в политическом процессе крупного оппозиционного политика. Роль статьи 18 Конвенции заключается в предотвращении таких злоупотреблений. На вопрос о том, каким образом должны быть оформлены жалобы в соответствии с этим положением Конвенции, Европейским Судом был дан непоследовательный ответ в его прецедентной практике. Расхождения могут быть выявлены, в частности, в отношении стандарта доказывания и видов доказательств, способных продемонстрировать скрытую цель. Эти вопросы должны решаться гибким и реалистичным образом, например, требуя от заявителей возбуждения дела prima facie <3>, а затем перекладывать бремя доказывания на государство-ответчика, или принимая во внимание более широкий контекст. В тех случаях, когда власти преследовали несколько целей, наличие даже одной цели, не предусмотренной Конвенцией, является достаточным основанием для признания нарушения.
<3> Prima facie (лат.) — судя по имеющимся данным, в порядке опровержимой презумпции, первоначально, предположительно, кажущийся достоверным (примеч. редактора).
253. В деле заявителя были две линии доказательств, демонстрирующих скрытый смысл его задержания и содержания под стражей до суда. С одной стороны, имелись доказательства того, что его вывезли из камеры 14 декабря 2013 г. и генеральный прокурор оказал на него давление с целью получить от него информацию о смерти Жвании и банковских счетах Саакашвили. С другой стороны, весь контекст дела свидетельствует о том, что заявитель и другие члены его политической партии стали мишенями для преследования по политическим причинам.
254. Версия событий 14 декабря 2013 г., изложенная заявителем, по ряду причин представлялась более правдоподобной, чем версия властей Грузии. Заявитель рассказал об этом событии своим адвокатам, а затем при первой же возможности публично сообщил об этом. Его последующие сведения об инциденте были подробными и последовательными. Старшие должностные лица с самого начала решительно опровергали его утверждения и выступали против надлежащего расследования по ним. Оба расследования по данным утверждениям были проведены должностными лицами, которые не были достаточно независимыми. Второе расследование, проведенное Генеральной прокуратурой Грузии, была начато только после вынесения Постановления Палатой Европейского Суда по настоящему делу. Объяснение властей Грузии по поводу ограниченного количества времени, в течение которого хранились записи с камер видеонаблюдения, было неубедительным. Видеозаписи с камер наблюдения частных учреждений и дорожных камер не были надлежащим образом изучены и не были показаны адвокату заявителя, несмотря на его настоятельные просьбы. Показания сотрудников тюрем в ходе внутриведомственной проверки были очень краткими и стереотипными. Ни О.П., ни Д.Д., главные действующие лица инцидента, в ходе этой проверки не были опрошены. Также не была предпринята попытка доставить заявителя в офис Д.Д. для того, чтобы проверить его утверждение о том, что он может узнать этот офис. Странно, что в своих показаниях, данных в ходе уголовного расследования, все сотрудники тюрьмы смогли, не ссылаясь на имеющиеся документы, вспомнить о своих передвижениях и действиях в конкретный день, имевших место двумя с половиной годами ранее, что ставит под сомнение их достоверность. Были опрошены трое заключенных, Г.Ц., И.П. и К.Т., которые подтвердили рассказ заявителя и которые не были до́лжным образом опровергнуты властями Грузии. Показания О.П. и Д.Д. во время второго расследования не вызывали доверия. Не было предпринято каких-либо попыток проверить утверждения заявителя путем проверки записей разговоров с мобильного телефона мужчин в автомобиле, перевозивших его из тюрьмы № 9 в Департамент исполнения наказаний, или с помощью проведения опознания личности. Наконец, не было предоставлено надлежащего объяснения значительных сумм премий, выплаченных различным сотрудникам тюрем в декабре 2013 года.
255. К фактам, свидетельствующим о том, что уголовное дело в отношении заявителя, было политически мотивированным и имело целью исключить его из политической жизни в преддверии президентских выборов 2013 года и позже, относятся следующие: (a) вскоре после парламентских выборов 2012 года были возбуждены уголовные дела в отношении многих бывших членов правительства из партии «Единое национальное движение» и иных бывших высокопоставленных чиновников из партии «Единое национальное движение», что побудило правительства многие иностранных государств, международные организации, такие как Парламентская Ассамблея Совета Европы и неправительственные организации, выразить озабоченность по поводу возможных политических преследований; (b) руководство политического объединения «Грузинская мечта» публично призывало к ликвидации партии «Единое национальное движение», а премьер-министр в частном порядке угрожал одному политическому деятелю партии «Единое национальное движение» уголовными преследованиями членам партии «Единое национальное движение»; (c) в 2015 году Конституционный суд Грузии выразил сожаление в связи с попытками оказать на него общественное давление в деле, возбужденном Г.У.; (d) в 2014 и 2015 годах суды во Франции, Греции и Соединенного Королевства отказали в экстрадиции двух высокопоставленных бывших официальных лиц партии «Единое национальное движение» в Грузию, установив, что уголовное преследование в отношении них было политически мотивированным, а Интерпол по тому же основанию отозвал или отказался выдать два уведомления о розыске со стороны Интерпола; (e) в отчете Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе о результатах судебного мониторинга был выявлен ряд недостатков в 14 уголовных делах в отношении бывших официальных лиц партии «Единое национальное движение», в том числе в делах в отношении заявителя; (f) в материалах уголовного дела, фигурирующего в настоящем деле в Европейском Суде, обвинение получило показания от 3 969 свидетелей, добилось и получило разрешение вызвать их в судебное заседание с целью запугать их, затянуть рассмотрение дела и таким образом увеличить время содержания заявителя под стражей; (g) производство по этому делу велось в г. Кутаиси, несмотря на то, что заявитель и его сообвиняемый, З.Ч., равно как и большинство свидетелей проживают в г. Тбилиси; (h) несколько тысяч активистов и сторонников партии «Единое национальное движение» сотрудники правоохранительных органов неоднократно допрашивали и запугивали, ряд членов партии «Единое национальное движение» подверглись нападению без адекватного полицейского реагирования на инциденты, а многих официальных лиц партии «Единое национальное движение» на местном уровне заставили уйти в отставку, или они были уволены и привлечены к уголовной ответственности.
256. Власти Грузии утверждали, что в прецедентной практике очень мало дел, в которых Европейский Суд рассматривал жалобы в соответствии со статьей 18 Конвенции, поскольку вся структура Конвенции основывается на предположении о том, что власти Высоких Договаривающихся Сторон действуют добросовестно. Заявитель должен был убедительно продемонстрировать, что реальная цель властей отличалась от провозглашенной ими цели. Простого подозрения, насколько бы спорным оно не было, что вся правовая система государства не обладала независимостью и использовалась не по назначению, было недостаточно. В противном случае Европейский Суд должен был бы признавать нарушение статьи 18 Конвенции в каждом случае, когда статус, положение, репутация заявителя и так далее вызывали бы подозрение в том, что ограничения его конвенционных прав были допущены в скрытых политических целях. Иными словами, высокий политический статус не предоставляет человеку иммунитета от судебного преследования. Это было четко сформулировано в прецедентной практике Европейского Суда по статье 18 Конвенции.
257. Дела, в которых было установлено нарушение статьи 18 Конвенции, можно разделить на две группы: в которых имелось прямое доказательство скрытой цели и в которых, несмотря на отсутствие такого доказательства, можно было обоснованно сделать вывод о наличии скрытой цели на основе конкретных фактов дела.
258. По делам первой группы скрытая цель была прямо изложена в письменных документах: соглашении с властями или официальных решениях. Доказательства такого рода не могут быть обоснованно опровергнуты или законно оспорены властями государства-ответчика. Однако в настоящем деле подобных доказательств представлено не было, поэтому оно не относится к данной категории.
259. По делам второй группы Европейский Суд сделал обоснованные выводы относительно скрытой цели на основе совокупности фактов, которые не были оспорены сторонами и ясно продемонстрировали скрытую цель. Однако поскольку все факты по рассматриваемому делу продолжают оспариваться и власти Грузии обоснованно опровергли все утверждения заявителя, ни одно из которых не было основано на объективных доказательствах, настоящее дело не относится и к этой категории. Следовательно, отсутствовали основания для таких выводов, как те, которые были сделаны Палатой Европейского Суда по настоящему делу.
260. Презумпцию добросовестности со стороны властей, хотя и опровергаемую теоретически, на практике трудно опровергнуть. Наличие нескольких целей также не смогло ее преодолеть. Презумпция добросовестности может быть опровергнута только с помощью неопровержимых доказательств, представленных заявителем, и при их оценке Европейский Суд мог принять во внимание только конкретные факты дела. Стандарт доказывания в соответствии со статьей 18 Конвенции является очень высоким и может отличаться от стандартов, применяемых внутригосударственными властями, и бремя доказывания остается возложенным на заявителе на протяжении всего разбирательства. Все это было четко указано в прецедентной практике Европейского Суда.
261. Уголовные дела в отношении заявителя и других членов партии «Единое национальное движение» стали результатом более 20 000 обращений в органы прокуратуры, поданных после выборов в октябре 2012 года людьми, которые стали жертвами злоупотреблений властью во время правления партии «Единое национальное движение». Необходимость уважения и защиты прав этих заявителей была подчеркнута Парламентской Ассамблеей Совета Европы и Специальным советником Европейского союза по конституционной и судебно-правовой реформе и правам человека в Грузии. Международная группа советников прокуратуры, созданная в 2014 году по инициативе генерального прокурора Грузии для проверки материалов громких дел, находившихся в производстве органов прокуратуры Грузии, состоявшая из трех иностранных специалистов в области уголовного правосудия, сочла доказательства по этим делам достаточными для оправдания уголовного преследования. Это свидетельствует о том, что задержание заявителя и его заключение под стражу предназначались лишь для того, чтобы доставить его в компетентный юридический орган по обоснованному подозрению в совершении преступления. Поскольку не было установлено нарушения пункта 1 статьи 5 Конвенции, как подтверждено Палатой Европейского Суда, не было допущено и нарушения статьи 18 Конвенции. В действительности это было единственное дело, в котором Европейский Суд установил нарушение статьи 18 Конвенции во взаимосвязи с пунктом 1 статьи 5 Конвенции без того, чтобы сначала установить нарушение последнего положения Конвенция, раньше такая возможность существовала лишь теоретически. Во всех предыдущих делах, если Европейский Суд не устанавливал нарушения этой статьи <1>, во взаимосвязи с которой указывалась статья 18 Конвенции, он либо не рассматривал жалобу по существу в соответствии со статьей 18 Конвенции, либо не устанавливал нарушения этого положения Конвенции. Рассматриваемое дело является единственным, в котором основополагающие факты продолжали оспариваться сторонами.
<1> Так в тексте оригинала Постановления. По-видимому, имеется в виду статья 5 Конвенции (примеч. редактора).
262. Доказательства, приведенные в обоснование утверждения заявителя о том, что его уголовное преследование было политически мотивировано, состояли из мнений других лиц. Однако в силу прецедентной практики Европейского Суда подобных мнений было недостаточно, чтобы доказать наличие скрытых целей.
263. Кроме того, отсутствовали прямые или косвенные доказательства, подтверждающие доводы о том, что задержание заявителя использовалось для получения от него информации о смерти Жвании и банковских счетах Саакашвили. Все факты, на которые ссылался заявитель в поддержку этого утверждения, скорее оспаривались, чем четко подтверждались, поэтому они не могут служить основанием для каких-либо выводов. Помимо заявления Л.М. в мае 2014 года, нет доказательств, подтверждающих информацию о том, что заявитель был тайно доставлен к генеральному прокурору. Это сообщение, впервые озвученное через три дня после предполагаемого инцидента, не является доказательством его реальности. Оно было проверено дважды, сначала в ходе проверки Генеральной инспекции Министерства по исполнению наказаний, пробации и юридической помощи Грузии и вновь в ходе расследования, проведенного Генеральной прокуратурой Грузии. Многочисленные доказательства, собранные в ходе этих процедур, показания свидетелей, видеозаписи и тюремные документы свидетельствовали о том, что утверждения заявителя являются ложными.
В ходе слушания в Большой Палате Европейского Суда власти Грузии далее сообщили, что, хотя никто не спрашивал заявителя относительно смерти Жвании 14 декабря 2013 г., все еще был «огромный вопрос» к нему в отношении обстоятельств этой смерти (см. § 61 настоящего Постановления).
2. Мнение Большой Палаты Европейского Суда
(a) Толкование и применение статьи 18 Конвенции в прецедентной практике бывшей Комиссии по правам человека и Европейского Суда
264. Поскольку рассмотрение Европейским Судом настоящего дела выявило необходимость разъяснения его прецедентной практики по этому вопросу, то сначала Большая Палата проведет обзор существующей прецедентной практики.
(i) Бывшая Комиссия по правам человека
265. Бывшая Комиссия по правам человека, кратко сославшись на статью 18 Конвенции при рассмотрении жалобы в соответствии со статьей 10 Конвенции (см. Решение Комиссии по правам человека по делу «X против Австрии» (X v. Austria) от 5 августа 1960 г., жалоба № 753/60, Yearbook 3, с. 310), а затем в контексте действительности отступлений от конвенционных обязательств по статье 15 Конвенции (см. доклад Комиссии по правам человека по делу «Де Бекер против Бельгии» (De Becker v. Belgium) от 8 января 1960 г., жалоба № 214/56, Series B, № 2, с. 132 — 133, § 271, а также доклад Комиссии по правам человека по делу «Дания, Норвегия, Швеция и Нидерланды против Греции» (Denmark, Norway, Sweden and Netherlands v. Greece) от 5 ноября 1969 г., жалоба № 3321/67 и три другие, Yearbook 12, с. 112, § 225), впервые рассмотрела жалобу по этой статье более подробно в докладе Комиссии по правам человека по делу «Камма против Нидерландов» (Kamma v. Netherlands) от 14 июля 1974 г., жалоба № 4771/71, Decisions and Reports 1, p. 4). Камма был взят под стражу по обвинению в вымогательстве, и полиция использовала период его содержания под стражей, чтобы допросить его по поводу предполагаемой причастности к убийству. Комиссия по правам человека установила два момента, которые Европейский Суд уже подтвердил (см. § 271 настоящего Постановления): (a) хотя статья 18 Конвенции не может применяться самостоятельно, она может быть нарушена, даже если отсутствует нарушение статьи, во взаимосвязи с которой она применяется, и (b) она может быть нарушена, только если конвенционное право, которое было нарушено, подлежит ограничениям, то есть является квалифицированным, а не абсолютным. Комиссия по правам человека не установила какого-либо нарушения, решив, что полиция имела право действовать таким образом, как она поступила, и что содержание под стражей не причинило ущерба позиции Каммы в деле об убийстве (см. ibid., с. 10 — 12).
266. В более поздних делах Комиссия по правам человека рассматривала такие жалобы в краткой форме, отклоняя их как явно необоснованные или по существу ввиду отсутствия доказательств (см., например, Решение Комиссии по правам человека по делу «X против Нидерландов» (X v. Netherlands) от 18 декабря 1973 г., жалоба № 5763/72, Collection 45, с. 76 на с. 83 — 84, Решение Комиссии по правам человека по делу «X и Y против Нидерландов» (X and Y v. Netherlands) от 16 марта 1975 г., жалоба № 6202/73, DR 1, с. 66 на с. 71, доклад Комиссии по правам человека по делу «Хэндисайд против Соединенного Королевства» (Handyside v. United Kingdom) от 30 сентября 1975 г., жалоба № 5493/72, Series B, № 22, с. 52, §§ 174 — 175, Решение Комиссии по правам человека по делу «Макфили и другие против Соединенного Королевства» (McFeeley and Others v. United Kingdom) от 15 мая 1980 г., жалоба № 8317/78, DR 20, с. 44 на с. 102, § 133, Решение Комиссии по правам человека по делу «Бозано против Италии» (Bozano v. Italy) от 12 июля 1984 г., жалоба № 9991/82, DR 39, с. 147 на с. 157, а также Решение Комиссии по правам человека по делу «Бозано против Швейцарии» (Bozano v. Switzerland) от 12 июля 1984 г., жалоба № 9009/80, DR 39, с. 58 на с. 70).
267. Статье 18 Конвенции было уделено больше внимания в некоторых докладах Комиссии по правам человека. Например, в докладе Комиссии по правам человека по делу «Энгель и другие против Нидерландов» (Engel and Others v. Netherlands) (от 19 июля 1974 г., жалоба № 5100/71 и четыре других), Series B, № 20, с. 86, §§ 191 — 192) ею было установлено, что (a) выбор дисциплинарного, а не уголовного производства не был связан со статьей 18 Конвенции, поскольку она не ограничивала права в соответствии с Конвенцией, и что (b) наличие правомерной цели вмешательства государства в осуществление прав человека означает, что никакая скрытая цель в соответствии со статьей 18 Конвенции не может быть названа. В докладе Комиссии по правам человека по делу «Компания „Таймс Ньюспейперс Лтд.“ и другие против Соединенного Королевства» (Times Newspapers Ltd. and Others v. United Kingdom) от 18 мая 1977 г., жалоба № 6538/74, Series B, № 28, с. 77, §§ 263 — 265) в ответ на заявление о том, что побочный эффект вмешательства государства в осуществление прав человека может привести к нарушению статьи 18 Конвенции, Комиссия по правам человека заявила, что отсутствуют указания на то, что власти преследовали какую-либо цель, отличную от заявленной, которую они уже признали правомерной.
(ii) Постановления Европейского Суда, вынесенные до 2004 года
268. До 2004 года Европейский Суд не устанавливал отдельного нарушения статьи 18 Конвенции или не приводил более чем очень кратких причин для своих выводов в отношении этой статьи. Во всех делах, которые он рассмотрел по существу и в которых была подана жалоба в соответствии со статьей 18 Конвенции, Европейский Суд приходил к выводу, что либо отсутствует необходимость иметь дело с жалобой, или отклонял ее в порядке упрощенного производства со ссылкой на постановления по материально-правовым статьям, во взаимосвязи с которыми указывалась статья 18 Конвенции, часто потому, что стороны либо не приводили соответствующую аргументацию вообще или делали это с недостаточной конкретностью (см. среди прочих примеров Постановление Европейского Суда по делу «Энгель и другие против Нидерландов» (Engel and Others v. Netherlands) от 8 июня 1976 г., §§ 93 и 104, Series A, № 22, Постановление Европейского Суда по делу «Хэндисайд против Соединенного Королевства» (Handyside v. United Kingdom) от 7 декабря 1976 г., § 64, Series A, № 24, Постановление Европейского Суда по делу «Газета „Санди Таймс“ против Соединенного Королевства (N 1)» (The Sunday Times v. United Kingdom) (N 1) от 26 апреля 1979 г., § 75, Series A, № 30, Постановление Европейского Суда по делу «Спорронг и Леннрот против Швеции» (Sporrong and Lönnroth v. Sweden) от 23 сентября 1982 г., § 76, Series A, № 52, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Де Йонг, Балье и Ван ден Бринк против Нидерландов», § 63, Постановление Европейского Суда по делу «Бозано против Франции» (Bozano v. France) от 18 декабря 1986 г., § 61, Series A, № 111, Постановление Европейского Суда по делу «Акдивар и другие против Турции» (Akdivar and Others v. Turkey) от 16 сентября 1996 г., § 99, Reports 1996-IV, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Луканов против Болгарии», § 49, Постановление Европейского Суда по делу «Объединенная коммунистическая партия Турции и другие против Турции» (United Communist Party of Turkey and Others v. Turkey) от 30 января 1998 г., § 62, Reports 1998-I, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Бейелер против Италии» (Beyeler v. Italy), жалоба № 33202/96, § 129, ECHR 2000-I, Постановление Европейского Суда по делу «Тимурташ против Турции» ( Timurtaº v. Turkey), жалоба № 23531/94, § 118, ECHR 2000-VI, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Кипр против Турции» (Cyprus v. Turkey), жалоба № 25781/94, § 206, ECHR 2001-IV, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Партия „Рефах партиси“ (Партия благоденствия) и другие против Турции» (Refah Partisi (the Welfare Party) and Others v. Turkey), жалоба № 41340/98 и три других, § 137, ECHR 2003-II, а также Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Тахсин Аджар против Турции» (Tahsin Acar v. Turkey), жалоба № 26307/95, § 247, ECHR 2004-III).
269. Параллельно с этим в своем первом в истории постановлении по существу дела и ряде последующих дел Европейский Суд использовал статью 18 Конвенции в качестве вспомогательного толкования ограничительных положений иных положений Конвенции или Протоколов к ней (см. Постановление Европейского Суда по делу «Лоулесс против Ирландии (N 3)» (Lawless v. Ireland) (N 3) от 1 июля 1961 г., с. 59, § 38, Series A, № 3 (о применении статьи 15 Конвенции), упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Де Вильде, Оомс и Версип против Бельгии», § 93 (о применении пункта 2 статьи 8 Конвенции), упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Винтерверп против Нидерландов», § 39 (о применении пункта 1 статьи 5 Конвенции), упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Гуццарди против Италии», § 102 (о применении пункта 1 статьи 5 Конвенции), упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Эшингдейн против Соединенного Королевства», § 44 (о применении пункта 1 статьи 5 Конвенции), Постановление Европейского Суда по делу «Лингенс против Австрии» (Lingens v. Austria) от 8 июля 1986 г., § 36, Series A, № 103 (о применении пункта 2 статьи 10 Конвенции), Постановление Европейского Суда по делу «Гиллоу против Соединенного Королевства» (Gillow v. United Kingdom) от 24 ноября 1986 г., § 54, Series A, № 109 (о применении пункта 2 статьи 8 Конвенции), Постановление Европейского Суда по делу «Уикс против Соединенного Королевства» (Weeks v. United Kingdom) от 2 марта 1987 г., § 42, Series A, № 114 (о применении пункта 1 статьи 5 Конвенции), упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Бейелер против Италии», § 111 (о применении статьи 1 Протокола № 1 к Конвенции), Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Кафкарис против Кипра» (Kafkaris v. Cyprus), жалоба № 21906/04, § 117, ECHR 2008 (о применении пункта 1 статьи 5 Конвенции), Постановление Европейского Суда по делу «Кучерук против Украины» (Kucheruk v. Ukraine) от 6 сентября 2007 г., жалоба № 2570/04, § 177 (о применении пункта 1 статьи 5 Конвенции), а также Постановление Европейского Суда по делу «Объединенная македонская организация „Илинден-ПИРИН“ и другие против Болгарии (N 2)» (United Macedonian Organisation Ilinden-PIRIN and Others v. Bulgaria) (N 2) от 18 октября 2011 г., жалобы NN 41561/07 и 20972/08, § 83 (о применении пункта 2 статьи 11 Конвенции)).
(iii) Постановления Европейского Суда, вынесенные с 2004 года
270. Первым делом, в котором Европейский Суд рассмотрел жалобу в соответствии со статьей 18 Конвенции более подробно и установил нарушение этого положения Конвенции, было упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Гусинский против Российской Федерации» (§§ 73 - 78). Гусинский, состоятельный бизнесмен, владевший медиакомпанией, был обвинен и заключен под стражу с целью принудить его продать свою компанию государственной компании.
271. В указанном Постановлении Европейский Суд подтвердил две линии аргументации в соответствии со статьей 18 Конвенции, упоминавшиеся ранее только в решениях и докладах Комиссии по правам человека и решениях Европейского Суда по вопросу о приемлемости жалоб (см. упоминавшиеся выше Постановления Европейского Суда по делам «Камма против Нидерландов», с. 9, «Бозано против Франции», с. 141, «Бозано против Италии», с. 157, а также Решение Европейского Суда по делу «E.O. и V.P. против Словакии» (E.O. and V.P. v. Slovakia) от 16 сентября 2003 г., жалобы NN 56193/00 и 57581/00, и Решение Европейского Суда по делу «Оутс против Польши» (Oates v. Poland) от 11 мая 2000 г., жалоба № 35036/97). Первая линия аргументации состояла в том, что статья 18 Конвенции может применяться только во взаимосвязи с другой статьей Конвенции, но могла быть нарушена, даже если не было нарушения другой статьи в отдельности. Вторая линия заключалась в том, что нарушение может иметь место только в том случае, если рассматриваемое по делу право является квалифицированным, то есть подлежащим ограничениям, допускаемым Конвенцией (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Гусинский против Российской Федерации», § 73).
272. Однако Европейский Суд не прояснил два других важных момента. Во-первых, он не разъяснил, какие доказательства потребуются для подтверждения того, что ограничение применялось для скрытой цели. В действительности в деле «Гусинский против Российской Федерации» прямое доказывание следовало из письменного соглашения, одобренного министром правительства, связывая снятие обвинений против Гусинского с продажей его компании, и из условий решения о прекращении уголовного дела в отношении него, в котором говорилось об этом соглашении, кроме того, власти Российской Федерации не пытались отрицать эту взаимосвязь (см. ibid., § 75). Во-вторых, в рассматриваемом Постановлении неясно объяснялся подход в отношении случаев, как в этом деле, а также часто встречающиеся на практике, если существует множество целей, то есть, если ограничение преследовало обе цели: установленную Конвенцией и скрытую. Он лишь указал, что, поскольку право Гусинского на свободу было ограничено не только в целях, предусмотренных подпунктом «c» пункта 1 статьи 5 Конвенции, но и по другим причинам, то было допущено нарушение статьи 18 Конвенции (см. ibid., §§ 77 - 78).
273. Даже после вынесения упомянутого Постановления Европейский Суд неоднократно отклонял или отказывался рассматривать жалобы в соответствии со статьей 18 Конвенции без указания подробных причин, как это было до 2004 года (см. среди прочих примеров Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Оджалан против Турции» ( Öcalan v. Turkey), жалоба № 46221/99, § 206, ECHR 2005-IV, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Сысоева и другие против Латвии» (Sisojeva and Others v. Latvia) (об исключении жалобы из списка подлежащих рассмотрению дел), жалоба № 60654/00, § 129, ECHR 2007-I, Постановление Европейского Суда по делу «Немцов против Российской Федерации» (Nemtsov v. Russia) от 31 июля 2014 г., жалоба № 1774/11 <1>, §§ 129 - 130, Постановление Европейского Суда по делу «Навальный и Яшин против Российской Федерации» (Navalnyy and Yashin v. Russia) от 4 декабря 2014 г., жалоба № 76204/11 <2>, §§ 116 - 117, Постановление Европейского Суда по делу «Фрумкин против Российской Федерации» (Frumkin v. Russia), жалоба № 74568/12 <3>, §§ 172 - 173, ECHR 2016 (извлечения), Постановление Европейского Суда по делу «Каспаров против Российской Федерации» (Kasparov v. Russia) от 11 октября 2016 г., жалоба № 53659/07 <4>, §§ 73 - 74, а также Постановление Европейского Суда по делу «Каспаров и другие против Российской Федерации (N 2)» (Kasparov and Others v. Russia) (N 2) от 13 декабря 2016 г., жалоба № 51988/07 <5>, § 55).
<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2015. № 4 (примеч. редактора).
<2> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2015. № 1 (примеч. редактора).
<3> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2016. № 7 (примеч. редактора).
<4> См.: там же. 2017. № 4 (примеч. редактора).
<5> См.: там же. 2018. № 2 (примеч. редактора).
274. Европейский Суд вернулся к более детальному анализу жалобы по статье 18 Конвенции в 2007 году, когда в своем Постановлении по делу «Чеботари против Республики Молдова» (Cebotari v. Moldova) (от 13 ноября 2007 г., жалоба № 35615/06, §§ 49 — 53) он установил, что руководитель государственной компании был заключен под стражу по сфабрикованным обвинениям, чтобы оказать на него давление с целью воспрепятствовать частной компании, с которой он был связан, добиваться рассмотрения своей жалобы в Европейском Суде. Европейский Суд обосновал данный вывод тем фактом, что материалы дела не могли предоставить разумных предположений о том, что Чеботари мог совершить преступление, из-за которого он был взят под стражу, хотя на мнение Европейского Суда также оказал влияние контекст дела (см. ibid., §§ 52 — 53).
275. Следующим Постановлением, в котором Европейский Суд детально проанализировал жалобу в соответствии со статьей 18 Конвенции, было упоминавшееся выше дело «Ходорковский против Российской Федерации». Ходорковский, преуспевающий предприниматель, который активно участвовал в политической жизни, жаловался на то, что реальные цели уголовного дела в отношении него и связанное с ним его содержание под стражей до суда заключались в том, чтобы устранить его из общественной жизни страны, что позволит государству получить соответствующие активы его компании, компании «ЮКОС», одной из крупнейших производителей нефти в Российской Федерации (см. ibid., §§ 249 и 251). Европейский Суд не установил в этом деле нарушения статьи 18 Конвенции. Он начал с общего предположения о том, что власти Высоких Договаривающихся Сторон действуют добросовестно, и отметил, что это может быть опровергнуто только в том случае, если заявители «со всей убедительностью продемонстрируют, что подлинная цель органов власти не соответствовала провозглашенной цели (или как эту подлинную цель можно выявить, обратившись к контексту акции государства)» (см. ibid., § 255). В отношении данного утверждения Европейский Суд «применяет весьма строгий стандарт доказывания», а бремя доказывания возложено на заявителя на протяжении всего производства по делу (см. ibid., § 256). Европейский Суд далее отметил, что восприятия Ходорковского властями в качестве серьезного политического оппонента и выгоды для государственной компании в результате ликвидации компании «ЮКОС» было недостаточно, чтобы установить нарушение статьи 18 Конвенции, поскольку от уголовного преследования лица такого высокого статуса выигрывают его оппоненты, а потому обвинения против Ходорковского были подлинными (см. ibid., §§ 257 - 258). Мнения политических институтов, неправительственных организаций или общественных деятелей о политической мотивированности дела Ходорковского не являлись доказательствами в юридическом смысле (см. ibid., § 259). Решения судов, которые отказались выдать его сообщников Российской Федерации или отказали в предоставлении юридической помощи, издали судебные запреты или принимали решения о взыскании против властей Российской Федерации в делах, связанных с компанией «ЮКОС», хотя и являлись весомыми аргументами, не были достаточными, поскольку доказательства и доводы в этих судах могли отличаться от тех, что исследовались в Европейском Суде, а также поскольку в любом случае стандарт доказывания, применяемый Европейским Судом в делах по статье 18 Конвенции, очень высок и может отличаться от стандарта, применяемого на внутригосударственном уровне. Утверждение о том, что власти действовали недобросовестно на протяжении всего производства по уголовному делу, требует «бесспорных и прямых доказательств», которых, в отличие от дела «Гусинский против Российской Федерации», представлено не было (см. ibid., § 260).
276. По имеющему отношение к вышеуказанному делу «ОАО „Нефтяная компания „ЮКОС“ против Российской Федерации» (OAO Neftyanaya Kompaniya Yukos v. Russia) (Постановление Европейского Суда от 20 сентября 2011 г., жалоба № 14902/04 <1>, §§ 663 - 666), которое касалось налогового дела, приведшего к ликвидации компании «ЮКОС», Европейский Суд также установил нарушение статьи 18 Конвенции. Он вновь заявил, что данный вывод может быть основан лишь на «бесспорных и прямых доказательствах», представленных заявителем (см. ibid., § 663). Со ссылкой на свои выводы в отношении материальных жалоб компании «ЮКОС» он решил, что власти действовали правомерно в борьбе с уклонением от уплаты налогов и что именно компания-заявительница должна доказать, что при этом они преследовали ненадлежащую цель (см. ibid., § 664). В Постановлении Европейского Суда по делу «Ходорковский против Российской Федерации» Европейский Суд указал, что иные мнения о политических мотивах дела в отношении компании «ЮКОС» не имеют особого доказательственного значения для целей статьи 18 Конвенции. Поскольку не было представлено каких-либо доказательств недостатков в налоговом производстве, Европейский Суд не смог сделать вывод о том, что власти Российской Федерации злоупотребили им, чтобы ликвидировать компанию «ЮКОС» и взять под контроль ее активы (см. ibid., § 665).
<1> См.: Российская хроника Европейского Суда. 2012. № 3 (примеч. редактора).
277. В течение следующих двух лет Европейский Суд рассматривал жалобы в соответствии со статьей 18 Конвенции по упомянутым выше делам «Луценко против Украины» и «Тимошенко против Украины». Ни в одном из них он не согласился с утверждениями о том, что все уголовные дела в отношении заявителей, бывших министров правительства и лидеров оппозиционных партий, преследовали политические цели. Вместо этого он сосредоточил внимание на конкретных аспектах этих дел (см. упоминавшееся выше Постановления Европейского Суда по делам «Луценко против Украины», §§ 104 и 108, и «Тимошенко против Украины», § 298). В Постановлении по делу «Луценко против Украины» доводы следователя в ходатайстве о заключении Луценко под стражу до суда о том, что, общаясь со средствами массовой информации, заявитель пытался исказить общественное мнение, дискредитировать органы прокуратуры и оказать влияние на предстоящее судебное разбирательство, продемонстрировали Европейскому Суду, что содержание под стражей преследовало мотив, не предусмотренный подпунктом «c» пункта 1 статьи 5 Конвенции: наказать Луценко за публичное оспаривание обвинения против него (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Луценко против Украины», §§ 26 и 108 — 109). В деле «Тимошенко против Украины» основания в ходатайстве обвинения о заключении Тимошенко под стражу до суда и в соответствующем судебном постановлении показали, что цель заключения состояла в том, чтобы наказать ее за неуважение к суду и предположительно нарушающее порядок поведение во время слушаний дела (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Тимошенко против Украины», §§ 30, 31 и 299).
278. В обоих этих делах Европейский Суд, повторяя (см. §§ 106 — 107 и 294 — 295 соответственно) вопрос о бремени доказывания заявителя, как изложено в упомянутом выше Постановлении Европейского Суда по делу «Ходорковский против Российской Федерации» (§§ 255 - 256), но не требование, изложенное в нем о «бесспорных и прямых доказательствах» (см. ibid., § 260, а также § 275 настоящего Постановления), обосновывал свои выводы о нарушении статьи 18 Конвенции на прямых письменных доказательствах скрытой цели, как это было сделано в упоминавшемся выше Постановлении Европейского Суда по делу «Гусинский против Российской Федерации». Вопрос о множественности целей не возник, так как в обоих делах Европейский Суд установил, что не существовало веских оснований содержать заявителей под стражей (см. упоминавшиеся выше Постановления Европейского Суда по делам «Луценко против Украины», §§ 63 — 65 и 67 — 72, и «Тимошенко против Украины», §§ 269 — 271).
279. По упомянутому выше делу «Ходорковский и Лебедев против Российской Федерации» (§§ 897 - 909), которое касалось более позднего этапа того же уголовного дела, как в упоминавшемся выше Постановлении Европейского Суда по делу «Ходорковский против Российской Федерации», Европейский Суд подтвердил подход к доказыванию, занятый им в предыдущем деле. Он не согласился с мнением заявителей о том, что, если они предоставляют контекстуальные доказательства скрытой цели, то бремя доказывания обратного должно перейти к властям государства-ответчика (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Ходорковский и Лебедев против Российской Федерации», §§ 899 - 903). Европейский Суд не согласился с тем, что все уголовное дело в отношении заявителей преследовало скрытую цель, и охарактеризовал это утверждение как «огульное», противопоставив его указанием на конкретные эпизоды в деле. Даже при наличии смешанного умысла в данном деле скрытая цель не является основополагающей или решающей, поскольку указанное дело касалось серьезных обвинений, связанных с общеуголовными преступлениями, не связанными с политической деятельностью, и имело «здравое ядро» (см. ibid., §§ 904 - 908).
280. Совсем недавно по делу «Чанкотадзе против Грузии» (Tchankotadze v. Georgia) (Постановление Европейского Суда от 21 июня 2016 г., жалоба № 15256/05, §§ 114 — 115) Европейский Суд установил, что публичных угроз о том, что заявитель, высокопоставленный государственный служащий, будет «посажен в тюрьму», высказанных Саакашвили, бывшим сначала кандидатом, а затем избранным президентом, было недостаточно, чтобы обнаружить скрытую цель его уголовного преследования и связанного с ним содержания под стражей до суда, в отсутствие доказательств того, что органы прокуратуры или суда сами руководствовались политическими мотивами.
281. По двум другим упоминавшимся выше делам, «Ильгар Маммадов против Азербайджана» и «Расул Джафаров против Азербайджана», Европейский Суд, вновь подчеркивая (см. §§ 137 — 138 и 153 — 154 соответственно) бремя доказывания заявителя, как оно изложено в упомянутом выше Постановлении Европейского Суда по делу «Ходорковский против Российской Федерации» (см. ibid., §§ 255 - 256), но не требование наличия «бесспорных и прямых доказательств» (см. ibid., § 260, а также § 275 настоящего Постановления), установил нарушение статьи 18 Конвенции, основываясь на контекстуальных доказательствах скрытой цели. В указанных делах речь идет о содержании под стражей соответственно оппозиционного политика и блогера, высказывающего критику в адрес правительства, и известного правозащитника. По обоим делам Европейский Суд проанализировал фактические и юридические аспекты обвинения и заключил, что содержание под стражей в нарушение пункта 1 статьи 5 Конвенции не было основано на разумном подозрении (см. упоминавшиеся выше Постановления Европейского Суда по делам «Ильгар Маммадов против Азербайджана», §§ 93 — 101, и «Расул Джафаров против Азербайджана», §§ 121 — 134). Самого по себе этого было недостаточно для того, чтобы признать нарушение статьи 18 Конвенции, но доказательство скрытой цели — заставить замолчать или наказать заявителя в первом случае за критику властей и распространение информации, которую они пытались скрыть, а во втором случае за правозащитную деятельность заявителя, следовало из сопоставления отсутствия подозрительности с контекстуальными факторами. В первом случае это была тесная хронологическая корреляция между записями заявителя в блоге, публичным заявлением властей, осуждающим их, обвинениями и задержанием (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Ильгар Маммадов против Азербайджана», §§ 141 — 143). Во втором случае речь шла о все более жестких правилах регулирования деятельности неправительственных организаций и их финансирования в Азербайджане, утверждения официальных лиц, а также проправительственных средств массовой информации о том, что такие активисты, как заявитель, выступают как «пятая колонна», и одновременном заключении под стражу других активистов (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Расул Джафаров против Азербайджана», §§ 156 — 162).
(b) Необходимость уточнения прецедентной практики
282. Приведенный выше обзор прецедентов по статье 18 Конвенции показывает, что до сих пор в сравнительно редких делах Европейский Суд рассматривал жалобы в соответствии с этим положением Конвенции. Он начал с упоминавшегося выше Постановления Европейского Суда по делу «Ходорковский против Российской Федерации», с общего предположения о том, что власти Высоких Договаривающихся Сторон действуют добросовестно, добавив, что это предположение может быть опровергнуто, если заявитель убедительно доказывает, что цель, ради которой власти ограничили его права, закрепленные в Конвенции или Протоколах к ней, в действительности не та, которая ими указывалась, и она недопустима в соответствии с Конвенцией. Иными словами, тщательное рассмотрение Европейского Суда в таких случаях фокусировалось на проблеме доказывания недобросовестности в этом отношении.
283. Однако поскольку термины статьи 18 Конвенции подчеркивают полноту целей, из-за которых права, закрепленные в Конвенции, могут быть ограничены, они («не должны применяться для иных целей...»), как представляется, способны обеспечить более объективную оценку наличия или отсутствия скрытой цели и, следовательно, злоупотребления властью (« détournement de pouvoir», как указано в Travaux Préparatoires Конвенции, см. § 154 настоящего Постановления). Кроме того, подход, который фокусируется на доказывании недобросовестности, не согласуется с подходом, принятым Европейский Судом в отношении ограничительных положений Конвенции, которые статья 18 Конвенции призвана дополнить. Например, при рассмотрении вопроса о том, является ли вмешательство в права, гарантируемые статьями 8 - 11 Конвенции, «необходимым в демократическом обществе» для достижения правомерной цели, Европейский Суд всегда настаивает на том, что его надзор не ограничивается установлением того, осуществили ли власти государства-ответчика свои дискреционные полномочия разумно, тщательно и добросовестно (см., например, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Газета „Санди Таймс“ против Соединенного Королевства (N 1)», § 59, а также Постановление Европейского Суда по делу «Олссон против Швеции (N 1)» (Olsson v. Sweden) (N 1) от 24 марта 1988 г., § 68, Series A, № 130, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Перинчек против Швейцарии» ( Perinçek v. Switzerland), жалоба № 27510/08 <1>, § 196 (iii), ECHR 2015 (извлечения). По делам в соответствии с пунктом 1 статьи 5 Конвенции добрая воля властей также является только одним из элементов, доказывающим отсутствие произвола (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Саади против Соединенного Королевства», §§ 69 - 74). Кроме того, хотя «недобросовестность» и «скрытая цель» являются связанными понятиями, они необязательно эквивалентны в каждом случае.
<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2016. № 4 (примеч. редактора).
284. Кроме того, в делах по статье 18 Конвенции подход Европейского Суда к доказыванию не был полностью последовательным, поскольку некоторые, но не все, из недавно вынесенных постановлений предусматривали наличие необходимых «бесспорных и прямых доказательств» скрытой цели (см. §§ 278 и 281 настоящего Постановления).
285. Наконец, и, пожалуй, самое главное, вышеприведенный обзор прецедентной практики свидетельствует о том, что Европейский Суд до сих пор неясно отделил вопрос о том, как скрытая цель может быть установлена, от вопроса, как ограничение, характеризуемое множественностью целей, должно быть проанализировано в соответствии со статьей 18 Конвенции.
286. Таким образом, необходимо, чтобы Европейский Суд разъяснил эти аспекты и в более общем плане подробно изложил подход к толкованию и применению статьи 18 Конвенции.
(c) Толкование и применение статьи 18 Конвенции
287. Как и статья 14 Конвенции, статья 18 Конвенции не имеет самостоятельного значения (см. в отношении статьи 14 Конвенции, Постановление Европейского Суда по делу «Маркс против Бельгии» (Marckx v. Belgium) от 13 июня 1979 г., § 32, Series A, № 31, Постановление Европейского Суда по делу «Ван дер Мюсселе против Бельгии» (Van der Mussele v. Belgium) от 23 ноября 1983 г., § 43, Series A, № 70, Постановление Европейского Суда по делу «Расмуссен против Дании» (Rasmussen v. Denmark) от 28 ноября 1984 г., § 29, Series A, № 87, Постановление Европейского Суда по делу «Абдулазиз, Кабалес и Балкандали против Соединенного Королевства» (Abdulaziz, Cabales and Balkandali v. United Kingdom) от 28 мая 1985 г., § 71, Series A, № 94, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Тхлимменос против Греции» (Thlimmenos v. Greece), жалоба № 34369/97, § 40, ECHR 2000-IV, а также Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Константин Маркин против Российской Федерации» (Konstantin Markin v. Russia), жалоба № 30078/06 <1>, § 124, ECHR 2012 (извлечения). Она может применяться только во взаимосвязи со статьей Конвенции или Протоколов к ней, в которых излагаются или ограничиваются права и свободы, которые Высокие Договаривающиеся Стороны обязались гарантировать тем, кто находится под их юрисдикцией (см. упоминавшиеся выше Постановления Европейского Суда по делам «Камма против Нидерландов», с. 9, «Гусинский против Российской Федерации», § 73, «Чеботари против Республики Молдова», § 49, «Ходорковский против Российской Федерации», § 254, «ОАО „Нефтяная компания „ЮКОС“ против Российской Федерации», § 663, «Луценко против Украины», § 105, «Тимошенко против Украины», § 294, «Ильгар Маммадов против Азербайджана», § 137, «Расул Джафаров против Азербайджана», § 153, «Чанкотадзе против Грузии», § 113, в которых была высказана та же идея, что статья 18 Конвенции «не играет автономной роли»). Данное правило следует из его формулировки, которая дополняет такие положения, как, например, второе предложение пункта 1 статьи 5 Конвенции и вторые пункты статей 8 - 11 Конвенции, которые допускают ограничение этих прав и свобод, и его места в Конвенции в конце Раздела I, который содержит статьи, определяющие и ограничивающие эти права и свободы.
<1> Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2012. № 6 (примеч. редактора).
288. Однако статья 18 Конвенции не служит лишь для разъяснения сферы действия этих ограничительных положений. Она прямо запрещает Высоким Договаривающимся Сторонам ограничивать права и свободы, закрепленные в Конвенции, для целей, не предусмотренных самой Конвенцией, и в этом смысле она является автономной (см., mutatis mutandis, в отношении статьи 14 Конвенции, упоминавшиеся выше Постановления Европейского Суда по делам «Расмуссен против Польши», § 29, «Абдулазиз, Кабалес и Балкандали против Соединенного Королевства», § 71, «Тхлимменос против Греции», § 40, а также упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда «Константин Маркин против Российской Федерации», § 124). Поэтому, как и в отношении статьи 14 Конвенции, может быть установлено нарушение статьи 18 Конвенции, даже если нет нарушения статьи, во взаимосвязи с которой она применяется (см. упоминавшиеся выше Постановления Европейского Суда по делам «Камма против Нидерландов», с. 9, «Гусинский против Российской Федерации», § 73, а также «Чеботари против Республики Молдова», § 49).
289. Наконец, осознавая, как уже подчеркивалось, определенную непоследовательность в своих предыдущих постановлениях, касавшихся использования терминов «самостоятельный» и «автономный» в этих контекстах, Европейский Суд воспользуется возможностью, предлагаемой в настоящем деле, согласовать формулировки, используемые в отношении статьи 18 Конвенции в связи со статьей 14 Конвенции, как это было сделано выше.
290. Из условий статьи 18 Конвенции следует, что нарушение может иметь место только в том случае, если рассматриваемое право или свобода относятся к ограничениям, допускаемым Конвенцией (см. упоминавшиеся выше Постановления Европейского Суда по делам «Камма против Нидерландов», с. 10, «Гусинский против Российской Федерации», § 73, «Чеботари против Республики Молдова», § 49, а также «ОАО „Нефтяная компания „ЮКОС“ против Российской Федерации», § 663).
291. Сам по себе тот факт, что ограничение того или иного права или той или иной свободы, закрепленной в Конвенции, не отвечает всем требованиям положения, разрешающего их, необязательно поднимает вопрос согласно статье 18 Конвенции. Отдельное рассмотрение жалобы в соответствии с этой статьей Конвенции будет оправдано только в том случае, если утверждение о том, что ограничение было применено в целях, не предусмотренных Конвенцией, представляется основополагающим аспектом дела (см., mutatis mutandis, в отношении статьи 14 Конвенции Постановление Европейского Суда по делу «Эйри против Ирландии» (Airey v. Ireland) от 9 октября 1979 г., § 30, Series A, № 32, Постановление Европейского Суда по делу «Даджен против Соединенного Королевства» (Dudgeon v. United Kingdom) от 22 октября 1981 г., § 67, Series A, № 45, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Шассаньо и другие против Франции» (Chassagnou and Others v. France), жалоба № 25088/94 и две другие, § 89, ECHR 1999-III, Постановление Европейского Суда по делу «Азиз против Кипра» (Aziz v. Cyprus), жалоба № 69949/01, § 35, ECHR 2004-V, Постановление Европейского Суда по делу «Тимишев против Российской Федерации» (Timishev v. Russia), жалобы NN 55762/00 и 55974/00 <1>, § 53, ECHR 2005-XII, а также Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Оршуш и другие против Хорватии» ( Oršuš and Others v. Croatia), жалоба № 15766/03, § 144, ECHR 2010).
<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2006. № 8 (примеч. редактора).
292. Право или свобода иногда ограничивается исключительно в целях, не предусмотренных Конвенцией. Однако в равной степени возможно, что ограничение применяется как для скрытой цели, так и для цели, предписанной Конвенцией, иными словами, оно преследует множественность целей. Вопрос в таких ситуациях заключается в том, всегда ли предписанная цель исключает скрытую цель, противоречит ли само наличие скрытой цели статье 18 Конвенции или же существует какой-либо промежуточный ответ.
293. При оценке этого аспекта Европейский Суд начнет с учета формулировки статьи 18 Конвенции и ее места в общей схеме Конвенции. Как уже отмечалось, она дополняет положения, предусматривающие ограничения прав и свобод, закрепленных в Конвенции. Ее формулировка («не должны применяться для иных целей, нежели те...») близко соответствует формулировке этих положений (например, второго предложения пункта 1 статьи 5 Конвенции: «иначе как в следующих случаях»; пункта 2 статьи 8 Конвенции: «не допускается вмешательство... за исключением случаев, когда... необходимо в интересах...»; пункта 2 статьи 9 Конвенции: «подлежит лишь тем ограничениям, которые... необходимы... в интересах»; а также пункта 2 статьи 11 Конвенции: «никаким ограничениям, кроме тех, которые... необходимы... в интересах...»). Сходство еще яснее в тексте Конвенции на французском языке (статья 18 Конвенции: «que dans le but»; пункт 1 статьи 5 Конвенции: «sauf dans les cas suivants»; пункт 2 статьи 8 Конвенции: «Il ne peut y avoir ingérence ... que pour autant que»; пункт 2 статьи 9 Конвенции: «d'autres restrictions que celle qui»; пункт 2 статьи 11 Конвенции: «ne peut faire l'objet d'autres restrictions que celles qui»). Поскольку Конвенция должна толковаться таким образом, чтобы способствовать гармонии между ее положениями (см. среди прочих примеров Постановление Европейского Суда по делу «Класс и другие против Германии» (Klass and Others v. Germany) от 6 сентября 1978 г., § 68, Series A, № 28, Решение Большой Палаты Европейского Суда по делу «Стек и другие против Соединенного Королевства» (Stec and Others v. United Kingdom), жалобы NN 65731/01 и 65900/01, § 48, ECHR 2005-X, а также Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «A и B против Норвегии» (A and B v. Norway), жалобы NN 24130/11 и 29758/11, § 133, ECHR 2016), и поскольку при использовании одних и тех же терминов ее различные положения, как правило, должны иметь в виду одну и ту же концепцию (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Перинчек против Швейцарии», §§ 134 и 146, с дальнейшими ссылками), при толковании статьи 18 Конвенции Европейскому Суду, таким образом, необходимо учитывать его обычный подход к этим пунктам ограничения.
294. Перечни правомерных целей, для достижения которых статьи 8 - 11 Конвенции допускают вмешательство в гарантируемые ими права, являются исчерпывающими (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Голдер против Соединенного Королевства», § 44, а также Постановление Европейского Суда по делу «Шнеерсоне и Кампанелла против Италии» ( Šneersone and Kampanella v. Italy) от 12 июля 2011 г., жалоба № 14737/09 <2>, § 90, в отношении пункта 2 статьи 8 Конвенции; Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «S.A.S. против Франции» (S.A.S. v. France), жалоба № 43835/11, § 113, ECHR 2014 (извлечения), в отношении пункта 2 статьи 9 Конвенции; упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Газета „Санди Таймс“ против Соединенного Королевства (N 1)», § 65, в отношении пункта 2 статьи 10 Конвенции; Постановление Европейского Суда по делу «Сидиропулос и другие против Греции» (Sidiropoulos and Others v. Greece) от 10 июля 1998 г., § 38, Reports 1998-IV, в отношении пункта 2 статьи 11 Конвенции; см. также в целом в отношении статей 8 - 11 Конвенции Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Жданок против Латвии» ( Ždanoka v. Latvia), жалоба № 58278/00, § 115(b), ECHR 2006-IV, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Йумак и Садак против Турции» (Yumak and Sadak v. Turkey), жалоба № 10226/03, § 109(iii), ECHR 2008, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Ситаропулос и Гиакумопулос против Греции» (Sitaropoulos and Giakoumopoulos v. Greece), жалоба № 42202/07, § 64, ECHR 2012).
<2> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2016. № 1 (примеч. редактора).
295. Все же в делах по этим положениям, а также согласно статьям 1 - 3 Протокола № 1 к Конвенции или пунктам 3 и 4 статьи 2 Протокола № 4 к Конвенции перед государством-ответчиком, как правило, стоит сравнительно простая задача: убедить Европейский Суд в том, что вмешательство государства в осуществление прав человека преследовало правомерную цель, даже когда заявители убедительно доказывают, что оно в действительности преследовало необозначенную скрытую цель (см., например, Постановление Европейского Суда по делу «Вебер против Швейцарии» (Weber v. Switzerland) от 22 мая 1990 г., §§ 44 — 45, Series A, № 177, Постановление Европейского Суда по делу «Компания „Информационсферейн Лентиа“ и другие против Австрии» (Informationsverein Lentia and Others v. Austria) от 24 ноября 1993 г., §§ 31 и 33, Series A, № 276, Решение Европейского Суда по делу «Федерация профсоюзов работников морских нефтяных промыслов и другие против Норвегии» (Federation of Offshore Workers' Trade Unions v. Norway), жалоба № 38190/97, ECHR 2002-VI, а также упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Объединенная македонская организация „Илинден-ПИРИН“ и другие против Болгарии (N 2)», §§ 85 — 90).
296. Дел, в которых Европейский Суд выразил сомнения по поводу указанной цели без вынесения решения по этому вопросу (см., например, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Канджов против Болгарии», § 73, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Тэнасе против Республики Молдова» ( Tãnase v. Moldova), жалоба № 7/08, §§ 164 - 170, ECHR 2010, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Баятян против Армении» (Bayatyan v. Armenia), жалоба № 23459/03 <1>, § 117, ECHR 2011, а также Постановление Европейского Суда по делу «Стамосе против Болгарии» (Stamose v. Bulgaria), жалоба № 29713/05, § 32, ECHR 2012), оставили вопрос открытым (см., например, Постановление Европейского Суда по делу «Христианско-демократическая народная партия против Республики Молдова (N 1)» (Christian Democratic People's Party v. Moldova) (N 1), жалоба № 28793/02, § 54, ECHR 2006-II, Постановление Европейского Суда по делу «Христианско-демократическая народная партия против Республики Молдова (N 2)» (Christian Democratic People's Party v. Moldova) (N 2) от 2 февраля 2010 г., жалоба № 25196/04, § 19, а также Постановление Европейского Суда по делу «Алексеев против Российской Федерации» (Alekseyev v. Russia) от 21 октября 2010 г., жалоба № 4916/07 и две других <2>, § 69) или отклонил одну или несколько из указанных целей, мало, и они редко встречаются (см., например, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Сидиропулос и другие против Греции», §§ 37 - 38, Постановление Европейского Суда по делу «Союз изобразительных искусств против Австрии» (Vereinigung Bildender Künstler v. Austria) от 25 января 2007 г., жалоба № 68354/01, § 31, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Штолль против Швейцарии» (Stoll v. Switzerland), жалоба № 69698/01, §§ 54 - 55, ECHR 2007-V, упоминавшиеся выше Постановления Большой Палаты Европейского Суда по делам «S.A.S. против Франции», §§ 118 — 120, «Перинчек против Швейцарии», §§ 146 - 154). Дела, в которых Европейский Суд установил нарушение статьи 18 Конвенции исключительно ввиду отсутствия правомерной цели, встречаются еще реже (см. Постановление Европейского Суда по делу «Хужин и другие против Российской Федерации» (Khuzhin and Others v. Russia) от 23 октября 2008 г., жалоба № 13470/02 <3>, §§ 117 - 118, Постановление Европейского Суда по делу «Нолан и К. против Российской Федерации» (Nolan and K. v. Russia) 12 февраля 2009 г., жалоба № 2512/04 <4>, §§ 73 - 74, Постановление Европейского Суда по делу «P. и S. против Польши» (P. and S. v. Poland) от 30 октября 2012 г., жалоба № 57375/08, § 133, а также Постановление Европейского Суда по делу «Караянов против Македонии» (Karajanov v. the former Yugoslav Republic of Macedonia) от 6 апреля 2017 г., жалоба № 2229/15, §§ 75 — 77), хотя в недавно рассмотренном деле Большая Палата Европейского Суда установила отсутствие правомерной цели и все же продолжила изучать, было ли необходимо вмешательство (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Бака против Венгрии» (Baka v. Hungary), жалоба № 20261/12 <5>, §§ 156 — 157, ECHR 2016).
<1> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2016. № 5 (примеч. редактора).
<2> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2011. № 11 (примеч. редактора).
<3> См.: Российская хроника Европейского Суда. 2009. № 3 (примеч. редактора).
<4> См.: там же. 2010. № 1 (примеч. редактора).
<5> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. Специальный выпуск. 2017. № 10 (примеч. редактора).
297. Европейский Суд действительно признавал, что в большинстве случаев он рассматривает данный вопрос в упрощенном порядке (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «S.A.S. против Франции», § 114). Даже когда он исключает из анализа некоторые из указанных целей, если он признает, что вмешательство преследует хотя бы одну из них, он не углубляется в этот вопрос и продолжает оценивать, было ли оно необходимо в демократическом обществе для достижения этой цели (см., например, Постановление Европейского Суда по делу «Компании „Оупен Дор“ и „Даблин Уэлл Вумэн“ против Ирландии» (Open Door and Dublin Well Woman v. Ireland) от 29 октября 1992 г., §§ 61 — 63, Series A, № 246-A, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Сидиропулос и другие против Греции», §§ 39 - 47, Постановление Европейского Суда по делу «Никула против Финляндии» (Nikula v. Finland), жалоба № 31611/96, § 38, ECHR 2002-II, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Союз изобразительных искусств против Австрии», §§ 29 и 32 — 39, упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Штолль против Швейцарии», §§ 56 - 62 и 101 - 162, Постановление Европейского Суда по делу «А.А. против Соединенного Королевства» (A.A. v. United Kingdom) от 20 сентября 2011 г., жалоба № 8000/08, §§ 52 — 71, а также упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Перинчек против Швейцарии», §§ 155 - 157 и 196 - 281).
298. Перечень ситуаций, в которых пункт 1 статьи 5 Конвенции допускает лишение свободы, также является исчерпывающим (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Энгель и другие против Нидерландов», § 57, Постановление Европейского Суда по делу «Ирландия против Соединенного Королевства» (Ireland v. United Kingdom) от 18 января 1978 г., § 194, Series A, № 25, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Винтерверп против Нидерландов», § 37, а также упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Саади против Соединенного Королевства», § 43), за исключением случаев, когда оно применяется в контексте международного вооруженного конфликта к заключению под стражу военнопленных или гражданских лиц, представляющих угрозу для безопасности (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Хассан против Соединенного Королевства» (Hassan v. United Kingdom), жалоба № 29750/09, § 104, ECHR 2014). Если какой-либо конкретный случай лишения свободы не относится к сфере действия какого-либо из подпунктов этого положения Конвенции, как оно толкуется Европейским Судом, то это не может быть сделано в порядке обращения к необходимости сбалансировать интересы государства с интересами задержанного лица (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «А. и другие против Соединенного Королевства» (A. and Others v. United Kingdom), жалоба № 3455/05, § 171, ECHR 2009, а также Постановление Европейского Суда по делу «Байсуев и Анзоров против Грузии» (Baisuev and Anzorov v. Georgia) от 18 декабря 2012 г., жалоба № 39804/04, § 60).
299. Хотя только подпункты «c» и «d» ссылаются на «цель» видов лишения свободы, которые они охватывают, из их формулировки и общей структуры пункта 1 статьи 5 Конвенции следует, что это требование подразумевается во всех подпунктах указанной статьи Конвенции. Хотя это относится к вопросам, которые Европейский Суд проверяет в каждом деле (см. Постановление Европейского Суда по делу «Стоичков против Болгарии» (Stoichkov v. Bulgaria) от 24 марта 2005 г., жалоба № 9808/02, § 52, в отношении подпункта «a»; Постановление Европейского Суда по делу «Гатт против Мальты» (Gatt v. Malta), жалоба № 28221/08, §§ 42 и 48, ECHR 2010; Постановление Европейского Суда по делу «Остендорф против Германии» (Ostendorf v. Germany) от 7 марта 2013 г., жалоба № 15598/08, § 97; упоминавшееся выше постановление Европейского Суда по делу «Байсуев и Анзоров против Грузии», §§ 57 — 58, в отношении подпункта «b»; упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Энгель и другие против Нидерландов», § 69, и постановления, упоминаемые в § 185 настоящего Постановления в отношении подпункта «c»; Постановление Европейского Суда по делу «Буамар против Бельгии» (Bouamar v. Belgium) от 29 февраля 1988 г., § 50, Series A, № 129, в отношении подпункта «d»; упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Эшингдейн против Соединенного Королевства», § 48, а также Постановление Европейского Суда по делу «Энхорн против Швеции» (Enhorn v. Sweden), жалоба № 56529/00, § 35, ECHR 2005-I, в отношении подпункта «e»; Постановление Европейского Суда по делу «Чахал против Соединенного Королевства» (Chahal v. United Kingdom) от 15 ноября 1996 г., § 112, Reports 1996-V, а также упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Саади против Соединенного Королевства», §§ 77 и 79, в отношении подпункта «f»). Европейский Суд обычно не отделяет его четко от других элементов, влияющих на совместимость содержания под стражей с пунктом 1 статьи 5 Конвенции.
300. Кроме того, по такого рода делам, если Европейский Суд признает, что заключение под стражу было осуществлено с целью, санкционированной одним подпунктом, то он обычно далее не проверяет, не преследовало ли оно также и другую цель (см., например, упоминавшиеся выше Постановления Европейского Суда по делам «Винтерверп против Нидерландов», § 42, in fine, «Броган и другие против Соединенного Королевства», § 53, а также «K.-F. против Германии», § 62). Кроме того, достаточно соблюдения одного подпункта, чтобы узаконить заключение под стражу: когда государство-ответчик настаивает на применении нескольких подпунктов, Европейский Суд рассматривает каждое утверждение в индивидуальном порядке при том, что для акта заключения под стражу достаточно попадать под действие одного подпункта, чтобы быть совместимым с пунктом 1 статьи 5 Конвенции (см., например, упоминавшиеся выше Постановления Европейского Суда по делам «Энгель и другие против Нидерландов», §§ 67 - 69, «Чулла против Италии», §§ 35 — 40, «Гатт против Мальты», §§ 36 и 44 - 45, а также «Остендорф против Германии», §§ 48, 76 и 89).
301. С другой стороны, если имеется какое-то явное нарушение, которое, как следует из контекста, доказывает, что лишение свободы в основном предназначалось для скрытой цели, например, когда заявители заключаются под стражу по неясным или сфабрикованным обвинениям, чтобы предотвратить их участие в митингах или наказать за участие в них (см. Постановление Европейского Суда по делу «Шимоволос против Российской Федерации» (Shimovolos v. Russia) от 21 июня 2011 г., жалоба № 30194/09 <1>, §§ 52 - 57, Постановление Европейского Суда по делу «Хакобян и другие против Армении» (Hakobyan and Others v. Armenia) от 10 апреля 2012 г., жалоба № 34320/04, § 123, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Немцов против Российской Федерации», § 103, Постановление Европейского Суда по делу «Гафгаз Маммадов против Азербайджана» (Gafgaz Mammadov v. Azerbaijan) от 15 октября 2015 г., жалоба № 60259/11, §§ 107 — 108, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Каспаров против Российской Федерации», §§ 50 - 56, Постановление Европейского Суда по делу «Гусейнли и другие против Азербайджана» (Huseynli and Others v. Azerbaijan) от 11 февраля 2016 г., жалобы № 67360/11 и две другие, §§ 146 — 147, а также Постановление Европейского Суда по делу «Ибрагимов и другие против Азербайджана» (Ibrahimov and Others v. Azerbaijan) от 11 февраля 2016 г., жалоба № 69234/11 и две другие, §§ 126 — 127), или власти манипулируют процедурами, чтобы продлить содержание под стражей для тех же целей (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Навальный и Яшин против Российской Федерации», §§ 92 - 95), или чтобы отсрочить получение судебной санкции на содержание под стражей, как того требует внутригосударственное законодательство (см. Постановление Европейского Суда по делу «Олексий Михайлович Захаркин против Украины» (Oleksiy Mykhaylovych Zakharkin v. Ukraine) от 24 июня 2010 г., жалоба № 1727/04, §§ 86 — 88), или чтобы продолжать замаскированную экстрадицию (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Бозано против Франции», §§ 59 — 60, Постановление Европейского Суда по делу «Новак против Украины» (Nowak v. Ukraine) от 31 марта 2011 г., жалоба № 60846/10, § 58, Постановление Европейского Суда по делу «Азимов против Российской Федерации» (Azimov v. Russia) от 18 апреля 2013 г., жалоба № 67474/11 <2>, §§ 163 и 165, а также Постановление Европейского Суда по делу «Эшонкулов против Российской Федерации» (Eshonkulov v. Russia) от 15 января 2015 г., жалоба № 68900/13 <3>, § 65), либо заявитель незаконно похищен и передан другому государству (см. Постановление Европейского Суда по делу «Искандаров против Российской Федерации» (Iskandarov v. Russia) от 23 сентября 2010 г., жалоба № 17185/05 <4>, §§ 109 - 115 и 148 - 151), или граждане другого государства подвергаются неизбирательным задержаниями с целью депортации en masse <5> в качестве меры возмездия (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Грузия против Российской Федерации (N I)» (Georgia v. Russia) (N I), жалоба № 13255/07 <6>, §§ 185 - 186, ECHR 2014 (извлечения)), Европейский Суд устанавливает отсутствие законных оснований для лишения свободы и соответственно нарушение пункта 1 статьи 5 Конвенции.
<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2012. № 1 (примеч. редактора).
<2> См.: там же. 2014. № 3 (примеч. редактора).
<3> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2015. № 6 (примеч. редактора).
<4> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2011. № 6 (примеч. редактора).
<5> En masse (франц.) — массово, в массовом масштабе (примеч. редактора).
<6> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2014. № 12 (примеч. редактора).
302. Приведенный обзор показывает, что, хотя правомерные цели и основания, изложенные в ограничительных положениях Конвенции, являются исчерпывающими, они также широко определены и были интерпретированы с определенной степенью гибкости. Основное внимание тщательного рассмотрения Европейского Суда было сосредоточено, скорее, на следующем и тесно связанном вопросе: является ли ограничение необходимым или оправданным, то есть основанным на важных и достаточных причинах и соразмерным достижению целей или оснований, для которых оно разрешено? Эти цели и основания являются критериями, на основе которых измеряется необходимость или обоснование (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Газета „Санди Таймс“ против Соединенного Королевства (N 1)», § 59).
303. Таким подходом к толкованию и применению статьи 18 Конвенции в отношении ситуаций, в которых ограничение преследует более чем одну цель, должен руководствоваться Европейский Суд. Некоторые из этих целей могут быть отнесены к соответствующему положению об ограничении, в то время как другие нет. В подобных ситуациях само по себе наличие цели, которая не попадает под соответствующую ограничительную оговорку, не может привести к нарушению статьи 18 Конвенции. Существует значительная разница между делами, когда предписанная цель была той, которую действительно приводили в действие власти, хотя они и хотели получить какое-то другое преимущество, и делами, когда предписанная цель, хотя и присутствовала, но фактически являлась просто прикрытием, позволяющим властям достичь посторонней цели, которая была основным направлением их усилий. Постановка вопроса о том, что наличие какой-либо другой цели само по себе противоречит статье 18 Конвенции, не оправдывает это фундаментальное различие и будет несовместимо с объектом и целью статьи 18 Конвенции, которая заключается в запрещении злоупотребления властью. Действительно, это может означать, что каждый раз, когда Европейский Суд исключает из рассмотрения цель или основание, на которые ссылается государство-ответчик согласно материально-правовому положению Конвенции, он должен установить нарушение статьи 18 Конвенции, поскольку доводы государства-ответчика будут являться доказательством того, что власти преследуют не только цель, которую Европейский Суд принимает в качестве правомерной, но и другую цель.
304. По той же причине вывод о том, что ограничение преследует цель, предписанную Конвенцией, необязательно исключает и нарушение статьи 18 Конвенции. Более того, в противном случае это положение было бы лишено своего автономного характера.
305. Таким образом, Европейский Суд считает, что ограничение может быть совместимо с материально-правовым положением Конвенции, которое разрешает его, поскольку оно преследует цель, допустимую в соответствии с этим положением, но все же нарушает статью 18 Конвенции, поскольку оно главным образом предназначалось для другой цели, которая не предписана Конвенцией, иными словами, если эта другая цель была преобладающей. И наоборот, если предписанная цель является основной, ограничение не противоречит статье 18 Конвенции, даже если оно преследует другую цель.
306. Эта интерпретация согласуется с практикой судов Договаривающихся Государств и Суда Европейского союза (см. §§ 156 и 168 настоящего Постановления), которую Европейский Суд может принимать во внимание при толковании Конвенции (см., mutatis mutandis, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Дэмир и Байкара против Турции» (Demir and Baykara v. Turkey), жалоба № 34503/97, §§ 76 - 77, ECHR 2008, а также Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Опуз против Турции» (Opuz v. Turkey), жалоба № 33401/02, §§ 184 — 190, ECHR 2009). Это особенно уместно в настоящем деле, поскольку подготовительные работы к Конвенции ясно демонстрируют, что статья 18 Конвенции должна была стать ее вариантом административно-правового понятия «злоупотребление властью» (см. § 154 настоящего Постановления).
307. Какая цель преобладает в конкретном деле, зависит от всех его обстоятельств. При оценке этого Европейский Суд будет учитывать характер и степень предосудительности предполагаемой скрытой цели и учитывать, что Конвенция была разработана для поддержания и поощрения идеалов и ценностей демократического общества, основанного на верховенстве права.
308. В длящихся ситуациях нельзя исключать, что оценка того, какая цель была преобладающей, может со временем изменяться.
309. Внимательное изучение Постановлений, приводившихся в §§ 275, 276 и 279 в свете вышеприведенных разъяснений, показывает, что Европейский Суд действительно имел в виду, когда говорил о строгом стандарте доказывания в соответствии со статьей 18 Конвенции: по его мнению, цель, предписанная Конвенцией, была неизменным прикрытием для скрытой цели. Но если эти два момента четко различаются, то вопросы в отношении доказывания становятся теми, как можно установить, была ли скрытая цель, и была ли она преобладающей.
310. При этом Европейский Суд считает, что он может и должен придерживаться своего обычного подхода к доказыванию, а не специальных правил (см. в качестве противоположного примера Постановления Европейского Суда, упомянутые в §§ 275 и 278, а также см. § 316 настоящего Постановления).
311. Первый аспект данного подхода, впервые изложенного в упоминавшемся выше Постановлении Европейского Суда по делу «Ирландия против Соединенного Королевства» (§§ 160 — 161) и недавно подтвержденного в упомянутых выше Постановлениях Европейского Суда по делам «Кипр против Турции» (§§ 112 - 113 и 115) и «Грузия против Российской Федерации (N I)» (§§ 93 и 95), состоит в том, что по общему правилу бремя доказывания не несет ни одна, ни другая сторона в деле, поскольку Европейский Суд исследует весь материал, находящийся в его распоряжении, независимо от его происхождения, и потому что он может при необходимости получить материал по собственной инициативе. Еще в своем Постановлении по делу «Артико против Италии» (Artico v. Italy) (от 13 мая 1980 г., § 30, Series A, № 37) Европейский Суд указал, что такова общая позиция не только в межгосударственных делах, но и в делах, вытекающих из индивидуальных жалоб. С тех пор он ссылался на такую концепцию бремени доказывания в определенных конкретных контекстах. В ряде случаев он признал, что строгое применение принципа affirmanti incumbit probatio <1>, то есть что бремя доказывания в отношении того или иного утверждения лежит на той стороне, которая заявляет его, не представляется возможным, особенно когда это обосновано конкретными трудностями заявителей в получении доказательств (см., например, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Акдивар и другие против Турции», § 68, в отношении исчерпания внутригосударственных средств правовой защиты, упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Бака против Венгрии», §§ 143, in fine, 149, и приведенные в них примеры, упомянутые в отношении различных материально-правовых статей Конвенции, а также Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «J.K. и другие против Швеции» (J.K. and Others v. Sweden), жалоба № 59166/12, §§ 91 - 98, ECHR 2016, в отношении опасности жестокого обращения в стране назначения в случаях высылки в соответствии со статьей 3 Конвенции).
<1> Affirmanti incumbit probation (лат.) — бремя доказывания лежит на том, кто утверждает (примеч. редактора).
312. Действительно, хотя он ссылается на доказательства, которые стороны приводят самостоятельно, Европейский Суд регулярно по своей инициативе просит заявителей или государства-ответчиков предоставить материал, который может подтвердить или опровергнуть утверждения, сделанные по рассматриваемому им делу. Если государство-ответчик не выполняет эту просьбе, Европейский Суд не может заставить его выполнить ее, но может, если оно до́лжным образом не объясняет свое непредоставление материалов или свой отказ, сделать соответствующие выводы (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Яновец и другие против Российской Федерации» (Janowiec and Others v. Russia), жалобы NN 55508/07 и 29520/09 <1>, § 202, ECHR 2013, с дальнейшими отсылками). Он может также комбинировать такие выводы с контекстуальными факторами. Пункт 1 правила 44C Регламента Суда предоставляет ему значительную свободу действий по данному вопросу.
<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2014. № 7 (примеч. редактора).
313. Возможность Европейского Суда делать выводы из поведения государства-ответчика при производстве по делу в Европейском Суде особенно уместна в ситуациях, например, лиц, содержащихся под стражей, когда только государство-ответчик имеет доступ к информации, способной подтвердить или опровергнуть утверждения заявителя (см. среди прочих примеров упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Тимурташ против Турции», § 66, Постановление Европейского Суда по делу «Акташ против Турции» ( Aktaº v. Turkey), жалоба № 24351/94, § 272, ECHR 2003-V (извлечения), а также Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Эль-Масри против Македонии» (El-Masri v. the former Yugoslav Republic of Macedonia), жалоба № 39630/09, § 152, ECHR 2012). Эта возможность, вероятно, будет иметь особое значение в отношении утверждения о наличии скрытой цели.
314. Второй аспект подхода Европейского Суда — это стандарт доказывания по делам, находящимся в его производстве, «вне разумного сомнения». Вместе с тем данный стандарт не дополняет собой стандарт доказывания, применяемый в правовых системах государств. Во-первых, такие доказывания могут следовать из сосуществования достаточно сильных, четких и согласующихся выводов или аналогичных неопровержимых презумпций факта. Во-вторых, уровень убеждения, необходимый для того, чтобы прийти к выводу, неразрывно связан со спецификой фактов, характером сделанного утверждения и конвенционным правом, находящимся под угрозой нарушения. Европейский Суд неизменно подчеркивал эти моменты (см. среди прочих примеров Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Начова и другие против Болгарии» (Nachova and Others v. Bulgaria), жалобы NN 43577/98 и 43579/98, § 147, ECHR 2005-VII, упоминавшиеся выше Постановления Большой Палаты Европейского Суда по делам «Эль-Масри против Македонии», § 151, и «Хассан против Соединенного Королевства», § 48).
315. Третий аспект подхода Европейского Суда, также изложенный еще в упоминавшемся выше Постановлении Европейского Суда по делу «Ирландия против Соединенного Королевства» (§ 210), состоит в том, что Европейский Суд может оценивать не только допустимость и относимость, но и доказательную ценность каждого представленного ему довода. В упомянутом выше Постановлении Большой Палаты Европейского Суда по делу «Начова и другие против Болгарии» (§ 147) Европейский Суд далее разъяснил этот момент, отметив, что при оценке доказательств он не связан формулами и принимает выводы, подкрепленные свободной оценкой всех доказательств, включая такие выводы, которые могут вытекать из фактов и доводов сторон. Европейский Суд указал, что он с пониманием относится к любым потенциальным доказательственным трудностям, с которыми сталкивается та или иная сторона. Европейский Суд последовательно придерживается этой позиции, применяя ее к жалобам по различным статьям Конвенции (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Бака против Венгрии», § 143, с дальнейшими отсылками).
316. Следовательно, отсутствуют основания для Европейского Суда ограничивать себя прямым доказыванием в отношении жалоб по статье 18 Конвенции или применять специальный стандарт доказывания этих утверждений.
317. Однако следует подчеркнуть, что косвенные доказательства в данном контексте означают информацию о первичных или контекстуальных фактах или последовательности событий, которые могут служить основой для выводов о первичных фактах (см. упоминавшиеся выше Постановления Европейского Суда по делам «Ильгар Маммадов против Азербайджана», § 142, и «Расул Джафаров против Азербайджана», § 158). Доклады или заявления международных наблюдателей, неправительственных организаций либо средств массовой информации или решения внутригосударственных или международных судов часто принимаются во внимание, чтобы, в частности, прояснить факты или подтвердить выводы, сделанные Европейским Судом (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Бака против Венгрии», § 148).
(d) Применение вышеизложенных принципов в настоящем деле
318. Европейский Суд уже установил, что задержание заявителя и его содержание под стражей до суда были произведены с целью, предписанной подпунктом «c» пункта 1 статьи 5 Конвенции (см. §§ 188 и 206 настоящего Постановления). Не утверждалось, что эти меры представляли собой ограничение каких-либо других прав заявителя, предусмотренных Конвенцией. Отсюда следует, что, даже если будет признано, что ограничение его права на свободу также преследовало цель, не предусмотренную подпунктом «c» пункта 1 статьи 5 Конвенции, будет установлено только нарушение статьи 18 Конвенции, если эта другая цель является преобладающей.
319. Европейский Суд должен, соответственно, определить, так ли это в отношении каждой из двух целей, указанных заявителем.
(i) Утверждение о том, что задержание заявителя и его содержание под стражей означали, что его хотели устранить из политической жизни
320. Учитывая контекст событий в Грузии между 2012 и 2014 годами, время задержания и содержания заявителя под стражей до суда, характер преступлений, в совершении которых его обвинили, очевидно, что есть некоторое подозрение в том, что за обвинениями был политический мотив, хотя сами обвинения не были открыто политическими. Это также правда, что, когда дело доходит до утверждения о скрытой цели уголовного преследования, трудно отделить содержание под стражей от уголовного преследования (см. упоминавшиеся выше Постановления Европейского Суда по делам «Луценко против Украины», § 108, «Тимошенко против Украины», § 298, а также «Чанкотадзе против Грузии», § 114). Однако в соответствии с Конвенцией нет права как такового не подвергаться уголовному преследованию (см. Постановление Европейского Суда по делу «I.J.L. и другие против Соединенного Королевства» (I.J.L. and Others v. United Kingdom), жалоба № 29522/95 и две другие, § 101, ECHR 2000-IX, Постановление Европейского Суда по делу «Пацурия против Грузии» (Patsuria v. Georgia) от 6 ноября 2007 г., жалоба № 30779/04, § 42, Решение Европейского Суда по делу «Мустафа (Абу Хамза) против Соединенного Королевства» (Mustafa (Abu Hamza) v. United Kingdom) от 18 января 2011 г., жалоба № 31411/07, § 34, а также Постановление Европейского Суда по делу «Международный банк торговли и развития АД и другие против Болгарии» (International Bank for Commerce and Development AD and Others v. Bulgaria) от 2 июня 2016 г., жалоба № 7031/05, § 129, равно как и, mutatis mutandis, Постановление Европейского Суда по делу «Артнер против Австрии» (Artner v. Austria) от 28 августа 1992 г., § 21, Series A, № 242-A). Европейский Суд, следовательно, в основном рассмотрит цель, лежащую в основе содержания под стражей, назначенного Кутаисским городским судом 22 мая 2013 г. и продленного 25 сентября и 7 октября 2013 г.
321. Европейский Суд должен оценить, достаточно ли фактов, которые, по словам заявителя, свидетельствовали о том, что заключение под стражу было главным образом направлено на то, чтобы устранить его из политической жизни Грузии, в совокупности или по отдельности, чтобы установить это.
322. Факторы, вытекающие из более широкого политического контекста, в котором было возбуждено уголовное дело в отношении заявителя, не являются достаточными доказательствами в этом отношении.
323. Хотя уголовные преследования ряда бывших министров и других высокопоставленных официальных лиц из партии «Единое национальное движение», члены которой не могли быть привлечены к ответственности, пока они находились у власти, могут навести на мысль о желании устранить эту партию или причинить ей вред, они могут равным образом выражать намерение бороться с предполагаемыми нарушениями закона, имевшими место при предыдущем правительстве. Сам факт уголовного преследования политического деятеля, даже во время избирательной кампании, не является автоматически нарушением его права баллотироваться на должность (см. Постановление Европейского Суда по делу «Успаскич против Литвы» (Uspaskich v. Lithuania) от 20 декабря 2016 г., жалоба № 14737/08, §§ 90 — 100). Еще более важно то, что эти уголовные преследования не могут сами по себе привести к выводу, что суды, которые рассматривали вопрос о том, будет или нет заявитель заключен под стражу до суда, руководствовались этой целью.
324. То же самое касается и заявлений об уголовных делах в отношении членов партии «Единое национальное движение», сделанных официальными лицами правительства, сформированного политическим объединением «Грузинская мечта» (см. § 127 настоящего Постановления, см. для сравнения упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Чанкотадзе против Грузии», § 114). Такие заявления можно рассматривать только как доказательство скрытой цели судебного решения, если есть доказательства того, что суды не были достаточно независимы от органов исполнительной власти. В данном случае подобных доказательств представлено не было. Напротив, во многих делах, как представляется, в отношении бывших официальных лиц партии «Единое национальное движение», включая дело в отношении сообвиняемого заявителя, З.Ч., суды отклонили ходатайства обвинения назначить содержание под стражей до суда, и что по состоянию на сентябрь 2013 года 14 из 35 бывших высокопоставленных лиц из партии «Единое национальное движение», которые были обвинены в совершении преступлений, находились под стражей, а 14 других были освобождены из-под стражи под залог (см. §§ 39, 131 и 134 настоящего Постановления). Наконец, следует отметить, что Конституционный суд Грузии вынес постановление в пользу Г.У. (см. § 150 настоящего Постановления).
325. То, как проводилось уголовное разбирательство в отношении заявителя, также не раскрывает преимущественно политическую цель его содержания под стражей.
326. Большое количество свидетелей, которых обвинение хотело вызвать в суд, не чрезмерно затянули судебный процесс и содержание заявителя под стражей. Судебный процесс начался 7 октября 2013 г. и закончился осуждением заявителя четыре месяца и 11 дней спустя, 17 февраля 2014 г., непосредственно перед истечением максимального срока в девять месяцев, в течение которого он мог содержаться под стражей (см. §§ 50, 53 и 148 настоящего Постановления). При таких обстоятельствах это вряд ли можно считать необоснованным сроком.
327. Заявитель настаивал на том, что судебное разбирательство, проходившее в г. Кутаиси, а не в г. Тбилиси, предполагало поиск органами прокуратуры «удобного» суда, а значит, и скрытую цель. Однако не вдаваясь в вопрос о том, соответствовало ли это уголовно-процессуальному законодательству, который не затрагивался ни одной из сторон в их замечаниях, Европейский Суд не убежден, что это был поиск «удобного» суда по двум причинам. Во-первых, хотя он заключил заявителя под стражу до суда, Кутаисский городской суд вынес решение об освобождении под залог его сообвиняемого, З.Ч., который также был видным членом партии «Единое национальное движение». Во-вторых, 30 мая 2013 г., всего через восемь дней после этого решения, Тбилисский городской суд также заключил заявителя под стражу до суда в связи с отдельными обвинениями, выдвинутыми против него 28 мая 2013 г. (см. § 56 настоящего Постановления).
328. Действительно, четыре месяца спустя, во время досудебного заседания 25 сентября 2013 г., Кутаисский городской суд не сообщил о причинах своего решения об отклонении ходатайства заявителя об освобождении из-под стражи, и что он ненадлежащим образом рассмотрел его повторное ходатайство об освобождении из-под стражи 7 октября 2013 г. (см. §§ 49 и 51 настоящего Постановления). Однако эти недостатки, хотя и несовместимые с требованиями пункта 3 статьи 5 Конвенции (см. §§ 233 и 234 настоящего Постановления), не являются сами по себе доказательствами политической цели, скрытой за решениями этого суда.
329. Кратко говоря, хотя содержание заявителя под стражей проходило на фоне ожесточенного политического антагонизма между партией «Единое национальное движение» и политическим объединением «Грузинская мечта», различные доводы, приведенные им, между которыми существует определенная степень дублирования, недостаточны, чтобы доказать, что преобладающая цель этого содержания под стражей состояла в том, чтобы воспрепятствовать его участию в политической жизни Грузии, а не в том, чтобы обеспечить надлежащее производство по уголовному делу в отношении него.
330. Кроме того, верно то, что суды Франции, Греции и Соединенного Королевства отклонили запросы властей Грузии о выдаче двух высокопоставленных бывших официальных лиц партии «Единое национальное движение» на том основании, в частности, что уголовные преследования против них были политически мотивированными (см. §§ 138 - 140 настоящего Постановления). Тем не менее, как отмечалось в упоминавшемся выше Постановлении Европейского Суда по делу «Ходорковский против Российской Федерации» (§ 260), это необязательно определяет оценку Европейского Суда такого момента по двум причинам. Во-первых, факты дел, рассмотренных этими судами, хотя и связаны с фактами дела в Европейском Суде, поскольку подобные дела также касались утверждений в отношении других известных членов партии «Единое национальное движение», не были одинаковыми. Во-вторых, суды по делам об экстрадиции по существу оценивали будущий риск, в то время как Европейский Суд занимается прошлыми фактами, это подчеркивает их соответствующую оценку неубедительных контекстуальных доказательств.
331. Аналогичные доводы применимы и к решениям Интерпола в отношении Саакашвили и Д.К. (см. § 142 настоящего Постановления).
332. Ввиду вышеизложенного Европейский Суд не считает установленным, что содержание заявителя под стражей в основном означало его устранение из политической жизни Грузии.
(ii) Утверждение о том, что в декабре 2013 года власти пытались использовать содержание заявителя под стражей как рычаг для получения информации от него
(альфа) Может ли это утверждение считаться доказанным
333. Утверждения заявителя о его тайном вывозе из тюремной камеры 14 декабря 2013 г. были целиком оспорены властями Грузии. В таких случаях Европейский Суд неизбежно сталкивается с теми же трудностями, что и суд первой инстанции (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Эль-Масри против Македонии», § 151). Он внимательно относится к своей субсидиарной роли и признает, что он должен проявлять осторожность, принимая на себя роль суда по первичному установлению фактов. Тем не менее, когда он сталкивается с такими утверждениями серьезного свойства, как те, которые были сделаны заявителем, который в соответствующее время находился под стражей, Европейский Суд должен применять особенно тщательный контроль, даже если, как в настоящем случае, имели место внутренние расследования. При этом Европейский Суд может учитывать качество этих расследований и любые возможные недостатки в процессе принятия решений (см. ibid., § 155).
334. Первый момент, который необходимо подчеркнуть — это то, что рассказ заявителя о том, как он был тайно вывезен из тюрьмы № 9 на встречу с генеральным прокурором, был, как подчеркивалось Палатой Европейского Суда, подробным и конкретным и оставался последовательным (см. §§ 60 - 63, 81 и 99, и, mutatis mutandis, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Эль-Масри против Македонии», § 156). Тот факт, что заявитель озвучил свои утверждения только через три дня после указанной встречи, не ослабляет их достоверности. Даже если предположить, что он мог бы сделать это раньше, неудивительно, что, находясь под стражей, он решил озвучить их таким образом, чтобы добиться максимальной огласки. Предположительная встреча состоялась рано утром в субботу, и заявитель сообщил об этом на очередном публичном слушании по его делу, которое состоялось в следующий вторник.
335. Это правда, что нет никаких прямых доказательств в поддержку его рассказа. Однако следует признать, что находящийся под стражей заявитель вряд ли был в положении представить такие доказательства. Тем не менее есть несколько косвенных элементов, которые подтверждают его утверждения.
336. Во-первых, есть некоторые доказательства того, что в соответствующее время власти оказывали давление на других высокопоставленных членов партии «Единое национальное движение», чтобы они дали показания против своих бывших коллег (см. § 141 настоящего Постановления).
337. Во-вторых, два свидетеля, допрошенных в ходе следствия Генеральной прокуратурой Грузии, Г.Ц. и И.П., сообщили, что они несколько раз слышали, как Г.Г., который в соответствующее время был руководителем сил специального назначения Министерства по исполнению наказаний, пробации и юридической помощи Грузии, говорил, что он был одним из тех, кто перевозил заявителя на встречу с генеральным прокурором (см. §§ 108 и 109 настоящего Постановления). Действительно, заявления Г.Ц. и И.П. являются показаниями с чужих слов, и их надежность может быть поставлена под сомнение с учетом позиций подчинения заявителю, которые они ранее занимали (см. § 96 настоящего Постановления). Однако в случае с Г.Ц. данный фактор был несколько нивелирован тем обстоятельством, что заявитель уволил его с занимаемой должности и стал причиной его заключения под стражу (см. § 108, in fine, настоящего Постановления). Кроме того, будучи рассмотрены на фоне того факта, что в декабре 2013 года Г.Г. были выплачены необычайно высокие премиальные, видимо, на основании решения другого должностного лица, предположительно сыгравшего главную роль в событиях 14 декабря 2013 г., заявления Д.Д. (см. § 93 настоящего Постановления), Г.Ц. и И.П. не могут быть сразу исключены, даже если такие премиальные были выплачены другим официальным лицам тюрем. Власти, как представляется, не пытались проверить эти заявления объективными средствами, например, получив видеозапись досудебного слушания, в ходе которого Г.Г. говорил о своей роли в событиях 14 декабря 2013 г., или доказательства третьей стороны о местонахождении Г.Г. в ранние часы 14 декабря 2013 г. Вместо этого власти сосредоточили свои усилия на опросе Г.Г., И.М. (другой сотрудник сил специального назначения, с которым он действовал сообща), и их бывшие коллеги из сил специального назначения Министерства внутренних дел, с которыми они делили камеру в тюрьме № 9 (см. §§ 110 и 111 настоящего Постановления). Тот факт, что во время таких опросов они отрицали свою причастность, вряд ли удивителен.
338. Наконец, в мае 2014 года Л.М., старшее должностное лицо Департамента исполнения наказаний, дважды сказала в интервью средствам массовой информации, что заявитель был доставлен на встречу с генеральным прокурором, и вскоре после этого была уволена со своей должности своим начальником, Д.Д., которого также непосредственно касались эти утверждения (см. § 95 настоящего Постановления). Несмотря на то, что она отказалась от своих слов при допросе в ходе последующего уголовного расследования, она, по-видимому, не представила достоверного объяснения своих противоречий (см. § 117 настоящего Постановления).
339. Еще одним доказательством в поддержку рассказа заявителя является утверждение К.Т., который в соответствующее время содержался в камере в крыле заявителя в тюрьме № 9 (см. § 112 настоящего Постановления). Европейский Суд, однако, не может полагаться на эту информацию. Ее надежность несколько ослаблена предыдущей подчиненности К.Т. заявителю, а также теми фактами, что осмотр, проведенный следователями, показал, что тюремный коридор нельзя было видеть из камеры К.Т., потому что в двери не было щели, а также нежеланием К.Т. принимать участие в последующем эксперименте, который должен был проверить эти слова, и противоречивыми утверждениями всех сокамерников К.Т. (см. §§ 113 - 115 настоящего Постановления).
340. С другой стороны, было несколько частей рассказа заявителя, которые поддавались проверке объективными средствами. Однако эти направления не были изучены. Например, не было предпринято никаких попыток проверить, мог ли заявитель узнать Г.Г. или И.М., хотя оба они, как утверждали Г.Ц. и И.П., были среди тех лиц, кто перевозил его из тюрьмы № 9 в Департамент исполнения наказаний, и заявитель указал, что он смог бы опознать двух мужчин, которые его перевозили (см. §§ 81, 99, 108 и 109 настоящего Постановления). Кроме того, не было принято никаких мер, чтобы проверить записи мобильных телефонов Г.Г. и И.М. и данные вышки сотовой связи в ранние часы 14 декабря 2013 г., несмотря на то, что у одного из мужчин, находившихся с ним в машине, состоялись два мобильных телефонных разговора (см. § 81 настоящего Постановления).
341. В то же время доказательства, представленные властями Грузии в подтверждение их утверждения о том, что заявителя не вывозили из его камеры в тюрьме и не доставляли к генеральному прокурору, не являются достаточно убедительными.
342. Эти доказательства были собраны в ходе проверки, проводившейся Генеральной инспекцией Министерства по исполнению наказаний, пробации и юридической помощи Грузии, и расследования, проводившегося Генеральной прокуратурой Грузии. Однако к выводам, сделанным в ходе этих двух процедур, следует подходить с осторожностью. Первая проходила на фоне твердых и постоянных отрицаний утверждений заявителя премьер-министром и министром по исполнению наказаний, пробации и юридической помощи 17 и 18 декабря 2013 г. (см. §§ 68 и 70 настоящего Постановления) и была проведена официальными лицами этого министерства. Вторая проверка началась только после вынесения Постановления Палатой Европейского Суда по настоящему делу и явно была связана с ходатайством властей Грузии о передаче дела на рассмотрение Большой Палаты Европейского Суда (см. § 97 настоящего Постановления). Действительно, она была завершена всего за 25 дней до того, как Большая Палата Европейского Суда провела свое слушание по делу (см. §§ 7 и 125 настоящего Постановления), и материал, полученный в ходе указанного расследования, послужил основанием для представлений властей Грузии в Большую Палату Европейского Суда.
343. Помимо этих общих соображений, существует ряд конкретных элементов, которые ставят под сомнение утверждения властей Грузии.
344. Самое главное, есть несколько элементов, ставящих под сомнение утверждение властей Грузии о том, что записи с камер видеонаблюдения в тюрьме № 9 и здании Департамента исполнения наказаний, которые могли бы неопровержимо доказать или опровергнуть утверждения заявителя, были автоматически удалены через 24 часа. Министр по исполнению наказаний, пробации и юридической помощи, по-видимому, не знал этого, когда говорил о деле 18 декабря 2013 г. (см. § 70, in fine, настоящего Постановления). Заместитель руководителя Генеральной инспекции Министерства по исполнению наказаний, пробации и юридической помощи Грузии тоже не знал этого, когда он запросил данные записи двумя днями позже, 20 декабря 2013 г. (см. § 73 настоящего Постановления). Заместитель министра по исполнению наказаний, пробации и юридической помощи, который отвечал за реформирование системы видеонаблюдения в тюрьмах Грузии два года назад, в 2011 году, утверждал, что записи хранились в течение месяца (см. § 77 настоящего Постановления). Действительно, поразительно, что записи видеонаблюдения в таком учреждении, подверженном насилию и несчастным случаям, как тюрьма, сохраняются в течение более короткого времени, чем записи видеокамер дорожного движения, которые были все еще доступны через 20 дней после предполагаемого инцидента (см. § 84 настоящего Постановления).
345. Точный метод, используемый для изучения записей частных камер видеонаблюдения и камер дорожного движения, остается неясным, кроме того, записи не были предоставлены адвокату заявителя, несмотря на его просьбы (см. §§ 79, 84, 107, 120 и 121 настоящего Постановления).
346. Нельзя придавать какой-либо значимой ценности показаниям заместителя Д.Д. и показаниям начальника и заместителя начальника тюрьмы № 9 и сотрудников этой тюрьмы (см. §§ 82, 85, 86, 100 - 104, 106 и 116 настоящего Постановления). Во-первых, и люди, которые давали показания, и инспекторы, и следователи, которые их брали, были подчиненными предполагаемых нарушителей. Во-вторых, любое признание авторами показаний своей причастности к тайному вывозу заявителя из его камеры могло бы поставить под сомнение их собственное поведение.
347. То же самое касается показаний бывшего генерального прокурора, О.П., и бывшего руководителя Департамента исполнения наказаний, Д.Д. (см. §§ 118 и 119 настоящего Постановления). Оба они явно имели весомые причины отрицать утверждения заявителя. Достоверность их показаний ослабил тот факт, что они не давали их до второго расследования, начавшегося в сентябре 2016 года, почти через три года после событий, поскольку никаких показаний от них не было взято во время первоначальной проверки (см. § 88 настоящего Постановления).
348. Данные, доказывающие, что 14 декабря 2013 г., между приблизительно 1.00 и 1.25, О.П. вошел в систему документооборота прокуратуры (см. выше, § 124 настоящего Постановления), предполагая, что они подлинные и подтверждающие его присутствие в своем кабинете, а не в здании Департамента исполнения наказаний, не отменяют утверждения заявителя, учитывая, что, как отмечалось, встреча между ним и О.П. продолжалась от 20 до 30 минут после 1.25 и что расстояние между офисом О.П. и Департаментом исполнения наказаний было всего несколько сотен метров.
349. Европейский Суд не может придать какого-либо значения отсутствию записей, свидетельствующих о вывозе заявителя из его камеры и тюрьмы № 9 в соответствующих тюремных журналах (см. §§ 83, 87 и 123 настоящего Постановления). Ввиду скрытого характера предположительно состоявшейся операции, вряд ли можно ожидать, что она была зафиксирована в любом из этих журналов (см., mutatis mutandis, Постановление Европейского Суда по делу «Аль Нашири против Польши» (Al Nashiri v. Poland) от 24 июля 2014 г., жалоба № 28761/11, § 411, и Постановление Европейского Суда по делу «Хусаин (Абу Зубайдах) против Польши» (Husayn (Abu Zubaydah) v. Poland) 24 июля 2014 г., жалоба № 7511/13, § 411).
350. Ввиду вышеизложенного Европейский Суд считает, что он может сделать выводы из имеющихся материалов и поведения властей, и считает, что факт его тайного вывоза из тюремной камеры является достаточно убедительным и, следовательно, доказанным.
(бета) Можно ли считать желание властей получить информацию от заявителя преобладающей целью ограничения его права на свободу
351. Отсутствуют какие-либо доказательства того, что до 14 декабря 2013 г., спустя почти семь месяцев после того, как заявитель был заключен под стражу, власти пытались использовать его содержание под стражей в качестве средства давления на него, чтобы он предоставил информацию о смерти Жвании или банковских счетах Саакашвили. Таким образом, если рассматривать ограничение его права на свободу в целом, то трудно рассматривать попытку использовать это ограничение в качестве средства получения такой информации в качестве его преобладающей цели. Однако в тех случаях, когда ограничение конвенционного права становится, как и в данном случае, постоянной ситуацией с тем, чтобы оно не противоречило статье 18 Конвенции, его главная цель должна оставаться той, которая предписана Конвенцией на протяжении всего срока его действия, и нельзя исключать, что первоначальная цель будет со временем заменяться другой целью (см. § 308 настоящего Постановления).
352. Есть несколько элементов, которые приводят Европейский Суд к выводу, что в данном случае это так. Прежде всего к тому времени, когда на заявителя оказали давление, чтобы он предоставил информацию о смерти Жвании или банковских счетах Саакашвили, оснований для его содержания под стражей стало меньше, что привело Европейский Суд к установлению нарушения пункта 3 статьи 5 Конвенции в отношении периода с 25 сентября 2013 г. и далее, что произошло незадолго до инцидента в декабре 2013 года (см. §§ 233 - 235 настоящего Постановления). Затем, в декабре 2013 года, Саакашвили, который с тех пор стал фигурантом нескольких уголовных расследований, только что покинул Грузию после окончания своего президентского срока (см. §§ 13 и 126 настоящего Постановления). Со своей стороны, расследование смерти Жвании, которое было возобновлено в конце 2012 года, по-видимому, не добилось значительного прогресса (см. § 61 настоящего Постановления). Очевидно, что обе темы имели для властей большое значение. Утверждение властей Грузии в ходе слушания в Большой Палате Европейского Суда о том, что имелся еще «большой вопрос» к заявителю по поводу смерти Жвании, является особенно показательным в этом отношении (см. § 61 настоящего Постановления). В то же время органы прокуратуры имели право снять все обвинения с заявителя в любой момент без судебного контроля, в результате чего судам пришлось бы прекратить уголовное дело в отношении него (см. § 153 настоящего Постановления) и тем самым освободить его из-под стражи, как ему было обещано генеральным прокурором О.П., если бы заявитель предоставил требуемую информацию. Значение, которое власти придавали этому вопросу, также очевидно из того, как весь инцидент 14 декабря 2013 г. развивался, и как позднее он был прокомментирован и расследован. Заявителя тайно и явно незаконно в ходе секретной операции, проведенной посреди ночи, доставили на встречу с О.П., который был назначен на эту должность за три недели до того (см. § 60 настоящего Постановления). Первоначальная реакция властей на утверждения заявителя в этой связи заключалась в решительном отрицании (см. §§ 68 и 70 настоящего Постановления), а последующие проверка и расследование, как уже отмечалось, характеризовались рядом недостатков, из которых можно сделать вывод о том, что власти стремились, чтобы эта история осталась неизвестна. Итак, главные действующие лица этой истории, О.П. и Н.Д., не были опрошены в ходе проверки, а только в ходе расследования в сентябре 2016 года, спустя почти три года после событий, и важнейшие доказательства по делу, записи с камер тюремного видеонаблюдения, не были получены.
353. Принимая во внимание все обстоятельства дела, Европейский Суд полагает, что во время содержания под стражей, которое должно рассматриваться как длящаяся ситуация, преобладающая цель ограничения свободы заявителя изменилась. Если вначале это было расследование преступлений на основе обоснованного подозрения, то позже она стала попыткой получить информацию о смерти Жвании и банковских счетах Саакашвили, как показал инцидент 14 декабря 2013 г.
354. Следовательно, властями Грузии было допущено нарушение статьи 18 Конвенции во взаимосвязи с пунктом 1 статьи 5 Конвенции.
VI. Применение статьи 41 Конвенции
355. Статья 41 Конвенции гласит:
«Если Суд объявляет, что имело место нарушение Конвенции или Протоколов к ней, а внутреннее право Высокой Договаривающейся Стороны допускает возможность лишь частичного устранения последствий этого нарушения, Суд, в случае необходимости, присуждает справедливую компенсацию потерпевшей стороне».
A. Ущерб
356. При производстве по делу в Палате Европейского Суда заявитель требовал выплаты 15 000 евро в качестве компенсации морального вреда.
357. Палата Европейского Суда установила, что заявитель испытывал страдания и разочарование в связи с нарушениями пункта 3 статьи 5 Конвенции и статьи 18 Конвенции и что эти нарушения не могут быть устранены исключительно на основе ее выводов о нарушении Конвенции. Проведя свою оценку на основе принципа справедливости, Палата Европейского Суда присудила заявителю 4 000 евро в качестве компенсации морального вреда.
358. При производстве по делу в Большой Палате Европейского Суда заявителю было сообщено, что его требование в этой части остается в том виде, как оно было первоначально представлено, и заявитель не выразил намерения вносить в него изменения.
359. Власти Грузии указали, что требование заявителя было чрезмерным, и отметили, что в упоминавшемся выше Постановлении Европейского Суда по делу «Гусинский против Российской Федерации» (§ 84) Европейский Суд постановил, что установление факта нарушения Конвенции представляет собой достаточную справедливую компенсацию.
360. Европейский Суд считает, что заявитель, по-видимому, испытал определенный стресс и тревогу в результате нарушений пункта 3 статьи 5 Конвенции и статьи 18 Конвенции по своему делу. Вынося свое решение на основе принципа справедливости, Европейский Суд присуждает заявителю 4 000 евро в качестве компенсации испытанных им стресса и тревоги.
B. Судебные расходы и издержки
1. При производстве по делу в Палате Европейского Суда
361. При производстве по делу в Палате Европейского Суда заявитель требовал присудить ему 39 390 долларов США в качестве возмещения адвокатского вознаграждения Кахидзе за 202 часа работы по делу при ставке 195 долларов США в час, 4 350 фунтов стерлингов в качестве возмещения адвокатского вознаграждения Лича за 29 часов работы по делу при ставке 150 фунтов стерлингов в час, а 720 долларов США и 90 фунтов стерлингов в качестве возмещения расходов по переводу и канцелярских расходов, понесенных соответственно в Грузии и Соединенном Королевстве. В поддержку этого требования заявитель представил табели учета отработанных Кахидзе и Личем часов и две описи административно-хозяйственных расходов.
362. Палата Европейского Суда отметила, что не было представлено копий контрактов на юридические услуги, счетов-фактур, расписок или любых других подтверждающих финансовых документов. Тем не менее Палата Европейского Суда сочла обоснованным присудить заявителю 8 000 евро в качестве возмещения гонораров Кахидзе и Лича, но отклонила требование в отношении других расходов, сославшись на отсутствие каких-либо подтверждающих документов.
2. Требования заявителя при производстве по делу в Большой Палате Европейского Суда
363. После передачи дела в Большую Палату Европейского Суда заявитель был уведомлен о том, что его требование осталось таким, как оно было первоначально представлено, но он может изменить его, чтобы учесть производство по делу в Большой Палате Европейского Суда.
364. Он добивался дополнительных выплат в размере 4 251 доллара США в качестве возмещения адвокатского вознаграждения Кахидзе за 21,8 часа работы по делу при ставке 195 долларов США в час и 10 050 фунтов стерлингов в качестве возмещения адвокатских вознаграждений Лича и Сойер из Европейского центра защиты прав человека (European Human Rights Advocacy Centre) при Миддлсекском университете за 67 часов работы на письменной стадии производства по делу в Большой Палате Европейского Суда при ставке 150 фунтов стерлингов в час на каждого из них. В поддержку этого требования заявитель представил табели учета отработанных Кахидзе, Личем и Сойер часов по делу. В табеле учета отработанных Кахидзе часов упоминалось соглашение, заключенное между его адвокатской фирмой BGI Legal и заявителем, в соответствии с которым оплата адвокатского вознаграждения будет предметом присуждения Европейского Суда, и отмечалось, что Европейский центр защиты прав человека присоединился к адвокатской фирме BGI Legal для работы по делу в декабре 2014 года. Однако само соглашение представлено не было, равно как и соглашение между адвокатской фирмой BGI Legal и Европейским центром защиты прав человека или заявителем и Европейским центром защиты прав человека. В табелях учета отработанных Личем и Сойер часов не делается никакой ссылки на порядок расчетов между ними и заявителем.
365. Заявитель добивался дополнительно 15 375 фунтов стерлингов в качестве возмещения адвокатского вознаграждения Личу и Сойер за соответственно 44 и 58 часов работы над подготовкой к слушанию дела в Большой Палате Европейского Суда и за участие в нем при ставке 150 фунтов стерлингов в час на каждого из них. Заявитель также требовал выплатить 150 фунтов стерлингов в качестве возмещения расходов за пять часов канцелярской работы по делу, выполненной сотрудником Европейского центра защиты прав человека, 31,61 фунта стерлингов за расходы на канцелярские принадлежности, а также 584,80 фунта стерлингов и 333 евро за дорожные расходы и расходы на проживание Лича и Сойер в связи с их участием в слушании дела. В обоснование этого требования заявитель предоставил табели учета рабочего времени Лича и Сойер, билеты на поезд и квитанции поездок на такси при их поездке в г. Страсбург, счета-фактуры за проживание в г. Страсбурге за ночь до слушания, квитанцию из ресторана за вечер до слушания и счет-фактуру за шесть скоросшивателей с арочным зажимом, приобретенных для них Миддлсекским университетом. Заявитель просил, чтобы деньги по всем этим пунктам были бы выплачены напрямую Европейскому центру защиты прав человека.
3. Замечания властей Грузии в отношении требований заявителя
366. Власти Грузии указали, что заявитель не представил каких-либо доказательств, таких как соглашение между ним и его представителями или квитанции, подтверждающие, что он фактически оплатил или был юридически обязан выплатить им какие-либо адвокатские вознаграждения за их работу. То же самое относится и к расходам, понесенным его представителями в связи с настоящим делом. Это позволяет предположить, что по некоторым из этих пунктов расходы должен был нести Европейский центр защиты прав человека, и ничто не доказывало, что заявитель был обязан возмещать их.
367. В отношении производства по делу в Палате Европейского Суда власти Грузии отметили, что отсутствовали доказательства того, что Лич проделал какую-либо работу в связи с этим производством. Что же касается Кахидзе, то его почасовая ставка и количество часов, которые он, как утверждается, потратил на работу по этому делу, были чрезмерными.
368. Что касается производства по делу в Большой Палате Европейского Суда, то власти Грузии высказали сомнение относительно необходимости в услугах более чем одного представителя. Власти Грузии также поставили под вопрос почасовые ставки, взимаемые представителями заявителя, и количество часов, которые, по их словам, они потратили на работу по этому делу. Они далее указали, что, поскольку доверенность, позволяющая Сойер представлять заявителя, была выдана только 28 февраля 2017 г., вся работа, проделанная ею до этой даты, не должна приниматься в расчет для оплаты.
369. В отношении слушания дела в Большой Палате Европейского Суда власти Грузии высказали сомнение относительно необходимости в дополнительных представителях, кроме Кахидзе. Власти Грузии также указали, что время, затраченное Личем и Сойер на подготовку своих устных представлений Большой Палате Европейского Суда от имени заявителя, было несоразмерно ограниченной сложности дела. В любом случае эти представления были во многом идентичны письменным представлениям, которые они сделали ранее от имени заявителя. Соответственно, власти Грузии не согласились с большим количеством часов, предположительно затраченных на подготовку устных представлений, которое даже превышает количество часов, заявленных в отношении письменных представлений.
4. Мнение Большой Палаты Европейским Судом
370. Согласно устоявшейся прецедентной практике Европейского Суда заявитель имеет право на возмещение судебных издержек и расходов лишь в той части, в которой было доказано, что они были фактически понесены, необходимы и не превышали разумных пределов (см. в качестве недавнего примера упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Бузаджи против Республики Молдова», § 130).
371. Расходы на адвокатское вознаграждение представителя были фактически понесены, если заявитель оплатил или должен оплатить их (см. Постановление Европейского Суда по делу «Людике, Белкасем и Коч против Германии» (Luedicke, Belkacem and Koç v. Germany) (применение статьи 50 Конвенции) от 10 марта 1980 г., § 15, Series A, № 36, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Артико против Италии», § 40, а также Постановление Европейского Суда по делу «Эйри против Ирландии» (Airey v. Ireland) (применение статьи 50 Конвенции) от 6 февраля 1981 г., § 13, Series A, № 41). Соответственно, расходы на адвокатское вознаграждение представителя, который работал бесплатно, фактически не были понесены (см. Постановление Европейского Суда по делу «Маккэнн и другие против Соединенного Королевства» (McCann and Others v. United Kingdom) от 27 сентября 1995 г., § 221, Series A, № 324). Противоположная ситуация наблюдается в отношении адвокатского вознаграждения представителя, который, не отказываясь от него, просто не предпринял никаких шагов для получения его или отложил его получение (см. Постановление Европейского Суда по делу «X. против Соединенного Королевства» (X v. United Kingdom) (по вопросу о применении статьи 50 Конвенции) от 18 октября 1982 г., § 24, Series A, № 55, а также Постановление Европейского Суда по делу «Пакелли против Германии» (Pakelli v. Germany), 25 апреля 1983 г., § 47, Series A, № 64). Расходы на адвокатское вознаграждение, подлежащее выплате представителю по соглашению об условном вознаграждении, фактически понесены только в том случае, если это соглашение подлежит исполнению в соответствующей юрисдикции (см. Постановление Европейского Суда по делу «Даджен против Соединенного Королевства» (Dudgeon v. United Kingdom) (применение статьи 50 Конвенции) от 24 февраля 1983 г., § 22, Series A, № 59, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Камасински против Австрии», § 115, Постановление Европейского Суда по делу «Жентильом, Шаф-Бенхаджи и Зеруки против Франции» (Gentilhomme, Schaff-Benhadji and Zerouki v. France) от 14 мая 2002 г., жалоба № 48205/99 и две другие, § 27, Постановление Европейского Суда по делу «Пшеничный против Российской Федерации» (Pshenichnyy v. Russia) от 14 февраля 2008 г., жалоба № 30422/03 <1>, § 38, Постановление Европейского Суда по делу «Сагателян против Армении» (Saghatelyan v. Armenia) от 20 октября 2015 г., жалоба № 7984/06, § 62, а также Постановление Европейского Суда по делу «Иванова и Черкезов против Болгарии» (Ivanova and Cherkezov v. Bulgaria) от 21 апреля 2016 г., жалоба № 46577/15, § 89).
<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека 2009. № 4 (примеч. редактора).
372. В настоящем деле заявитель не предоставил документов, свидетельствующих о том, что он заплатил или был юридически обязан заплатить адвокатское вознаграждение, взимаемое его представителями из Грузии или Соединенного Королевства, либо оплатил расходы, понесенные ими, будь то при производстве по делу в Палате Европейского Суда или в Большой Палате Европейского Суда (см. упоминавшиеся выше Постановление Европейского Суда по делам «Людике, Белкасем и Коч против Германии», § 15, и «Артико против Италии», § 40, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Эйри против Ирландии» (применение статьи 50 Конвенции), § 13, а также Постановление Европейского Суда по делу «Кэмпбелл и Косанс против Соединенного Королевства» (Campbell and Cosans v. United Kingdom) (применение статьи 50 Конвенции) от 22 марта 1983 г., § 14 (a), Series A, № 60). В отсутствие таких документов Европейский Суд не вправе оценить элементы, упомянутые в предыдущем пункте. Следовательно, он не находит оснований, чтобы признать, что заявленные расходы и издержки были фактически понесены заявителем.
373. Отсюда следует, что настоящее требование должно быть отклонено.
C. Процентная ставка при просрочке платежей
374. Европейский Суд полагает, что процентная ставка при просрочке платежей должна определяться исходя из предельной кредитной ставки Европейского центрального банка плюс три процента.
-
отклонила единогласно возражение властей Грузии в связи с неисчерпанием заявителем внутригосударственных средств правовой защиты в отношении части жалобы по пункту 3 статьи 5 Конвенции;
-
отклонила единогласно возражение властей Грузии по поводу несоблюдения заявителем шестимесячного срока подачи жалобы в Европейский Суд в отношении части жалобы по статье 18 Конвенции;
-
постановила единогласно, что по делу не было допущено нарушения пункта 1 статьи 5 Конвенции в отношении задержания заявителя;
-
постановила единогласно, что по делу не было допущено нарушения пункта 1 статьи 5 Конвенции в отношении содержания заявителя под стражей до суда;
-
постановила единогласно, что по делу властями не было допущено нарушения пункта 3 статьи 5 Конвенции в отношении первоначального заключения заявителя под стражу;
-
постановила единогласно, что по делу властями было допущено нарушение пункта 3 статьи 5 Конвенции, поскольку, по меньшей мере, с 25 сентября 2013 г. и далее содержание заявителя под стражей не было обосновано достаточными основаниями;
-
постановила единогласно, что отсутствует необходимость рассматривать жалобу в части, касающейся пункта 4 статьи 5 Конвенции;
-
постановила девятью голосами «за» при восьми — «против», что по делу было допущено нарушение статьи 18 Конвенции, взятой во взаимосвязи с пунктом 1 статьи 5 Конвенции;*
-
постановила девятью голосами «за» при восьми — «против», что:
(a) государство-ответчик обязано в течение трех месяцев выплатить заявителю 4 000 евро (четыре тысячи евро) плюс любые налоги, которые могут подлежать взысканию, с переводом этой суммы в валюту государства-ответчика по курсу, действующему на день выплаты, в качестве компенсации морального вреда;
(b) с даты истечения указанного трехмесячного срока и до момента выплаты на эти суммы должны начисляться простые проценты по ставке, равной предельной кредитной ставки Европейского центрального банка, действующей в период неуплаты, плюс три процента; 10) отклонила единогласно оставшуюся часть требований заявителя о справедливой компенсации.
Совершено на английском и французском языках, оглашено на публичном слушании дела во Дворце прав человека в г. Страсбурге 28 ноября 2017 г.
В соответствии с пунктом 2 статьи 45 Конвенции и пунктом 2 правила 74 Регламента Суда к настоящему Постановлению прилагаются следующие отдельные мнения судей:
(a) совместное совпадающее мнение судей Анны Юдковской, Ноны Цоцория и Фариса Вехабовича;
(b) совпадающее мнение судьи Георгия А. Сергидеса;
(c) совместное частично особое мнение судей Гвидо Раймонди, Роберта Спано, Йона Фридрика Кьельбро, Йонко Грозева, Жоржа Раварани, Пере Пастора Вилановы, Алены Полачковой и Латифа Гусейнова.
СОВМЕСТНОЕ СОВПАДАЮЩЕЕ МНЕНИЕ СУДЕЙ АННЫ ЮДКОВСКОЙ, НОНЫ ЦОЦОРИЯ И ФАРИСА ВЕХАБОВИЧА
<1> Перевод на английский язык Л. Коффина, публикация Н. Алхазишвили, 2015 год.
«Храбрость нужна потому, что в политике на карту поставлена
не жизнь, но весь мир».
Ханна Арендт. <2> Между прошлым и будущим
<2> Ханна Арендт (Hannah Arendt) родилась 14 октября 1906 г., Ганновер, Германская империя — умерла 4 декабря 1975 г., Нью-Йорк, США) — немецко-американский философ еврейского происхождения, политический теоретик и историк, основоположница теории тоталитаризма (примеч. редактора).
I. Вступление
1. Мы одобряем вывод о нарушении статьи 18 Конвенции в настоящем деле. Однако мы не согласны с введением критерия «преобладающая цель» для толкования статьи 18 Конвенции или с выводом о том, что содержание заявителя под стражей не было предназначено для того, чтобы устранить его из политической жизни Грузии. Настоящее дело предоставило Большой Палате Европейского Суда уникальную возможность разработать впервые в истории Европейского Суда комплексный и конструктивный подход к единственному измерительному инструменту демократии у нас - статье 18 Конвенции. На наш взгляд, Большой Палате Европейского Суда не удалось уделить должное внимание основным угрозам для демократии, заложенным в злоупотреблениях государственных органов в отношении граждан.
II. Общие замечания
2. Настоящее дело вращается вокруг понятия политических процессов <1>. Однако всеобъемлющее обсуждение этой концепции в целом выходит за рамки настоящего мнения. Не существует единого определения или типологии политических процессов <2>. Хотя так называемые уничтожительные судебные процессы <3> (то есть предвзятые судебные процессы, направленные на ликвидацию политического противника) являются одной из основных категорий подобных дел, в существующей литературе по данному вопросу отмечается, что приравнивать все политические судебные процессы к этой категории было бы неверно <4>. Некоторые указывают, что это понятие также охватывает оба процесса в рамках верховенства права и вне его <5>. Кроме того, определенные политические процессы могут «стать кристаллами для общества» <6>, помогая человечеству преодолеть всеохватывающие трудности и распутать сложное наследие (например, Нюрнбергский процесс). В этом случае вряд ли можно утверждать, что такие судебные процессы несовместимы с верховенством права <7>.
<1> В этом мнении термины «политический процесс» и «политическое правосудие» используются в качестве синонимов.
<2> Для обсуждения понятия и определения политического процесса см.: Kirchheimer O. Political Justice: The Use of Legal Procedure for Political Ends // Princeton Legacy Library (1961); Shklar J.N. Legalism: Law, Morals, and Political Trials // Harvard University Press (1986); Christenson R. A Political Theory of Political Trials // 74 Journal of Criminal Law and Criminology 547 (1983) // http://scholarlycommons.law.northwestern.edu/cgi/viewcontent.cgi?article=6373&context=jclc; Posner E.A. Political Trials in Domestic and International Law // Duke Law Journal / Vol. 55 (2005); Meierhenrich J. and Pendas D.O. «The Justice of My Cause is Clear, but There's Politics to Fear»: Political Trials in Theory and History // Meierhenrich Jens and Pendas Devin O. (eds.). Political Trials in Theory and History, Cambridge University Press (2016).
<3> См.: Meierhenrich J. and Pendas D.O. Political Trials in Theory and History. P. 48 — 50, 56 — 60; Shklar J.N. Legalism: Law, Morals, and Political Trials. P. 149.
<4> См.: Meierhenrich J. and Pendas D.O. Ibid. P. 4, 13, 15, 27.
<5> См.: Christenson R. A Political Theory of Political Trials. P. 547, 551, 554.
<6> См.: Christenson R. Political Trials: Gordian Knots in the Law (second edition) // Transaction Publishers, New Brunswick, USA (1999). P. 5; Christenson R. What is a Political Trial? // Society. Vol. 23 (1986). P. 26.
<7> См.: Meierhenrich J. and Pendas D.O. Political Trials in Theory and History. P. 13 and 25; Christenson R. A Political Theory of Political Trials. P. 573: Shklar J.N. Legalism: Law, Morals, and Political Trials. P. 143 — 179.
3. В текущем контексте речь пойдет о классическом, узком понимании политического правосудия, во многом основанном на определении данного термина Отто Кирхгеймером, согласно которому <8> «суды устраняют политического противника режима по каким-то заранее установленным правилам» <9>, или «судебный иск призван оказывать влияние на распределение политической власти» <10>. Даже на этом фоне мы не хотим говорить о том, что каждый судебный процесс с участием политически активного лица носит политический характер. Скорее, уничтожительные судебные процессы, иллюстрацией которых является настоящее дело, носят политический характер, поскольку с их помощью добиваются в первую очередь устранения политического противника <11> или нанесения ему вреда (символически, морально и (или) физически) посредством судебного разбирательства. Особое значение имеет использование судебных процедур по политическим мотивам. Посредством легитимации политическое правосудие «расширяет сферу политических действий» и служит «аутентификации» политических целей <12>.
<8> Здесь и далее текст выделен курсивом/полужирным шрифтом авторами особых мнений (примеч. редактора).
<9> См.: Kirchheimer O. Political Justice... P. 6.
<10> См.: Op. cit. P. 49; см. также: Shklar J.N. Legalism: Law, Morals, and Political Trials, p. 149: «В конце концов, что такое политический процесс? Это судебный процесс, в ходе которого сторона обвинения, обычно представляющая интересы находящегося у власти режима, которому оказывает содействие сотрудничающая с ним судебная власть, пытается устранить своих политических неприятелей. Обвинение проводит очень конкретную политику — уничтожение или, по крайней мере, предание позору и дурной славе политического оппонента».
<11> См.: Meierhenrich J. and Pendas D.O. Political Trials in Theory and History. P. 56.
<12> См.: Kirchheimer O. Political Justice... P. 6 and 419 — 420.
4. Некоторые указывают, что «мы можем распознать политические процессы, когда они перед глазами» <13>. Однако выявление таких судебных процессов на практике остается весьма труднодостижимым делом <14>, поскольку власти располагают сложными методами формирования и демонстрации законной цели своих действий. Такие примеры хорошо известны на протяжении всей истории. Даже в демократическом сообществе, приверженном ценностям свободы слова и открытых дебатов, как в исторических Афинах, общественное недовольство было направлено в русло расплывчатых обвинений в аморальном поведении и в отрицании богов на суде над Сократом в 399 году до нашей эры <15>. Следовательно, Европейский Суд в данном контексте имеет особую функцию: найти подходящий способ решения указанных дел. В противном случае статья 18 Конвенции утратит свою полезность <1>.
<13> См.: Christenson R. A Political Theory of Political Trials. P. 548.
<14> См.: Meierhenrich J. and Pendas D.O. Political Trials in Theory and History. P. 3.
<15> См.: Ober J. The Trial of Socrates as a Political Trial: Explaining 399 BCE // Jens Meierhenrich and Devin O. Pendas (eds.) // Political Trials in Theory and History. P. 65 — 87.
<1> См.: Satzger H., Zimmermann F. and EibachM. Does Art. 18 ECHR grant protection against politically motivated criminal proceedings? (Part 2) — Prerequisites, questions of evidence and scope of application // European Criminal Law Review (2014), vol. 4, № 3.
5. Чтобы выявить скрытые мотивы и понять запутанные политические процессы и их внутриполитические измерения, Европейскому Суду следует рассмотреть широкий спектр факторов (см. для сравнения Постановления Европейского Суда по делам «Ильгар Маммадов против Азербайджана» (Ilgar Mammadov v. Azerbaijan) от 22 мая 2014 г., жалоба № 15172/13, §§ 90 — 99, и «Расул Джафаров против Азербайджана» (Rasul Jafarov v. Azerbaijan) 17 марта 2016 г., жалоба № 69981/14, §§ 156 — 162, см. также §§ 281 и 317 настоящего Постановления). Даже в тех случаях, когда есть основания полагать, что имело место преступное деяние, необходимо проверить, используют ли власти свои возможности со скрытыми мотивами для достижения своих политических целей. Это объясняется тем, что такие намерения сами по себе неправомочны и представляют собой посягательство на демократические институты <2>.
<2> Harris D., O'Boyle M., Bates E. and Buckley C. Law of the European Convention on Human Rights (third edition). Oxford University Press (2014). P. 858.
6. Вышеизложенная пропозиция особенно актуальна в настоящем деле. Его обстоятельства не просто влияют на заявителя или демонстрируют элементы судебного фарса. Они характеризуют конкретную нацию, период и режим и демонстрируют месть, которая считается «одним из самых древних и стойких политических мотивов» <3>. В рамках предвзятого судебного процесса ни один подсудимый не является обычным заключенным <4>, и «происходящее в залах суда не может быть отделено от социальной динамики — политической, культурной, иной — окружающей их» <5>. Таким образом, дело следует рассматривать с учетом специфики исторических и политических процессов в государстве-ответчике, в результате чего в центре внимания оказались утверждения против бывшей правящей партии и желание привлечь ее к ответственности <6>.
<3> См.: Christenson R. Political Trials: Gordian Knots in the Law. P. 4.
<4> См.: Christenson R. A Political Theory of Political Trials. P. 576.
<5> См.: Meierhenrich J. and Pendas D.O. Political Trials in Theory and History. P. 33; Shklar J.N. Legalism: Law, Morals, and Political Trials. P. 144.
<6> См., например: «The Regime Should be Prosecuted»: The Name of the Resolution to be considered in Parliament (на грузинском языке) // http://radio1.ge/ge/news/view/96584.html; Interior Minister Says UNM Plans to Stir «Destabilization // http://civil.ge/eng/article.php?id=27112; Secret Service Investigates Alleged Coup Plot After Phone Call Leak // http://www.tabula.ge/en/story/112491-secret-service-investigates-alleged-coup-plot-after-phone-call-leak»
7. Политические процессы сами по себе не подразумевают нарушения правовых процедур <7>. Именно их стремление к политической цели, а не несправедливость таких судебных процессов делает их цель политической <8>. Обвиняемые могут быть обвинены в нарушениях закона, но привлечены к ответственности за их политический статус или политическую деятельность <9>. Хотя даже либеральные демократии не застрахованы от появления политических процессов <10>, шансы использования этих процессов выше в странах, переживающих периоды политических преобразований.
<7> См.: Meierhenrich J. and Pendas D.O. Political Trials in Theory and History. P. 59.
<8> См.: Kirchheimer O. Political Justice. P. 49.
<9> См.: Posner E.A. Political Trials in Domestic and International Law. P. 81.
<10> См. также: Meierhenrich J. and Pendas D.O. Political Trials in Theory and History. P. 13, 25 and 51; см. также: Christenson R. A. Political Theory of Political Trials. P. 547, 551 and 554.
8. В этом контексте статья 18 Конвенции имеет особое значение в государствах, в которых отсутствуют традиции мирной передачи власти или эти традиции ограничены. Любая долгосрочная демократическая стабильность требует послужного списка ротации в должности и приверженности ей <11>. Данный аспект особенно проблематичен для новых демократий, большинство из которых, спустя более двух десятилетий после распада Советского Союза, по-прежнему характеризуются своей почти неизменно сугубо хрупкой природой, с политическими структурами, губчатыми для впитывания антидемократических элементов <12>. Хотя соответствующие законы страны могут отвечать стандартам Совета Европы и другим международным стандартам, их применение как исполнительными, так и судебными органами зачастую не соответствует таким стандартам. В частности, это касается статьи 5 Конвенции «Право на свободу и личную неприкосновенность», которая относится к основным правам первой категории и имеет первостепенное значение в демократическом обществе (см. § 181 настоящего Постановления). Весьма вероятной перспективой в этих обстоятельствах является нестрогое толкование законодательства с целью оправдания содержания под стражей до суда <13> или его использования на правонарушающих основаниях <14> для того, чтобы содержать политических оппонентов в заключении неопределенный срок. В этой связи необходимо сохранить статью 18 Конвенции в качестве эффективного и действенного механизма защиты в целях запрещения злоупотребления политической властью и ограничения применения конкретных ограничительных мер в ненадлежащих целях <1>.
<11> Issacharoff S. Fragile Democracies: Contestes Power in the Era of Constitutional Courts. Cambridge University Press (2015). P. 134.
<13> Парламентская Ассамблея Совета Европы, Резолюция № 2077(2015) о злоупотреблении досудебным заключением под стражу в государствах — участниках Европейской конвенции о правах человека, пункт 6 // http://www.assembly.coe.int/nw/xml/XRef/Xref-XML2HTML-EN.asp?fileid=22206&lang=en
<1> Совместное совпадающее мнение судей Юнгвирта, Нюссбергер и Потоцкого, приложенное к Постановлению Европейского Суда по делу «Тимошенко против Украины» (Tymoshenko v. Ukraine) от 30 апреля 2013 г., жалоба № 49872/11.
9. Уголовное право, возможно, имеет неограниченный потенциал для злоупотребления в отношении политических оппонентов, диссидентов и активистов. Как отметила Венецианская комиссия, такие преступления, как «злоупотребление служебным положением» и «злоупотребление властью», представляют собой особенно проблемную категорию, открытую для политического маневрирования <2>. Симптомом этого является тот факт, что во всех предыдущих делах по статье 18 Конвенции, в которых Европейским Судом было установлено нарушение, предъявлялось обвинение или состоялось осуждение за присвоение или растрату имущества и (или) злоупотребление служебными полномочиями, которые использовались для преследования политических оппонентов, а не для устранения подлинных угроз обществу <3>.
<2> См.: доклад Европейской комиссии за демократию через право (Венецианская комиссия) о взаимосвязи между политической и уголовной ответственностью министров, принятый Венецианской комиссией на ее 94-м пленарном заседании (Венеция, 8 — 9 марта 2013 г.), пункт 113 // http://www.venice.coe.int/webforms/documents/default.aspx?pdffile=CDL-AD(2013)001-e; см. также: Парламентская Ассамблея Совета Европы, Резолюция № 1950(2013) о разделении политической и уголовной ответственности // http://assembly.coe.int/nw/xml/XRef/Xref-XML2HTML-en.asp?fileid=20016&lang=en. В пункте 3.5 Резолюции подчеркивается, что «внутригосударственные положения, касающиеся „злоупотребления служебным положением“, должны толковаться узко» и «на них следует ссылаться только в отношении политических деятелей в качестве крайней меры, а уровень санкций должен быть соразмерен правонарушению и не зависеть от политических соображений». Кроме того, Парламентская Ассамблея призывает законодательные органы тех государств-членов, уголовное законодательство которых по-прежнему содержит широкие положения о злоупотреблении служебным положением, «рассмотреть вопрос об отмене или переформулировании таких положений с целью ограничения их сферы применения в соответствии с рекомендациями Венецианской комиссии» (пункт 4.2).
<3> См.: Posner E.A. Political Trials in Domestic and International Law. P. 81.
10. Политический статус лица не может быть охранной грамотой от уголовной ответственности за общеуголовные преступления <4>. Однако отдельные лица не должны становиться жертвами уголовной и судебной системы только по причине их политически активного статуса. Статья 18 Конвенции четко запрещает ограничение свободы на недопустимых основаниях. Вместе с тем это не исключает возможности возбуждения уголовного дела или назначения содержания под стражей до суда (очевидно, когда совершено преступление и человек опасен для общества). В качестве примера можно привести недавние случаи судебного преследования высокопоставленных политических лидеров в Западной Европе и Соединенных Штатах Америки. Следует отметить, что никто из этих лиц не был заключен под стражу.
<4> См. Постановление Европейского Суда по делу «Ходорковский против Российской Федерации» (Khodorkovskiy v. Russia) от 31 мая 2011 г., жалоба № 5829/04, § 258 (см.: Российская хроника Европейского Суда. 2012. № 3 (примеч. редактора)).
11. Крайне важно, чтобы Европейский Суд, не колеблясь, рассматривал весьма чувствительные политические контексты <5>. В противном случае это поставит под угрозу демократию <6> и может даже рассматриваться в качестве возможного подтверждения существования и признания политических преследований. Не имеет значения, обнаруживаются ли доказательства ненадлежащего мотива (будь то политического или иного) на начальной или на более поздних стадиях дела, поскольку государство может легко манипулировать ими. Такие дела становятся «отравленными», коль скоро выявляются «деструктивные» политические мотивы, и это должно привести к неоспоримому выводу о нарушении статьи 18 Конвенции. Как предупреждал Альбер Камю: «Зло, существующее в мире, почти всегда результат невежества, и любая добрая воля может причинить столько же ущерба, что и злая, если только эта добрая воля недостаточно просвещена» (Камю Альбер. «Чума»).
<5> Keller H. and Heri C. Selective Criminal Proceedings and Article 18 ECHR: The European Court of Human Rights' Untapped Potential to Protect Democracy» // 36 (1 — 6) Human Rights Law Journal (2016). P. 10, Satzger H., Zimmermann F. and Eibach M. Does Art. 18 ECHR grant protection against politically motivated criminal proceedings? (Part 1) — Rethinking the interpretation of Art. 18 ECHR against the background of new jurisprudence of the European Court of Human Rights // European Criminal Law Review (2014), vol. 4, № 2. P. 112.
<6> См. выше совместное совпадающее мнение, приложенное к упоминавшему вышу Постановлению Европейского Суда по делу «Тимошенко против Украины».
12. Европейский Суд считается совестью Европы <7> и символом и практическим выражением стремления общества к эффективной демократии, экономическому процветанию и самореализации личности <8>, обеспечивая тем самым укрепление демократии и верховенства права <1>. Важность статьи 18 Конвенции была очевидной еще до присоединения к Конвенции посттоталитарных восточноевропейских и центральноевропейских государств, поскольку высказывались опасения, что демократия может быть извращена. Таким образом, эта статья была наделена властью, позволяющей «Европейскому Суду отсекать недемократические почки из правовых систем государств-членов до того, как они смогут зацвести и принести плоды, которые представляют собой более серьезную проблему» <2>. Эта опасность актуальна и сегодня. Спустя несколько десятилетий после декоммунизации, падения тоталитаризма и широкого возникновения новых конституционных демократий, которые возродили период эйфории в Европе <3>, появились новые значительные риски для демократического будущего. Следующие слова, прозвучавшие при составлении Конвенции, сохраняют свое значение и в наше время:
<7> Collected Edition of the «Travaux Préparatoires » of the European Convention on Human Rights // Martinus Nijhoff. The Hague (1975 — 1985). Vol. II. P. 174. См., общим образом: The Conscience of Europe: 50 Years of the European Court of Human Rights, Third Millennium Publishing Limited (2010).
<8> Выступление Люциуса Вильдхабера, бывшего Председателя Европейского Суда, на торжественном заседании Европейского Суда по случаю открытия судебного года 19 января 2007 г. // http://www.ECHR.coe.int/Documents/Speech_20070119_Wildhaber_JY_ENG.pdf
<1> Ibid; см. также выступление Жан-Поля Коста на тему «Иммиграция и права человека в прецедентном праве Европейского Суда по правам человека» (г. Лондон, 23 марта 2009 г.) // http://www.ECHR.coe.int/Documents/Speech_20090323_Costa_London_ENG.pdf
<2> См.: Keller H. and Heri C. Selective Criminal Proceedings and Article 18 ECHR... P. 3.
<3> См.: Issacharoff S. Fragile Democracies... P. 2 and 269.
«Сегодня мы должны опасаться не захвата власти тоталитаризмом с помощью насилия, а того, что тоталитаризм попытается поставить себя у власти псевдозаконными средствами» <4>.
<4> Заявление Лодовико Бенвенути (Италия) на второй сессии Консультативной ассамблеи Совета Европы // Collected Edition of the «Travaux Préparatoires » of the European Convention on Human Rights // Martinus Nijhoff. The Hague (1975 — 1985). Vol. II. P. 136.
13. Как красноречиво отметил Пьер-Анри Тетжен в 1949 году <5>:
<5> Заявление Пьер-Анри Тетжена (Франция) на первой сессии Консультативной ассамблеи Совета Европы // Collected Edition of the «Travaux Préparatoires » of the European Convention on Human Rights // Martinus Nijhoff. The Hague (1975 — 1985). Vol. I. P. 130.
«Законно и необходимо ставить пределы индивидуальным свободам, иногда даже ограничивать их, дабы предоставлять каждому возможность мирного осуществления своей свободы и обеспечивать поддержание нравственности общего благосостояния, общего блага и общественной необходимости. Когда государство определяет, организует, регулирует и ограничивает свободы по таким причинам, оно лишь выполняет свой долг. Это допустимо, это законно.»
Но когда оно вмешивается, чтобы подавлять, сдерживать и ограничивать эти свободы, на этот раз по причинам, выдвинутым государством: защищать себя в соответствии с политической тенденцией, которую оно представляет, против оппозиции, которую оно считает опасной, для уничтожения основных свобод, за координацию и обеспечение которых оно должно принять на себя ответственность, то это против общественного интереса, если оно вмешивается в осуществление свобод».
III. Новый подход
14. Настоящее дело выявило необходимость уточнения прецедентной практики по статье 18 Конвенции (см. §§ 264 - 286 настоящего Постановления). Задачей Европейского Суда является содействие последовательной интерпретации этой статьи, включая разрешение ситуаций, характеризующихся множественностью целей, и сведение к минимуму опасности противоречивой прецедентной практики. Перспективы достижения данных целей в свете предлагаемого решения представляются туманными.
15. Настоящее Постановление вводит «критерий преобладающей цели», которым должен руководствоваться Европейский Суд при толковании и применении статьи 18 Конвенции в отношении ситуаций, в которых ограничение прав может иметь скрытые цели, помимо цели, разрешенной Конвенцией (множественность целей). Новый подход представляет собой позитивное явление лишь в том смысле, что он не требует наличия «бесспорных и прямых доказательства» жалоб по статье 18 Конвенции, хотя и одобряет возможность учета косвенных доказательств (см. §§ 316 - 317 настоящего Постановления). Данное дело также подтверждает устоявшуюся прецедентную практику, в соответствии с которой может иметь место нарушение статьи 18 Конвенции, даже если нет нарушения статьи Конвенции, во взаимосвязи с которой она применяется (см. § 288 настоящего Постановления).
16. Несмотря на то, что мы согласны с результатами применения этого нового критерия, мы считаем его весьма проблематичным. Наша главная озабоченность связана с тем, что он затмевает основную цель статьи 18 Конвенции, а именно что не должно быть злоупотребления ограничениями, налагаемыми на права и свободы, изложенные в Конвенции. Например, даже тогда, когда задержание и содержание под стражей какого-либо лица преследуют скрытую цель, новый критерий позволяет такому случаю соответствовать статье 18 Конвенции, если не доказано, что скрытая цель была преобладающей причиной действий властей. Практические последствия нового критерия оставляют за государствами широкое усмотрение для осуществления незаконных ограничений, сочетая их с законными целями. Это приведет к снижению значения остаточной защиты, предусмотренной в статье 18 Конвенции.
17. Кроме того, суть критерия преобладающей цели является двусмысленной. Неясно, какие критерии Европейский Суд будет использовать для определения «преобладающей» цели ограничения. Данный критерий также не помогает определять, как проводить различие между общеуголовными преступлениями и, например, злоупотреблением уголовным правосудием в политических целях. Подход к вопросу о том, «какая цель является преобладающей в конкретном деле, зависит от всех его обстоятельств» (см. § 307 настоящего Постановления), делает содержание критерия амбивалентным. Единственное конкретное указание на то, чту настоящее Постановление предусматривает в этом отношении, заключается в том, что в определенных ситуациях Европейский Суд будет учитывать «характер и степень предосудительности» предположительно скрытой цели при оценке того, какая цель является преобладающей (см. ibid.), и будет иметь в виду, что Конвенция предназначена для поддержания и поощрения идеалов и ценностей демократического общества, руководствующегося принципами верховенства права. В свете отсутствия системных знаний и эмпирических или описательных сведений о феномене политических процессов <1> возрастает необходимость разъяснения сути критерия. Отношение к ограничениям конвенционных прав по ненадлежащим политическим причинам (и здесь снова «уничтожительный» политический процесс является ярким примером) или с дискриминационными мотивами (поскольку эти два основания злоупотребления властью подрывают основы системы Конвенции) по умолчанию как к преобладающим целям немного смягчило бы неопределенности, связанные с новым критерием.
<1> См.: Meierhenrich J. and Pendas D.O. Political Trials in Theory and History. P. 5 and 7.
18. Применение понятия «основополагающий аспект дела» не будет способствовать определению «преобладающей цели» (см. § 291 настоящего Постановления). Практика Европейского Суда богата примерами, когда несогласные судьи и юристы-ученые критиковали ее за то, что она упустила из виду понятие «основополагающий аспект дела» <2>, и дело «Грузия против Российской Федерации (N I)» является тому подтверждением. Указанное дело касалось коллективной высылки грузин из Российской Федерации на основании их этнического или национального происхождения (в качестве средства политического возмездия) и было оставлено Европейским Судом без рассмотрения по статье 14 Конвенции (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Грузия против Российской Федерации (N I)» (Georgia v. Russia) (N I), жалоба № 13255/07, §§ 220 - 221, ECHR 2014 (извлечения)). По той же причине вывод большинства судей о том, что не следовало рассматривать статью 18 Конвенции, подвергся критике со стороны меньшинства судей по упоминавшему выше делу «Грузия против Российской Федерации (N I)» в Постановлении Европейского Суда по делу «Каспаров против Российской Федерации» (Kasparov v. Russia) от 11 октября 2016 г., жалоба № 53659/07 <3>, в Постановлении Европейского Суда по делу «Навальный против Российской Федерации» (Navalnyy v. Russia) от 2 февраля 2017 г., жалоба № 29580/12 и четыре других <4>, а также в Постановлении Европейского Суда по делу «Каспаров и другие против Российской Федерации (N 2)» (Kasparov and Others v. Russia) (N 2) 13 декабря 2016 г., жалоба № 51988/07.
<2> См., общим образом, частично особое мнение судьи Цоцория, приложенное к Постановлению Европейского Суда по делу «Грузия против Российской Федерации (N I)» (Georgia v. Russia) (N I), жалоба № 13255/07, ECHR 2014 (извлечения) (см.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2014. № 12 (примеч. редактора)). См. также: Pecorella Giulia. A missing piece in the European Court of Human Rights' judgment «Georgia v. Russia // https://aninternationallawblog.wordpress.com/2014/10/27/a-missing-piece-in-the-european-court-of-human-rights-judgment-georgia-v-russia-i/; а также особое мнение судьи Гюлумян, приложенное к Постановлению Европейского Суда по делу „Аксу против Турции“ (Aksu v. Turkey), жалобы NN 4149/04 и 41029/04, ECHR 2012.»
<3> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2017. № 4 (примеч. редактора).
<4> В настоящее время это дело находится на рассмотрении Большой Палаты.
19. Новый критерий также имеет сходство с оспариваемым подходом в деле «Ходорковский и Лебедев против Российской Федерации» (жалобы № 11082/06 и 13772/05, 25 июля 2013 г.). Оба подхода предполагают наличие хотя бы одной цели, соответствующей Конвенции, в действиях властей. В последнем Постановлении Европейский Суд подчеркнул, что наличие «скрытой повестки дня» недостаточно для установления нарушения статьи 18 Конвенции. Необходимо, чтобы была продемонстрирована пародия на правосудие (выше, § 906). Если в деле имеется «здравое ядро», то нарушение статьи 18 Конвенции будет трудно установить (выше, § 907) <5>. Как полагает одно из ведущих изданий по Конвенции, дело «Ходорковский и Лебедев против Российской Федерации» подразумевает, что «Европейский Суд готов согласиться с тем, что государственное обвинение не может быть полностью свободно от политической повестки дня, но что такое тлетворное влияние, если оно существует, должно иметь решающее значение в вопросах, которое оно не имело бы, если основные намерения властей были бы законными, при этом недостаточно, что дело в отношении заявителей имело „здравое ядро“. Новый критерий, даже с его смягченным стандартом доказывания и его общим подходом к тому, что преобладающая цель зависит от всех обстоятельств дела и в длящихся ситуациях может меняться с течением времени (см. §§ 307 - 308 настоящего Постановления), допускает и, возможно, принимает уголовные преследования со скрытыми мотивами, в первую очередь уголовные преследования с политической повесткой дня, в манере, подобной подходу со ссылкой на „здравое ядро“.»
<5> Оба уголовных дела в отношении Ходорковского считаются примерами политических процессов. См., например: Sakwa Richard. The Trials of Khodorkovsky in Russia // Jens Meierhenrich and Devin O. Pendas (eds.). Political Trials in Theory and History. P. 369 — 394.
20. Европейский Суд имеет давнюю традицию заимствования гипотез из других юрисдикций при разработке новых концепций. Настоящее дело не является исключением. Постановление содержит подробное освещение имеющих отношение к делу международных и сравнительно-правовых материалов (см. §§ 155 - 168 настоящего Постановления) относительно понятия «злоупотребление властью» и невыдачи по делам о политически мотивированных преступлениях. Хотя понятие «злоупотребление властью» (см. §§ 283, 303 и 306 настоящего Постановления) с готовностью воспринимается Европейским Судом в его интерпретации статьи 18 Конвенции, подход в настоящем Постановлении к прецедентной практике в отношении экстрадиции и практике Интерпола (статья 3 Устава Интерпола прямо запрещает вмешательство в дела политического характера, см. §§ 330 - 331 настоящего Постановления) отличается. Можно утверждать, что рассмотрение судами страны и международных организаций политических мотивов в запросах об экстрадиции отличается от оценки Европейского Суда на основе статьи 18 Конвенции (см. § 330 настоящего Постановления). Данный аргумент, однако, не является достаточным, чтобы заключить, что выводы органов, принимающих решение по запросам об экстрадиции, не имеют никакого отношения к оценке на основании статьи 18 Конвенции, особенно ввиду тщательного и обширного анализа, например, различных судов государств-членов всех обстоятельства дел об экстрадиции, связанных с настоящим делом, с участием бывших высокопоставленных официальных лиц. Источники, связанные с экстрадицией, имеют важное значение, поскольку они не предполагают невиновности лица, которое подвергается политическим преследованиям. Это именно та ситуация «множественности целей», с которой столкнулся Европейский Суд в настоящем деле (см. §§ 292 - 308 настоящего Постановления). Ожидалось, что Европейский Суд изучит все возможные варианты в этом отношении. Недвусмысленный отказ от хорошо разработанных механизмов экстрадиции, которые помогли бы Европейскому Суду установить наличие замаскированного судебного преследования по политическим мотивам, является достойным сожаления выбором, особенно в свете ограниченных руководящих указаний по этому поводу.
21. В свете всех вышеизложенных аргументов введение критерия, который терпит сравнивание законной цели с незаконной для того, чтобы определить преобладающую цель властей, является заметным шагом назад и не окажет помощь Европейскому Суду в разъяснении сути статьи 18 Конвенции.
IV. Конкретные обстоятельства настоящего дела
22. Ядром настоящего дела является отстранение заявителя, известного в Грузии политика, который является бывшим премьер-министром, и в соответствующее время был Генеральным секретарем партии «Единое национальное движение», основной и крупнейшей оппозиционной партии и бывшей правящей партии страны, от политической жизни посредством его заключения под стражу.
23. Благодаря различным высоким должностям, которые заявитель занимал в течение длительного периода времени, а также его важного положения в правительстве, которое пришло к власти после «Революции роз» и управляло страной в течение девяти лет (см. §§ 9 - 12 настоящего Постановления), его роль в новейшей истории Грузии является значительной. Заявитель был очень влиятельной и, что неудивительно, спорной фигурой. Он представлял собой ценный актив его партии, особенно в условиях, когда практически все руководство партии «Единое национальное движение» было затронуто мерами, осуществляемыми политическим объединением «Грузинская мечта», а представители руководства партии были вынуждены бежать из Грузии или были заключены в тюрьму. Вполне вероятно, что правительство воспользовалось содержанием заявителя под стражей в целях достижения своей главной политической цели — уничтожить партию «Единое национальное движение» <1>. Тот факт, что его сообвиняемый З.Ч., несомненно, еще один видный член партии «Единое национальное движение», и другие бывшие официальные лица партии «Единое национальное движение» (см. §§ 324 и 327 настоящего Постановления соответственно) были освобождены под залог, не имеет значения для оценки того, что власти преследовали политические цели, заключив заявителя под стражу. Его заключение под стражу имело особое символическое значение.
<1> См. сноску 1 на с. 83 настоящего номера.
24. Основным аспектом данного дела является анализ фактического контекста в соответствии со статьей 18 Конвенции. Постановление по делу правильно определяет сферу предела рассмотрения дела, отмечая, что утверждения относительно тайного вывоза заявителя из его тюремной камеры не составляют отдельной части жалобы по статье 18 Конвенции, а являются «еще одним аспектом или еще одним аргументом в поддержку уже представленной части жалобы» (см. § 250 настоящего Постановления). Иными словами, все факты по делу должны быть проанализированы в свете жалобы заявителя о том, что целью уголовного дела против него и его содержания под стражей было исключить его из политической жизни и не дать ему баллотироваться на президентских выборах в Грузии в октябре 2013 года (см. § 241 настоящего Постановления). Следовательно, разные пункты жалобы заявителя образуют неразделимое целое, и делить их на две части, как это предлагается в Постановлении (см. § 319 настоящего Постановления), нелогично и искусственно.
25. Заявитель, как и заявители в некоторых других делах по статье 18 Конвенции, был осужден за злоупотребление должностными полномочиями, что является одной из категорий преступлений, уязвимых для политического злоупотребления, как упоминалось выше <1>. В настоящем Постановлении скорее переоценивается тот факт, что задержание заявителя и его содержание под стражей были осуществлены в целях, предусмотренных подпунктом «c» пункта 1 статьи 5 Конвенции, при понимании того, что дела в отношении него имели «здравое ядро» (см. § 318 настоящего Постановления; здесь опять вышеупомянутое обсуждение сходства между новым подходом и подходом, который применялся в деле «Ходорковский и Лебедев против Российской Федерации», становится актуальным). Европейский Суд считает, что «разумное подозрение» имеется до тех пор, пока власти могут доказать, что у них имелась, по крайней мере, некоторая информация, связывающая заявителя с преступлением. В целом по делам о содержании под стражей до суда прецедентная практика предусматривает очень низкий уровень проверки (см., например, § 191 настоящего Постановления, в котором говорится, что полномочия Европейского Суда в отношении пункта 1 статьи 5 Конвенции первоначально ограничены, и § 193 настоящего Постановления, в котором указывается, что Европейский Суд «не может с легкостью отходить от выводов внутригосударственных властей и судов относительно применения внутреннего законодательства»).
<1> Европейский Суд в данном деле озабочен двумя уголовными обвинениями, в связи с которыми заявителю было назначено досудебное содержание под стражей 22 мая 2013 г. и продлено 25 сентября и 7 октября 2013 г., см. §§ 170 и 320 настоящего Постановления.
26. Вывод об отсутствии нарушения пункта 1 статьи 5 Конвенции означает, что заявитель не застрахован от привлечения к уголовной ответственности. В то время как проявления бездействия, отмеченные в Постановлении (см. §§ 192 и 227 - 228 настоящего Постановления), не могут привести к нарушению Конвенции по вышеуказанным причинам, у нас остаются серьезные сомнения в истинности всех предъявленных обвинений и обоснованности задержания заявителя и его продолжающегося содержания под стражей до суда. Большая Палата Европейского Суда также признает (см. § 320 настоящего Постановления), что могло иметь место подозрение относительно политических мотивов, стоящих за обвинениями. В этой связи показательно, что в докладе Комитета по правовым вопросам и правам человека Парламентской Ассамблеи Совета Европы, который привел к принятию Резолюции Ассамблеи № 2077(2015) о злоупотреблении досудебным содержанием под стражей в государствах — участниках Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод, отмечено в отношении Грузии «поразительное количество отдельных примеров избирательного и предположительно неправомерного использования досудебного содержания под стражей в отношении политических оппонентов» <2>. В этой резолюции содержание заявителя под стражей конкретно упоминалось в качестве примера давления на заключенных с целью заставить их сознаться в совершении преступления или сотрудничать с государственным обвинением <3> (см. § 135 настоящего Постановления).
<2> Доклад Комитета по правовым вопросам и правам человека о злоупотреблении досудебным заключением под стражу в государствах — участниках Европейской конвенции по правам человека от 7 сентября 2015 г., документ № 13863, § 72 // http://assembly.coe.int/nw/xml/XRef/Xref-DocDetails-EN.asp?FileID=21992&lang=EN
<3> Резолюция Парламентской Ассамблеи Совета Европы № 2077(2015), пункт 7.1.
27. После того, как Большая Палата Европейского Суда тщательно проанализировала имеющиеся в ее распоряжении материалы, она пришла к выводу, что утверждения заявителя о его тайном вывозе из тюремной камеры 14 декабря 2013 г. для встречи с генеральным прокурором были достаточно убедительными и доказанными (см. §§ 333 - 350 настоящего Постановления) <4>. Это означает, что сам государственный аппарат был задействован сначала для того, чтобы вывезти такого высокопоставленного заключенного из камеры, а затем — чтобы скрыть этот случай.
<4> Недавнее интервью с бывшим руководителем Департамента по связям с общественностью Министерства по исполнению наказаний, пробации и юридической помощи Грузии также подтверждает выводы Европейского Суда. Ираклий Корзая заявил, что вывоз Мерабишвили из тюрьмы сотрудниками Департамента исполнения наказаний, по меньшей мере, был согласован с премьер-министром Гарибашвили и что власти вмешались в ход расследования и уничтожили доказательства. Эксклюзивное интервью (на грузинском языке) средству массовой информации «Другие акценты» от 15 июля 2017 г. см.: http://rustavi2.ge/en/video/26486?v=2
28. Незаконный вывоз бывшего премьер-министра из тюрьмы не является легкомысленным поступком и не происходит без определенной причины. Важнейшими аспектами дела были реакции властей на это событие (см. §§ 67 - 70 настоящего Постановления) и, в частности, одобрение премьер-министром Гарибашвили заявления, сделанного ранее бывшим премьер-министром Иванишвили: «Итак, что произошло после того, как [О.П.] похитил [заявителя]? Что он тогда сделал с [ним], изнасиловал его или что?» (см. § 92 настоящего Постановления). Большинство утверждений, сделанных в этом контексте, называли слова заявителя абсурдными, неправдивыми, лживыми, провокационными и смехотворными, было сказано, что они не только не требуют расследования, но и требуют оценки психологами и психиатрами (см. § 68 настоящего Постановления). Разглашение таких утверждений следует рассматривать как свидетельство существующих политических предубеждений, а именно что заявителю как представителю ранее правящей партии нельзя доверять, по умолчанию его следует считать лжецом и, в целом, следует полностью оградить его не только от политической жизнь, но и от доступа к государственной системе защиты.
29. Хорошо задокументировано то, что до и после парламентских выборов 2012 года политическая ситуация в Грузии была поляризована и раздроблена (см. среди прочих ссылок §§ 127 - 137 и 329 настоящего Постановления) <1>. В стране была атмосфера острого политического противостояния политического объединения «Грузинская мечта» и партии «Единое национальное движение». Ключевые фигуры объединения «Грузинская мечта» заявили о своем стремлении ликвидировать партию «Единое национальное движение» как политическую силу <2>. Независимые источники, описывавшие политические события и уголовные дела против бывших официальных лиц правительства, в том числе в отношении заявителя, указывали, что они сталкивались с двойными стандартами и избирательным правосудием <3>. Имеющиеся материалы также свидетельствуют о том, что содержание под стражей было использовано чрезмерно против членов и руководителей партии «Единое национальное движение», видимо, специально для того, чтобы дискредитировать или иным образом нейтрализовать политических оппонентов <4>. По словам председателя Вестминстерского магистратского суда, который вынес решение против экстрадиции бывшего министра обороны Грузии из Соединенного Королевства в Грузию в 2016 году: «Нынешняя власть продемонстрировала... сильную заинтересованность в уголовном преследовании бывших политических деятелей партии „Единое национальное движение“. Количество официальных лиц партии „Единое национальное движение“, привлеченных к уголовной ответственности или заключенных под стражу, было весьма значительным» (см. также §§ 140 - 141 настоящего Постановления). Дел официальных лиц партии «Единое национальное движение», экстрадиция которых была отклонена государствами — членами Совета Европы, было в переизбытке, помимо упомянутых в настоящем деле (см. §§ 138 - 139 настоящего Постановления). Многие из этих официальных лиц уже получили политическое убежище <5>.
<1> См., например, Парламентская Ассамблея Совета Европы, Резолюция № 2015(2014) о функционировании демократических институтов в Грузии // http://assembly.coe.int/nw/xml/XRef/Xref-XML2HTML-en.asp?fileid=21275&lang=EN; PACE Debates on Georgia // http://www.civil.ge/eng/article.php?id=27697; Polish MFA «Concerned over Possible Selective Justice in Georgia» // http://www.civil.ge/eng_old/article.php?id=27551
<2> См. выше доклад о злоупотреблении досудебным заключением под стражу в государствах-участниках, пункт 75; GEO PM: We Must Drive UNM out of Government Once and For All // http://www.tabula.ge/en/story/84242-geo-pm-we-must-drive-unm-out-of-government-once-and-for-all; Head of ISFED: Tsulukiani's Comment about Destroying UNM Unacceptable // http://www.tabula.ge/en/story/75721-head-of-isfed-tsulukianis-comment-about-destroying-unm-unacceptable
<3> Парламентская Ассамблея Совета Европы, Резолюция № 2015(2014) о функционировании демократических институтов Грузии, пункт 10; доклад Комиссара по правам человека Совета Европы по итогам его визита в Грузию с 20 по 25 января 2014 г., г. Страсбург, 12 мая 2014 г., CommDH(2014)9, с. 3, 12 — 15 // https://rm.coe.int/16806db81a; см. также Замечания Комиссара Совета Европы по правам человека о положении в области прав человека в Грузии: обновленная информация о реформах в области правосудия, терпимости и недискриминации, г. Страсбург, 12 января 2016 г., CommDH(2016)2, с. 3 // https://rm.coe.int/ref/CommDH(2016) 2; EU warns Georgia against Political Revenge on Former Officials // http://www.reuters.com/article/us-georgia-eu-idUSBRE8AP0U420121126; Международный доклад организации «Хьюман райтс уотч» за 2014 год: Грузия // http://www.hrw.org/world-report/2014/country-chapters/georgia?page=1
<4> См. также упоминавшуюся выше Резолюцию Парламентской Ассамблеи Совета Европы № 2077(2015), пункт 7.2; Замечания о положении в области прав человека в Грузии, а также доклад Комиссара Совета Европы по правам человека по итогам его визита в Грузию с 20 по 25 января 2014 г., с. 12 — 15. См. также ссылку на дело Александра Нинуа, отмечающую, что на него оказывали давление, чтобы он дал показания против Давита Кезерашвили, в докладе организации «Демократическая инициатива Грузии»: Politically Biased Justice in Georgia (2015). P. 67 — 69 // http://gdi.ge/uploads/other/0/241.pdf; см. также доклад Комитета по правовым вопросам и правам человека о злоупотреблении досудебным заключением под стражу в государствах — участниках Европейской конвенции по правам человека от 7 сентября 2015 г., документ № 13863, и упоминавшийся выше доклад Венецианской комиссии о взаимосвязи между политической и уголовной ответственностью министров.
<5> См. среди прочих примеров: Statement by the Office of the Chief Prosecutor in Connection with the Extradition of M. Saakashvili and Z. Adeishvili // http://pog.gov.ge/eng/news?info_id=637; Prosecutor's Office Explains the Reasons for Annulling Interpol Red Notice, International Search Warrant against Z. Adeishvili and S. Kavtaradze // http://pog.gov.ge/eng/news?info_id=674; Ex-official wanted in Georgia given asylum in EU // http://dfwatch.net/ex-official-wanted-in-georgia-given-asylum-in-eu-23468-23281
30. Демократия и верховенство права не могут быть предписаны каким-либо текстом, но нуждаются в институциональных гарантиях <1>. Поляризованная и раздробленная политическая жизнь подвержена высокому риску применения возмездия против политических соперников. Шансы использования уголовного правосудия для достижения этой цели высоки. Только хорошо функционирующие демократии могут обеспечить разделение политической и уголовной ответственности <2>. Беспристрастность и независимость прокуроров и судов являются основной гарантией против злоупотребления властью <3>. Однако состояние системы уголовного правосудия Грузии на протяжении многих лет вызывает озабоченность. Несмотря на то, что был признан некоторый прогресс этой системы, размывание общественного доверия, отсутствие независимости судебных органов (в частности, из-за такой практики, как перевод судей из суда в суд и распределение дел между судьями в отсутствие полностью прозрачного порядка реализации этой процедуры и таким способом, который оставляет простор для манипуляций и вмешательства), значительная роль политики в процессе возбуждения уголовного дела и выборочного правосудия были названы в качестве основных проблем, особенно в отношении политически чувствительных дел (см. также §§ 132 - 137 настоящего Постановления) <4>. В этой связи слова Докладчика Парламентской Ассамблеи Совета Европы в отношении содержания под стражей поучительны: «мне также были предоставлены конкретные примеры давления на судей [в Грузии], которые отказывались назначать досудебное содержание под стражей, и искать „удобных“ судей, призванных обеспечить, чтобы ходатайства об избрании меры пресечения в виде заключения под стражу в отношении бывших официальных лиц разрешались судьями положительно для обвинения». Комиссар Совета Европы по правам человека даже призвал, чтобы утверждения об избирательном правосудии были рассмотрены на «системном уровне» (см. § 132 настоящего Постановления). Согласно недавно опубликованному «Докладу о глобальной конкурентоспособности» ситуация с независимостью судебной системы в стране еще больше ухудшилась в 2017 году <5>.
<1> См.: Issacharoff S. Fragile Democracies. P. 1.
<2> См. упоминавшийся выше доклад Венецианской комиссии о взаимосвязи между политической и уголовной ответственностью министров, пункт 105.
<4> Бюро Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе по демократическим институтам и правам человека, доклад о мониторинге судебных процессов в Грузии, 2014 год, пункты 51 и 63 // http://www.osce.org/odihr/130676?download=true; см. также доклад организации «Международная амнистия» за 2016 — 2017 годы: состояние прав человека в мире, выпущенный 22 февраля 2017 г. // https://www.amnesty.org/en/documents/pol10/4800/2017/en/. В последнем докладе отмечается: «12 января Комиссар Совета Европы по правам человека сообщил, что суды склонны назначать заключение под стражу или назначать наказание в виде лишения свободы членам партии „Единое национальное движение“, по сравнению с залогом и штрафом, назначаемым проправительственным активистам по аналогичным делам». См. также доклад Государственного департамента США о правах человека в Грузии 2016 года // https://www.state.gov/documents/organization/265634.pdf
<5> Всемирный экономический форум, доклад о глобальной конкурентоспособности за 2017 — 2018 годы, с. 125 // http://www3.weforum.org/docs/GCR2017-2018/05FullReport/TheGlobalCompetitivenessReport2017%E2%80%932018.pdf
31. Описанные выше обстоятельства усиливают определенность политического измерения действий властей в отношении заявителя, особенно ввиду расследования смерти бывшего премьер-министра Зураба Жвании и предположительно секретных оффшорных банковских счетов бывшего президента Михаила Саакашвили, в отношении которых на заявителя оказывалось давление с целью принудить его к сотрудничеству с властями.
32. Значение этих двух случаев для внутриполитической ситуации Грузии можно резюмировать следующим образом.
1. Расследование по факту смерти бывшего премьер-министра Жвания
33. Смерть Зураба Жвании, выдающейся фигуры в грузинской политике, активно обсуждается в Грузии уже более 10 лет (см. § 61 настоящего Постановления). В ходе предвыборной кампании и после прихода к власти политическое объединение «Грузинская мечта» заявило, что расследование этого дела «входит в число его главных приоритетов» <6>. Возобновленное расследование было начато в 2012 году и, как полагают, активно набирает обороты, тем самым повышая ожидания в обществе. В этом контексте рвение О.П. <7>, назначенного генеральным прокурором 21 ноября 2013 г., произвести прорыв <1> в расследовании внушает доверие. В те же сроки были задержаны два телохранителя Жвания вместе с бывшим главным судебным патологоанатомом, который производил вскрытие умершего премьер-министра <2>. Один из телохранителей, Х., был задержан в связи с не связанным с этим делом 16 декабря 2013 г. (накануне заявитель озвучил утверждения о своем тайном вывозе из тюремной камеры). Это немедленно породило предположение о том, что это может быть связано с ведущимся расследованием смерти Жвании. Премьер-министр Гарибашвили, комментируя утверждения заявителя, среди прочего, отметил, что Мерабишвили, видимо, «запаниковал» после задержания Х. <3>. На сегодняшний день возобновленное расследование не изменило первоначального вывода о том, что смерть Жвании была вызвана отравлением угарным газом из-за неправильно вентилируемого газового обогревателя <4>.
<6> См.: Probe «Resumed» into PM Zhvania's Death // http://www.civil.ge/eng/article.php?id=25487; Ivanishvili's Incoming Govt's Program // http://www.civil.ge/eng/article.php?id=25384
<7> Это не единственный случай, когда этот человек был в центре внимания средств массовой информации. Он подал в отставку в результате скандала по поводу судимостей, но до сих пор считается сохраняющим неформальную власть над правоохранительными органами (см. Chief Prosecutor Resigns // http://civil.ge/eng/article.php?id=26835; Targamadze: Financial Police is under ownership of Partskhaladze (на грузинском языке) // http://www.tabula.ge/ge/story/120353-targamadze-flnansuri-policia-farcxaladzis-pirad-sakutrebashia. В 2017 году О.П. был также обвинен в физическом нападении на председателя Счетной палаты Грузии, см.: Georgia's State Audit Office Chairman Assaulted // http://www.civil.ge/eng/article.php?id=30099. Рассмотрение последнего дела властями также являлось предметом критики, см.: Joint Statement of NGOs regarding Assault of Lasha Tordia, Auditor General of Georgia // https://idfi.ge/en/ngos_statement_on_attack_to_general_auditor_lasha_tordia
<1> См.: Kbilashvili: There is Progress in the Investigation of the Death of Zurab Zhvania (на грузинском языке) // http://www.tabula.ge/ge/story/73052-kbilashvili-zurab-zhvanias-gardacvalebis-saqmis-gamodziebashi-progresia
<2> См.: Ex-Chief Forensic Pathologist Arrested into Zhvania's Case // http://www.civil.ge/eng/article.php?id=27053; PM Comments on Merabishvili's Allegations // http://www.civil.ge/eng/article.php?id=26792; Prosecutor's office detains Zhvania's bodyguard // http://www.tabula.ge/en/story/81293-prosecutors-office-detains-zhvanias-bodyguard
<3> См.: PM Comments on Merabishvili's Allegations; Prison Minister Denies Merabishvili's Allegations as «Utterly False» // http://www.civil.ge/eng/article.php?id=26797
<4> Бывший главный судебный патологоанатом был оправдан Верховным судом 3 декабря 2016 г. в отношении обвинения в служебной халатности (неправильная отчетность) за неизучение травм скончавшегося премьер-министра всесторонне. В 2015 году двое телохранителей были признаны виновными в пренебрежении служебными обязанностями (поскольку они не следовали стандартному протоколу службы безопасности и оставили Жванию без охраны во время инцидента). См.: Jury Finds Late PM Zhvania's Bodyguards Guilty of Neglect // http://www.civil.ge/eng/article.php?id=28501; Expert L.Ch. acquitted on Zhvania case in all three instances court // http://rustavi2.ge/en/news/62732
2. Дело бывшего президента Саакашвили
34. Бывший президент Грузии Саакашвили является учредителем партии «Единое национальное движение». После окончания срока его полномочий он проживал за пределами Грузии и был лишен гражданства Грузии. Несмотря на это, он по-прежнему считается лидером партии, хотя формально должность председателя партии вакантна. В отношении него было начато несколько расследований, среди прочего, относительно его личных активов и смерти Жвании, и это привело к тому, что его вызвали на допрос в марте 2014 года <5>. Многие международные наблюдатели выразили озабоченность по поводу возможной политической мотивации и отсутствия беспристрастности этих расследований <6>.
<5> См.: Prosecutors Summon Saakashvili for Questioning // http://www.civil.ge/eng/article.php?id=27059
<6> См.: Georgia Files Criminal Charges Against Ex-President // http://www.nytimes.com/2014/07/29/world/europe/georgia-files-criminal-charges-against-ex-president.html; Prosecutors Offer Saakashvili Questioning via Skype // http://www.civil.ge/eng/article.php?id=27084; Georgia: EU concern at criminal charges against former President Saakashvili // http://www.finchannel.com/~finchannel/world/georgia/38859-georgia-eu-concern-at-criminal-charges-against-former-president-saakashvili; Georgian PM: Swedish, Lithuanian FMs are from «Club of Saakashvili's Friends» // http://www.civil.ge/eng/article.php?id=27565; Bildt: If PM Does Not Want To Listen To Best Friends of His Country, We Take Note // http://www.tabula.ge/en/story/86622-bildt-if-pm-does-not-want-to-listen-to-best-friends-of-his-country-we-take-note
35. Согласно решению Вестминстерского магистратского суда по делу об экстрадиции, упомянутому выше (см. § 141 настоящего Постановления), обвинение было особенно заинтересовано в получении информации о предположительных финансовых активах бывшего президента Грузии, и заявитель не был единственным политиком, к которому искали подходы для получения такой информации. Кроме того, многие люди дали показания, что на них было оказано давление с целью получения доказательств или добиться осуждения членов партии «Единое национальное движение» и особенно в случае Саакашвили <7>. Это означает, что необходимость получить подобные доказательства имела решающее значение для властей. Период оказания давления на заявителя также представляется важным: Саакашвили завершил свой срок полномочий в качестве президента Грузии в ноябре 2013 года (см. § 13 настоящего Постановления), незадолго до вывоза заявителя из тюрьмы, и, таким образом, Саакашвили больше не обладал неприкосновенностью.
<7> См.: Roland Akhalaia: There is pressure on us to give testimony against Saakashvili» (на грузинском языке) // http://netgazeti.ge/news/30106/; Ex-Head of Security of Zurab Zhvania: «They wanted to obtain testimony against Saakashvili, but I was against it» (на грузинском языке) // (на грузинском языке) // http://saqinform.ge/news/25300/zurab+Jvanias+orientaciis+shesaxeb+didi+xania+vicodi+da+misgan+sheTavazebac+mqonda...+undodaT+mishasTvis+gadabraleba%2C+Tumca%2C+mis+winaaRmdeg+chveneb a+ar+miveci...%E2%80%9C.html; Erekle Kodua was promised reinstatement in the sistem of the Ministry of Internal Affairs in exchange for testimony against Saakashvili (на грузинском языке) // http://www.fmabkhazia.com/news/3803-saakashvilis-cinaaghmdeg-chvenebis-micemis-sanacvlod-erekle-koduas-sistemashi-aghdgenas-sthavazobdnen.html; см. также сноску 3 на с..
V. Заключение
36. «Всякий политический режим имеет своих врагов или в свое время создает их» <8>. «Никогда не было золотого века, когда правительство отказывалось бы кого-то подвергать гонениям, хотя когда-то была надежда, что мы достигнем этой цели» <1>. Действительно, настоящее дело не является ни первым, ни последним делом с деликатным политическим контекстом, особенно в рамках статьи 18 Конвенции. Сохраняя свою политически нейтральную позицию, Европейский Суд должен быть особенно внимательным к делам с проявлением признаков политических репрессий. Безусловно, необходимо поддерживать хрупкий баланс, не упрощая статью 18 Конвенции и сохраняя ее в качестве эффективного механизма защиты. Но обращение к нему не должно быть невозможным.
<8> См.: Kirchheimer O. Political Justice... P. 3.
<1> См.: Shklar J.N. Legalism: Law, Morals, and Political Trials. P. 150.
37. Введение критерия преобладающей цели ослабит статью 18 Конвенции в качестве гарантии от необоснованного ограничения прав, предусмотренных Конвенцией. Этот расплывчато сформулированный новый стандарт не обеспечивает объективных критериев для оценки ситуаций, связанных с множественностью целей, и предоставляет властям широкие возможности для злоупотребления системой уголовного правосудия для достижения политических целей, включая возможность устранения политических оппонентов, маскируя их ненадлежащие программы более изощренным образом. Следовательно, это приведет к новой волне расхождений прецедентной практики, что особенно тревожно в такой чувствительной области конвенционной защиты.
38. Заключение под стражу не может использоваться как средство морального давления на обвиняемого (см. Постановление Европейского Суда по делу «Гусинский против Российской Федерации» (Gusinskiy v. Russia), жалоба № 70276/01 <2>, §§ 74 - 77, ECHR 2004-IV, и Постановление Европейского Суда по делу «Георгий Николаишвили против Грузии» (Giorgi Nikolaishvili v. Georgia) 13 января 2009 г., жалоба № 37048/04, §§ 57 — 58). Когда задержание и содержание под стражей, пусть даже законные, превращаются властями в инструмент злоупотреблений со скрытыми политическими (и в первую очередь деструктивными) мотивами, с этим нельзя мириться. В противном случае это будет означать предоставление карт-бланша властям страны и будет иметь «сдерживающий эффект» по отношению к демократии <3>. Это может также привести к сдерживанию широкой общественности от участия в открытых политических дебатах, что поставит под угрозу функционирование демократических институтов. Поэтому в тех случаях, когда налицо неправильное использование государственного механизма в ненадлежащих политических целях, Европейский Суд должен считать его по умолчанию преобладающей целью и таким образом установить нарушение статьи 18 Конвенции.
<2> См.: Российская хроника Европейского Суда. 2005. № 2 (примеч. редактора).
<3> См., например, Постановление Европейского Суда по делу «Навальный и Яшин против Российской Федерации» (Navalnyy and Yashin v. Russia) 4 декабря 2014 г., жалоба № 76204/11, § 74 (см.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2015. № 1 (примеч. редактора)), и Постановление Европейского Суда по делу «Фрумкин против Российской Федерации» (Frumkin v. Russia), жалоба № 74568/12, § 141 ECHR 2016 (извлечения) (см.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2016. № 7 (примеч. редактора)).
39. Возвращаясь к обстоятельствам настоящего дела, тревожным фактом является тайный вывоз бывшего премьер-министра из тюрьмы для встречи с генеральным прокурором рано утром с целью оказания на него давления по двум политически важным и чувствительным вопросам. Власти Грузии прямо признали в ходе слушания в Большой Палате Европейского Суда, что имелся еще «огромный вопрос» к заявителю, на который он должен ответить в отношении смерти Жвании (см. §§ 61 и 352 настоящего Постановления). Хронологическая корреляция между вывозом заявителя из его тюремной камеры и событиями вокруг двух чувствительных тем внутренней политики самоочевидна. В ней раскрывается подлинная скрытая цель властей: извлечь выгоду из задержания заявителя, с одной стороны, полностью препятствуя ему в продолжении его политической деятельности, а с другой стороны, также получая информацию о политически значимых расследованиях.
40. Большая Палата Европейского Суда сама признала в своей мотивировке настоящего Постановления, что содержание заявителя под стражей на более поздних стадиях имело целью получить от него информацию о смерти Жвании и банковских счетах Саакашвили (две темы, которые, по словам Европейского Суда, имели для властей большое значение, см. § 352 настоящего Постановления). Эти две цели, которые, будучи чуждыми для набора допустимых ограничений, содержащихся в пункте 1 статьи 5 Конвенции, послужили основанием для установления нарушения статьи 18 Конвенции в настоящем деле (см. § 354 настоящего Постановления), сами по себе носили явно политический характер. Все эти ясно различимые политические коннотации не оставляют места для каких-либо выводов, кроме того, что преобладающая цель лишения Мерабишвили свободы должна была ослабить его влияние на политическую жизнь в Грузии в нарушение статьи 18 Конвенции.
СОВПАДАЮЩЕЕ МНЕНИЕ СУДЬИ ГЕОРГИЯ А. СЕРГИДЕСА
1. Мое единственное несогласие с настоящим Постановлением сосредотачивается на толковании и применении статьи 18 Конвенции во взаимосвязи с пунктом 1 статьи 5 Конвенции. Хотя я пришел к такому же выводу, как и в настоящем Постановлении, а именно что по делу было допущено нарушение статьи 18 Конвенции во взаимосвязи с пунктом 1 статьи 5 Конвенции, я не согласен с тем, каким образом этот вывод был достигнут Европейским Судом.
I. Толкование и применение статьи 18 Конвенции — множественность целей ограничений
2. При всем уважении я не разделяю мнение о том, что текст и цель статьи 18 Конвенции несут в себе интерпретации, которые могут различать ограничения, цель которых преимущественно законная, и другие ограничения, цель которых незаконная, но не преимущественно, и наоборот. Иными словами, я не могу согласиться с мнением, принятом в настоящем Постановлении (см. §§ 305, 307, 309, 318, 332 и 351 - 353), что критерий, подлежащий применению в отношении ограничений прав, предусмотренных в Конвенции, в настоящем деле в соответствии с пунктом 1 статьи 5 Конвенции должен быть основан на преобладании их цели как законной над любой незаконной целью. В этой связи следует отметить, что законность цели ограничений является одним из составных элементов или компонентов их законности или правомерности.
3. При таком подходе я не поддерживаю критерий преобладающей цели, который допускает наличие «множественности целей», одна из которых может быть незаконной, хотя и не доминирующей, в рамках запретительной клаузулы статьи 18 Конвенции. Скорее я поддерживаю линию рассуждений Постановления Палаты Европейского Суда, принятого единогласно, которая не вдавалась в такое различие и формулировки, которым уделило внимание настоящее Постановление. Соответствующие параграфы Постановления Палаты Европейского Суда, §§ 106 — 107, гласят следующее:
«106. Принимая во внимание вышеустановленные факты, Европейский Суд не может не признать, что содержание заявителя под стражей было использовано не только с целью, чтобы он предстал перед компетентным органом по обоснованному подозрению в злоупотреблении служебным положением и иных правонарушениях, совершенных на государственной службе, в которых он был обвинен, но прокуратура также использовала в качестве дополнительной возможности получить рычаги влияния на несвязанное с его делом расследование смерти бывшего премьер-министра и провести расследование финансовой деятельности бывшего главы государства, две цели, совершенно не относящиеся к подпункту „c“ вышеуказанного положения. Действительно, перспектива содержания под стражей не может быть использована как средство оказания психического давления на обвиняемого...»
107. Соответственно, по делу было допущено нарушение статьи 18 Конвенции во взаимосвязи с пунктом 1 статьи 5 Конвенции».
4. Как я объясню далее, различие, проведенное в настоящем Постановлении между ограничениями в зависимости от того, была ли их преобладающая цель законной или незаконной, не поддерживается никакими методами толкования.
5. Прежде всего следует сказать, что, как предусмотрено в статьях 19 и 32 Конвенции соответственно, Европейский Суд был создан, чтобы функционировать на постоянной основе в целях «обеспечения соблюдения обязательств, принятых на себя Высокими Договаривающимися Сторонами по настоящей Конвенции» и осуществления юрисдикции по «всем вопросам, касающимся толкования и применения положений Конвенции».
A. Текст и характер статьи 18 Конвенции (текстуальное или буквальное толкование)
6. Толкование того или иного положения Конвенции обычно начинается с текста соответствующего положения и обычного значения его терминов. Неоднократно Европейский Суд использовал понятие «обычное значение» для разъяснения положений Конвенции (см., например, Постановление Европейского Суда по делу «Джонстон и другие против Ирландии» (Johnston and Others v. Ireland) от 18 декабря 1986 г., § 51, Series A, № 112, и Постановление Европейского Суда по делу «Литгоу и другие против Соединенного Королевства» (Lithgow and Others v. United Kingdom) от 8 июля 1986 г., § 114, Series A, № 102).
7. Статья 18 Конвенции, озаглавленная «Пределы использования ограничений в отношении прав», гласит следующее:
«Ограничения, допускаемые в настоящей Конвенции в отношении указанных прав и свобод, не должны применяться для иных целей, нежели те, для которых они были предусмотрены».
8. Формулировка вышеуказанного положения — «не должны применяться для иных целей, нежели те...» — составлена таким обязательным, простым, ясным и недвусмысленным образом, чтобы не оставлять сомнений в обязательном характере устанавливаемой нормы.
9. Кроме того, фраза «нежели те, для которых они были предусмотрены», ссылаясь на ограничения, предусмотренные в Конвенции, не оставляет сомнений в том, что указанные ограничения предназначены для применения только в целях, предусмотренных в Конвенции, а не в каких-либо иных целях. Цели, установленные в Конвенции, являются единственно законными, и они «образуют numerus clausus <1>, поскольку охраняемое поведение и интересы прав не могут быть ограничены ни для какой цели, кроме той, которая указана в соответствующем конкретном положении об ограничении» <2>. Статья 18 Конвенции призвана обеспечить защиту от злоупотребления властью. Как справедливо указано в Постановлении (см. § 167 настоящего Постановления), «имеет место злоупотребление властью, когда орган власти использует свои полномочия не для той цели, для которой они были предоставлены». Статья 18 Конвенции относится к любому злоупотреблению властью и не ограничивается злоупотреблением властью по ненадлежащим политическим соображениям или с дискриминационными причинами, которые являются наиболее типичными примерами злоупотребления властью.
<1> Numerus clausus (лат.) — ограничительное положение (примеч. редактора).
<2> См.: Gerhard van der Schyff. Limitation of Rights — A Study of the European Convention and the South African Bill of Rights // VanDer Schyff, Tilburg, 2005, p. 186, § 149.
10. Четкий и ясный текст статьи 18 Конвенции не оставляет никакого места для незаконных или неправомерных ограничений, независимо от того, являются ли их цели в бульшей или мйньшей степени преобладающими по значению над целями, предусмотренными ограничениями в Конвенции (то есть ограничениями с законной или правомерной целью). Кроме того, следует отметить, что нигде в статье 18 Конвенции или в любом другом положении Конвенции не фигурируют прилагательные «преобладающий», «основной» или «главный», относящиеся к цели ограничения. Главный принцип толкования состоит в том, что при чтении или толковании положения не следует добавлять слова, которых нет в самом тексте, особенно в тех случаях, когда его смысл абсолютно ясен <3>.
<3> См.: Bell J. and Sir Engle G. (eds). Cross Statutory Interpretation, 2nd edn., London, 1987. P. 14; Wilson R. and Galpin B. (eds). Maxwell on the Interpretation of Statutes, 11th edn., London, 1962. P. 3 et seq. Актуальными также являются следующие правовые максимы, касающиеся толкования, основанные на здравом смысле и не оставляющие сомнений по существу вопроса: «interpretatio cessat in claris» (толкование останавливается тогда, когда текст ясен), «quoties in verbis nulla est ambiguitas ibi nulla expositio contra verba fienda est» (когда в словах нет двусмысленности, тогда не должно быть никакого толкования, противоречащего словам, см.: Coke. On Littleton, 147 a; «verbis standum ubi nulli ambiguitas» (где нет двусмысленности, слов следует придерживаться — Traynor's Maxims, 612); «absoluta sententia expositione non indiget» (ясное значение не требует объяснений, см.: 2 Justinian. Institutes, 533, Emer De Vattel. Law of Nations, Bk. 2, § 263: «недопустимо толковать то, что не нуждается в толковании»); «expressio facit cessare tacitum» (ясно выраженное устраняет то, что подразумевается без слов», то есть не оставляет места произвольным толкованиям, см.: Coke. On Littleton, 210 a; Bennion F.A.R. Bennion on Statutory Interpretation: A Code, 5th edn, London, 2008, section 389. P. 1249 — 1250).
11. Наконец, правило толкования, а именно, что в тех случаях, когда закон не проводит различия, проводить различие не следует, «ubi lex non distinguit, nec nos distinguere debemus» <4>, здесь может быть особенно актуально и полезно. При всем уважении это правило, как представляется, было нарушено выводом, сделанным в Постановлении.
B. Объект и цель статьи 18 Конвенции (целенаправленное или телеологическое толкование)
12. Далее рассмотрим статью 18 Конвенции в контексте цели, для достижения которой это положение предназначено. Поскольку текст данной статьи ясен и однозначен, ее цель также ясна. Затем я остановлюсь на целевом или телеологическом <5> толковании статьи 18 Конвенции, то есть на толковании, основанном на объекте и цели указанной статьи.
<5> Слово «телеологический» происходит от греческого слова "\tau\text{έ}\lambda o\varsigma" (telos), что означает цель (см.: Brown Lesley (ed.). The New Shorter Oxford English Dictionary on Historical Principles, vol. 2 (N-Z), Oxford, 1993. P. 3239, «teleologia»).
13. Прежде всего нет сомнений в том, что статья 18 Конвенции была направлена на то, чтобы охранять права человека, а не вредить им. Ее цель заключается в запрещении злоупотребления или злоупотребления властью и произвола и предотвращении нарушений принципа добросовестности со стороны национальных властей. Иными словами, она призвана обеспечить, чтобы внутригосударственные власти никогда и ни в коей мере не отступали от верховенства права и принципа демократии при ограничении прав, гарантируемых Конвенцией. Учитывая весьма четкую связь между Конвенцией и демократией, Европейский Суд в своем Постановлении по делу «Партия „Рефах партиси“ (Партия благоденствия) и другие заявители против Турции» справедливо сделал следующее замечание:
«Ввиду четкой связи между Конвенцией и демократией... никому не должно быть дозволено ссылаться на положения Конвенции для того, чтобы ослабить или разрушить идеалы и ценности демократического общества» <6>.
<6> См. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Партия „Рефах партиси“ (Партия благоденствия) и другие против Турции» (Refah Partisi (the Welfare Party) and Others v. Turkey), жалоба № 41340/98 и три другие, § 99, ECHR 2003-II.
14. Презумпция добросовестности является объективной концепцией, отражающей надлежащий уровень поведения властей государств. Все вышеупомянутые принципы верховенства права, демократии и добросовестности пронизывают объективную цель каждого положения Конвенции, особенно ее статьи 18, которая конкретно касается запрещения ненадлежащего использования и злоупотребления властью. В этой связи считаю весьма полезным сослаться на то, что сказал бывший председатель Верховного суда Израиля, профессор Аарон Барак об основополагающих конституционных ценностях и целенаправленном толковании правового текста. То, что он говорит в следующем отрывке, касающемся обычного законодательства страны, может a fortiori <1> применяться при толковании статьи 18 Конвенции, которая была предназначена для поддержки и укрепления этих ценностей:
<1> A fortiori (лат.) — с бульшим основанием, с большей убедительной силой, тем более (примеч. редактора).
«Толкователь любого правового текста должен интегрировать его в конституционную структуру демократии и основополагающие ценности системы. Эти ценности отражают демократический характер Конституции, основные ценности и устремления правовой системы, ее конституционное право. Они составляют ее кредо и окружающую среду каждой части законодательства. Иногда эти ценности являются частью замысла автора текста (субъективная цель). Они всегда являются частью намерения разумного автора и системы (объективная цель). Они отражают предварительное понимание, с которым толкователь подходит к своей работе. Они отражают предпосылки, лежащие в основе правовой системы. Данный подход играет центральную роль в толковании конституций и статутов, однако он применяется к толкованию любого юридического текста. Исходя из различных презумпций цели, мы исходим из того, что статут актуализирует конституционную ценность. Конкретный законодательный орган, желающий отойти от этой основополагающей системы, должен четко и недвусмысленно выразить это желание на языке статута. Толкователь не должен предполагать, что тот или иной текст стремится отойти от основополагающих конституционных принципов. Напротив, толковательная посылка, и она является объективной целью каждого текста, выраженной в презумпциях объективной цели, заключается в том, что текст статута призван реализовать демократию и основополагающие принципы системы, а не отклоняться от них.»
Таким образом, статут должен толковаться с учетом институциональных принципов, правосудия и прав человека» <2>.
<2> См.: Barak Aharon. Purposive Interpretation in Law, translated from Hebrew by Sari Bashi, Princetion and Oxford, 2005. P. 256.
15. В отличие от толкования, которому следовали в настоящем Постановлении, толкование, которое я предлагаю, полностью согласуется с целью статьи 18 Конвенции. Толкование, которое не учитывает цель статьи 18 Конвенции, а именно, что верховенство права должно поддерживаться во все времена и всеми органами власти, может привести к неопределенности, непредсказуемости и, в конечном счете, к правовому хаосу и анархии. Верховенство права прямо упоминается в Преамбуле Конвенции и имманентно присуще всем ее статьям.
16. Raison d'être <3> статьи 18 Конвенции состоит в обеспечении принципа правовой определенности. Как Европейский Суд уместно указал в деле «Газета „Санди Таймс“ против Соединенного Королевства (N 1)»: <4>
<3> Raison d'être (франц.) — право на существование, смысл существования, разумное основание (примеч. редактора).
<4> См. Постановление Европейского Суда по делу «Газета „Санди Таймс“ против Соединенного Королевства (N 1)» (The Sunday Times v. United Kingdom) (N 1) от 26 апреля 1979 г., § 49, Series A, № 30.
«...Норма не может считаться законом, если она не сформулирована с достаточной точностью, чтобы позволить гражданину регулировать свое поведение: он должен иметь возможность, при необходимости с соответствующей консультацией, предвидеть в степени, которая является разумной в обстоятельствах, последствия, которые то или иное его действие может повлечь за собой».
В настоящем деле допущение ограничения в силу пункта 1 статьи 5 Конвенции о праве на свободу и неприкосновенность личности в свете посторонней цели, которая не была доведена до заявителя, не позволит заявителю узнать истинные причины своего задержания, как предусмотрено в пункте 2 статьи 5 Конвенции, и надлежащим образом оспорить законность его заключения под стражу, как это предусмотрено в пункте 4 статьи 5 Конвенции. Вся формулировка и цель статей 5 и 18 Конвенции базируются на идее о том, что ограничения права на свободу и неприкосновенность личности должны быть законными. В том же духе статья 7 Резолюции № 2077(2015), принятой 1 октября 2015 г. Парламентской Ассамблеей Совета Европы (см. также § 135 настоящего Постановления), осуждает правонарушающее содержание под стражей до суда.
17. Европейский Суд справедливо замечает в § 307 настоящего Постановления, что «Конвенция была разработана для поддержания и поощрения идеалов и ценностей демократического общества, основанного на верховенстве права». Однако он утверждает, что имеет это в виду при принятии критерия относительно того, какая цель, законная или незаконная, является преобладающей в том или ином деле. На мой взгляд, при всем уважении верховенство права и ценности демократического общества не могут быть сохранены, если Европейский Суд признает злоупотребление властью в какой-либо степени. Нельзя утверждать, что верховенство права сохраняется, если оно не всегда остается незыблемым по своей сути, а может быть нарушено и проникнуто актом злоупотребления властью. В настоящем Постановлении не объяснено, как можно примирить любое злоупотребление властью со стороны властей с верховенством права, принципом законности и ценностями демократического общества? На мой взгляд, злоупотребление властью не только подрывает демократию, но и представляет для нее наибольшую угрозу
18. Не желая каким-либо образом преуменьшить ее важное значение <1>, укажу, что статья 18 Конвенции является нормой ex abundandi cautela (от избытка осторожности), которая намеревается совершенно четко указать, что не должно быть злоупотребления ограничениями прав и свобод, изложенными в Разделе I Конвенции. Даже без этого данная цель ясна из положений, касающихся указанных прав, в настоящем деле из пункта 1 статьи 5 Конвенции, которые сформулированы особенно ясно и содержат исчерпывающий перечень ограничений, которые не оставляют возможности для ненадлежащего использования или злоупотребления властью либо для произвола. Кроме того, согласно прецедентной практике Европейского Суда основной целью пункта 1 статьи 5 Конвенции является предотвращение произвольного или необоснованного лишения свободы (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Маккей против Соединенного Королевства» (McKay v. United Kingdom), жалоба № 543/03, § 30, ECHR 2006-X, Постановление Европейского Суда по делу «Витольд Литва против Польши» (Witold Litwa v. Poland), жалоба № 26629/95, § 78, ECHR 2000-III, а также Постановление Европейского Суда по делу «Винтерверп против Нидерландов» (Winterwerp v. Netherlands) от 24 октября 1979 г., § 37, Series A, № 33). А.Х. Робертсон и Дж.Г. Меррилс <2> сделали нижеследующее уместное замечание:
<1> См. о значении статьи 18 Конвенции: Keller H. and Heri C. Selective Criminal Proceedings and Article 18 of the European Convention on Human Rights' Untapped Potential to Protect Democracy, 36 (1-6) // Human Rights Law Journal (2016). P. 1 et seq.
<2> См.: Merrills J.G. and Robertson A.H. Human Rights in Europe — A study of the European Convention on Human Rights, 4th edn., Manchester, 2001. P. 217.
«...хотя в статье 18 Конвенции в каком-то смысле четко указывается лишь то, что уже подразумевается в Конвенции, она, безусловно, вносит ясность в жизненно важный вопрос ограничений и подкрепляет примат добросовестности в их применении. Как таковая она справедливо была описана как полезная часть Конвенции» <3>.
<3> См.: Merrills J.G. and Robertson A.H. Op. cit.
19. Согласно латинской максиме исключение доказывает или поддерживает правило в отношении вещей, которые не исключаются, «exceptio probat regulam de rebus exceptio» <4>. Предусмотренные в Конвенции ограничения прав, которые образуют исключения из прав, к которым они относятся, в настоящем деле пункт 1 статьи 5 Конвенции, имеют именно эту цель: сохранить правило и не предавать его, поэтому ничего незаконного не должно быть позволено при введении подобных ограничений, что не имеет ничего общего с содержанием правила или соответствующего права.
<4> См. 11, Coke's Reports, 41. См. похожие максимы: «exceptio quoque regulam declarant»: Bacon's Aphorisms, 17, означающая, что исключение подтверждает правило. «Exceptio quae firmat legem, exponit legem», см.: 2 Bulstrode's Reports 189, означающая, что исключение, которое подтверждает закон, разъясняет его.
20. Следовательно, никакое толкование статьи 18 Конвенции не было бы оправданным, если бы это привело к изменению объема прав и ограничений на них, как это предусмотрено в конкретных положениях Раздела I Конвенции. Включение статьи 18 Конвенции в Конвенцию доказывает, что составители Конвенции были очень обеспокоены тем, что без этого предписанные ограничения гарантированных прав в Конвенции применялись бы неправильно. Таким образом, в статье 18 Конвенции содержится общее предупреждение воздерживаться от злоупотребления властью. Данную статью можно было бы рассматривать как напоминание об опустошительном опыте Второй мировой войны, который побудил составителей Конвенции усилить защиту прав отдельных лиц по отношению к государству, а также как напоминание о том, какова главная цель Конвенции. На мой взгляд, толкование статьи 18 Конвенции, которое допускает злоупотребление властью, противоречило бы «цели Совета Европы», которая заключается в «достижении большего единства между его членами» «и что одним из средств достижения этой цели являются защита и развитие прав человека и основных свобод» (см. Преамбулу к Конвенции). Злоупотребление властью не только не будет способствовать сохранению и дальнейшему осуществлению прав человека и даже не приведет к снижению уровня защиты таких прав, это скорее будет равносильно уничтожению самих прав. Это, конечно, было бы самым серьезным регрессом, с которым могут столкнуться права человека.
21. Возможно, не случайно, что статья 18 Конвенции находится в конце раздела I Конвенции, касающегося «прав и свобод». Она как нормативный зонтик, покрывающий и защищающий все ограниченные или оговоренные права и свободы человека (то есть права и свободы, в отношении которых ограничения предусмотрены, и, следовательно, они не являются абсолютными) от злоупотребления властью, и в совокупности со статьей 1 Конвенции, касающейся «обязательства соблюдать права человека» (которая непосредственно предшествует Разделу I Конвенции), статья 18 Конвенции может рассматриваться в качестве пола и потолка храма Конвенции или кормой и носовой частью корабля Конвенции, охватывающей все положения в области прав человека, содержащиеся в Разделе I Конвенции. Как я уже говорил ранее, цель статьи 18 Конвенции состоит в том, чтобы укрепить, а не ослабить верховенство права и другие основополагающие или базовые принципы, ценности и чаяния системы, такие как принцип демократии и принцип равенства. Статьи 17 и 18 Конвенции не только не оправдывают злоупотребления властью, но и обеспечивают защиту от любых таких злоупотреблений. Можно было бы сравнить статьи 1, 17 и 18 с тремя стенами или колоннами священного храма, Конвенции, к которой толкователь должен подходить осторожно и достойно, чтобы священный храм не рухнул, и сфера охвата Конвенции не стала предметом насмешки.
22. Кроме того, статья 18 Конвенции помещена сразу после статьи 17 Конвенции, озаглавленной «Запрещение злоупотреблений правами». Хотя ни текст статьи 18 Конвенции, ни статьи 17 Конвенции не используют слово «злоупотребление», статья 18 Конвенции по сути имеет дело с запретом злоупотребления ограничениями, так как статья 17 Конвенции касается запрещения злоупотребления правами. Как уместно сказал Герхард ван дер Шифф:
«Статью 18 Конвенции можно также рассматривать как уточнение принципа, закрепленного в статье 17 Конвенции, согласно которому права не могут ограничиваться в бо́льшей степени, чем это предусмотрено Конвенцией, поскольку последний принцип применяется к законным целям, которые могут преследоваться при ограничении прав. Таким образом, Кристин Хенрард <1> справедливо утверждает, что статья 18 Конвенции является инструментом обеспечения эффективной защиты прав, как она стремится осуществлять контроль над возможными целями, которые могут преследоваться при ограничении прав» <2>.
<1> См. ссылку: Henrard Kristin. Devising an Adequate System of Minority Protection: Individual Human Rights, Minority Rights and the Right to Self-Determination, the Hague/Boston/London, 2000. P. 140.
<2> См.: Gerhard van der Schyff. Limitation of Rights — A Study of the European Convention and the South African Bill of Rights, loc. cit.
23. При всем уважении, в отличие от толкования, принятого в настоящем Постановлении, мое предлагаемое толкование статьи 18 Конвенции соответствует пунктам 1 и 2 статьи 31 Венской конвенции о праве международных договоров 1969 года (далее — Венская конвенция), на которую Европейский Суд часто ссылается и которая гласит следующее:
«1. Договор должен толковаться добросовестно в соответствии с обычным значением, которое следует придать терминам договора в их контексте, а также в свете объекта и целей договора.»
2. Для целей толкования договора контекст охватывает, кроме текста, включая преамбулу и приложения...».
По делу «Саади против Соединенного Королевства» Европейский Суд резюмировал свой обычный интерпретационный подход, основанный на положениях Венской конвенции следующим образом:
«В силу Венской конвенции о праве международных договоров от Европейского Суда требуется устанавливать обычное значение, которое следует придавать словам в их контексте и в свете объекта и цели положения, из которого они взяты (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу „Голдер против Соединенного Королевства“, § 29, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу „Джонстон и другие против Соединенного Королевства“, § 51, а также пункт 1 статьи 31 Венской конвенции). Европейскому Суду необходимо учитывать тот факт, что контекст этого положения является договором об эффективной защите индивидуальных прав человека и что Конвенцию следует рассматривать в целом и толковать таким образом, чтобы способствовать ее внутренней согласованности и гармонии между ее различными положениями (см. Решение Большой Палаты Европейского Суда по делу „Стек и другие против Соединенного Королевства“ (Stec and Others v. United Kingdom), жалобы NN 65731/01 и 65900/01, § 48, ECHR 2005-X). Европейский Суд должен также учитывать любые соответствующие нормы и принципы международного права, применимые в отношениях между Договаривающимися Сторонами (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу „Аль-Адсани против Соединенного Королевства“, § 55, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу „Авиакомпания „Босфорские авиалинии“ против Ирландии» (Bosphorus Hava Yollarý Turizm ve Ticaret Anonim ªirketi v. Ireland), жалоба № 45036/98, § 150, ECHR 2005-VI, а также подпункт «c» пункта 3 статьи 31 Венской конвенции). Возможно обращение к дополнительным средствам толкования, включая подготовительные работы к Конвенции, либо для подтверждения значения, определенного в соответствии с вышеуказанными мерами, либо для установления значения в тех ситуациях, когда в противном случае оно было бы двусмысленным, неясным или явно абсурдным или необоснованным (статья 32 Венской конвенции)» <3>.
<3> См. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Саади против Соединенного Королевства» (Saadi v. United Kingdom), жалоба № 13229/03, § 62, ECHR 2008.
24. Ни одно толкование статьи 18 Конвенции не будет соответствовать понятию добросовестности, как это предусмотрено в пункте 1 статьи 31 Венской конвенции, если оно соглашается с тем, что статья 18 Конвенции признает, что некоторые злоупотребления властью являются или должны быть приемлемыми. Это очевидно, поскольку злоупотребление властью несовместимо с понятием добросовестности.
25. Толкование, которым я руководствуюсь, следует принципу, на который Европейский Суд часто ссылается, согласно которому Конвенцию следует рассматривать в целом и толковать таким образом, чтобы способствовать ее внутренней согласованности и гармонии между ее различными положениями (см., inter alia, Решение Большой Палаты Европейского Суда по делу «Стек и другие против Соединенного Королевства» (Stec and Others v. United Kingdom), жалобы NN 65731/01 и 65900/01, § 48, ECHR 2005-X). Следующая правовая максима является также релевантной: interpretare et concordare legis legibus est optimus interpretandi modus <1>, что означает «толковать и гармонизировать законы — лучший метод толкования». Но еще до римлян Аристотель указывал на то, что предложение должно иметь смысл и что слова в тексте следует толковать не изолированно, а в их контексте, чтобы текст понимался как единое целое <2>.
<2> См.: Aristotle. On Interpretation. IV.
26. В отличие от предложенного мною варианта толкования, принятый в настоящем Постановлении вариант толкования приведет к расширению ограничений, предусмотренных в Конвенции, в результате чего Конвенция будет применяться не только к законным ограничениям, но и к смешению законных и незаконных ограничений. Данное толкование неизбежно приведет к ограничению сферы охвата затрагиваемых прав и, следовательно, будет препятствовать принципу, согласно которому права, закрепленные в Конвенции, должны толковаться широко, а любые ограничения — узко и строго.
27. Со всем должным уважением толкование, принятое в настоящем Постановлении также противоречит основному принципу системы Конвенции и публичному международному праву, а именно, что любое ограничительное толкование норм в области прав человека противоречит принципу эффективности и не является частью международного права <3>. Профессор Мерриллс уместно комментирует, что «этот принцип [эффективности], ценность которого признается всеми школами толкования, занимает весьма значительное место в постановлениях Европейского Суда» <4>. Он также справедливо делает следующее замечание:
<3> См.: Lauterpacht H. Restrictive Interpretation and Effectiveness in the Interpretation of Treaties in: BYIL (1949). P. 48 at p. 50 — 51, 69; Orakhelashvili Alexander. The Interpretation of Acts and Rules in Public International Law. Oxford 2008, перепечатано в 2013 году, с. 414.
<4> См.: Merrills J.G. The Development of International Law by the European Court of Human Rights. Manchester — New York, 2nd edn., 1993. P. 98.
«В конце концов принцип эффективности это принцип толкования. Следует напомнить, что он требует, чтобы положения толковались „таким образом, чтобы они имели наиболее полное значение и эффект, согласующиеся с обычным смыслом слов и с другими частями текста“. Отсюда следует, что условия любого договора являются основной точкой отсчета, и никакое толкование, которое не соответствует тексту, независимо от его других достоинств, не может рассматриваться как юридически корректное» <5>.
<5> См.: Merrills J.G. Op. cit. P. 119 — 120. См. также с. 98.
28. То, что сказано в последнем предложении приведенной выше цитаты, особенно важно для рассматриваемого вопроса и поддерживает то, что сказано выше в отношении текстуального толкования статьи 18 Конвенции.
29. Джейкобс, Уайт и Ови, ссылаясь на вышеуказанный подход толкования, которого придерживается профессор Мерриллс, и особенно на принцип эффективности, указали на следующий важный момент:
«Именно использование положений об объектах и целях Венской конвенции в контексте Европейской конвенции открыло двери для такого подхода к толкованию Конвенции» <6>.
<6> См. Robin C.A. White and Clare Ovey (eds.), Jacobs, White and Ovey. The European Convention on Human Rights, 5th edn., Oxford — New York, 2010. P. 73.
30. Кроме того, согласно прецедентной практике Европейского Суда ограничительное толкование прав, гарантированных положениями Конвенции, не будет соответствовать цели и задаче этих положений (см., например, Постановление Европейского Суда по делу «Делькур против Бельгии» (Delcourt v. Belgium) от 17 января 1970, § 25, Series A, № 11, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Перес против Франции» (Perez v. France), жалоба № 47287/99, § 64, ECHR 2004-I, а также Постановление Европейского Суда по делу «Артико против Италии» (Artico v. Italy) от 13 мая 1980 г., § 33, Series A, № 37) <7>.
<7> См. дальнейшее обсуждение этого вопроса: Merrills J.G. The Development of International Law by the European Court of Human Rights. P. 113 — 119.
Это объясняется тем, что принцип эффективности, который заложен в Конвенции и лежит в основе всех ее положений, касающихся прав человека, требует, чтобы данные положения толковались и применялись надлежащим образом и практично и эффективно с тем, чтобы они соответствовали сфере охвата и цели Конвенции как договора по правам человека без каких-либо отклонений от его положений или сокращений их смысла. Слова Кристин Генрард <8>, а именно, что статья 18 Конвенции является инструментом, обеспечивающим эффективную защиту прав, поскольку она направлена на осуществление контроля за возможными целями, которые могут преследоваться при ограничении прав, здесь абсолютно правильны и актуальны. Обязательный и ясный текст и цель статьи 18 Конвенции не должны игнорироваться.
<8> Цитируется выше в выдержке из книги Герхарда ван дер Шиффа (Gerhard van der Schyff).
31. Формулировку статьи 18 Конвенции до́лжно толковать в соответствии с принципом эффективности с тем, чтобы передать ее смысл в соответствии с ее целью, а не идти против нее <9>. Даже если предположительно смысл статьи 18 Конвенции неясен, что касается вопроса о множественности целей ограничений, и имелись два толкования, одно веское, другое спорное, первое в пользу охраняемых прав, а другое не в такую пользу, будет иметь преимущество первое толкование. Актуальной здесь является доктрина in dubio, in favorem pro libertate <1>, используемая в самом широком смысле, что является проявлением принципа эффективности.
<9> См. следующие релевантные максимы, касающиеся толкования: ut res magis valeat, quam pereat, означающая, что «лучше для вещи иметь эффект, чем сгинуть» (см. об этой максиме Sir William Blackstone. Commentaries on the Laws of England, 10th edn., London MDCCLXXXVII, § 3. P. 89), и латинская максима verba cum effectu suunt accipienda, см.: Bacon's Maxims 3, означающая, что слова следует воспринимать по результату.
<1> In dubio, in favorem pro libertate (лат.) — сомнение толкуется в пользу свободы (примеч. редактора).
Статья 18 Конвенции тесно связана с принципом эффективности. Буквальное толкование статьи 18 Конвенции является sine qua non эффективной охраны прав человека. Целенаправленное толкование статьи 18 Конвенции совпадает с ее буквальным толкованием. Если статья 18 Конвенции не толкуется в соответствии с одним из этих толкований, то принцип эффективности будет лишен цели и объекта. При всем уважении принцип эффективности, таким образом, приносится в жертву в настоящем Постановлении на алтарь «критерия доминирующей цели», которому оно следует. Статья 18 Конвенции не только служит гарантией принципа эффективности всех прав, в отношении которых Конвенция устанавливает ограничения, но и является превентивной мерой, поскольку она обеспечивает, чтобы не подрывалось верховенство права. Только на основе уважения и защиты прав человека, верховенства права и других демократических ценностей можно предотвратить паразитическое развитие недемократических тенденций, которые, в конечном счете, могут привести к тоталитаризму.
32. Существует латинская правовая максима, согласно которой, когда что-либо прямо запрещено, то это также запрещено и косвенно — quando aliquid prohibetur ex directo, prohibetur et per obliquum <2>. Точно так же, согласно другой латинской правовой максиме, когда что-либо запрещено, все, что относится к нему, также запрещено, quando aliquid prohibetur prohibetur omne, per quod devenitur ad illud <3>. Эти максимы, которые просто утверждают, что, если что-то запрещено, это не может быть разрешено в тайне, могут найти применение в настоящем деле. Если статью 18 Конвенции следует толковать таким образом, чтобы поощрять органы власти государств злоупотреблять своими полномочиями, манипулируя положениями Конвенции, касающимися законных ограничений, и использовать их также в скрытых или посторонних либо незаконных целях, это позволит не только нарушать статью 18 и пункт 1 статьи 5 Конвенции, но и будет своего рода отрицанием конвенционной системы в целом, которая направлена на обеспечение эффективной защиты прав человека.
<2> См.: Coke. On Littleton, 223(b), см. также максиму nemo potest facere per obliguum quod non potest facere per directum, означающую, что никто не может сделать окольным путем то, что ему не разрешено сделать прямо, см.: 1 Eden's Reports, 512.
<3> См. Coke. On Littleton. 223(b).
33. Еще одним возможным негативным последствием такого толкования могло бы быть то, что власти государств стали бы в состоянии извлекать выгоду или преимущества из своих собственных нарушений, что было бы неприемлемо <4>. Тот же запрет применяется еще более строго, когда кто-то стремится получить право путем собственного мошенничества или злоупотребления властью <5>. Наконец, самое важное заключается в том, что никто не вправе извлекать выгоду из того, что является нарушением закона <6>, и что государство не вправе иметь разумных ожиданий выгоды от противоправности. Все вышеупомянутые принципы применимы, на мой взгляд, не только в отношении частного права, но и в отношении публичного права и особенно публичного международного права, включая, разумеется, Конвенцию. Толкование статьи 18 Конвенции, которое приводит к дозволению ненадлежащего использования власти или злоупотребления властью, может иметь сопутствующий эффект нарушения принципа разделения властей.
<4> Многочисленные правовые максимы, основанные на здравом смысле и справедливости, запрещают такое поведение, различные способы, которыми они описывают это правило, свидетельствуют о его важности (например, «commmodum ex injuria sua memo habere debet», см.: Jenkins' Centuries or Reports, 161, означающую, что никто не должен извлекать выгоду из своей неправоты; «injuria propria non cadet in beneficium facientis», см.: Branch's Principia Legis et Equitatis, означающую, что никто не может пользоваться выгодами от совершенного им правонарушения; «Un ne doit prise advantage de son tort demesne», см.: 2 Anderson's Reports 38, 40, означающую, что никто не должен извлекать выгоду из своего правонарушения; «nemo ex suo delicto meliorem suam conditionem facere protest», см.: Digest, or Pandects of Justinian, 50, 17, 134, 1, означающую, что никто не может улучшать свое положение своим же правонарушением.
<5> См. соответствующие правовые максимы: «nemo ex dolo suo proprio relevetur, aut auxilium capiat» — Corpus Juris Civilis, означающую, что никто не может быть освобожден от ответственности или получить преимущество в результате обмана с его стороны; «nemo ex proprio dolo consequitur actionem» — Traynor's maxims 366, означающую, что никто в результате собственного обмана не получает права на иск; «ex abusu non arguitur ad usum» — Broom's Legal Maxims, 42, означающую, что во зло употреблять не до́лжно ничего.
<6> См. правовую максиму «nihil cuiquam expedit quod per leges non licet» — Halkerston's Maxims 103. См. также правовую максиму frustra legis auxilim quaerit qui in legam committit — Fleta, seu Commentarius Juris Agliae, 4, 2, 3; Osborn's Concise Law Dictionary, 7th edn., London, 1983. P. 155; тщетно тот, кто нарушает закон, ищет помощи закона.
34. В задачи судьи не входит установление баланса между законными ограничениями и незаконными ограничениями сообразно его серьезности или преобладающей позиции в деле для того, чтобы определить, какой из них обладает наибольшим влиянием, и затем установить, действительно ли имело место нарушение статьи 18 Конвенции. Критерий соразмерности, требуемой Конвенцией, относится только к соотношению права и законного ограничения, что необходимо в демократическом обществе. Конвенция не требует применения критерия соразмерности в соотношении законного и незаконного ограничения, что не может допустить ни одно демократическое общество.
35. Если можно доказать, что кажущееся законным ограничение становится незаконным, то первое не может быть освобождено или отделено от второго, в результате законное ограничение будет заменено незаконным ограничением и выведено за рамки соответствующего положения Конвенции. Здесь следует применять третье из кардинальных правил логики, а именно принцип или закон исключенного третьего (третьего не дано), principium tertii exclusi или tertium non datur, который гласит, что для любой пропозиции либо если эта пропозиция истинна, либо ее отрицание истинно и что никакой другой возможности существовать не может. Как выразился Аристотель <1>, невозможно считать или предполагать, что одна и та же вещь существует и не существует. В настоящем деле ограничение права должно рассматриваться как законное или незаконное, и нет другого промежуточного ответа. Незаконность одной из целей ограничения влечет за собой недостаток всего решения соответствующего органа власти страны, в настоящем деле решения о заключении заявителя под стражу.
<1> См.: Aristotle. Metaphysics iv, 3, 1005 b, 24; iv, 6 1011 b, 13 — 20; On Interpretation, c. 9.
36. Кроме того, логика подсказывает, что разрешить ненадлежащее использование или злоупотребление властью в одном случае откроет шлюзы для новых злоупотреблений. То же самое относится ко всему разрешенному, что не является разумным, справедливым и правильным, а именно абсурдностью <2>, произволом и несправедливостью. Злоупотребление тесно связано со всем, что может быть использовано, поэтому есть глубокий смысл в максиме, который гласит, что может быть злоупотребление чем-либо, что используется, за исключением одной добродетели <3>. Злоупотребление властью часто может провоцировать или быть причиной насилия, терроризма и другого экстремального поведения.
<2> См., например, латинскую максиму uno absurdo dato, infinita sequuntur — Coke' 1 Reports, 102, означающую, что, если одна абсурдность допускается, то бесконечное число их воспоследует.
<3> См.: omnium rerum quarum usus est, potest esse abusus, virtute solo expecta в работе Davies' Reports 79.
37. Особое значение для настоящего дела имеет следующее замечание лорда Хардвика, сделанное в 1742 году в знаменитом деле о неуважении к суду:
«Не может быть ничего более важного, чем содержать струи правосудия прозрачными и чистыми» <4>.
<4> По делу газеты «Сент-Джеймс ивнинг пост» (The St. James' Evening Post) (1742) 2 Atkins 469, на с. 472.
На это замечание лорд Деннинг в своей книге, озаглавленной «Надлежащая правовая процедура», сделал следующий комментарий:
«Есть не одна струя правосудия, а много его струй. Что мешает их течениям или мутит воду любой из этих струй, наказуемо...» <5>.
<5> См.: Lord Denning. The Due Process of Law, Oxford — New York, 1980, repr. 2008, preface c. v.
Также тот же судья во введении и в конце своей лекции «Ненадлежащее использование власти» <6> сказал, соответственно, следующее:
<6> См.: Lord Denning. The 1980 Richard Dimbleby Lecture: Misuse of Power, которая транслировалась по Би-Би-Си 1 в четверг 20 ноября 1980 г. и опубликована британской радиовещательной корпорацией, г. Нортгемптон, 1980 год.
«Вы все знаете знаменитый афоризм великого историка, лорда Актона: „Власть развращает, абсолютная власть развращает абсолютно“.»
...Единственным приемлемым средством правовой защиты от злоупотребления властью — в цивилизованном обществе — является обращение к закону.
Для обеспечения действенности этого обращения важно, чтобы сам закон предусматривал адекватные и эффективные средства правовой защиты от ненадлежащего использования власти или злоупотреблений властью с любой точки зрения. Независимо от того, кто виновен в злоупотреблении властью или ненадлежащем ее использовании. Будь то власть всей страны или местная... Кто бы это ни был, каким бы могущественным он ни был, закон должен предоставить средство правовой защиты от ненадлежащего использования власти или злоупотребления властью, иначе угнетенные дойдут до той точки, когда они перестанут это терпеть. Они найдут свое собственное средство. Быть анархии... <7>
Вернуться туда, откуда я начал: «Власть развращает». Это я вам уже показал. Именно поэтому в цивилизованном обществе должна быть система сдержек и противовесов — чтобы сдерживать злоупотребления властью» <8>.
38. Я придерживаюсь того мнения, что Конвенция предусматривает систему сдержек и противовесов, то есть систему контроля в цивилизованном обществе, Европе, в том смысле, в каком его понимает лорд Деннинг. Статья 18 Конвенции направлена на достижение этой цели <9>, будучи полностью совместимой с идеей о том, что Европейский Суд является «совестью Европы», гарантом прав человека и способствует переходу от тоталитаризма к демократии и верховенству права в Европе. Злоупотребление властью не может сосуществовать с идеей цивилизованного общества и понятием законности. Оно также не может быть примирено с уважением прав человека и человеческого достоинства.
<9> Лукис Лукаидес, бывший судья Европейского Суда, справедливо использует термин «проверка», который обозначает контроль в терминах механизма статьи 18 Конвенции («в соответствии со статьей 18 Конвенции... Европейский Суд обладает полномочиями для проверки причин конкретной ограничительной меры...»), см.: Loukis G. Loucaides. Restrictions or Limitations on the Rights Guaranteed by the European Convention of Human Rights // The Finnish Yearbook of International Law, vol. IV (1993), 335. P. 377.
39. Европейский Суд как гарант прав человека и основных свобод играет роль в обеспечении и защиты этих прав и свобод и не должен потворствовать их нарушениям или позволять кому бы то ни было ставить под угрозу эти права и свободы и систему Конвенции в целом. Следовательно, в задачи Европейского Суда не входит «паразитарное» толкование статьи 18 Конвенции, если так можно выразиться, открывая дверь для элементов, которые не только чужды Конвенции, но и противоречат характеру конвенционных прав и мешают сфере действия статьи 18 Конвенции.
40. Неважно, если степень ненадлежащего использования или злоупотребления властью, отраженная в цели наложения ограничений на право, была низкой или высокой. Само существование такого ненадлежащего использования или злоупотребления властью будет достаточно для Европейского Суда, чтобы осудить его путем установления нарушения статьи 18 Конвенции во взаимосвязи с еще одним положением Конвенции, в настоящем деле с пунктом 1 статьи 5 Конвенции. Европейский Суд является международным и наднациональным судом, это маяк не только для Европы, но и для всего мира. Благодаря своей прецедентной практике он выпускает свой путеводный свет и свои лучи на все страны и является судом для более чем 800 миллионов человек из 47 государств — членов Совета Европы. Его прецедентная практика является источником вдохновения для каждого адвоката, судьи и законодателя. Конвенция является катализатором мира и стабильности, и Европейский Суд, таким образом, гарантирует мир посредством поощрения защиты прав человека, демократии и верховенства права. Европейский Суд, следовательно, не должен соглашаться со злоупотреблением властью, когда доказано, что оно имеет место, и не должен принимать его во внимание (как сделано в настоящем Постановлении) при принятии решения, в соответствии с его степенью или мерой, было ли допущено нарушение статьи 18 Конвенции.
41. Хотя само собой разумеется, что злоупотребление властью и произвол противоречат тексту, цели и характеру всех положений Конвенции, важно отметить, что, помимо статей 17 и 18 Конвенции, которые конкретно касаются злоупотребления осуществлением прав и ограничений соответственно, подпункт «a» пункта 3 статьи 35 Конвенции содержит следующее обязательное к исполнению положение:
«Суд объявляет неприемлемой любую индивидуальную жалобу, поданную в соответствии с положениями статьи 34, если он сочтет, что:»
(a) эта жалоба является несовместимой с положениями настоящей Конвенции... или является злоупотреблением правом подачи индивидуальной жалобы...».
42. Кроме того, согласно его прецедентной практике Европейский Суд вмешивается в тех случаях, когда толкование внутригосударственными судами или их вывод по делу являются произвольными или явно необоснованными (см., inter alia, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Бочан против Украины (N 2)» (Bochan v. Ukraine) (N 2), жалоба № 22251/08 <1>, § 61, ECHR 2015, Решение Европейского Суда по делу «Хамесевич против Дании» (Hamesevic v. Denmark) от 16 мая 2017 г., жалоба № 25748/15, § 43, Решение Европейского Суда по делу «Алам против Дании» (Alam v. Denmark) от 6 июня 2017 г., жалоба № 33809/15, § 35, Постановление Европейского Суда по делу «Дюлоран против Франции» (Dulaurans v. France) от 21 марта 2000 г., жалоба № 34553/97, §§ 33 — 34 и 38, Постановление Европейского Суда по делу «Хамидов против Российской Федерации» (Khamidov v. Russia) от 15 ноября 2007 г., жалоба № 72118/01, § 170, а также Постановление Европейского Суда по делу «Анджелкович против Сербии» ( Anðelkoviæ v. Serbia) от 9 апреля 2013 г., жалоба № 1401/08, § 24). По аналогии, если Европейский Суд путем исключения из правила о своей субсидиарной роли считает оправданным вмешаться, когда суд страны истолковал законодательство произвольным или явно необоснованным образом, то на нем будет лежать еще бо́льшая обязанность вмешаться в том случае, когда внутригосударственные власти неправомерно ограничивают права человека в нарушение статьи 18 Конвенции и других положений Конвенции, толковать и применять которые является основной обязанностью Европейского Суда.
<1> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. Специальный выпуск. 2017. № 1 (примеч. редактора).
43. Толкование, которому следует настоящее Постановление, является, говоря с надлежащим уважением, «вольным» или субъективным толкованием, которое не основывается на каких-либо правилах толкования или объективных критериях. Как справедливо заметил Аарон Барак, «по сути вольный подход вовсе не является толковательным — он отрицает руководящую силу правил толкования» <2>.
<2> См.: Barak Aharon. Purposive Interpretation in Law. P. 297.
44. Ввиду вышеизложенного я придерживаюсь мнения о том, что нет никакой более ответственной роли Европейского Суда, чем обеспечение того, чтобы толкование и применение положений Конвенции были чистыми и незагрязненными любыми злоупотреблениями или политическими соображениями. Статья 18 Конвенции была предназначена для того, чтобы быть гарантией, предохранением и защитой от ненадлежащего использования власти и злоупотребления ею и произвола. Однако я не утверждаю, что каждый раз, когда заявитель настаивает, что его содержание под стражей было осуществлено в незаконных целях, должна применяться статья 18 Конвенции. Такое утверждение должно быть доказано фактами дела. В настоящем Постановлении (см. § 350) данное утверждение считается «достаточно убедительным и, следовательно, доказанным». Тем не менее я не предлагаю изучать степень этой незаконной цели, как это делает настоящее Постановление.
C. Анализ подхода, приведенного в настоящем Постановлении
45. Главный вопрос дела обсуждается в §§ 292 - 308 настоящего Постановления с подзаголовком «(i) Множественность целей».
46. В параграфе 292 настоящего Постановления поднят вопрос «Всегда ли предписанная цель исключает скрытую цель, противоречит ли само наличие скрытой цели статье 18 Конвенции или же существует какой-либо промежуточный ответ». По моему мнению, как я уже объяснял выше, само наличие скрытой цели, если она доказана, противоречит статье 18 Конвенции. Как и статья 17 Конвенции, статья 18 Конвенции запрещает злоупотребление властью, а любое злоупотребление властью нарушает положения Конвенции.
47. Я абсолютно согласен с подходом, приведенным в § 293 настоящего Постановления, а именно с тем, что при оценке вышеуказанного момента «Европейский Суд начнет с учета формулировки статьи 18 Конвенции и ее места в общей схеме Конвенции». В этом пункте также сказано, что формулировка статьи 18 Конвенции «близко соответствует» формулировке других положений Конвенции, включая формулировку пункта 1 статьи 5 Конвенции, второе предложение: «иначе как в следующих случаях». Я могу добавить к этому, что формулировка статьи 18 Конвенции обставлена еще более обязательными терминами, используя глагол «shall» в негативной форме («shall not»).
48. Параграфы 294 - 297 настоящего Постановления содержат обзор прецедентной практики Европейского Суда, касающейся статей Конвенции, иных, чем пункт 1 статьи 5 Конвенции, а §§ 298 - 301 - обзор прецедентной практики Европейского Суда, касающейся пункта 1 статьи 5 Конвенции. В § 302 говорится, что обзор в вышеуказанных пунктах доказывает, что «правомерные цели и основания, изложенные в ограничительных положениях Конвенции, являются исчерпывающими». Я безоговорочно согласен с этим. В Постановлении затем указывается, что эти правомерные цели и основания «также широко определены и были интерпретированы с определенной степенью гибкости» (см. § 302 настоящего Постановления).
49. Однако, как я сказал ранее, согласно прецедентной практике Европейского Суда ограничения прав следует толковать узко, и, на мой взгляд, еще более актуальным и важным является то, что независимо от ее объема никакая незаконная цель не может быть включена в сферу или смысл законного ограничения. В параграфе 302 настоящего Постановления также указано, что «основное внимание тщательного рассмотрения Европейского Суда было сосредоточено, скорее, на следующем и тесно связанном вопросе: является ли ограничение необходимым или оправданным...». Данный параграф завершается словами: «Эти цели и основания являются критериями, на основе которых измеряется необходимость или обоснование...». Конечно, все эти утверждения верны, но они не поддерживают критерий, предложенный в настоящем Постановлении, в отношении рассматриваемого вопроса, а скорее поддерживают мною предложенный критерий, поскольку ограничения должны быть необходимы в демократическом обществе, которое не принимает или не поддерживает никакую форму злоупотребления властью.
50. В параграфе 303 настоящего Постановления говорится, что «таким подходом, [упомянутым в § 302], к толкованию и применению статьи 18 Конвенции в отношении ситуаций, в которых ограничение преследует более чем одну цель, должен руководствоваться Европейский Суд». И тот же параграф завершается следующим образом:
«Некоторые из этих целей могут быть отнесены к соответствующему положению об ограничении, в то время как другие нет. В подобных ситуациях само по себе наличие цели, которая не попадает под соответствующую ограничительную оговорку, не может привести к нарушению статьи 18 Конвенции. Существует значительная разница между делами, когда предписанная цель была той, которую действительно приводили в действие власти, хотя они и хотели получить какое-то другое преимущество, и делами, когда предписанная цель, хотя и присутствовала, но фактически являлась просто прикрытием, позволяющим властям достичь посторонней цели, которая была основным направлением их усилий. Постановка вопроса о том, что наличие какой-либо другой цели само по себе противоречит статье 18 Конвенции, не оправдывает это фундаментальное различие и будет несовместимо с объектом и целью статьи 18 Конвенции, которая заключается в запрещении злоупотребления властью. Действительно, это может означать, что каждый раз, когда Европейский Суд исключает из рассмотрения цель или основание, на которые ссылается государство-ответчик согласно материально-правовому положению Конвенции, он должен установить нарушение статьи 18 Конвенции, поскольку доводы государства-ответчика будут являться доказательством того, что власти преследуют не только цель, которую Европейский Суд принимает в качестве правомерной, но и другую цель».
51. Со всем уважением я не согласен с тем, что указано в вышеприведенном отрывке. Я хотел бы подчеркнуть, что в настоящем Постановлении нет ссылки ни на одно дело в отношении любого права Конвенции, в котором Европейский Суд уже имел дело с ситуацией, в которой было доказано, что существуют две цели содержания под стражей, одна из которых незаконна.
Утверждение в § 300 настоящего Постановления о том, что в некоторых делах, «если Европейский Суд признает, что заключение под стражу было осуществлено с целью, санкционированной одним подпунктом [пунктом 1 статьи 5 Конвенции], то он обычно далее не проверяет, не преследовало ли оно также и другую цель, не оказывает нам здесь никакой помощи в поиске решения вопроса. Это так, потому что в делах, в которых Европейский Суд не приступал к проверке целей по другим подпунктам пункта 1 статьи 5 Конвенции, не было никакого утверждения, поэтому не было и никаких доказательств, скрытой цели <1>, а только параллельных правомерных целей. Поскольку в соответствии с критерием соразмерности лишь правомерные цели являются эталонными тестами, по которым измеряется необходимость, я задаюсь вопросом: как с учетом этого такие тесты могут привести к сделанному в настоящем Постановлении выводу о том, что простое наличие незаконной цели, которая не попадает под ограничительную оговорку, не может само по себе привести к нарушению статьи 18 Конвенции. „Основополагающее различие“, упомянутое в приведенном выше фрагменте из дела (см. § 303 настоящего Постановления), не имеет правовой основы в статье 18 Конвенции.»
<1> См., например, Постановление Европейского Суда по делу «Винтерверп против Нидерландов» (Winterwerp v. Netherlands) от 24 октября 1979 г., Series A, № 33, упомянутое в § 300 настоящего Постановления, в котором Европейский Суд указал, что у него не было оснований сомневаться в объективности и обоснованности медицинских доказательств, на основании которых суды Нидерландов санкционировали заключение заявителя под стражу как душевнобольного (см. ibid., § 42).
52. Статья 18 Конвенции запрещает злоупотребление властью полностью, независимо от того, состоит ли посторонняя цель властей страны в «получении какого-либо другого преимущества» или же является «первостепенным средоточием их усилий». Со всем должным уважением цель статьи 18 Конвенции не состоит, как внушает настоящее Постановление, в том, чтобы «оправдать это фундаментальное различие», которое, на мой взгляд, не только не является фундаментальным, но и не имеет отношения к целям статьи 18 Конвенции. Кроме того, я не могу понять, как такое различие, проводимое в Постановлении, позволяющее в определенной степени существование ненадлежащего использования власти и злоупотребления властью, может способствовать цели статьи 18 Конвенции, которая, как правильно говорится в настоящем Постановлении, состоит в том, чтобы «запретить злоупотребление властью». Я абсолютно не согласен со всей логикой настоящего Постановления, которая устанавливает норму на основе различия, которого не делает статья 18 Конвенции, вместо того, чтобы учитывать абсолютный запрет, прямо и с обязательной силой предусмотренный этой статьей. Я не согласен с выводом в настоящем Постановлении о том, что нет ничего юридически проблематичного в том, чтобы признать, что незаконная или скрытая цель, не являющаяся преобладающей, не может привести к установлению нарушения статьи 18 Конвенции путем аннулирования и инактивации законной цели.
53. Как указывалось выше, внутригосударственные власти обязаны соблюдать верховенство права, правовую определенность и надлежащее отправление правосудия и руководствоваться этими принципами, а также обеспечивать каждому находящемуся под их юрисдикцией лицу права, гарантированные Конвенцией, как это предусмотрено в статье 1 Конвенции. Роль Европейского Суда, как предусмотрено в статье 19 Конвенции, заключается в обеспечении соблюдения обязательств по защите прав человека, взятых на себя Высокими Договаривающимися Сторонами Конвенции.
54. Утверждение в § 304 настоящего Постановления, что «вывод о том, что ограничение преследует цель, предписанную Конвенцией, необязательно исключает и нарушение статьи 18 Конвенции...», не поддерживает точку зрения, принятую в Постановлении, и не предусматривает ответа на рассматриваемый вопрос.
55. Со всем уважением следующий вывод, сделанный в § 305 настоящего Постановления, не является обоснованным по причинам, которые я привел в настоящем мнении, и не имеет оснований в Конвенции или прецедентной практике Европейского Суда:
«Таким образом, Европейский Суд считает, что ограничение может быть совместимо с материально-правовым положением Конвенции, которое разрешает его, поскольку оно преследует цель, допустимую в соответствии с этим положением, но все же нарушает статью 18 Конвенции, поскольку оно главным образом предназначалось для другой цели, которая не предписана Конвенцией, иными словами, если эта другая цель была преобладающей. И наоборот, если предписанная цель является основной, ограничение не противоречит статье 18 Конвенции, даже если оно преследует другую цель.»
56. В параграфе 306 настоящего Постановления присутствуют три дополнительных аргумента в обоснование толкования статьи 18 Конвенции (как обобщено в § 305 настоящего Постановления): (a) упомянутое толкование согласуется с практикой судов Договаривающихся Государств, (b) упомянутое толкование согласуется с прецедентной практикой Суда Европейского союза, а также (c) подготовительные работы к Конвенции ясно показывают, что статья 18 Конвенции должна была стать ее вариантом административно-правового понятия «злоупотребление властью».
57. Я не согласен с приведенными выше аргументами и рассмотрю каждый из них по очереди.
58. Относительно первого аргумента, а именно, что толкование, принятое в настоящем Постановлении, согласуется с практикой судов Договаривающихся Государств, ссылка сделана в § 306 настоящего Постановления, в скобках, на § 168 Постановления. В параграфе 168 настоящего Постановления признается, что «согласно информации, имеющейся у Европейского Суда», внутригосударственные суды придерживаются практики принятия критерия преобладающей цели, не раскрывая, однако, что это за информация. В том же параграфе Постановление ссылается на «суды нескольких Высоких Договаривающихся Сторон», которые приняли эту практику, без, вместе с тем, указания государств, к которым это относится.
59. Ввиду вышеизложенного я нахожу мотивировку настоящего Постановления слабой и расплывчатой, что касается толкования статьи 18 Конвенции на основе сравнительного права. Я хотел бы отметить, что обращение к сравнительному праву должно иметь место, когда толкование того или иного положения Конвенции лишено ясности, но здесь это не тот случай, поскольку формулировка статьи 18 Конвенции недвусмысленна.
60. Слово «несколько», которое относится к количеству Высоких Договаривающихся Сторон, взятых для сравнения, и используется в § 168 настоящего Постановления, буквально означает «больше двух, но не очень много» <1>. Таким образом, небольшое количество неназванных государств, которые, как утверждается, применяют такой критерий, не может служить основой для объективного сравнительного исследования и консенсуса между различными законами Высоких Договаривающихся Сторон. Как справедливо указывают Джейкобс, Уайт и Ови, «...толкование Европейской конвенции может на законных основаниях основываться на общей традиции конституционного права и в значительной мере на правовой традиции, общей для стран Совета Европы» <2>. Кроме того, право государства не может быть использовано в сравнительном исследовании без того, чтобы сначала сделать ссылку на источник информации, указать действительность этого источника, наличие противоречащих друг другу решений или мнений по данному вопросу, а также на то, какое из них преобладает.
<1> См.: Brown Lesley (ed.). The New Shorter Oxford English Dictionary on Historical Principles, vol. 2, op. cit., p. 2799, статья: «несколько [several]», каковое слово определяется как «2. Больше двух, но очень не много; Право: больше одного».
<2> См.: Robin C.A. White and Clare Ovey (eds.), Jacobs, White and Ovey. Op. cit. P. 77.
61. Не может быть также правильным толковать статью 18 Конвенции, которая должна была стать бастионом в борьбе против злоупотребления властью, в соответствии с практикой, если таковая вообще существует, в некоторых государствах, которая является нарушением буквы и духа этой статьи. Должно было бы произойти прямо противоположное: если есть какие-либо Высокие Договаривающиеся Стороны, которые придерживаются административной практики, потворствующей злоупотреблению властью, то эти государства должны отказаться от такой практики и быть готовыми соблюдать мандаты статей 1, 17 и 18 Конвенции, а также любого другого положения Конвенции о полном уважении прав человека. Таким образом, сравнительное право может использоваться в качестве внешнего источника толкования только с учетом вышеизложенных соображений и с большой осторожностью, осмотрительностью и транспарентностью и только тогда, когда текст и объект положения Конвенции неясны, что к статье 18 Конвенции не относится.
62. Ввиду вышеизложенного заявляю: не было доказано, что материалы сравнительного права способствуют толкованию статьи 18 Конвенции способом, принятым в постановлении.
63. В отношении второго дополнительного аргумента в настоящем Постановлении (см. § 306), а именно, что толкование, принятое в данном деле, согласуется с прецедентной практикой Суда Европейского союза, ссылка сделана в § 306 настоящего Постановления на § 156 настоящего Постановления, в котором говорится, что «согласно устоявшейся прецедентной практике Суда Европейского союза акт становится недействительным ввиду злоупотребления властью, если представляется на основе объективных, актуальных и последовательных доказательств, что он был принят исключительно или в основном для других целей, чем та, ради которой была предоставлена соответствующая власть (см. среди многих прочих примеров...)». Ссылка делается в скобках на три постановления, которые, на мой взгляд, не имеют отношения к целям толкования статьи 18 Конвенции в настоящем деле. Иными словами, я не могу следовать принятому в настоящем Постановлении подходу, согласно которому критерий ненадлежащего использования власти, по мнению Суда Европейского союза, используется в качестве аргумента для поддержки «критерия преобладающей цели» в контексте статьи 18 Конвенции.
64. Критерий ненадлежащего использования власти на уровне Европейского союза, на который делалась ссылка в настоящем Постановлении, не имеет отношения к нарушениям основных прав человека. Даже если упомянутые дела в Суде Европейского союза касались нарушений основных прав человека, Хартия основных прав Европейского союза не содержит положения, аналогичного статье 18 Конвенции. Статья 52 этой хартии, озаглавленная «Пределы гарантированных прав», касается ограничений прав и свобод, закрепленных в хартии, и предусматривает более широкую свободу усмотрения со стороны Договаривающихся Государств. Статья 52 гласит следующее:
«Всякое ограничение на осуществление прав и свобод, признанных в настоящей хартии, должно быть предусмотрено законом и должно уважать сущность названных прав и свобод. При соблюдении принципа пропорциональности ограничения могут налагаться лишь тогда, когда они являются необходимыми и действительно служат общим интересам, признанным Союзом, или потребности в защите прав и свобод других лиц».
65. Обязательные к исполнению положения статьи 18 Конвенции не допускают применения ограничений прав и свобод, предусмотренных Конвенцией, «для иных целей, нежели те, для которых они были предусмотрены» в отличие от более разрешительного положения статьи 52, которое допускает «всякое ограничение на осуществление прав и свобод, признанных в настоящей хартии, должно быть предусмотрено законом».
66. Вышеупомянутые три дела в Суде Европейского союза, указанные в § 156 настоящего Постановления, не касались нарушений прав человека. Точнее, первое упомянутое решение, а именно по делу «Компания „ФЕДЕСА“ и другие против Совета» (FEDESA and Others v. Council), дело № C-331/88, поставило под сомнение обоснованность Директивы Европейского союза № 88/146/EEC от 7 марта 1988 г. по вопросу о соответствии целям единой сельскохозяйственной политики, предусмотренной Договором о Европейском экономическом сообществе. Предметом второго упоминаемого решения, а именно Решения по делу «Испания и Италия против Совета» (Spain and Italy v. Council) в объединенных делах NN C-274/11 и № C-295/11, было разрешение Совета Европейского союза на расширение сотрудничества в области правил конкуренции, необходимых для функционирования внутреннего рынка, тогда как в последнем упомянутом решении, а именно по делу «Комиссия против Совета» (Commission v. Council), дело № C-111/10, Европейская комиссия оспорила Решение Совета Европейского союза от 16 декабря 2009 г. № 2009/983/EU по вопросу о предоставлении государственной помощи властями Литовской Республики на приобретение сельскохозяйственных земель.
67. Утверждениями о злоупотреблении властью Советом Европейского союза в вышеуказанных случаях не затрагиваются вопросы, которые приводят к ограничению основных прав человека. Так, общий критерий ненадлежащего использования власти по правовым нормам Европейского союза не может применяться по аналогии в качестве сравнительного прецедента или аргумента для толкования статьи 18 Конвенции, поскольку нет ни правовой, ни концептуальной основы, на которой можно провести такую параллель.
68. Третий и последний дополнительный аргумент в настоящем Постановлении (см. § 306) гласит, что «подготовительные работы к Конвенции ясно показывают, что статья 18 Конвенции должна была стать ее вариантом административно-правового понятия „злоупотребление властью“. Я не считаю, что это именно так, но прежде, чем я рассмотрю этот аргумент, важно обратиться к статье 32 Венской конвенции, которая озаглавлена „Дополнительные средства толкования“ и предусматривает следующее:»
«Возможно обращение к дополнительным средствам толкования, в том числе к подготовленным материалам и к обстоятельствам заключения договора, чтобы подтвердить значение, вытекающее из применения статьи 31, или определить значение, когда толкование в соответствии со статьей 31:»
a) оставляет значение двусмысленным или неясным или
b) приводит к результатам, которые являются явно абсурдными или неразумными».
69. В параграфе 306 настоящего Постановления в скобках содержится перекрестная ссылка на § 154 Постановления, в которой содержится дополнительная ссылка на Travaux Préparatoires Конвенции, однако в них опять же нет ничего, что подтверждало бы утверждение о том, что статья 18 Конвенции могла бы быть вариантом административно-правового понятия «злоупотребление властью». В любом случае в Travaux Préparatoires Конвенции нет ничего, что поддерживало бы критерий, принятый в настоящем Постановлении в отношении множественности целей ограничений.
70. Напротив, из Travaux Préparatoires следует, что намерение составителей Конвенции состояло в том, чтобы предотвратить рост тоталитаризма «псевдозаконными средствами» <1>. Как уже было сказано выше, это положение является ярким примером риторики «никогда снова», которая сложилась после разрушительного опыта Второй мировой войны. Генезис Конвенции означал попытку Европы противостоять насильственному прошлому и гарантировать неповторение опыта Второй мировой войны. Таким образом, статья 18 Конвенции выступает в качестве гарантии против тоталитаризма в Европе, и это единственная статья Конвенции, которая регулирует ограничение прав, закрепленных в ней.
<1> См. заявление Людовико Бенвенути (Италия) на первой сессии Консультативной ассамблеи Совета Европы, г. Страсбург, 8 сентября 1949 г. // Collected Edition of the «Travaux Préparatoires » of the European Convention on Human Rights, Volume II; 1975. P. 136.
71. Кроме того, намерение составителей Конвенции состояло в обеспечении того, чтобы произвольному ограничению прав, закрепленных в Конвенции, никогда не было бы прощения. Все тоталитарные режимы имеют один общий элемент — произвольное ограничение прав человека. Как П.-Х. Тетжен метко выразился:
«...когда диктатура прочно установилась, она подавляет одну за другой свободы, предусмотренные ранее принятыми законами» <1>.
<1> См. заявление Тетжена (Франция) на второй сессии Консультативной Ассамблеи Совета Европы, г. Страсбург, 16 августа 1950 г. // Collected Edition of the «Travaux Préparatoires » of the European Convention on Human Rights. Martinus Nijhoff, vol. V. 1979. P. 294.
«Свобода личности в наших демократических странах защищается нашими демократическими институтами. Следовательно, требуемые гарантии также неотделимы от этих учреждений...»
Когда, например, во Франции государственный служащий становится жертвой незаконного злоупотребления властью со стороны своего ведомства, он обращается в Государственный совет. И последний отменяет незаконную меру» <2>.
<2> Ibid. P. 292 (текст на английском языке), p. 293 (текст на французском языке). Высказывание в § 154 настоящего Постановления отсылает к с. 293 тома V Travaux Préparatoires .
72. Эти последние два отрывка из выступления П.-Х. Тетжена, возможно, легли в основу сделанного в настоящем докладе вывода о том, что статья 18 Конвенции призвана служить вариантом административно-правового понятия «злоупотребление властью» <3>. Но эти цитаты не поддаются такому толкованию и ни в коем случае не могут дать ответ на поставленный вопрос, так как они касаются только надзорных полномочий административных судов по отмене незаконных мер.
<3> Это может быть так, потому что высказывание в § 154 настоящего Постановления отсылает к с. 293 тома V Travaux Préparatoires .
73. П.-Х. Тетжен предложил следующую формулировку положения, которое впоследствии стало статьей 18 Конвенции:
«При реализации прав и пользовании свободами, гарантированными Конвенцией, каждый человек должен быть субъектом только таких ограничений, которые установлены законом исключительно с целью обеспечения признания и уважения прав и свобод других лиц, и для того, чтобы соответствовать требованиям морали, порядка, общественной безопасности и всеобщего благосостояния в демократическом обществе. Эти права и свободы ни в коем случае не должны осуществляться вопреки целям и принципам Совета Европы» <4>.
<4> См. заявление Пьер-Анри Тетжена (Франция) на первой сессии Консультативной ассамблеи Совета Европы, г. Страсбург, 30 августа 1949 г. // Collected Edition of the «Travaux Préparatoires » of the European Convention on Human Rights. Martinus Nijhoff, vol. I, 1975. P. 178.
Последнее предложение этого проекта положения имеет особое значение, поскольку оно отражает цель статьи 18 Конвенции в ее окончательном варианте.
74. Из вышесказанного очевидно, что Travaux Préparatoires подтверждают смысл статьи 18 Конвенции, вытекающий из применения статьи 31 Венской конвенции, упомянутой выше, поэтому Travaux Préparatoires могут быть использованы в качестве дополнительного средства толкования статьи 18 Конвенции в силу статьи 32 Венской конвенции. Однако Travaux Préparatoires не могут быть использованы в силу статьи 32 Венской конвенции для того, чтобы определить смысл статьи 18 Конвенции, поскольку ее толкование в соответствии со статьей 31 Венской конвенции, как уже говорилось, делает смысл статьи 18 Конвенции ни двусмысленным, ни непонятным и не приводит к результатам, которые являются явно абсурдными или неразумными.
75. В параграфе 307 настоящего Постановления говорится, что «какая цель преобладает в конкретном деле, зависит от всех обстоятельств». «При оценке этого», как гласит следующее предложение этого пункта, «Европейский Суд будет учитывать характер и степень предосудительности предполагаемой скрытой цели и учитывать, что Конвенция была разработана для поддержания и поощрения идеалов и ценностей демократического общества, основанного на верховенстве права». В последнем пункте (см. § 308 настоящего Постановления) и предложении подраздела «(i) Множественность целей» говорится, что «в длящихся ситуациях нельзя исключать, что оценка того, какая цель была преобладающей, может со временем меняться».
76. На мой взгляд, тот факт, что «критерий преобладающей цели», как говорят, «зависит от всех обстоятельств», и тот факт, что в длящихся ситуациях преобладающая цель может меняться с течением времени, делает критерий, принятый в настоящем Постановлении, еще более двусмысленным и неопределенным. На самом деле такое толкование совсем несовместимо со сферой действия статьи 18 Конвенции по причинам, которые я привел. Я уже прокомментировал выше, в пункте 17, отрывок, приведенный в § 307 настоящего Постановления, в котором говорится, что «Конвенция была разработана для поддержания и поощрения идеалов и ценностей демократического общества, основанного на верховенстве права», и я не буду сейчас возвращаться к этому вопросу.
II. Заключение
77. Наконец, со всем уважением, толкование, которые должно допустить дифференциацию ограничений, как это предлагается в настоящем Постановлении, было бы неубедительно: оно не только лишено каких-либо правовых оснований, и, следовательно, оно произвольно и несовместимо с формулировками и целью, и сферой действия Конвенции как договора по правам человека.
78. В отношении утверждения заявителя о том, что в декабре 2013 года власти страны попытались использовать его содержание под стражей в качестве рычага для того, чтобы получить от него информацию, я согласен с выводом о том, что было доказано, в частности, что утверждения заявителя о его тайной встрече и разговоре с О.П. были «достаточно убедительными и, следовательно, доказанными» (см. § 350 настоящего Постановления).
79. В целом государства не должны быть свободны от своих обязательств по пункту 1 статьи 5 Конвенции, истолкованному во взаимосвязи с положениями статьи 1 Конвенции, если их власти заключают человека под стражу с незаконной целью, даже если это не преобладающая цель содержания под стражей. На мой взгляд, если только они полностью и совершенно не выполняют свои обязательства согласно Конвенции, они не должны ожидать, что Европейский Суд проявит к ним какую-либо терпимость. На них лежит конвенционное обязательство соблюдать верховенство права во всей его полноте: не только делать то, что законно, но и воздерживаться от того, что незаконно.
80. Поскольку было доказано, что у содержания заявителя под стражей была иная цель, кроме той, которая была предусмотрена в пункте 1 статьи 5 Конвенции, и, таким образом, имелась скрытая цель, я заключаю, что по делу властями было допущено нарушение статьи 18 Конвенции во взаимосвязи с пунктом 1 статьи 5 Конвенции. Однако в отличие от вывода в настоящем Постановлении я считаю несущественным, была ли эта цель главной или основной или преобладающей целью содержания под стражей.
СОВМЕСТНОЕ ЧАСТИЧНО ОСОБОЕ МНЕНИЕ СУДЕЙ ГВИДО РАЙМОНДИ, РОБЕРТА СПАНО, ЙОНА ФРИДРИКА КЬЕЛЬБРО, ЙОНКО ГРОЗЕВА, ЖОРЖА РАВАРАНИ, ПЕРЕ ПАСТОРА ВИЛАНОВЫ, АЛЕНЫ ПОЛАЧКОВОЙ И ЛАТИФА ГУСЕЙНОВА
I
1. Мы полностью согласны с важным разъяснением Европейским Судом общих принципов, которые должны применяться при толковании статьи 18 Конвенции, как это изложено в §§ 282 - 307 настоящего Постановления. Однако мы не согласны с большинством судей в том, что касается применения этих принципов к фактам дела (части II - III). Кроме того, мы считаем важным более подробно остановиться на взаимосвязи между пунктом 1 статьи 5 и статьей 18 Конвенции в свете подхода, принятого Европейским Судом к толкованию последнего положения (часть IV).
II
2. Прежде всего мы подчеркиваем, что статья 18 Конвенции устанавливает очень высокий порог, о чем свидетельствует критерий преобладающей цели, принятый Европейским Судом в сегодняшнем Постановлении. При толковании и применении статьи 18 Конвенции необходимо учитывать тот факт, что те положения Конвенции, которые допускают ограничения, также неизменно обеспечивают определенные гарантии против произвольных и незаконных оснований для ограничения прав. Это относится, в частности, к статье 5 Конвенции о праве на свободу, применимой в данном случае, которую Европейский Суд уже давно решил толковать таким образом, чтобы обеспечить эффективную защиту от произвольного заключения под стражу (см., в частности, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Моорен против Германии» (Mooren v. Germany), жалоба № 11364/03, §§ 72 и 77 - 81, 9 июля 2009 г.). Кроме того, необходимо принимать во внимание взаимосвязь между статьями 17 и 18 Конвенции, в первой из которых прямо запрещается «злоупотребление правами», а во второй устанавливаются «ограничения» на «использование ограничений прав».
3. Из этого следует, что, по нашему мнению, статья 18 Конвенции может применяться только в наиболее серьезных случаях, когда на основании фактов надлежащим образом доказано, в соответствии со стандартом и бременем доказывания, описанными в §§ 309 - 317 настоящего Постановления, что основная цель властей заключалась в ограничении конвенционных прав на основе мотивов, которые не могут быть отнесены к ограничениям, допускаемым данным положением Конвенции. Это важное ограничительное условие объема и содержания критерия преобладающей цели по статье 18 Конвенции подчеркивается в § 307 настоящего Постановления, в котором Европейский Суд обоснованно утверждает, что в оценке того, является ли цель для ограничения «преобладающей», будут учитываться «характер и степень предосудительности предполагаемой скрытой цели и учитываться, что Конвенция была разработана для поддержания и поощрения идеалов и ценностей демократического общества, основанного на верховенстве права».
III
4. Исходя из этого и переходя к применению статьи 18 Конвенции к фактам настоящего дела, мы отмечаем, что в § 351 настоящего Постановления большинство судей признают, что отсутствуют доказательства того, что до 14 декабря 2013 г., спустя почти семь месяцев после того, как заявитель был заключен под стражу, власти пытались использовать его содержание под стражей в качестве средства давления на него, чтобы получить информацию о смерти Жвании или банковских счетах Саакашвили. Таким образом, большинство судей согласны с тем, что, если ограничение права заявителя на свободу рассматривалось бы в целом, было бы трудно рассматривать попытку использовать его в качестве средства получения такой информации как его преобладающую цель. Однако большинство судей исходят из того, что в тех случаях, «когда ограничение конвенционного права становится, как и в данном случае, постоянной ситуацией с тем, чтобы оно не противоречило статье 18 Конвенции, его главная цель должна оставаться той, которая предписана Конвенцией на протяжении всего срока его действия, и нельзя исключать, что первоначальная цель будет со временем заменяться другой». Большинство судей затем устанавливают на основе фактов, что ряд элементов, поддерживающих их вывод о том, что именно это и произошло в настоящем деле, а именно, что в тот момент, когда заявитель был вывезен из камеры, преобладающая цель его заключения под стражу изменилась, и эта цель нарушала статью 18 Конвенции.
5. При всем уважении мы не согласны с этим по следующим причинам.
6. На наш взгляд, прежде всего важно иметь в виду, что содержание заявителя под стражей длилось с момента его задержания 21 мая 2013 г., пока он не был осужден судом первой инстанции 17 февраля 2014 г. (см. §§ 26 и 53 настоящего Постановления). Европейскому Суду не было представлено доказательств, свидетельствующих о том, что в течение большей части этого почти девятимесячного периода прокуратура или судебные власти пытались ограничить его право на свободу с тем, чтобы заставить его предоставить информацию о смерти Жвании или банковских счетах Саакашвили. Наоборот, хронологическая последовательность их действий, проведение досудебного заседания, а затем суда, не обосновывает другое толкование событий, чем то, что преобладающая цель содержания заявитель под стражей состояла в том, чтобы обеспечить беспрепятственное производство уголовного дела в отношении него.
7. Встреча с генеральным прокурором О.П. произошла в то время, когда широко разрекламированный судебный процесс по делу заявителя еще продолжался (см. §§ 50 и 60 настоящего Постановления). Нет различимой связи между этой встречей и процессуальными действиями в производстве по уголовному делу в отношении заявителя и в производстве относительно его содержания под стражей. О.П. вступил в должность всего за три недели до этой встречи и ушел в отставку через две недели после нее по несвязанным со встречей причинам (см. § 60 настоящего Постановления), как представляется, он не играл какой-либо конкретной роли в уголовном деле в отношении заявителя.
8. Согласиться с тем, что преобладающая цель продолжающегося содержания заявителя под стражей после 14 декабря 2013 г. состояла в получении от него доказательств, потребовало бы также согласиться с тем, что власти были готовы снять с него уголовные обвинения. Действительно, согласно частям первой и второй статьи 250 УПК Грузии органы прокуратуры, которые находились под общим контролем О.П., могли снять обвинения против заявителя в любой момент без какого-либо судебного контроля этого своего решения (см. § 153 настоящего Постановления). Однако фактически нет никаких причин, основанных на представленных доказательствах, делать вывод о том, что власти действительно рассматривали этот вариант. Напротив, заявитель был обвиняемым лицом высокого ранга, в широко освещаемое дело которого органы прокуратуры вложили значительные средства и время. Нас не убеждают представленные час факты в том, что, даже если бы органы прокуратуры стремились получить информацию, ради предоставления которой генеральный прокурор оказал давление на заявителя, органы прокуратуры были готовы отменить свои действия и снять обвинения против заявителя в середине судебного процесса или что они смогли дать ему надежные гарантии того, что они так поступят. Кроме того, чтобы заявитель вышел на свободу, обвинения по другому уголовному делу в его отношении в г. Тбилиси, которое было еще более громким (см. § 56 настоящего Постановления), также пришлось бы снять.
9. С учетом этих соображений мы не можем сделать вывод о том, что намерение получить информацию от заявителя о смерти Жвании и банковских счетах Саакашвили можно рассматривать как преобладающую цель его содержания под стражей или, действительно, что вывоз заявителя из камеры можно рассматривать как мотив как таковой для его содержания под стражей до, во время или после того, как имел вывоз заявителя из камеры. Даже если предположить, что вывоз заявителя из камеры и попытка получить информацию от заявителя были выгодой, которую власти надеялись извлечь от его нахождения в их распоряжении под стражей, мы не можем согласиться с тем, что его содержание под стражей полностью или частично являлось лишь прикрытием, предназначенным для достижения ими этой цели.
IV
10. Как указывалось выше (см. пункт 4 настоящего мнения), большинство судей основывают свои выводы на оценке ситуации заявителя под стражей как «постоянной» и заключают, что преобладающая цель «должна оставаться той, которая предписана Конвенцией на протяжении всего срока его действия, и нельзя исключать, что первоначальная цель будет со временем заменяться другой целью». Исходя из этого большинство судей, похоже, признают, что содержание заявителя под стражей было изначально и за первые семь месяцев надлежаще обосновано в соответствии с пунктом 1 статьи 5 Конвенции. Однако в тот момент времени, когда заявитель был вывезен из своей камеры, преобладающая цель его заключения под стражу изменилась, и эта цель нарушала статью 18 Конвенции.
11. У нас нет принципиальных оснований спорить с этим пониманием критерия преобладающей цели в соответствии со статьей 18 Конвенции применительно к ситуациям с содержанием под стражей, на которые распространяет свое действие статья 5 Конвенции. Как видно из прецедентной практики Европейского Суда, не может быть исключена возможность как таковая, что содержание под стражей может быть оправдано в силу пункта 1 статьи 5 Конвенции, если человек обоснованно подозревается в совершении уголовного правонарушения, хотя исходя из фактов дела очевидно, что преобладающая цель властей для назначения этой меры пресечения является та, которая попадает под действие статьи 18 Конвенции.
12. Вместе с тем требование Конвенции о том, что содержание под стражей должно быть оправдано на весь срок его действия как опирающееся на законные цели, уже само является основной составляющей пункта 1 статьи 5 Конвенции. По сути Европейский Суд последовательно указывал, что «пункт 1 статьи 5 Конвенции требует... что всякое лишение свободы должно соответствовать цели защиты личности от произвола» (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Моорен против Германии», § 72). Что касается «понятия произвола», то общий принцип, установленный в прецедентной практике, согласно которому содержание под стражей будет «произвольным» в тех случаях, когда, несмотря на соблюдение буквы законодательства страны, «имеет место элемент недобросовестности или обмана со стороны властей» (см. ibid., § 77). Отсюда следует, что из-за этой деликатной взаимосвязи между понятием произвола как элемента, присущего пункту 1 статьи 5 Конвенции, и понятием преобладающей цели ограничения прав по Конвенции в соответствии со статьей 18 Конвенции установление отсутствия факта нарушения первого, но нарушения последней могут в реальности возникнуть только в исключительных обстоятельствах. Такие исключительные обстоятельства могут возникнуть только в тех случаях, когда порог для применения статьи 18 Конвенции достигается, а именно в наиболее серьезных делах об особо опасном злоупотреблении властью. На наш взгляд, настоящее дело не относится к категории дел по следующим причинам.
13. Мы отмечаем, что большинство судей считают, что весь срок содержания заявителя под стражей по сути соответствовал пункту 1 статьи 5 Конвенции даже после того, как он был вывезен из своей камеры в тюрьме, но в то же время считаем, что вывоз заявителя из камеры сделал его содержание под стражей нарушающим статью 18 Конвенции. Таким образом, исходя из обстоятельств данного дела и принимая во внимание, что большинство судей правильно отклонили утверждение о том, что содержание заявителя под стражей с самого начала главным образом основывалось на цели, которая попадает под действие статьи 18 Конвенции, мы не усматриваем, как вывоз заявителя из камеры сам по себе представляет собой смещение цели настолько серьезно, чтобы оправдать установление нарушения этого положения и в то же время не ставить под сомнение законность как таковую содержания заявителя под стражей в контексте пункта 1 статьи 5 Конвенции.
14. На наш взгляд, больше соответствует фактам, как это было продемонстрировано, что вывоз заявителя из камеры не был рационально связан с содержанием заявителя под стражей до суда, как таковым (будь то до, во время или после события), а скорее являлся спонтанным актом, с помощью которого власти надеялись в лучшем случае получить возможность узнать определенную информацию у заявителя. При взгляде на дело сквозь эту призму становится ясно, что содержание заявителя под стражей до суда было вполне обоснованным на всем протяжении согласно пункту 1 статьи 5 Конвенции и не дает основания говорить о нарушении статьи 18 Конвенции.
<*> This judgment is final but it may be subject to editorial revision.
In the case of Merabishvili v. Georgia,
The European Court of Human Rights, sitting as a Grand Chamber composed of:
L\partial tif Hüseynov , judges,
and Søren Prebensen, Deputy Grand Chamber Registrar,
Having deliberated in private on 8 March and 20 September 2017,
Delivers the following judgment, which was adopted on the last-mentioned date:
PROCEDURE
1. The case originated in an application (no. 72508/13) against Georgia lodged with the Court under Article 34 of the Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms («the Convention») by a Georgian national, Mr Ivane Merabishvili («the applicant»), on 20 November 2013.
2. The applicant alleged that his arrest and pre-trial detention between 21 May 2013 and 17 February 2014 had been unlawful and unjustified, that on 25 September 2013 he had not obtained a proper judicial review of his detention, and that the restriction of his right to liberty had been applied for purposes other than those for which it had been prescribed.
3. The application was allocated to the Fourth Section of the Court (Rule 52 § 1 of the Rules of Court). On 24 May 2016 a Chamber of that Section, composed of the following judges: András Sajó , President, Vincent A. De Gaetano, Boštjan M. Zupanèiè , Nona Tsotsoria, Paulo Pinto de Albuquerque, Egidijus Kûris and Iulia Motoc, and also of Marialena Tsirli, Section Registrar, declared the application admissible. In its judgment, delivered on 14 June 2016, the Chamber found that there had been no breach of Article 5 § 1 of the Convention and no breach of Article 5 § 3 of the Convention with respect to the initial decision to place the applicant in pre-trial detention, but a breach of Article 5 § 3 on account of the lack of any reasons for a decision of 25 September 2013 rejecting a request for release by the applicant. The Chamber found that there was no need to examine the complaint under Article 5 § 4 of the Convention. Lastly, it found a breach of Article 18 taken in conjunction with Article 5 § 1 of the Convention.
4. On 14 September 2016 the Georgian Government («the Government») requested that the case be referred to the Grand Chamber in accordance with Article 43 of the Convention. On 17 October 2016 a panel of the Grand Chamber granted that request.
5. The composition of the Grand Chamber was determined according to the provisions of Article 26 §§ 4 and 5 of the Convention and Rule 24 of the Rules of Court. At the final deliberations, Faris Vehaboviæ , first substitute judge, replaced Helena Jäderblom , who was unable to take part in the further consideration of the case (Rule 24 § 3).
6. The applicant and the Government both filed further written observations (Rule 59 § 1 read in conjunction with Rule 71 § 1).
7. A hearing took place in public in the Human Rights Building, Strasbourg, on 8 March 2017 (Rule 59 § 3 read in conjunction with Rule 71 § 1).
There appeared before the Court:
Mr A. Baramidze, First Deputy Minister of Justice, Counsel,
Ms M. Bilikhodze, Head of Litigation Unit,
Department of State Representation to
International Courts, Ministry of Justice,
Ms N. Tchanturidze, Legal Adviser of Litigation Unit,
Department of State Representation to
International Courts, Ministry of Justice,
Mr R. Bagashvili, Deputy Head of Investigation Unit,
Chief Public Prosecutor's Office,
Ms E. Beradze, Head of Department of International
Relations and European Integration,
Ministry of Prisons, Advisers;
The Court heard addresses by Ms Sawyer, Mr Leach and Mr Baramidze, and replies by Mr Leach and Mr Baramidze to questions put by a judge.
THE FACTS
I. The circumstances of the case
8. The applicant was born in 1968 and is now serving a sentence of imprisonment in Tbilisi.
A. Background
9. In 2003 the so-called «Rose Revolution» erupted in Georgia, after elections perceived as rigged. It consisted of twenty days of peaceful protests, and caused the then President, Mr Eduard Shevardnadze, former First Secretary of the Georgian Communist Party and former Soviet foreign minister, who had led Georgia since 1992, to resign. New presidential and parliamentary elections were held in 2004. They were won by the United National Movement («UNM»), led by Mr Mikheil Saakashvili, one of the Rose Revolution's protagonists.
10. The applicant was an active participant in those events, a close collaborator of Mr Saakashvili, and a leading figure in UNM.
11. Until 1 October 2012, when UNM lost the parliamentary elections to the coalition Georgian Dream, led by Mr Bidzina Ivanishvili, the applicant was a member of the Georgian Government: from 2005 to 2012 he was Minister of Internal Affairs and then, from July to October 2012, Prime Minister.
12. On 15 October 2012, two weeks after the parliamentary elections, the applicant was elected Secretary General of UNM, which became the chief opposition party in Georgia.
13. Shortly after his term of office came to an end, after the presidential election on 27 October 2013, Mr Saakashvili, who had been President of Georgia since 2004, left the country.
B. The incident at Tbilisi Airport on 30 November 2012
14. Between 1 November 2012 and 21 May 2013, when he was arrested (see paragraph 26 below), the applicant had made five trips abroad, always returning as scheduled.
15. According to the Government, on 30 November 2012 the applicant had attempted to cross the border at Tbilisi Airport using a fake passport.
16. After checking the passport against the official electronic database, an officer of the Border Police spotted a discrepancy between the photograph in it, which matched the applicant's appearance, and the other data, including the name, Levan Maisuradze, which differed from the information about the applicant in the database. The officer returned the passport to the applicant's personal assistant, asking for clarification. The assistant then brought from the applicant's office another passport, issued in the applicant's real name and matching all his identification data. After a check of that passport's authenticity, the applicant was allowed to cross the border.
17. The same day the Border Police opened a criminal investigation into the incident. The head officer immediately went to Tbilisi Airport to interview the officer who had discovered the allegedly fake passport. According to evidence gathered in the course of the ensuing investigation, while he was at the airport the head of the Border Police received a call from the applicant on his mobile telephone. Relying on his status and long-standing personal connections within the Ministry of Internal Affairs, the applicant demanded that the incident not be investigated and that the border-police officer not be asked to give evidence in relation to the incident. According to statements later given to the investigating officers by the head of the Border Police, the applicant had threatened him personally and with regard to his career and used obscene language during their telephone conversation.
18. When interviewed on 1 and 7 December 2012 in relation to the incident, the applicant denied having presented a passport under the name of Levan Maisuradze, and said that he only had four passports, two ordinary ones and two diplomatic ones, all issued under his real name.
C. The criminal proceedings against the applicant in relation to the State Programme for Job Seekers and the house in the village of Kvariati
1. The initial phase of the proceedings
19. On 13 December 2012 the Prosecutor's Office of Western Georgia in Kutaisi opened criminal proceedings against the applicant and Mr Z.T., the Minister of Health, Labour and Social Affairs in his government (who immediately after the October 2012 elections had been appointed governor of the Kakheti region), for alleged embezzlement and abuse of official authority, in relation to a «State programme for job seekers» put in place by the applicant's government between July and September 2012.
20. The same day the applicant and Mr Z.T. appeared before the prosecuting authorities and were interviewed as witnesses.
21. On 18 January 2013 the Prosecutor's Office of the Ajarian Autonomous Republic opened separate criminal proceedings against the applicant for alleged abuse of official authority in relation to a private house in Kvariati, a resort on Georgia's southern Black Sea coast.
22. On 13 February 2013 the applicant was examined as a witness in the context of those separate criminal proceedings.
23. On 20 May 2013 the two sets of proceedings were joined.
2. The applicant's arrest and placement in pre-trial detention
24. On 21 May 2013 the applicant and Mr Z.T. were summoned by the investigator attached to the Prosecutor's Office of Western Georgia in Kutaisi, which was dealing with the joined case, for an interview that day. The same day the applicant's wife left Georgia.
25. The applicant appeared for the interview, which took place from 12.25 p.m. to 3.05 p.m. on 21 May 2013.
26. Three-quarters of an hour after the interview, at 3.50 p.m., the investigator arrested the applicant under Article 171 § 2 (e) of the Code of Criminal Procedure (see paragraph 144 below). She noted that the arrest was being made because, faced with a reasonable suspicion of having committed an offence and a possible punishment, the applicant might try to flee. That risk was corroborated by his attempt to cross the border with a fake passport in 2012 (see paragraphs 15-18 above), as well as by his many trips abroad, which showed that he would have no difficulties getting out of Georgia. The investigator also noted that the applicant had held high office for many years, and was still an influential figure. There was hence a risk that he would obstruct the investigation.
27. Shortly before that, at 3.31 p.m., the investigator had also arrested Mr Z.T.
28. Later that day, at 9.50 p.m., the applicant was charged.
29. The first charge was that between July and September 2012 he had devised, and Mr Z.T. and the director of Georgia's Social Service Agency had implemented, a scheme creating fictitious public-sector jobs for 21,837 persons whereby they were unduly paid a total of 5,240,880 Georgian laris (GEL) (at that time equivalent to 2,421,953 euros (EUR)) of budgetary funds for carrying out campaign work for UNM in the run-up to the October 2012 elections. According to the authorities, the applicant had thereby bought votes contrary to Article 164.1 of the Criminal Code, misappropriated property in large quantities, acting in an organised group and using his official position contrary to Article 182 §§ 2 (a) and (d) and 3 (b) of the Code, and abused his power as a public official holding a political post contrary to Article 332 § 2 of the Code.
30. The second charge was that after 2009 the applicant had systematically used the house in Kvariati, which belonged to a limited liability company under investigation by the Ministry of Internal Affairs, for family vacations, that in 2011 and 2012 he had had work costing GEL 131,884.60 done on that house with funds of the Ministry of Internal Affairs, and that he had caused GEL 25,784.70 to be spent on the salaries of staff servicing the house, thus depriving the State budget of a total of GEL 157,669.30 (at that time equivalent to EUR 73,216). According to the prosecuting authorities, the applicant had thereby infringed the inviolability of property by using an official position contrary to Article 160 § 3 (b) of the Criminal Code, misappropriated property in large quantities by using an official position contrary to Article 182 §§ 2 (d) and 3 (b), and abused his power as a public official holding a political post contrary to Article 332 § 2 of the Code.
31. In their observations, the Government set out the witness and other evidence on which those two sets of charges were based. Many of the witnesses whose statements related to the first set of charges were current or former officials of the Social Service Agency, of the Ministry of Health, Labour and Social Affairs, or of other ministries or government departments; some were UNM party officials. Many of the witnesses whose statements related to the second set of charges were former officials of the Ministry of Internal Affairs.
32. In the meantime, the prosecuting authorities searched the applicant's flat. They discovered and seized GEL 29,000 (at that time equivalent to EUR 13,812), 33,100 United States dollars and EUR 54,200 in cash.
(b) The placement in pre-trial detention
(i) Proceedings before the Kutaisi City Court
33. On 22 May 2013 the district prosecutor's office of Western Georgia asked the Kutaisi City Court to place the applicant in pre-trial detention. It described the offences with which the applicant was charged and cited the witness and other evidence supporting the charges. It also argued that there was a risk that the applicant would flee and a risk that he would obstruct the gathering of evidence, and that those risks could not be averted by a less restrictive measure.
34. In the prosecution's view, the risk of flight was borne out, firstly, by the applicant's having established, by dint of his having held high public office for several years, many contacts abroad and in Georgia, which would facilitate his departure from the country. Since 2009 he had crossed the border more than sixty times. Secondly, the applicant's wife had left the country on 21 May 2013, immediately after the applicant had been served with the summons to appear for his interview with the investigator in Kutaisi. Thirdly, the search of the applicant's flat on 21 May 2013 had revealed large sums in cash. It was reasonable to suppose that the applicant had amassed that money in order to be able to leave the country. Fourthly, the applicant had a fake international passport that had been issued to him at the time when he had still been Minister of Internal Affairs. Lastly, the seriousness of the charges which the applicant was facing and the severity of the possible sentence also had to be taken into account.
35. The risk of obstructing the gathering of evidence was, for its part, borne out by the applicant's having held a number of high political posts and by his uncivil attempt to put pressure on the head of the Border Police during the incident on 30 November 2012 (see paragraph 17 above).
36. The prosecution requested that the applicant's co-accused, Mr Z.T., also be placed in pre-trial detention.
37. Counsel for the applicant opposed the prosecution's request. In their written submissions to the Kutaisi City Court they argued that since the applicant had been a member of the Government, by law only the Minister of Justice could institute criminal proceedings against him. Yet he had been arrested by an investigator from the district prosecutor's office of Western Georgia, and charged by a prosecutor from the same office. His arrest and the criminal proceedings against him were therefore unlawful. Moreover, his arrest had been in breach of Article 171 of the Code of Criminal Procedure (see paragraph 144 below). The alleged risk that he would flee was not supported by concrete evidence, and was belied by his repeated appearances before the investigating authorities and his public pledge that he would cooperate with them. Also, he had been out of Georgia many times and had not once tried to flee, including after the opening of the investigation. On the day of his arrest he had voluntarily appeared for questioning. There had therefore been no need to detain him without a judicial warrant. The alleged risk of his obstructing the investigation was also not specifically borne out. Moreover, the investigation had already lasted several months without any instances of his having interfered with it being reported. Counsel for the applicant also invited the court to take into account the applicant's achievements in combating crime and police reform during his time in office.
38. The Kutaisi City Court heard the prosecution's request at a public hearing held on the same day, 22 May 2013. Both parties made oral submissions.
39. After the hearing, the court decided to place the applicant in pre-trial detention, but to release Mr Z.T. on bail. It briefly noted that, according to the materials in the case file, there had been no serious procedural breaches in the applicant's arrest or the bringing of charges against him. In particular, by law only acting, not former, members of the Government had to be prosecuted by the Minister of Justice rather than a regular prosecutor. The court went on to say that there was enough information to show that there was a reasonable suspicion against the applicant and Mr Z.T. The other pre-requisites for placing the applicant in pre-trial detention were also in place. A number of investigative steps were yet to be carried out, and as was apparent from the prosecution's request, there was a risk that the applicant would tamper with the evidence or put pressure on witnesses. That was borne out, in particular, by the applicant's having already tried to put pressure on a witness against him. Another factor which suggested such a risk was that the applicant had for many years held high public office and was still an influential figure in some circles of Georgian society, especially bearing in mind that the charges against him related to his time in office. Many witnesses were former subordinates of his or people under his professional or personal influence. The court also agreed with the prosecution that there was a risk that the applicant would flee. That was borne out, in particular, by his facing serious charges and the possibility of a severe sentence. Lastly, the court found that those two risks could not be averted by a less restrictive measure.
40. The court fixed the pre-trial conference hearing for 15 July 2013.
41. The applicant was remanded in custody in Prison no. 9 in Tbilisi.
(ii) Proceedings before the Kutaisi Court of Appeal
42. The applicant appealed to the Kutaisi Court of Appeal. He argued that on a proper reading of the relevant statutory provisions the Minister of Justice alone was competent to prosecute offences committed by anyone in their capacity as member of the Government, not only someone who was such a member at the time when the prosecution was being brought. He also argued that the Kutaisi City Court had erred by not examining in detail the lawfulness of his arrest. That arrest had been in breach of Article 171 of the Code of Criminal Procedure, in particular because on the day of the arrest he had voluntarily appeared for questioning. It was also hard to believe that the Kutaisi City Court, which had ruled on the prosecution's request just three or four hours after it had been made, had really studied the evidence said to give rise to a reasonable suspicion against the applicant. There were no facts or information in the case file to suggest that he had committed the offences. The lower court had also expected him to disprove the risks of flight and obstruction of justice alleged by the prosecution rather than require the prosecution to establish those risks. Its finding that the applicant had put pressure on a witness ran counter to the presumption of innocence. He had never called or threatened the head of the Border Police. The Kutaisi City Court had also disregarded the fact that in the months before his arrest he had voluntarily appeared for questioning several times. Neither that court nor the prosecution had pointed to evidence showing that he would flee abroad. He had travelled out of Georgia many times since the investigation had been opened. The argument that his being an influential figure in some circles suggested that he could influence witnesses made it clear that he was a victim of political persecution. His character showed that there was not even a minimal risk of his fleeing, putting pressure on witnesses or destroying evidence.
43. On 25 May 2013 the Kutaisi Court of Appeal, having examined the appeal on the papers, declared it inadmissible. It noted that the Kutaisi City Court had reviewed the materials in the case and the evidence submitted to it, and had checked whether the gathering of that evidence and the bringing of the charges against the applicant had complied with the Code of Criminal Procedure. When deciding to place the applicant in pre-trial detention, that court had taken into account his personality and the risk of his obstructing the proceedings. Since that court had already dealt with all the points raised in the appeal, as well as with all the important points concerning the lawfulness of the applicant's detention, there was no reason to entertain the appeal.
3. The two adjournments of the pre-trial conference hearing
44. On 2 July 2013 the prosecution, citing the need for additional investigative steps, asked the Kutaisi City Court to adjourn the pre-trial conference hearing until 11 September 2013. On 5 July 2013 the court partly allowed the request, adjourning the conference until 23 August 2013.
45. On 12 August 2013 the applicant, citing the volume of materials in the case file and the need for more time to prepare his defence, sought a further adjournment of the pre-trial conference. The prosecution objected, stating that the applicant was trying to protract the proceedings and leave less time for the examination of the case on the merits. On 14 August 2013 the Kutaisi City Court allowed the request in full and scheduled the pre-trial conference for 12 September 2013.
4. The applicant's request for release during the pre-trial conference hearing
46. The pre-trial conference hearing took place on 12, 19 and 25 September 2013.
47. At the session on 25 September 2013 the applicant requested to be released from pre-trial detention. He pointed out that he had publicly pledged to cooperate with the investigation, that before his arrest he had always duly appeared for questioning, and that he had been abroad many times and had always returned as scheduled. He also offered to hand in his passport. He went on to say that since the investigation had already been concluded and the authorities had secured all witness and other evidence, there was no longer a risk of his influencing witnesses, which in any event did not exist since he no longer held the high posts which he had occupied previously.
48. The prosecution argued that the applicant's high political status and connections abroad and his possession of two diplomatic passports and a fake passport made it easy for him to leave Georgia. It was also possible that he had other unidentified passports, a device used by other former officials to get out of the country. The surrender of his passport would therefore not obviate the risk of flight. The risk of his influencing witnesses was also still present. He had already done so on 30 November 2012, when no longer occupying an official post. Moreover, the witnesses were still due to testify at trial, which was by law the only way of adducing their evidence.
49. The Kutaisi City Court examined and rejected the request for release the same day. It gave its decision orally. As evidenced by the audio record of the hearing, the judge said, without further explanation, that the «request for termination of the pre-trial detention [wa]s to be rejected».
5. The applicant's request for release of 7 October 2013
50. The applicant's trial started on 7 October 2013, and he again sought release from pre-trial detention. He pointed out that before his arrest he had always appeared freely before the investigating authorities, had repeatedly declared that he had no intention of fleeing, had been abroad and back even after the proceedings against him had started, was the secretary general of a major political party, and had a wife and two children. All those factors showed that there was no real risk of his fleeing. Nor was there any risk of his influencing witnesses. The prosecuting authorities had already questioned a considerable number of witnesses, and there was no risk that those witnesses would change their statements, as they could incur criminal liability if they did so.
51. The Kutaisi City Court rejected the request in a written decision of the same day. It noted that the applicant had failed to point to, or provide evidence of, new circumstances calling for a reconsideration of the decision to place him in pre-trial detention. In that decision, the court had already dealt with all the points raised in his request. The fact that the trial had already started had no bearing on the justification for the applicant's detention.
52. The court went on to say that its decision could be appealed against at the same time as its final judgment on the merits of the criminal case.
6. The applicant's conviction and sentence and his appeals against them
53. On 17 February 2014 the Kutaisi City Court found the applicant guilty of buying votes contrary to Article 164.1 of the Criminal Code, and of misappropriating property in large quantities, acting in an organised group and using his official position contrary to Article 182 §§ 2 (a) and (d) and 3 (b) of the Code, in relation to the fictitious-jobs scheme (see paragraph 29 above). The court also found the applicant guilty of infringing the inviolability of property by using an official position contrary to Article 160 § 3 (b) of the Code, and of misappropriating property in large quantities by using an official position contrary to Article 182 §§ 2 (d) and 3 (b) of the Code, in relation to the house in Kvariati (see paragraph 30 above). The court dismissed the charges of abuse of power under Article 332 § 2 of the Code as superfluous. It sentenced the applicant to five years' imprisonment and banned him from holding public office for one and a half years.
54. The applicant appealed against that judgment, but on 21 October 2014 the Kutaisi Court of Appeal upheld it in full.
55. On 18 June 2015 the Supreme Court declared the applicant's ensuing appeal on points of law inadmissible.
D. The other criminal cases against the applicant
56. On 28 May 2013 the Chief Public Prosecutor's Office charged the applicant with exceeding his power by using violence, contrary to Article 333 § 3 (b) of the Criminal Code, in relation to his role in a police operation to disperse a rally on 26 May 2011. On 30 May 2013 the Tbilisi City Court placed the applicant in pre-trial detention in relation to that charge, and on 27 February 2014 convicted him of it. The applicant appealed against that judgment, but on 11 August 2014 the Tbilisi Court of Appeal upheld it. An appeal by the applicant to the Supreme Court on points of law was declared inadmissible on 27 February 2015.
57. On 24 June 2013 the Tbilisi Prosecutor's Office charged the applicant with abusing his power as a public official holding a political post, contrary to Article 332 § 2 of the Criminal Code. The case concerned the applicant's role, in his capacity as Minister of Internal Affairs, in the alleged cover-up of a 2006 murder implicating high-ranking officers of the Ministry and the applicant's wife (see Enukidze and Girgvliani v. Georgia, no. 25091/07, §§ 15-22, 26 April 2011). Two days later, on 26 June 2013, the Tbilisi City Court refused the prosecution's request to place the applicant in pre-trial detention in relation to that charge. The applicant was later additionally charged with forging official documents in his capacity as an official, contrary to Article 341 of the Criminal Code. On 20 October 2014 the Tbilisi City Court convicted him of the two offences, and on 4 August 2015 the Tbilisi Court of Appeal upheld the conviction.
58. On 28 July 2014 the Chief Public Prosecutor's Office charged the applicant with exceeding his power by using violence, contrary to Article 333 § 3 (b) of the Criminal Code, in relation to his role in the planning and supervision of a police raid on a private television and radio company, Imedi Media Holding, on 7 November 2007, and the ensuing withdrawal of the company's broadcasting licence (see Akhvlediani and Others v. Georgia (dec.), no. 22026/10, §§ 6-8, 9 April 2013). The case is apparently still pending before the Tbilisi City Court.
59. On 5 August 2014 the Chief Public Prosecutor's Office charged the applicant with exceeding his power by using violence, contrary to Article 333 § 3 (b) of the Criminal Code, in relation to his having allegedly ordered high-ranking police officers to have a member of parliament subjected to ill-treatment in reprisal for having made insulting public statements about Mr Saakashvili's wife. The prosecuting authorities later also charged the applicant with wilfully causing that person grievous bodily harm, acting in concert with others, contrary to Article 117 § 5 (e) of the Criminal Code. On 22 September 2016 the Tbilisi City Court convicted the applicant of those offences. On 24 February 2017 the Tbilisi Court of Appeal upheld that judgment.
E. Alleged covert removal of the applicant from his prison cell on 14 December 2013 and investigations into that allegation
1. The applicant's allegations
60. On 17 December 2013, during a court hearing in the trial against him, which was being broadcast live on television, the applicant stated that at about 1.30 a.m. the previous Saturday, 14 December 2013, he had been taken out of his prison cell, put in a car with his head shrouded in his jacket, and driven from Prison no. 9 in Tbilisi, where he was being held in custody, to what he believed to be the Penitentiary Department building. There, he had been taken to an office where, having had the jacket removed from his head, he had seen two men. The first had been the then Chief Public Prosecutor, Mr O.P. The applicant was not certain of the identity of the second, as he had left the office shortly after his arrival, but surmised that he had been Mr D.D., the head of the Penitentiary Department. Mr O.P. — who had been appointed as Chief Public Prosecutor on 21 November 2013 and resigned on 30 December 2013 over allegations that he had a criminal record in Germany — had requested the applicant to provide information about the death in 2005 of Mr Zurab Zhvania, the then Prime Minister, and about the bank accounts of the already former President of Georgia, Mr Saakashvili. If the applicant did that, he would be allowed to leave Georgia with «the money that he [had] made during his time in office».
61. Mr Zhvania was one of the protagonists of the Rose Revolution (see paragraph 9 above). Shortly after it, in February 2004, he became Prime Minister. In December 2004 the applicant became Minister of Internal Affairs in his government. Mr Zhvania died in February 2005. On 3 February 2005 his dead body was found along with the dead body of Mr R.U., a deputy regional governor, in a flat in Tbilisi. According to the official version of the events, the two had died accidentally from carbon monoxide poisoning caused by faulty ventilation in a gas heater. The circumstances of Mr Zhvania's death are still a subject of heated debate in Georgia, and Georgian Dream made it one of their campaign promises in the October 2012 elections to elucidate them. Shortly after those elections, in November 2012, the investigation into Mr Zhvania's death was renewed and is apparently still pending. The applicant was questioned as a witness in the course of that renewed investigation on 21 March 2014. During the hearing before the Grand Chamber, the Government stated that while no one had asked the applicant anything about Mr Zhvania's death on 14 December 2013, there was still a «huge question» to him in relation to that death, in view of the lack of credibility of the version that he had put forward at the time when it had happened: that it had been due to an accident.
62. According to the applicant, he had replied to Mr O.P. that it made no sense to accuse Mr Saakashvili of corruption. As for Mr Zhvania's death, the investigation into it in 2005 had been comprehensive, and there was no further information that he could provide in relation to it. Mr O.P. had then threatened the applicant that if he did not cooperate, his detention conditions would worsen and he would not be able to get out of prison «until [Mr Irakli Garibashvili]'s government was in power». Mr Garibashvili had become Prime Minister of Georgia on 20 November 2013, succeeding Mr Ivanishvili, who had become Prime Minister on 25 October 2012, following the parliamentary election won by Georgian Dream (see paragraph 11 above).
63. According to the applicant, he was then taken back to Prison no. 9, arriving in his cell at about 2.30 a.m.
64. The applicant went on to say that he could describe the office where the meeting had taken place and identify the two men who had taken him from Prison no. 9 to that office.
65. At the end of his statement, the applicant suggested that the authorities could verify his allegations by checking the footage from the surveillance cameras in Prison no. 9. He also requested an examination of the footage from the road-traffic cameras situated along the road allegedly taken by the car transporting him from the prison to the Penitentiary Department.
66. In the proceedings before the Grand Chamber, the applicant submitted that he had first discussed the meeting with the Chief Public Prosecutor with his lawyers when they had visited him in prison two days later, on Monday 16 December 2013. According to him, he could not have voiced his allegations earlier, as he was not allowed to receive visitors during the weekend and did not have free access to a telephone. For their part, the Government submitted that the applicant could have telephoned his lawyers or the Public Defender at any time, including at weekends and during the night.
2. The authorities' initial reaction to those allegations
67. The applicant's allegations prompted public reactions from several high officials.
68. On the same day, 17 December 2013, the Prime Minister stated that the allegations were an attempt to discredit the Government and a provocation, and that «questions should be rather put to psychologists and psychiatrists» in connection with them. In an official statement put out the same day, the Chief Public Prosecutor's Office described the allegations as «absurd and untrue», and surmised that the applicant had made them to manipulate public opinion and the criminal trial against him.
69. For her part, the Minister of Justice stated that, while the allegations appeared «unbelievable», they were to be addressed seriously.
70. The following day, 18 December 2013, the Prime Minister again described the allegations as a provocation and said that he would not take seriously calls for the Minister of Prisons and the Chief Public Prosecutor to be suspended from office. For his part, the Minister of Prisons stated that «[the applicant had] not [been] taken out of prison» and that the allegations were «an absolute lie». He went on to specify, in relation to the surveillance camera footage to which the applicant referred (see paragraph 65 above), that «the footage [could] not be obtained, as no investigation [was] being launched into such unserious matters». He noted, however, that if an investigation were opened, the investigators would obtain access to the footage, which otherwise no one had the right to see.
71. The next day, 19 December 2013, Georgia's Public Defender visited the applicant in prison to discuss his allegations. After the meeting, he called for an investigation into them.
3. Inquiry by the Ministry of Prisons' General Inspectorate (December 2013 — January 2014)
72. On 20 December 2013 the Ministry of Prisons' General Inspectorate opened an internal inquiry into the applicant's allegations. It was in the main handled by two inspectors.
(a) The surveillance camera footage from Prison no. 9 and the Penitentiary Department building
73. The same day, 20 December 2013, the General Inspectorate's deputy head wrote to the deputy head of the Ministry's Penitentiary Department, requesting a copy of the footage from the surveillance cameras in Prison no. 9 and the Penitentiary Department building for the period between 12 midnight on 13 December 2013 and 12 noon on 14 December 2013.
74. In his reply of the same day, the Penitentiary Department's deputy head said that the request could not be complied with as the footage from those cameras was kept for only twenty-four hours, following which it was automatically deleted.
75. At that time there were apparently no rules on the amount of time for which the footage was to be kept. Such rules were first put in place in May 2015 in response to criticism by the European Committee for the Prevention of Torture and Inhuman or Degrading Treatment or Punishment («CPT») in the report of its visit to Georgia in 2014.
76. According to the Government, the applicant was aware of the limited time for which the footage was kept and had for that reason first voiced his allegations about the meeting with the Chief Public Prosecutor three days after it had taken place.
77. According to the applicant, the footage was kept for longer than twenty-four hours. In support of that assertion, he pointed out that the General Inspectorate's deputy head was apparently unaware of the time-limit when asking for it (see paragraph 73 above). The applicant also submitted an affidavit by Mr G.M., deputy Minister of Prisons between 2010 and 2012, who had been in charge of reforming the surveillance system in prisons and had set up the Ministry's information-technology department in 2011. According to that affidavit, surveillance camera footage was saved on servers and back-up servers in the Penitentiary Department itself, and kept for a month. It could not be deleted before the expiry of that period without outside interference.
78. According to the Georgian Government's response to the CPT's report on its visit to Georgia in 2014 (CPT/Inf (2015) 43), footage from the surveillance cameras was kept for twenty-four hours in every prison equipped with a video surveillance system, the reason for the limited duration being a lack of adequate technical equipment. Footage was kept for longer in several prisons where the surveillance equipment and servers had been upgraded shortly before that (ibid., at pp. 17-18).
(b) Other steps taken in the course of the inquiry
79. On 24 December 2013 the General Inspectorate's head asked eight private companies who owned facilities equipped with surveillance cameras, such as petrol stations, along the road supposedly taken by the car transporting the applicant from Prison no. 9 to the Penitentiary Department to provide the footage for the period between 12 midnight on 13 December 2013 and 12 noon on 14 December 2013. All but one of those companies, which replied that the footage had already been deleted, complied with the request, and the footage was simultaneously reviewed by the two inspectors between 25 and 31 December 2013. Their notes stated briefly, without providing further details, that they had seen nothing of interest.
80. On 3 January 2014 one of the inspectors interviewed the applicant and the governor and deputy governor of Prison no. 9.
81. The applicant stated that he had been taken out of his cell by the governor, who had told him that a prosecutor wished to speak with him. Once in the prison yard, two other men, whose features he clearly remembered, had put him in a dark-coloured car, probably a Toyota Land Cruiser Prado or 200. The car had been driven by a third man whose features the applicant could not make out because once inside the car he had been blindfolded with his jacket. The car had moved for about ten minutes along main roads. Based on the direction of the drive, the applicant had surmised that he was being taken to the Penitentiary Department. During the drive, one of the men in the car had made a mobile telephone call informing someone that they would arrive in about five minutes. A short while after that, the same person had received a call saying that they would arrive in one minute. The applicant stated that he did not wish to describe in detail the office to which he had been taken, but that he could recognise it. He relayed in detail his conversation with the head of the Penitentiary Department, Mr D.D., noting that he had appeared heavily intoxicated. He did not describe in detail his ensuing conversation with the Chief Public Prosecutor, Mr O.P., stating that he had already spoken about that at the hearing on 17 December 2013.
82. The governor and the deputy governor both stated that they had been in Prison no. 9 in the early hours of the day of the alleged meeting, 14 December 2013, but that they had not seen or spoken to the applicant. When asked about the surveillance cameras, the governor said that if there had been any problem with them, he would have been told about it by the officers working in the technical room, which had not happened. He also specified that his service car was a black Toyota Land Cruiser Prado, and provided the registration number.
83. Still on 3 January 2014 one of the inspectors reviewed the logs for the movement of vehicles in and out of Prison no. 9. They did not contain any entries suggesting that the applicant had been taken out of the prison during the night in question.
84. The same day the General Inspectorate's head asked the Ministry of Internal Affairs to provide footage from the road-traffic cameras along the road supposedly taken by the car transporting the applicant from Prison no. 9 to the Penitentiary Department for the time between 12 noon on 13 December 2013 and 12 noon on 14 December 2013. Footage from nine road-traffic cameras for the time between 12 midnight on 13 December 2013 and 6 a.m. on 14 December 2013 was provided on 13 January 2014 and was reviewed by three inspectors the same day. Their notes stated briefly, without providing further details, that they had seen nothing of interest in it.
85. The next day, 4 January 2014, the inspectors interviewed two prison officers supervising the movement of prisoners in Prison no. 9 and a prison officer tasked with escorting prisoners in the applicant's wing in and out of their cells, all three of whom had been on duty between 10 a.m. on 13 December 2013 and 10 a.m. on 14 December 2013. All three officers dismissed the applicant's allegations as untrue, and stated that if he had been taken out of his cell they would have known about it and would have recorded it in the relevant logs.
86. On 6 January 2014 one of the inspectors interviewed two prison officers who had been in charge of monitoring the surveillance cameras in Prison no. 9 from screens in a technical room inside the prison and who had been on duty between 7 p.m. on 13 December 2013 and 10 a.m. on 14 December 2013. Both of them stated that nothing unusual had happened that night and that the cameras had been working properly throughout. The two officers had learned about the applicant's allegations from the media, and dismissed them as untrue. They also stated that there was a surveillance camera inside the applicant's cell, and that it enabled them to monitor all of his movements in and out of it.
87. On 9 January 2014 one of the inspectors reviewed the logs for the movement of people in and out of Prison no. 9. They did not contain any entries suggesting that the applicant had been taken out during the night in question, but showed that he had been visited by his three lawyers two days later, on 16 December 2013.
88. Neither Mr O.P. nor Mr D.D. were interviewed or asked to provide explanations in the course of the inquiry.
89. On 14 January 2014 one of the inspectors drew up a report in which he stated that the inquiry had not confirmed the applicant's allegations. In a letter dated 14 April 2014 the Chief Public Prosecutor's Office informed the applicant's lawyer, apparently in response to a request for information on his part made on 6 March 2014, that the inquiry was complete.
4. Developments after the end of the inquiry
90. The day after the end of the inquiry, 15 January 2014, the Public Defender reiterated his call for a full-scale investigation into the applicant's allegations (see paragraph 71 above).
91. On 17 January 2014 several non-governmental organisations also urged the authorities to carry out a full investigation into the applicant's allegations, expressing concern in particular about the lingering uncertainty surrounding the footage from the prison surveillance cameras.
92. In a television interview on 11 February 2014, the Prime Minister, Mr Garibashvili, said that the applicant's allegations were «absurd and ridiculous» and that he had very much liked a «rhetorical question» asked by the former Prime Minister, Mr Ivanishvili, in relation to them a few days earlier, on 8 February 2014: «So what happened after [Mr O.P.] abducted [the applicant]? What did he do to [him] then, did he rape him or what?»
93. On 10 May 2014 a member of parliament from UNM revealed documents showing that in December 2013 forty officials from the Ministry of Prisons — among whom were the head of the Penitentiary Department, Mr D.D., his deputies, the governors of several prisons, and a Mr G.G., head of the special forces of the Ministry of Prisons — had received high bonuses: GEL 17,756 (at that time equivalent to EUR 7,430) for Mr D.D.; GEL 38,128 (EUR 15,954) and GEL 30,463 (EUR 12,747) respectively for his deputies; for prison governors, sums ranging from GEL 18,259 (EUR 7,640) for the governor of Prison no. 8 to GEL 29,609 (EUR 12,390) for the governor of Prison no. 9; and GEL 18,692 (EUR 7,821) for Mr G.G. The member of parliament suggested that the bonuses had been paid to recompense those officials for keeping the meeting between the applicant and the Chief Public Prosecutor secret. In response to those allegations, Mr D.D. stated that the bonuses had been exceptionally high because all those who had received them had worked in difficult conditions for twenty-four hours a day. For his part, the Minister of Prisons stated that the bonuses had been personally approved by Mr D.D.
94. At the hearing before the Grand Chamber, the Government denied the existence of any link between those bonuses and the applicant's allegations, emphasising that officials from other prisons had also received them. The Government also stated that it was usual for such bonuses to be paid at the end of the year to government employees, especially law-enforcement officials.
95. In an interview with a newspaper journalist on 19 May 2014 Ms L.M., adviser to Mr D.D., said: «[E]ven a child knows that [the applicant] was taken from his prison cell by D.D.». In a television interview later that day she said that she had spoken with officials from the Penitentiary Department who had confirmed that Mr D.D. had instructed them to conceal the surveillance-camera footage from the early hours of 14 December 2013. The following day, 20 May 2014, Mr D.D. dismissed Ms L.M. from her post. Three days later, on 23 May 2014, he himself resigned, apparently in connection with the controversy which had erupted following the disclosure of the bonuses paid in December 2013 (see paragraph 93 above).
96. On 17 June 2016, during an appeal court hearing in an unrelated criminal case concerning a 2006 operation in the course of which officers of the special forces of the Ministry of Internal Affairs had killed two people, one of the co-accused, Mr G.Ts., stated that he had information about the applicant's meeting with the Chief Public Prosecutor. A number of people had been arrested and accused in that case, which became known as the «Kortebi» case, including (a) the six officers who had carried out the operation, one of whom was a Mr I.M.; (b) the special forces' then deputy head, Mr G.G. (who several years later, in December 2013, was appointed by Mr D.D. as head of the special forces of the Ministry of Prisons — see paragraph 93 above); (c) Mr I.P., former deputy head of the Central Criminal Police Department of the Ministry of Internal Affairs; and (d) the above-mentioned Mr G.Ts., former deputy head of that Department's Investigation Unit.
5. Investigation by the Chief Public Prosecutor's Office (June 2016 — February 2017)
97. After the delivery of the Chamber judgment on 14 June 2016 (see paragraph 3 above), the speaker and several members of the Georgian Parliament called for a fresh investigation into the applicant's allegations. The Minister of Justice stated that she hoped that the prosecuting authorities would carry out an investigation in connection with the Chamber's findings under Article 18 of the Convention. She went on to say that the Government would seek a referral of the case before the Grand Chamber.
98. On 21 June 2016 the Chief Public Prosecutor's Office opened a criminal investigation and assigned it to two investigators from its investigative department.
99. The applicant was interviewed on 24 June 2016. He reiterated his assertions of 17 December 2013 and 3 January 2014 in relation to his conversations with Mr D.D. and Mr O.P., and the car which had taken him to his meeting with them (see paragraphs 60 and 81 above). With regard to his removal from Prison no. 9, the applicant stated that when entering his cell to take him out, the prison governor had been accompanied by his deputy. He also stated that although he could not describe the two men who had then put him in the car, he could recognise them, in particular one of them, who had a distinctive face. The applicant also named the roads along which the car had allegedly driven.
100. On 29 June 2016 one of the investigators interviewed the governor of Prison no. 9. He stated that the applicant had not been taken out of his cell, either by himself or by anyone else. He also stated, inter alia, that pre-trial detainees were entitled to telephone the Public Defender's Office at any time during the week, and that between 13 and 17 December 2013 the applicant had not asked to make such a call. He stated, further, that a surveillance camera had been installed in the applicant's cell with his consent, for his own safety, but that the footage from that camera, just like the footage from all other surveillance cameras in the prison, was only kept for twenty-four hours.
101. The following day, 30 June 2016, the other investigator interviewed the deputy governor of Prison no. 9. His statement was almost identical to that of the governor. He stated that he had learned about the applicant's allegations from the media and that they were false. He also confirmed that pre-trial detainees were entitled to telephone the Public Defender's Office at any time during the week.
102. On 1 July 2016 the investigators interviewed the two prison officers in charge of monitoring the surveillance cameras in Prison no. 9. They confirmed the statements that they had given during the internal inquiry (see paragraph 86 above). Both stated that the footage from the cameras was only kept for twenty-four hours and then automatically deleted. Only if something unusual was noted during that time would the relevant footage be specially retrieved and kept for a month. Since nothing of the sort had happened in the early hours of 14 December 2013, the footage for that period had not been retrieved.
103. On 4 and 5 July 2016 the investigators interviewed the two prison officers in charge of supervising the movement of prisoners in Prison no. 9. They likewise confirmed their statements given during the internal inquiry (see paragraph 85 above).
104. On 5 July 2016 one of the investigators interviewed the prison officer in charge of escorting prisoners in the applicant's wing in and out of their cells. He stated that no one had gone into the applicant's cell in the early hours of 14 December 2013.
105. On 12 July 2016 one of the investigators interviewed one of the inspectors from the General Inspectorate of the Ministry of Prisons who had carried out the internal inquiry. The inspector described the steps that he had taken during the inquiry. In response to a question about the surveillance camera footage from Prison no. 9, he stated that the inquiry had been informed that that footage was only kept for twenty-four hours. He went on to say that the examination of the footage from the private and the road-traffic cameras had not yielded any relevant information. In particular, it had been impossible to make out the registration numbers of the vehicles caught on camera. No car matching the description given by the applicant had been spotted.
106. On 26 July 2016 one of the investigators interviewed Mr D.D.'s deputy. He stated that the footage from the surveillance cameras was kept for twenty-four hours, and denied the applicant's allegations. He explained that he had been at work in the Penitentiary Department building in the early hours of 14 December 2013, in his office which was just opposite that of Mr D.D., and that he had not seen the applicant or Mr O.P. there.
107. Between 7 and 22 July 2016 the investigators reviewed the footage obtained during the internal inquiry (see paragraphs 79 and 84 above). Their reports said, without giving further details, that they had not seen anything in it of interest for the case.
108. On 2 August 2016 the investigators interviewed Mr G.Ts. (see paragraph96 above) in the presence of a judge. He stated, inter alia, that on 4 February 2015, while in court for a pre-trial hearing in the «Kortebi» case, he had heard one of his co-accused, Mr G.G., former deputy head of the special forces of the Ministry of Internal Affairs and former head of the special forces of the Ministry of Prisons (see paragraphs 93 and 96 above), say that he had been one of those who had transported the applicant on 14 December 2013, and that for that reason it would not be in the authorities' interests to keep him in detention for a long time. According to Mr G.Ts., that conversation had been recorded by the video camera in the courtroom, and overheard by another of the co-accused, Mr I.P. (see paragraphs 96 above and 109 below). Mr G.Ts. also stated that about a month later, in March 2015, Mr G.G. and the other special-forces officers accused in the «Kortebi» case, including Mr I.M., had been placed in a cell in Prison no. 9 adjacent to his. Mr G.Ts. had then heard Mr G.G. tell his cellmates that he and Mr I.M. had transported the applicant on 14 December 2013, and that it had been agreed with the authorities to release the special-forces officers if they agreed to give evidence against Mr I.P. and others connected with UNM in the «Kortebi» case. (From the materials in the case file it appears that those officers, who had been charged with aggravated murder under Article 109 of the Criminal Code, were released in August 2015 under personal surety.) Mr G.Ts. had been able to hear the entire conversation through the wall as they had talked in loud voices. Mr G.Ts. also stated that during his stay in Prison no. 9 a prison officer had told him about the applicant's removal from his cell. When asked why he had not spoken about that earlier, Mr G.Ts. replied that it was because he had no trust in the prosecuting authorities. He also stated that he had no incentive to bend the truth in favour of the applicant as the applicant had dismissed him from his post and had caused him to be detained in connection with a fight.
109. On 3 August 2016 the investigators interviewed Mr I.P., then in detention, in the presence of a judge. Mr I.P. stated that shortly before his arrest in the «Kortebi» case in February 2015 (see paragraph 96 above), he had met with Mr G.G., who had told him, albeit in veiled terms, that he and Mr I.M. had transported the applicant from Prison no. 9 to the Penitentiary Department, and that if the prosecuting authorities did not take that into account he would start talking about it in public. Mr I.P. also confirmed Mr G.Ts.'s story about the conversation in the courtroom on 4 February 2015 (see paragraph 108 above). He stated, in addition, that a Mr K.T., with whom he had shared a cell in Prison no. 9, had told him that he had seen the applicant being taken out of his cell on 14 December 2013 (see paragraph 112 below). However, Mr K.T. had only spoken about that after the delivery of the Chamber judgment on 14 June 2016 (see paragraph 3 above).
110. On 9 August 2016 one of the investigators interviewed Mr G.G. and the other interviewed Mr I.M. Mr G.G. denied Mr G.Ts.'s and Mr I.P.'s assertions that it had been he who had transported the applicant. He was not asked about the bonus which he had received in December 2013 (see paragraph 93 above). Mr I.M. likewise denied that he had transported the applicant, and stated that he had only started working at the Penitentiary Department on 16 December 2013, two days after the alleged incident.
111. On 9, 10 and 11 August 2016 the investigators interviewed the other five special-forces officers detained in relation to the «Kortebi» case alongside Mr G.G., Mr I.M., Mr G.Ts. and Mr I.P. (see paragraph 96 above). All of them stated that they had learned about the applicant's allegations from the media, and that during their stay in the same cell as Mr G.G. he had not told them anything about the applicant's alleged removal from his cell.
112. On 11 August 2016 one of the investigators interviewed Mr K.T., who from 13 to 14 December 2013 had been detained in a cell in the same wing as that of the applicant, in the presence of a judge. Mr K.T., who had previously held various high-ranking positions in the Ministry of Internal Affairs and the Ministry of Defence, stated that on 14 December 2013 he had seen the prison governor take the applicant out of his cell through the gap between the door of his cell and its frame. He had discussed that with Mr I.P. (see paragraph 109 above), with whom he had later shared a cell, but only after the delivery of the Chamber judgment on 14 June 2016 (see paragraph 3 above). When asked why he had not spoken about all this earlier, Mr K.T. replied that when observing the reactions to the applicant's allegations, he had realised that his speaking about the issue might have repercussions for him, especially as he was detained in the same prison in which some of the alleged perpetrators were employed.
113. The next day, 12 August 2016, the investigators went to Prison no. 9 and examined Mr K.T.'s cell. According to their report, it was impossible to observe the corridor from inside the cell with the door closed. The door was fully intact and there was no gap between the door and the frame. The examination was video recorded by one of the investigators.
114. Four days later, on 16 August 2016, the prosecutor supervising the investigation decided to carry out an experiment in the cell with Mr K.T.'s participation, with a view to checking whether Mr K.T. could really observe the corridor from inside the cell. Mr K.T refused to take part in the experiment, saying that he first wished to consult with his lawyer. One of the investigators called the lawyer but he refused to see Mr K.T. The next day, 17 August 2016, Mr K.T. again refused to participate in the experiment in the absence of his lawyer. On 18 August 2016 the report of the cell's examination was sent to the National Forensic Bureau together with the video recording. The experts were asked, among other things, to examine whether there was a gap between the cell door when closed and the frame, and if so, to specify its size and exact location. In their report, filed on 24 August 2016, the experts stated that there was no such gap because the door protruded thirty millimetres from its frame. They went on to say that, in view of the door's width and locking system, it was impossible to deform it without special instruments.
115. In the meantime, on 12 and 17 August 2016 the investigators interviewed three inmates who had shared Mr K.T.'s cell at the relevant time. All three stated that they had only learned about the applicant's allegations from the media, and that Mr K.T. had not spoken to them about that. The investigators also obtained confirmation from the Ministry of Prisons that no work had been done in Mr K.T.'s cell between 14 December 2013 and the time when they examined it.
116. On 4, 5, 10 and 11 August and 2 and 3 September 2016 the investigators also interviewed nine prison officers working in Prison no. 9. All but one of those officers had been on duty during the early hours of 14 December 2013. All of them stated that they had learned about the applicant's allegations from the media. None of them had seen the prison governor or deputy governor that night in the wing containing the applicant's cell.
117. On 13 August 2016 one of the investigators interviewed Ms L.M. (see paragraph 95 above). She stated that relations between her and her former boss, Mr D.D., had become strained after the bonuses paid in December 2013 (see paragraph 93 above). She went on to say that she had only learned about the applicant's allegations from the media, and that her statements in May 2014 had been twisted and taken out of context by the journalists who had interviewed her. She knew nothing about the incident.
118. On 1 September 2016 one of the investigators interviewed the by then former head of the Penitentiary Department, Mr D.D. He denied the applicant's allegations, and stated that on 13 December 2013 he had been in Batumi, coming back to Tbilisi late in the evening and remaining in his office late into the night. According to him, the applicant had voiced his allegations three days after the incident because he was aware that the surveillance-camera footage was only kept for twenty-four hours. He also stated that his service car at the relevant time had been a Toyota Land Cruiser 200. He was not asked about the December 2013 bonuses (see paragraph 93 above).
119. On 2 September 2016 the same investigator interviewed the by then former Chief Public Prosecutor, Mr O.P. He described the applicant's allegations as false and politically motivated. He had never met the applicant in person or been in the Penitentiary Department building. During the early hours of 14 December 2013 he had been in his office. At the relevant time, there had been no need to question the applicant and, had such a need arisen, he could have been questioned via the official channels rather than in the way alleged by him. Mr O.P. also stated that his service car at the relevant time had been a Lexus LX 570.
120. On 24 October 2016 the investigators interviewed two of the three inspectors from the Ministry of Prisons' General Inspectorate who had reviewed the surveillance footage in December 2013 and January 2014 (see paragraphs 79 and 84 above). They said, among other things, that they had been unable to make out any vehicle registration numbers and that they had not seen a vehicle matching the description given by the applicant.
121. On 8 November 2016 the applicant's lawyer asked the Ministry of Prisons and the Chief Public Prosecutor's Office for a copy of the footage obtained in the internal inquiry. He received no reply to those requests.
122. Between 21 and 23 January 2017 the investigators asked four experts from the National Forensic Bureau to check whether the footage had been tampered with. In their report, the experts stated that they had not detected any traces of editing. They confirmed that statement when interviewed on 10 and 11 February 2017.
123. The investigators also obtained expert reports and statements by the prison officers confirming that the prison logs for 13 and 14 December 2013 had not been tampered with.
124. The investigators obtained, in addition, data from the prosecuting authorities' document-management system according to which between approximately 1 a.m. and 1.25 a.m. on 14 December 2013 the Chief Public Prosecutor, Mr O.P., had been logged in the system and working on official correspondence. At the hearing before the Grand Chamber, the applicant's representatives challenged the authenticity of that data. They also stated that even if it were to be taken at face value, it only showed that Mr O.P. had been in his office until 1.25 a.m. on 14 December 2013, whereas the alleged meeting with the applicant had taken place about twenty or thirty minutes later. Since the Chief Public Prosecutor's Office building was just a few hundred metres away from the Penitentiary Department building, that data did not therefore negate the applicant's allegations.
125. On 11 February 2017 a prosecutor from the Chief Public Prosecutor's Office closed the investigation. In his decision he set out in detail the witness and other evidence obtained during the investigation, and concluded that on 14 December 2013 the applicant had not been taken out of his cell.
F. Criminal cases against other members of UNM's leadership
126. Since the parliamentary elections in October 2012, a number of former high public officials from UNM, including the President of Georgia until October 2013, Mr Saakashvili, and several government ministers, have been prosecuted, some in separate sets of proceedings, in relation to offences allegedly committed by them while in office.
1. Statements by Georgian Dream government ministers in connection with those cases
127. At a press conference on 22 November 2012 Georgian Dream's then leader and Prime Minister of Georgia since 25 October 2012, Mr Ivanishvili, in response to a question whether the recent arrests of several former senior officials would lead to criminal proceedings against others, including the President, Mr Saakashvili, stated that it was not his wish to have an indefinite number of arrests, including that of Mr Saakashvili. He added that he was not interfering with the work of the prosecuting authorities and it was up to them to decide who should face prosecution. He went on to say that UNM's «conduct increase[d] the queues at the prosecutors' offices».
128. According to an affidavit by Mr G.B., a former member of UNM's leadership, submitted by the applicant, shortly after the 2012 parliamentary elections, on 12 October 2012, he had met in private with Mr Ivanishvili to discuss the transition of power. Mr Ivanishvili had allegedly told him, inter alia, that key members of the UNM leadership would face criminal prosecution unless they refrained from challenging the new government: «The more problems you create, the more people from your team will go to jail».
2. Statements by foreign governments, international organisations and non-governmental organisations in relation to those cases
129. In November 2012 those criminal prosecutions drew expressions of concern from NATO's Secretary General, the European Commission's President, the European Union's High Commissioner for Foreign and Security Policy and the United States' Secretary of State. In December 2012 a group of United States senators wrote an open letter to Georgia's Prime Minister to express their concern that the proceedings could be politically motivated. In February 2013 a group of United States congressmen did the same in a letter to the United States Secretary of State. So did twenty-three members of the European Parliament, in a March 2013 address to Georgia's Prime Minister, as well as the foreign ministers of Poland and Sweden.
130. In May 2013 the Special Representative on South Caucasus of the Parliamentary Assembly of the Organization of Security and Cooperation in Europe («OSCE») expressed concern over the applicant's and Mr Z.T.'s arrests. So did several United States senators, leaders of the European People's Party and the President of Estonia.
131. In his report, «Georgia in Transition», published in September 2013, the European Union Special Adviser on Constitutional and Legal Reform and Human Rights in Georgia, Mr Thomas Hammarberg, former Council of Europe Commissioner for Human Rights, said, at pp. 8-9 (footnotes omitted):
«The Prosecutor's Office has initiated investigations against a number of office-holders in the previous administration. Prosecutors have questioned 6 156 persons, most of them UNM party activists, as witnesses in the framework of investigations into different suspected crimes, including misuse of the State funds and money laundering. The opposition party considers this questioning to be a politically motivated attack on the opposition. Currently, 35 former central officials are charged of whom 14 are in pre-trial detention, 14 have been released on bail, one is released without restrictive measure, one has been pardoned by the President after conviction and five have left the country. Other former civil servants have also been charged or were convicted.»
One of those charged and held in pre-trial detention is [the applicant] who is not only a former Prime Minister and former Minister of Internal Affairs but was also Secretary General of UNM at the time of arrest. The UNM has consistently and vehemently been challenging the necessity of applying this measure of restraint. The case has raised deep concerns in relation to the forthcoming presidential election — as one of the key organisers of the opposition became prevented from contributing to the campaign.
There are signs that the courts are more independent than earlier in relation to requests from the prosecutors. For instance, there was an acquittal in a case against another former Minister, and the request for pre-trial detention was refused in another case against a leading UNM politician.»
132. In a report on his visit to Georgia in January 2014 (CommDH(2014)9) the Council of Europe's Commissioner for Human Rights noted, in paragraphs 33-36, the allegations of selective justice in relation to those criminal cases and stated, in paragraph 41:
«The persistence of allegations and other information indicative of deficiencies marring the criminal investigation and judicial processes in cases involving political opponents are a cause for concern, as this can cast doubt on the outcome of the cases concerned even when there have been solid grounds for the charges retained and the final convictions. The Georgian authorities must address these issues at the systemic level, in the interests of respecting fair trial guarantees for everyone and in enhancing public trust in the institutions responsible for upholding the law.»
133. In Resolution 2015 (2014), adopted on 1 October 2014, the Council of Europe's Parliamentary Assembly stated:
«2. The otherwise smooth handover of power was accompanied by a polarised and antagonistic political climate, especially during the period of cohabitation between the then President Mi[k]heil Saakashvili and the Georgian Dream coalition government. The Assembly regrets that these tensions sometimes overshadowed the many positive changes that were taking place in the democratic environment of Georgia. The United National Movement (UNM) has reported that several thousand of its activists and supporters were regularly interrogated and intimidated by various investigative agencies (some up to 30 times). A number of major opposition figures, including members of parliament, were violently attacked. It should be noted that two years on, almost the entire leadership of the former ruling party has been arrested or is under prosecution or investigation: former Prime Minister and UNM Secretary General, [the applicant], former Defence Minister, [B.A.], and former Tbilisi mayor and UNM campaign manager, [G.U.], are in prison (pre-trial detention). The judicial authorities have brought charges against the former President, Mikheil Saakashvili — and ordered pre-trial detention in absentia — and have done the same for former Defence Minister, [D.K.], and former Minister of Justice, [Z.A.]....»
5. The Assembly recalls its concerns about the administration of justice and the independence of the judiciary in Georgia. In that respect, it welcomes the adoption of a comprehensive reform package that aims to ensure genuine independence of the judiciary and a truly adversarial justice system. The Assembly welcomes the first signs that the judiciary is now working more independently. However, it also notes that the proceedings in sensitive legal cases, including against former members of government (some of whom are leading members of the opposition), have revealed continuing vulnerabilities and deficiencies in the justice system that need to be addressed.... Further reforms of the judiciary, including of the prosecution services, are therefore necessary. In this respect, the Assembly:
5.4. while welcoming the recent decrease in its use, expresses its concern about the continued widespread use of pre-trial detention in Georgia....
9. The Assembly takes note of the numerous changes in local governments in Georgia as a result of local councillors and city officials resigning or switching sides following the change of power at national level.... The Assembly is... seriously concerned by credible reports that a number of these changes were the result of undue pressure on local United National Movement (UNM) activists by supporters of the ruling coalition. The Assembly is also concerned by reports of violent disturbances of the campaign activities of the UNM, allegedly by Georgian Dream supporters, as well as reports that a considerable number of opposition candidates in the local elections, mainly from the UNM, withdrew their candidatures, allegedly under pressure from the authorities....»
134. The report of the Committee on the Honouring of Obligations and Commitments by Member States of the Council of Europe (PACE doc. 13588, 5 September 2014) which led to that resolution said, among other things (footnotes omitted):
«60. Many interlocutors have reported that there seems to be less political interference in the work of the courts and that the judiciary has become increasingly more independent, including in relation to the prosecution, which has been a point of concern in previous reports. This seems to be confirmed by the court proceedings against former government members, where requests of the prosecution have regularly been denied. There has been a decrease in the granting of pre-trial detention by the courts, combined with a decline of requests by the prosecution service. According to the authorities, in the first half of 2013, the prosecution service made 9% fewer requests for pre-trial detention than in the same period the previous year, and only 46% of the requests for measures of constraint, such as pre-trial detention or bail, were granted by the courts. However, despite this positive trend, the use of pre-trial detention is still too widespread in Georgia....»
90. Following the 2012 parliamentary elections, more than 20 000 complaints were lodged with the prosecutor general by citizens claiming to have been victims of abuses committed by, or under, the previous authorities. More than 4 000 claims concern allegations of torture and ill-treatment in prisons, while more than 1 200 concern violations of property rights and approximately 1 000 complaints were filed against in total 322 prosecutors by persons claiming that they were forced to accept plea-bargain agreements.
91. The authorities announced that the 'restoration of justice' would be one of their key priorities and underscored that there would be no impunity for former officials for past abuses. In the following months a number of leading members of the former governing party and ministerial officials were arrested for alleged crimes committed under their responsibility during their tenure in office. The United National Movement has decried these arrests as political prosecutions and as revanchist justice. For its part, the authorities have stressed that no selective or political motivated justice is taking place, or will take place, in Georgia, but that these people are accused of serious ordinary crimes, for which the authorities have sufficient proof to warrant an investigation or initiate prosecution.
92. In support of their position, the authorities point to the fact that both the Minister of Defence and the Minister of Justice left the country in a hurry the day after the elections, as did a number of high-level officials from the Ministry of the Interior. While the former Minister of Defence voluntarily returned to Georgia, the others are still on the run and are the subject of an Interpol Red Notice.
93. There has been some confusion regarding the number of former officials concerned by these investigations. Until now, 35 officials of the former authorities have been charged with criminal offences. Of these, 14 are in pre-trial detention, 13 have been released on bail, one was released without restrictive measures, five have fled the country and three have been convicted, one of whom was pardoned by President Saakashvili. In addition, charges have been brought against a considerable number of former civil servants.
94. The allegations of selective and politically motivated justice and revanchist policies by the new authorities are of concern. In addition, they considerably raise emotions and tensions in an already politically tense climate, which is not beneficial for the political environment and democratic development of the country.
95. The most publicised cases against former UNM government officials are those against former Minister of Defence [B.A.], former Prime Minister and Interior Minister — and current UNM Secretary General — [the applicant], and former Tbilisi Mayor [G.U.], who were all influential members of former President Saakashvili's inner circle.
102. We wish to emphasise that there cannot be any impunity for ordinary crimes including, or even especially, for government members and politicians, whether current or past. However, especially in the current political context, it is important that in the criminal cases against former government officials, any perception of politically motivated or revanchist justice is avoided. The authorities should therefore ensure that the legal processes are conducted transparently and in a way which fully respects Georgia's obligations under Articles 5 and 6 of the European Convention on Human Rights. Not only should selective or politically motivated justice not take place, it should also be seen as not taking place.»
135. In Resolution 2077 (2015), adopted on 1 October 2015, the Council of Europe's Parliamentary Assembly stated:
«7. The following abusive grounds for pretrial detention have been observed in a number of States Parties to the European Convention on Human Rights, namely:»
7.1. to put pressure on detainees in order to coerce them into confessing to a crime or otherwise co-operating with the prosecution, including by testifying against a third person (for example... certain cases of opposition leaders in Georgia, such as [the applicant]);
7.2. to discredit or otherwise neutralise political competitors (for example, certain cases of United National Movement (UNM) leaders in Georgia);
11. The root causes of the abusive use of pretrial detention include:
11.4. the possibility of 'forum shopping' by the prosecution, which may be tempted to develop different strategies to ensure that requests for pretrial detention in certain cases are decided by a judge who, for various reasons, is expected to be 'accommodating' (for example in Georgia, the Russian Federation and Turkey);
11.5. the possibility for the prosecution to circumvent statutory time limits imposed on pretrial detention by modifying or staggering indictments (for example, in the cases of [G.U] and [B.A.], before the judgment of the Constitutional Court of Georgia in September 2015).»
136. As a result of the concerns about the criminal prosecutions against former government officials from UNM, in February 2013 the OSCE's Office for Democratic Institutions and Human Rights assigned monitors to fourteen of those cases, including the case against the applicant at issue in these proceedings. In its report, published in December 2014, the Office noted a number of shortcomings with respect to those fourteen cases, including the cases against the applicant. The specific points in the report highlighted by the applicant related to the criticisms, in paragraphs 222-29, of the Georgian courts' failure to give appropriate reasons regarding the credibility of the witness and other evidence against him, of the cogency of those courts' findings in relation to each of the elements of the offences of which he was convicted, for example the exact manner in which he had exceeded his powers, and of the quality of their reasoning in relation to the factors determining his sentence.
137. By way of general findings, the report also noted, in paragraph 6 of its executive summary, that Georgian law was generally in line with international standards and guaranteed the right to an independent tribunal. There were, however, some aspects which raised concerns in that respect, such as the practices of transferring judges between courts, allocating cases without a fully transparent procedure, and changing judges in the course of ongoing proceedings with no explanation. Another issue was comments by public officials about ongoing criminal proceedings made in a manner implying that they had some control over the prosecuting authorities (see paragraph 7 of the executive summary). Public officials had also expressed their views on the guilt of some defendants before they had been convicted, which raised an issue with regard to the presumption of innocence (see paragraph 9 of the executive summary). The report also expressed concern about the courts' failure in some cases to give reasons for their decisions to order pre-trial detention or to reject requests for release, and about the lack of provision in the Code of Criminal Procedure for periodic review of pre-trial detention. That had contributed to a practice of automatic prolongation of pre-trial detention up to the maximum statutory time-limit of nine months (see paragraph 11 of the executive summary).
3. Refusals to extradite former UNM officials to Georgia
138. In a decision of 27 February 2014 (no. 58/EXT/2014), the Court of Appeal of Aix-en-Provence refused to extradite to Georgia Mr D.K., Minister of Defence from 2006 to 2008. It held, among other things, that the prosecution against him was politically motivated. It based that finding on the fact that even though the Georgian court had issued warrants for the arrest of both Mr D.K. and his brother-in-law, who were being sought on identical charges, and even though the two had been found together when Mr D.K. had been arrested by the French authorities, the Georgian authorities had at first only sought the extradition of Mr D.K., specifically mentioning his political responsibilities in the Interpol Red Notice. The only difference between the two was that Mr D.K.'s brother-in-law was not involved in politics.
139. In a judgment of 9 April 2015 (no. 447/2015), the Greek Court of Cassation refused to extradite to Georgia Mr D.A., former head of the Ministry of Internal Affairs' Department for Constitutional Security. It held that there were compelling reasons to believe that there was a risk that, if extradited, his position would worsen owing to his political beliefs and his having held high office in a previous government which was in opposition to the current one.
140. In a decision of 21 March 2016 (unreported), the Westminster Magistrates' Court also refused to extradite Mr D.K. to Georgia (see paragraph 138 above). Having reviewed at length reports and other evidence about the political and legal situation there since 2012 and the criminal proceedings against Mr D.K., the chief magistrate concluded:
«On the facts as found above... I am not sure that the request for Mr [D.K.]'s extradition is for the purpose of prosecuting or punishing him on account of his political opinions. I am aware that the requests may have been made for entirely proper purposes. The evidence may be there to sustain one or more convictions. However this is not the test. On balance I consider it more likely than not that the desire to prosecute former UNM politicians is a purpose behind these requests. It may not be the only purpose, but without that factor I do not believe, on balance, that these requests would have been made and pursued in the way they have been.»
As for the future, I have considerable respect for the judiciary of Georgia. I believe it is likely that the judiciary will successfully resist pressure on them from the administration, through the public prosecutors. However, looking at what has happened to others, I am satisfied that there is a reasonable chance, a serious possibility, that this defendant's liberty will be restricted (and in particular that he may be detained in pre-trial detention) because of a flawed prosecution process motivated by a desire to obtain a conviction of a UNM politician, or by a desire to obtain evidence from Mr [D.K.] that can be used against senior former colleagues....»
141. The court described the evidence which had led it to conclude that there was a possibility that Mr D.K. could be placed in pre-trial detention in order to be pressured to give evidence against former colleagues of his in UNM in these terms:
«I have heard evidence, about which I cannot be sure but think it is likely correct, that pressure has been applied by the prosecutor's office to witnesses to leave UNM and/or give false testimony.... Mr [G.U.] gave evidence that he was told by former [P]rime [M]inister Garibashvili, who was also relaying the views of former Prime Minister Ivanishvili, that if he helped to locate [Mr] Saakashvili's bank accounts 'it would help relieve the situation of [Mr D.K.] as well and that all the charges against him w[ould] be dropped.' The same witness suggested that if returned, illegal methods would be used to force him ([Mr D.K.]) to give evidence against [Mr] Saakashvili.»
4. Interpol's deletion of information about Mr Saakashvili and Mr D.K.
142. In July 2015 Interpol decided to delete from its files all information relating to Mr Saakashvili and Mr D.K. It did so on the basis of two recommendations by the Commission for the Control of Interpol's Files, according to which the political elements surrounding their cases prevailed over the common-law criminal elements. In arriving at that conclusion, the Commission said that in cases of doubt, it had to decide in the interest of the party seeking deletion.
II. Relevant domestic law
143. Since 2010 criminal proceedings in Georgia have been conducted under a new Code of Criminal Procedure, which superseded the previous Code which had been in force since 1998.
A. Provisions governing arrest
144. Pursuant to Article 171 § 1 of the Code, an arrest must be based on a judicial warrant. Sub-paragraphs (a) to (f) of Article 171 § 2 set out the situations in which an arrest may, by way of exception, be made without a warrant. The only relevant one in this case is sub-paragraph (e), according to which a warrant is not necessary if there is a risk of flight. Article 171 § 3 lays down a further requirement for an arrest without a warrant: that the relevant risk cannot be prevented by an alternative measure proportionate to the circumstances of the alleged offence and the accused's personal characteristics.
145. Pursuant to Article 176 § 1 of the Code, an arrest record must be drawn up immediately after the arrest. If there are valid reasons why that cannot be done, it has to be drawn up as soon as the arrestee is brought to a police station or before a law-enforcement authority.
B. Provisions governing pre-trial detention
1. Grounds for ordering pre-trial detention
146. Under Article 198 § 2 of the Code, a measure of restraint — which, in accordance with Article 199 § 1, can be bail, an undertaking not to leave one's place of residence and to observe good behaviour, a surety, or pre-trial detention — may be applied if it can reasonably be assumed that without it the accused will flee, destroy evidence or reoffend. Article 198 § 1 provides that an accused may only be placed in pre-trial detention or subjected to an alternative measure of restraint if a less severe measure cannot ensure that he or she will appear for trial or cease his or her alleged criminal activities.
147. Pursuant to Article 205 § 1 of the Code, pre-trial detention can only be imposed where it is the only means of preventing the accused from fleeing or interfering with the course of justice, obstructing the gathering of evidence or reoffending.
2. Maximum duration
148. Article 205 § 2 of the Code provides — as does Article 18 § 6 of the Constitution — that the duration of pre-trial detention must not exceed nine months. Article 205 § 2 goes on to specify that the period of pre-trial detention normally begins to run from the time of arrest and lasts until judgment of the first-instance court on the merits of the criminal case. It also provides that if the period comes to an end before the first-instance judgment is given, the accused must be released.
149. Article 205 § 3 of the Code provides that if the time between the accused's arrest and the pre-trial conference hearing exceeds sixty days, the accused must be released, unless the court has adjourned the pre-trial conference at the request of one of the parties, as is possible under Article 208 § 3 of the Code.
150. In a 2015 case brought by another of UNM's leaders, Mr G.U., former mayor of Tbilisi (no. 3/2/646, 15 September 2015), the Constitutional Court held that to the extent that Article 205 § 2 of the Code could be read as allowing someone to be kept in pre-trial detention for more than nine months if the prosecuting authorities brought further charges against him or her in a separate case with undue delay, it ran counter to Article 18 § 6 of the Constitution, according to which pre-trial detention could not last longer than nine months (see paragraph 148 above).
3. Judicial review
151. Under Article 206 §§ 1 and 8 of the Code, the accused may at any stage of the proceedings, including at the pre-trial conference hearing, request that the measure of restraint to which he or she has been subjected be varied or set aside. Within twenty-four hours, the court must review the request on the papers, checking whether it raises new essential issues. If it finds that to be the case, it must then examine the request at an oral hearing. Article 206 § 9 provides that in such proceedings the burden of proof lies on the prosecution. Pursuant to Article 206 § 6, the court's decision on the request must set out the circumstances on the basis of which the court deems it necessary to apply, vary or set aside a measure of restraint.
152. Article 219 § 4 (b) of the Code provides that during the pre-trial conference hearing the court must review the need to keep the accused in pre-trial detention regardless of whether he or she has sought release, and must then review every two months the need to keep the accused in custody.
C. Power of the prosecuting authorities to drop charges
153. Under Article 250 § 1 of the Code, the prosecutor dealing with a case may, with the consent of the higher prosecutor, fully or partly drop the charges, or replace them with lesser ones. If the charges are fully or partly dropped, the court must fully or partly discontinue the proceedings. Under Article 250 § 2, the prosecution may do so at any point in the proceedings. Article 250 § 3 specifies that charges which have been dropped may not be re-introduced against the same accused.
III. Relevant international materials
A. Council of Europe
154. The Convention's early drafts did not contain a provision corresponding to Article 18. Such a provision appeared for the first time in the draft produced by the Conference of Senior Officials in June 1950 (see Collected edition of the «Travaux Préparatoires » of the European Convention on Human Rights, Martinus Nijhoff, vol. IV, 1977, pp. 190, 226 and 280). In its report to the Committee of Ministers, that Conference described that early version — Article 13 § 2 of its draft — as an application of the theory of « détournement de pouvoir», expressed in English as «misapplication of power» (ibid., pp. 258-59). On 16 August 1950, during the first part of the Consultative Assembly's second session, when speaking about the ways in which States could restrict the rights enshrined in the Convention, the French delegate, Mr P.-H. Teitgen, referred to the restrictions' «l égalité interne», and drew a parallel with abuses of power by the administration in France, noting that they could be annulled by the Conseil d' État (see Collected edition of the «Travaux Préparatoires » of the European Convention on Human Rights, Martinus Nijhoff, vol. V, 1979, p. 293).
B. European Union law
155. Misuse of power is a well-established concept in European Union law. It has, since 1952, been one of the grounds for annulling acts of institutions of the Union, formerly the Communities (see Article 33 § 1 of the 1951 Treaty establishing the European Coal and Steel Community (Treaty of Paris, 261 UNTS 140), as originally worded, and later reworded by Article H § 13 of the 1992 Treaty on European Union (Maastricht Treaty, 1757 UNTS 3) and then by Article 4 § 15 (a) of the 2001 Treaty of Nice amending the Treaty on European Union, the treaties establishing the European Communities and certain related acts (2701 UNTS 3); Article 146 § 1 of the 1957 Treaty Establishing the European Atomic Energy Community (298 UNTS 167), as originally worded, and later reworded as Article 146 § 2 by Article I § 13, Title IV, of the Treaty on European Union, and then again reworded by Article 3 § 15 of the Treaty of Nice; Article 173 § 1 of the 1957 Treaty Establishing the European Economic Community (Treaty of Rome, 298 UNTS 11), as originally worded, and then reworded as Article 173 § 2 by Article G § 53 of the 1992 Treaty on European Union, later again reworded and renumbered Article 230 § 2 by Article 2 § 34 of the Treaty of Nice; Article K.7 § 6 (later renumbered Article 35) of the Treaty on European Union, as reworded by Article 1 § 11 of the 1997 Treaty of Amsterdam amending the Treaty on European Union, the Treaties establishing the European Communities and certain related acts (2700 UNTS 161); and, currently, Article 263 § 2 of the Consolidated Version of the Treaty on the Functioning of the European Union (OJ 2016/C 202/01, p. 47)).
156. According to the settled case-law of the Court of Justice of the European Union, an act is vitiated by misuse of power if it appears, on the basis of objective, relevant and consistent evidence, to have been undertaken solely or mainly for an end other than that for which the power in question was conferred (see, among many other authorities, judgment of the Court of Justice of the European Communities of 13 November 1990 in FEDESA and Others, C-331/88, EU:C:1990:391, paragraph 24; judgment of the Court of Justice of the European Union of 16 April 2013 in Spain and Italy v Council, C-274/11 and C-295/11, EU:C:2013:240, paragraph 33; and judgment of the Court of Justice of the European Union of 4 December 2013 in Commission v Council, C-111/10, EU:C:2013:785, paragraph 80).
C. Case-law of the Inter-American Court of Human Rights
157. Article 30 in fine of the American Convention on Human Rights (1144 UNTS 123) provides that the restrictions which «may be placed on the enjoyment or exercise of the rights or freedoms recognized [in that Convention] may not be applied except... in accordance with the purpose for which such restrictions have been established».
158. The Inter-American Court of Human Rights has held that this means that «the ends for which the restriction has been established [must] be legitimate, that is, that they pursue 'reasons of general interest' and do not stray from the 'purpose for which (they) have been established'», and that this requirement is a «teleological criterion... establish[ing] control through the deviation of power» (see Advisory opinion OC-6/86 of the Inter-American Court of Human Rights on The Word «Laws» in Article 30 of the American Convention on Human Rights, 9 May 1986, Series A No. 6, § 18 (b)).
159. The Inter-American Court has also held that when checking the real purpose of measures alleged to amount to a misuse of power, it can rely on circumstantial evidence, indicia and presumptions, and has in practice done so (see Judgment of the Inter-American Court of Human Rights in Ivcher Bronstein v. Peru, Merits, Reparations and Costs, 6 February 2001, Series C No. 74, §§ 154-64; Judgment of the Inter-American Court of Human Rights in Supreme Court of Justice (Quintana Coello et al.) v. Ecuador, Preliminary Objection, Merits, Reparations and Costs, 23 August 2013, Series C No. 266, §§ 173-77; and Judgment of the Inter-American Court of Human Rights in Constitutional Tribunal (Camba Campos et al.) v. Ecuador, Preliminary Objections, Merits, Reparations and Costs, 28 August 2013, Series C No. 268, §§ 210-19).
160. In a recent case, in which the Venezuelan authorities had refused to renew the broadcasting licence of the country's oldest and most popular television station, a vocal critic of the government, the Inter-American Court first noted that in their decisions the authorities had set out an aim — to ensure more variety in the content available to viewers — which was legitimate. However, the court went on to examine whether that had been the real aim of the decisions. It took as its starting point the presumption that the authorities had acted in good faith. But it noted four strongly worded public statements by the then president, Mr Hugo Chávez , made shortly before the decisions, that the licence would not be renewed because the television station was hostile to the government. Analysing those statements jointly, the court concluded that the refusal to renew the licence had in reality been meant to silence criticism of the government. Though not referring to Article 30 of the American Convention, it held that this had been a misuse of power (see Judgment of the Inter-American Court of Human Rights in Granier et al. (Radio Caracas Television) v. Venezuela, Preliminary Objections, Merits, Reparations and Costs, 22 June 2015, Series C No. 293, §§ 184-99).
D. Disguised prosecution for political opinions in extradition law
161. The rule in extradition law that extradition must be refused if the requesting State is seeking someone's extradition for a seemingly ordinary criminal offence in order to prosecute or punish him or her on account of a political opinion is well settled.
162. It features in all modern multilateral conventions and instruments relating to extradition (Article 3 § 2 of the 1957 European Convention on Extradition (ETS No. 24; 359 UNTS 273); Article 5 of the 1977 European Convention on the Suppression of Terrorism (ETS No. 90; 1137 UNTS 93); Article 6 § 6 of the 1988 United Nations Convention against Illicit Traffic in Narcotic Drugs and Psychotropic Substances (1582 UNTS 95); Article 15 of the 1999 International Convention for the Suppression of the Financing of Terrorism (2178 UNTS 197); Article 16 § 14 of the 2000 United Nations Convention against Transnational Organized Crime (2225 UNTS 209); Article 44 § 15 of the 2003 United Nations Convention against Corruption (2349 UNTS 41); Recital 12 of the 2002 Council Framework Decision on the European arrest warrant and the surrender procedures between Member States (2002/584/JHA, OJEC 2002/L 190, pp. 1-18); Article 3 (b) of the 1990 United Nations Model Treaty on Extradition (UN Doc. A/RES/45/116); and clause 13 (a)(i) of the 1966 London Scheme for Extradition within the Commonwealth, as amended in 2002).
163. The rule has also been included in many bilateral extradition treaties (see, for example, Article 7 § 4 of the 1972 Treaty on Extradition between Denmark and the United States of America (952 UNTS 29); Article 4 § 2 of the 1978 Treaty Concerning Extradition between Germany and the United States of America (1220 UNTS 269); Article 3 § 1 (a) of the 1979 Treaty on Extradition and Mutual Assistance in Criminal Matters between Turkey and the United States of America (1273 UNTS 83); Article 4 (a) of the 1985 Treaty of Extradition between Australia and Italy (1598 UNTS 31); Article 3 § 1 (b) of the 1987 Treaty Concerning Extradition between Australia and Germany (1586 UNTS 185); Article 3 § 1 (b) of the 1987 Treaty on Extradition between Australia and Luxembourg (1536 UNTS 31); Article 4 § 3 of the 1996 Extradition Treaty between Cyprus and the United States of America (2927 UNTS...); Article 4 § 4 of the 1996 Extradition Treaty between France and the United States of America (2179 UNTS 341); Article 3 (b) of the 2005 Extradition Treaty between Canada and Italy (2859 UNTS 197); Article 3 (b) of the 2007 Extradition Treaty between France and the People's Republic of China (... UNTS...); and Article 3 § 7 of the 2010 Extradition Treaty between Belarus and Bulgaria (2849 UNTS...)).
164. It also features in many domestic extradition laws. For instance, in France it is set out in Article 696-4 § 2 of the Code of Criminal Procedure; in the United Kingdom it is set out in section 13 (a) of the Extradition Act of 2003; and in Greece it is set out in Article 438 (c) of the Code of Criminal Procedure.
165. Under nearly all the international instruments, the standard to which a hidden political purpose must be proved is «substantial grounds for believing».
IV. Comparative-law materials
166. Misuse of power, or détournement de pouvoir as it is called in France, where the notion originated, is a well-known concept in administrative law. Despite variations in the formulation, it now exists in many domestic legal systems. It is one of the ways in which decisions by the administrative authorities can be tainted or, put differently, one of the grounds on which they can be set aside.
167. There is misuse of power when an authority uses its power for a purpose other than the one for which it was conferred. It is based on the idea that the authorities are not free to choose the aims which they can pursue, and must only use their powers to further the goals for which the law has bestowed those powers on them. This means two things: first, that the authorities must act in the public interest, and secondly, that each of their powers must only be used for the specific purpose or purposes for which it was conferred.
168. According to information available to the Court, the courts of several High Contracting States accept as proof of misuse of power the terms of the impugned decision, documents in the file relating to the adoption of that decision, documents created in the course of the judicial-review proceedings, presumptions of fact, and, more generally, contextual evidence. When faced with a situation in which an authority has pursued both an authorised and an ulterior purpose, they assess which of those purposes was predominant. If they find that the authorised purpose was predominant, they regard the authority's decision as valid. If, conversely, they find that the ulterior purpose was predominant, they quash the decision as invalid.
THE LAW
I. Scope of the case
169. The Court considers it important to clarify from the outset the scope of the case.
170. The applicant's complaints concerned only his deprivation of liberty between his arrest on 21 May 2013 and his conviction by the Kutaisi City Court on 17 February 2014 on the criminal charges against him relating to the State Programme for Job Seekers and the house in the village of Kvariati. The Court is therefore not directly concerned with whether the applicant's detention following his conviction was compatible with the Convention, or with the other criminal cases against the applicant (see paragraphs 56-59 above).
II. Alleged violation of Article 5 § 1 of the Convention
171. The applicant complained that his arrest and pre-trial detention had been unlawful and unjustified. He relied on Article 5 § 1 of the Convention, which provides, in so far as relevant:
«Everyone has the right to liberty and security of person. No one shall be deprived of his liberty save in the following cases and in accordance with a procedure prescribed by law:»
(c) the lawful arrest or detention of a person effected for the purpose of bringing him before the competent legal authority on reasonable suspicion of having committed an offence or when it is reasonably considered necessary to prevent his committing an offence or fleeing after having done so[.]»
A. The Chamber judgment
172. The Chamber did not deal with the lawfulness of the applicant's arrest.
173. With regard to the pre-trial detention, the Chamber held that the applicant's case could not be likened to cases in which the detainees had been held in custody solely on the basis that the prosecution had filed an indictment against them, and thus without a clear legal basis and for a potentially unlimited period of time. Though such a problem had existed in Georgia under the 1998 Code of Criminal Procedure, that was no longer the case under the 2010 Code of Criminal Procedure. The absence of a time-limit in the decisions to place the applicant in pre-trial detention, which was consistent with the Georgian courts' practice at that time, did not make that detention unlawful within the meaning of Article 5 § 1 of the Convention, since Article 205 § 2 of the 2010 Code made it clear that pre-trial detention could not last longer than nine months, which was a point that the applicant could easily have understood through the advice of his counsel. Moreover, under Article 206 of that Code he could at any point during those nine months have sought release on the basis that the grounds for his pre-trial detention had ceased to obtain. It could not therefore be said that he had been detained for a potentially unlimited time or otherwise placed in a position of legal uncertainty.
B. The parties' submissions to the Grand Chamber
1. The applicant
174. The applicant submitted that his arrest had been unlawful because it had been made without a judicial warrant although none of the exceptions to that requirement applied in his case. The circumstances of his arrest showed that the decision to take him into custody had been taken in advance and for an ulterior purpose, and that the summons to appear for questioning had not been a bona fide attempt to obtain his cooperation in relation to the case. Yet, despite the lack of any urgency, the authorities had not applied for a warrant. Moreover, even though the applicant had specifically asked the Kutaisi City Court to review the lawfulness of his arrest, that court had not done so in any detail.
175. The pre-trial detention had not met the requirement of legal certainty because, when deciding to place the applicant in detention, the Kutaisi City Court had not fixed its duration. Although that court had made a passing reference to Article 205 of the Code of Criminal Procedure, the second paragraph of which laid down the maximum duration of pre-trial detention, it had not made it clear for how long it was placing the applicant in custody. Since the nine-month maximum could arguably be counted separately for each charge, and since the applicant had been presented with several charges, the position in his case had been particularly uncertain. The Georgian courts' practice of not fixing time-limits for pre-trial detention was in breach of the requirement of legal certainty. That was not offset by the possibility of subsequently seeking review of the detention because under Georgian law the bar for doing so was too high: only where «new essential issues» had arisen after the initial placement in detention.
176. Moreover, the detention had been unjustified, as a less restrictive measure could have been used. In opting for detention, the Kutaisi City Court had principally had regard to the seriousness of the charges against the applicant rather than his personal circumstances, and had not explored whether a less stringent measure, such as bail or a personal surety, possibly combined with measures restricting the possibility of leaving Georgia, could have ensured the applicant's availability for trial. The real purpose of his detention had been to exclude him from political life. The ulterior motives for the detention had become manifest when the applicant had been taken to the Chief Public Prosecutor on 14 December 2013 and asked for information and threatened by him. That incident had shown that the detention had been arbitrary.
2. The Government
177. The Government submitted that the applicant's arrest had fully complied with Article 171 of the Code of Criminal Procedure, which in turn was fully in line with Article 5 § 1 of the Convention. The arrest had been made without a warrant owing to the risk of flight. The decision to arrest had not been taken in advance, but had been based on the developments which had followed the summons to the applicant to appear for questioning: his wife's departure from Georgia and his reaction during questioning to the incriminating evidence with which he had been presented. Having reviewed the file, the Kutaisi City Court had been satisfied that no procedural breaches had occurred in the course of his arrest. The risk of the applicant's fleeing had been further corroborated by the incident on 30 November 2012, and confirmed by the Kutaisi City Court's decision to place him in pre-trial detention.
178. The arrest had been based on a reasonable suspicion that the applicant had committed the offences with which he had been charged. In the months before the arrest, the prosecuting authorities had obtained ample evidence supporting those charges. The Kutaisi City Court, whose decision had been upheld by the Kutaisi Court of Appeal, had reviewed the prosecution's assessment of that evidence and had been satisfied of the existence of a reasonable suspicion. The purpose of the applicant's arrest had only been to bring him before a competent legal authority — which had been done the following day. There was no evidence that the authorities had had anything else in mind.
179. The applicant's pre-trial detention had also been lawful and justified. The prosecution had supported its request to place him in pre-trial detention with enough evidence and arguments, and the Kutaisi City Court had found that a less stringent measure would not have prevented the risks of flight or obstruction of the proceedings.
C. The Court's assessment
1. Whether the Grand Chamber has jurisdiction to examine the complaint relating to the applicant's arrest
180. The «case» referred to the Grand Chamber under Article 43 of the Convention is the application as it was declared admissible by the Chamber (see K. and T. v. Finland [GC], no. 25702/94, § 141, ECHR 2001-VII). In his application the applicant complained under Article 5 § 1 of the Convention of the alleged unlawfulness of his arrest. Though not specifically dealing with that complaint in its reasoning, the Chamber declared the application admissible as a whole. The complaint relating to the applicant's arrest was therefore covered by its admissibility decision. This is also borne out by the Chamber's adverting to the arrest in its description of the facts of the case (see paragraph 18 of its judgment). It follows that the Grand Chamber can examine the complaint that the arrest was in breach of Article 5 § 1 of the Convention (see, mutatis mutandis, K. and T. v. Finland, cited above, § 145; Kamasinski v. Austria, 19 December 1989, § 59, Series A no. 168; and Scott v. Spain, 18 December 1996, § 59, Reports of Judgments and Decisions 1996-VI).
2. General principles under Article 5 § 1 (c) of the Convention
181. Article 5 § 1 of the Convention guarantees the fundamental right to liberty and security, which is of primary importance in a «democratic society» (see De Wilde, Ooms and Versyp v. Belgium, 18 June 1971, § 65, Series A no. 12; Winterwerp v. the Netherlands, 24 October 1979, § 37, Series A no. 33; and Assanidze v. Georgia [GC], no. 71503/01, § 169, ECHR 2004-II). More generally, Article 5 is, together with Articles 2, 3 and 4, in the first rank of the fundamental rights that protect the physical security of the individual, and as such its importance is paramount (see Buzadji v. the Republic of Moldova [GC], no. 23755/07, § 84, ECHR 2016 (extracts)).
182. As is apparent from its wording, which must be read in conjunction with both sub-paragraph (a) and paragraph 3, which forms a whole with it, the first limb of Article 5 § 1 (c) only permits deprivation of liberty in connection with criminal proceedings (see, among other authorities, Ciulla v. Italy, 22 February 1989, § 38, Series A no. 148; Jëèius v. Lithuania, no. 34578/97, § 50, ECHR 2000-IX; and Schwabe and M.G. v. Germany, nos. 8080/08 and 8577/08, § 72, ECHR 2011 (extracts)).
183. To be compatible with that provision, an arrest or detention must meet three conditions.
184. First, it must be based on a «reasonable suspicion» that the person concerned has committed an offence, which presupposes the existence of facts or information which would satisfy an objective observer that the person concerned may have committed an offence. What is «reasonable» depends on all the circumstances, but the facts which raise a suspicion need not be of the same level as those necessary to justify a conviction, or even the bringing of a charge (see, among other authorities, Fox, Campbell and Hartley v. the United Kingdom, 30 August 1990, § 32, Series A no. 182; Labita v. Italy [GC], no. 26772/95, § 155, ECHR 2000-IV; and O'Hara v. the United Kingdom, no. 37555/97, §§ 34 and 36, ECHR 2001-X).
185. Secondly, the purpose of the arrest or detention must be to bring the person concerned before a «competent legal authority» — a point to be considered independently of whether that purpose has been achieved (see, among other authorities, Brogan and Others v. the United Kingdom, 29 November 1988, §§ 52-53, Series A no. 145-B; Murray v. the United Kingdom, 28 October 1994, §§ 67-68, Series A no. 300-A; and K.-F. v. Germany, 27 November 1997, § 61, Reports 1997-VII).
186. Thirdly, an arrest or detention under sub-paragraph (c) must, like any deprivation of liberty under Article 5 § 1 of the Convention, be «lawful» and «in accordance with a procedure prescribed by law» (see, among other authorities, Guzzardi v. Italy, 6 November 1980, § 102, Series A no. 39; Kemmache v. France (no. 3), 24 November 1994, §§ 37 and 42, Series A no. 296-C; and K.-F. v. Germany, cited above, § 63). Those two expressions, which overlap to an extent, refer essentially to domestic law and lay down the obligation to comply with its substantive and procedural rules (see, among other authorities, Winterwerp, §§ 39 and 45; Kemmache (no. 3), §§ 37 and 42; K.-F. v. Germany, § 63; and Assanidze, § 171, all cited above). That is not, however, sufficient; Article 5 § 1 of the Convention also requires that domestic law itself be compatible with the rule of law. This in particular means that a law which permits deprivation of liberty must be sufficiently accessible, precise and foreseeable in its application (see, among other authorities, Amuur v. France, 25 June 1996, § 50, Reports 1996-III; Jëèius , cited above, § 56; Baranowski v. Poland, no. 28358/95, § 52, ECHR 2000-III; and Kakabadze and Others v. Georgia, no. 1484/07, §§ 62 and 68, 2 October 2012). It also means that an arrest or detention must be compatible with the aim of Article 5 § 1, which is to prevent arbitrary deprivation of liberty (see, among other authorities, Winterwerp, § 39; Jëèius , § 56; Baranowski, § 51; Assanidze, § 171; and Kakabadze and Others, § 63, all cited above). This presupposes, in particular, that a deprivation of liberty genuinely conforms with the purpose of the restriction permitted by the relevant sub-paragraph of Article 5 § 1 (see Winterwerp, cited above, § 39; Ashingdane v. the United Kingdom, 28 May 1985, § 44, Series A no. 93; and Saadi v. the United Kingdom [GC], no. 13229/03, § 69, ECHR 2008).
3. Application of those principles
187. The applicant did not claim before the Court that his arrest had not been based on a reasonable suspicion of his having committed the offences in relation to which he was taken into custody, and the Government gave a full account of the incriminating material obtained by the authorities before the arrest (see paragraphs 29-31 and 174 above). Nothing in that material appears to cast doubt on the reasonableness of the suspicion against the applicant, either on the facts or as a matter of criminal law (compare Gusinskiy v. Russia, no. 70276/01, § 55, ECHR 2004-IV, and contrast Lukanov v. Bulgaria, 20 March 1997, §§ 42-45, Reports 1997-II; Kandzhov v. Bulgaria, no. 68294/01, §§ 57-61, 6 November 2008; Ilgar Mammadov v. Azerbaijan, no. 15172/13, §§ 90-99, 22 May 2014; and Rasul Jafarov v. Azerbaijan, no. 69981/14, §§ 121-32, 17 March 2016). Nor does it appear that the charges themselves were related to the exercise of the applicant's rights under the Convention.
188. There is, moreover, nothing to suggest that at the time of the applicant's arrest there was no intention to bring him before a competent legal authority. That happened the next day (see paragraphs 33 and 38 above). That was enough to make his arrest compatible with the «purpose» requirement of Article 5 § 1 (c) of the Convention (compare Gusinskiy, cited above, § 55). The question whether the arrest also pursued another purpose falls to be examined under Article 18 of the Convention.
189. It remains to be established whether the arrest was «lawful» and «in accordance with a procedure prescribed by law».
190. Under Article 171 § 1 of the Georgian Code of Criminal Procedure, an arrest must as a rule be based on a judicial warrant. Article 171 § 2 sets out the situations in which the arrest may, by way of exception, be made without a warrant. The only one relied on by the authorities in this case was point (e), according to which a warrant can be dispensed with if there is a risk of flight. Article 171 § 3 lays down a further requirement: that the risk cannot be prevented by an alternative measure that is proportionate to the circumstances of the alleged offence and to the characteristics of the accused (see paragraphs 26 and 144 above). The points on which the parties disagreed were whether there was such a risk in the applicant's case and whether it could have been averted without resorting to his arrest.
191. Although those questions concern the application of Georgian law, the Court is competent to examine them. As already noted, where the Convention refers back to domestic law, as it does in Article 5 § 1 (c), disregard of that law entails a breach of the Convention, which means that the Court can and should review whether that law was complied with (see, among other authorities, Winterwerp, cited above, § 46). Its power in that respect is, however, subject to inherent limits, because even where the Convention refers to domestic law, it is in the first place for the national authorities to interpret and apply that law (see Winterwerp, § 46; Kemmache (no. 3), § 37; and Lukanov, § 41, all cited above).
192. In the record of the applicant's arrest, the investigator noted that in 2012 he had tried to cross the border with a fake passport, which made it likely that he would attempt to leave Georgia, and that he had been out of the country many times, which showed that he would have no difficulties going abroad (see paragraph 26 above). Accordingly, she answered the first question directly and the second one implicitly. The Court does not find that her findings on those two points, which should not be revisited with the benefit of hindsight, were arbitrary or patently in breach of Article 171 §§ 2 and 3 of the Code of Criminal Procedure. Whilst a fuller explanation of why the risk of the applicant's fleeing was sufficiently serious and could not be averted otherwise than by arresting him would have been desirable, nothing suggests that the level of detail of the reasons set forth in the record of the applicant's arrest clearly fell short of the requirements of Georgian law.
193. Moreover, when deciding the next day whether or not to place the applicant in pre-trial detention, the Kutaisi City Court also touched, albeit briefly, on the lawfulness of his arrest (see paragraph 39 above), and its decision was upheld by the Kutaisi Court of Appeal (see paragraph 43 above). The Court cannot depart lightly from the national authorities' and courts' findings on the application of domestic law.
194. In view of the foregoing, the Court finds no breach of Article 5 § 1 of the Convention in relation to the applicant's arrest.
(b) The applicant's pre-trial detention
195. As already noted, the applicant did not claim before the Court that his arrest and pre-trial detention had not been based on a reasonable suspicion. He rather took issue with the Kutaisi City Court's failure to fix the duration of his pre-trial detention, and argued that the detention had been unjustified because it had been imposed without due consideration for his personal situation and because it had in reality pursued an ulterior purpose.
196. The Court does not find that either of those points casts doubt on the compatibility of the applicant's pre-trial detention with Article 5 § 1 (c) of the Convention.
197. The Kutaisi City Court's failure to fix its duration does not raise an issue under that provision. That was not required under Georgian law (contrast Logvinenko v. Russia, no. 44511/04, §§ 37-38, 17 June 2010; Fedorenko v. Russia, no. 39602/05, §§ 48-50 and 54-55, 20 September 2011; and Roman Petrov v. Russia, no. 37311/08, §§ 43-45, 15 December 2015). Article 18 § 6 of the Georgian Constitution and Article 205 § 2 of the Code of Criminal Procedure limit pre-trial detention to nine months, but that does not mean that the court imposing it must specify its duration in its decision. Article 206 § 6 of the Code, which sets out the elements which the court's decision on pre-trial detention must contain, says nothing about an obligation to fix the period of the detention (see paragraphs 148 and 151 above).
198. Nor is there a freestanding requirement under Article 5 § 1 of the Convention that decisions ordering pre-trial detention fix its duration.
199. It is true that detention for an unpredictable amount of time owing to a legislative gap is in breach of the requirement of legal certainty (see Baranowski, cited above, § 56; Gigolashvili v. Georgia, no. 18145/05, §§ 31 and 35, 8 July 2008; Yeloyev v. Ukraine, no. 17283/02, § 53, 6 November 2008; Solovey and Zozulya v. Ukraine, nos. 40774/02 and 4048/03, §§ 70-72, 27 November 2008; Ramishvili and Kokhreidze v. Georgia, no. 1704/06, §§ 106-10, 27 January 2009; Feldman v. Ukraine, nos. 76556/01 and 38779/04, § 73, 8 April 2010; Kharchenko v. Ukraine, no. 40107/02, § 74, 10 February 2011; Tymoshenko v. Ukraine, no. 49872/11, § 267, 30 April 2013; and Gal v. Ukraine, no. 6759/11, § 36, 16 April 2015). But that was not the case here. Georgian law provided a clear basis for the applicant's pre-trial detention and itself limited its duration. Admittedly, in three judgments the Court has said that if a national court does not fix the duration of pre-trial detention, that gives rise to uncertainty even if its maximum is clear from domestic law (see Lutsenko v. Ukraine, no. 6492/11, § 73, 3 July 2012; Gal, cited above, § 37; and Kleutin v. Ukraine, no. 5911/05, § 105, 23 June 2016). But those rulings must be understood in context. In all three cases the national courts had also failed to give even minimally cogent reasons for ordering pre-trial detention. They are similar to several cases in which the Court found a breach of Article 5 § 1 of the Convention owing to the combination of a lack of any reasons for ordering pre-trial detention and a failure to fix its duration (see Khudoyorov v. Russia, no. 6847/02, §§ 136-37, ECHR 2005-X (extracts); Vladimir Solovyev v. Russia, no. 2708/02, §§ 95-98, 24 May 2007; Gubkin v. Russia, no. 36941/02, §§ 111-14, 23 April 2009; Arutyunyan v. Russia, no. 48977/09, §§ 92-93, 10 January 2012; and Pletmentsev v. Russia, no. 4157/04, § 43, 27 June 2013, with further references). Those judgments should not therefore be read as laying down a requirement under Article 5 § 1 of the Convention for the national courts to fix the duration of pre-trial detention in their decisions regardless of how the matter is regulated in domestic law. All that this provision requires is rules that are foreseeable in their application.
200. Under Article 205 § 2 of the Georgian Code of Criminal Procedure, the applicant could not be detained for more than nine months in connection with the charges against him (see paragraph 148 above). It cannot therefore be said that there was uncertainty about the rules governing his pre-trial detention or a risk that it would last indefinitely.
201. In the event, he was convicted on 17 February 2014, eight months and twenty-seven days after being arrested (see paragraph 53 above).
202. It is true that in 2015 Georgia's Constitutional Court held that to the extent that Article 205 § 2 of the Code could be read as allowing someone to be kept in pre-trial detention for more than nine months if the prosecuting authorities brought further charges against him in a separate case with undue delay, it was in breach of Article 18 §§ 1 and 6 of the Constitution (see paragraph 150 above). However, the reasons given by that court show that its ruling was meant to forestall the possibility for the prosecuting authorities to keep bringing fresh charges against someone already in pre-trial detention to justify prolonging that detention beyond the nine-month period.
203. No such issue, however, arose in the applicant's case. Between his arrest on 21 May 2013 and his conviction on 17 February 2014 he was presented with further charges twice. The first time was on 28 May 2013, six days after he was first placed in pre-trial detention (see paragraph 56 above). Those charges, though leading to a separate decision on 30 May 2013 by the Tbilisi City Court to place him in pre-trial detention (ibid.), did not serve as a basis for keeping him in such detention for longer than nine months, as he was convicted in the criminal case under consideration here less than nine months after his arrest. The second time was on 24 June 2013, one month and five days after he was first placed in pre-trial detention (see paragraph 57 above). Those charges did not, however, become a basis for keeping the applicant in pre-trial detention, as the Tbilisi City Court turned down the prosecution's request to that effect (ibid.). All those factors, and in particular the relatively short interval between bringing the initial and the subsequent charges, make it hard to see those subsequent charges as an expedient on the part of the prosecuting authorities to circumvent the statutory rule capping the amount of time that the applicant could be kept in pre-trial detention.
204. Thus, to the extent that the bringing of fresh charges in separate proceedings could be said to introduce uncertainty in the application of Article 205 § 2 of the Code, it did not affect the applicant. In proceedings originating in an individual application the Court's task is not to review domestic law in the abstract but to determine whether the way in which it was applied to the applicant gave rise to a breach of the Convention (see, among other authorities, Golder v. the United Kingdom, 21 February 1975, § 39 in fine, Series A no. 18; Minelli v. Switzerland, 25 March 1983, § 35, Series A no. 62; and Nikolova v. Bulgaria [GC], no. 31195/96, § 60, ECHR 1999-II).
205. Whether the Kutaisi City Court paid enough heed to the applicant's personal situation and, more generally, whether the reasons that it gave for placing him in pre-trial detention were sufficient raises an issue not under Article 5 § 1, but under Article 5 § 3 (see De Jong, Baljet and Van den Brink v. the Netherlands, 22 May 1984, § 44, Series A no. 77; Khodorkovskiy v. Russia, no. 5829/04, §§ 161 and 163, 31 May 2011; Mikiashvili v. Georgia, no. 18996/06, § 94, 9 October 2012; Buzadji, cited above, § 99 in fine; and Vašèenkovs v. Latvia, no. 30795/12, § 42, 15 December 2016). This will be examined in detail below. In view of the case-law cited in paragraph 199 above, it cannot be said that the reasons given by that court for placing the applicant in pre-trial detention suffered from such shortcomings as to call into question the lawfulness of the detention within the meaning of Article 5 § 1 (contrast Lutsenko, §§ 67-72, and Tymoshenko, §§ 269-70, both cited above).
206. Moreover, the reasons given by that court show that the applicant's pre-trial detention did pursue a purpose consistent with sub-paragraph (c) of Article 5 § 1 of the Convention. That was enough to make it compatible with that provision. As already noted, the question whether it also pursued another purpose falls to be examined under Article 18 of the Convention.
207. In sum, the applicant's pre-trial detention was in line with Georgian law, which, as applied to him, was sufficiently foreseeable and was not arbitrary.
208. There has therefore been no breach of Article 5 § 1 in relation to the applicant's pre-trial detention.
III. Alleged violation of Article 5 § 3 of the Convention
209. The applicant complained that the Georgian courts had not given relevant and sufficient reasons for his pre-trial detention, either when they had first imposed it or when they had later reviewed it. He relied on Article 5 § 3 of the Convention, which provides, in so far as relevant:
«Everyone arrested or detained in accordance with the provisions of paragraph 1 (c) of this Article... shall be entitled to trial within a reasonable time or to release pending trial. Release may be conditioned by guarantees to appear for trial.»
A. The Chamber judgment
210. The Chamber noted that the applicant had spent a total of eight months and twenty-seven days in pre-trial detention. The whole of that period could not automatically be justified on the basis of the reasons set out in the initial decisions to place him in detention. It was therefore necessary to verify not only whether the courts had given relevant and sufficient reasons for placing the applicant in detention, but also whether they had done so when rejecting the applicant's request for release on 25 September 2013. The initial decisions had endorsed both reasons cited by the prosecution for placing the applicant in custody: the risk that he would flee and the risk that he would obstruct the proceedings. The latter risk had been substantiated by reference to the applicant's former high position and by his conduct during the incident of 30 November 2012. The former risk had been borne out by the applicant's possession of a fake passport, his wife's hasty departure abroad on the day he had been summoned for questioning, and the discovery of large sums of cash in his flat. All of those grounds had been sufficiently specific. It had therefore not been unreasonable to place the applicant in pre-trial detention.
211. By contrast, when the applicant sought release on 25 September 2013, the Kutaisi City Court, instead of checking even more carefully whether his continued detention remained justified, had rejected his request with one sentence, without giving any reasons for its decision, in breach of the relevant provisions of the 2010 Code of Criminal Procedure and of Article 5 § 3 of the Convention.
B. The Government's preliminary objection
1. The parties' submissions
212. The Government submitted that the applicant had failed to appeal against the Kutaisi City Court's decision of 25 September 2013 to the Investigative Chamber of the Kutaisi Court of Appeal, as would have been possible under Article 207 of the Code of Criminal Procedure. Such an appeal was an adequate and effective remedy. The Government therefore invited the Grand Chamber to declare the complaint inadmissible on that ground, pointing out that under Article 35 § 4 in fine of the Convention the Court could do so at «any stage of the proceedings».
213. In their oral submissions on behalf of the applicant, his representatives submitted that under the Georgian Code of Criminal Procedure decisions taken by the first-instance court during the pre-trial conference hearing were not amenable to appeal.
2. The Grand Chamber's assessment
214. Under Article 35 § 4 in fine of the Convention, the Court can dismiss an application that it considers inadmissible «at any stage of the proceedings». The Grand Chamber can therefore examine, if appropriate, questions relating to the admissibility of an application. If it finds that an application, or part of it, should have been declared inadmissible, it may — even at the merits stage — reconsider the decision in that respect (see, among other authorities, Odièvre v. France [GC], no. 42326/98, § 22, ECHR 2003-III; Azinas v. Cyprus [GC], no. 56679/00, § 32, ECHR 2004-III; and Muršiæ v. Croatia [GC], no. 7334/13, § 69, ECHR 2016). But that possibility is subject to Rule 55 of the Rules of Court, according to which «[a]ny plea of inadmissibility must, in so far as its character and the circumstances permit, be raised by the respondent Contracting Party in its written or oral observations on the admissibility of the application submitted as provided in Rule 51 or 54 [of the Rules of Court]» (see K. and T. v. Finland, cited above, § 145; N.C. v. Italy [GC], no. 24952/94, § 44, ECHR 2002-X; and Sejdovic v. Italy [GC], no. 56581/00, § 41, ECHR 2006-II). Only exceptional circumstances, in particular that the grounds for the plea occurred or came to light later, could dispense a respondent Government from the obligation to raise it in their observations under Rule 51 or 54 (see N.C. v. Italy, cited above, § 44; Mooren v. Germany [GC], no. 11364/03, § 57, 9 July 2009; and Medvedyev and Others v. France [GC], no. 3394/03, § 69, ECHR 2010).
215. In their observations on the admissibility of the application filed in the course of the Chamber proceedings the Government did not claim that the applicant could have availed himself of the remedy under Article 207 of the Code of Criminal Procedure. They did not argue that there were exceptional circumstances that dispensed them from the obligation to do so, and the Grand Chamber has itself been unable to discern any such circumstances. The Government are thus estopped from raising that objection.
216. It follows that the objection must be dismissed.
C. Merits of the complaint
1. The parties' submissions
217. The applicant submitted that the decision to place him in pre-trial detention had been essentially motivated by the seriousness of the charges against him and had failed to take into account his arguments in favour of his release. He invited the Grand Chamber to disregard the specific points pleaded by the prosecution in support of their contention that he might flee, noting that neither the Kutaisi City Court nor the Kutaisi Court of Appeal had mentioned them in their decisions. He also pointed out that he had been allowed to travel out of Georgia six times after the incident of 30 November 2012, each time returning as scheduled. The risk of his obstructing the proceedings had not been properly established either. Lastly, the courts had failed to duly consider alternative measures, such as bail or a personal guarantee.
218. The applicant went on to argue that the Kutaisi City Court's failure to give reasons for its decision of 25 September 2013 had been in breach of the Code of Criminal Procedure and had been particularly problematic since at that time he had already been in custody for four months.
219. The Government submitted that in their request that the applicant be placed in pre-trial detention, the prosecution had put forward a number of concrete arguments in support of their submission that there was a risk that he would flee or obstruct the proceedings. The Kutaisi City Court had heard those arguments at a public hearing at which the applicant had been able to comment on them, and had then endorsed them, as had the Kutaisi Court of Appeal.
220. The Government went on to submit that in opposing the applicant's request for release of 25 September 2013 the prosecution had likewise cited a number of concrete arguments. Those arguments had formed the basis for the Kutaisi City Court's decision to reject the applicant's request. That court had made its decision after fully adversarial proceedings and had taken into consideration all arguments put forward by the parties in those proceedings. Its oral ruling had not breached the Code of Criminal Procedure.
2. The Court's assessment
(a) Period to be taken into consideration
221. The period to be taken into consideration began on 21 May 2013, when the applicant was arrested, and ended on 17 February 2014, when he was convicted at first instance (see paragraphs 26 and 53, and Buzadji, cited above, § 85, with further references). It therefore lasted eight months and twenty-seven days.
(b) The reasonableness of that period
222. The persistence of a reasonable suspicion that the detainee has committed an offence is a condition sine qua non for the validity of his or her continued detention. But when the national judicial authorities first examine, «promptly» after the arrest, whether to place the arrestee in pre-trial detention, that suspicion no longer suffices, and the authorities must also give other relevant and sufficient grounds to justify the detention. Those other grounds may be a risk of flight, a risk of pressure being brought to bear on witnesses or of evidence being tampered with, a risk of collusion, a risk of reoffending, or a risk of public disorder and the related need to protect the detainee (see Buzadji, cited above, §§ 87-88 and 101-02, with further references). Those risks must be duly substantiated, and the authorities' reasoning on those points cannot be abstract, general or stereotyped (see, among other authorities, Letellier v. France, 26 June 1991, § 51, Series A no. 207; Clooth v. Belgium, 12 December 1991, § 44, Series A no. 225; Smirnova v. Russia, nos. 46133/99 and 48183/99, § 63, ECHR 2003-IX (extracts); and Giorgi Nikolaishvili v. Georgia, no. 37048/04, §§ 73 and 76, 13 January 2009).
223. In particular, the risk of flight cannot be gauged solely on the basis of the severity of the possible sentence; it must be assessed with reference to a number of other factors, such as the accused's character, morals, assets, links with the jurisdiction, and international contacts (see W. v. Switzerland, 26 January 1993, § 33 Series A no. 254-A; Smirnova, cited above, § 60; and Buzadji, cited above, § 90). Moreover, the last sentence of Article 5 § 3 of the Convention shows that when the only remaining reason for detention is the fear that the accused will flee and thus avoid appearing for trial, he or she must be released pending trial if it is possible to obtain guarantees that will ensure that appearance (see Wemhoff v. Germany, 27 June 1968, p. 25, § 15, Series A no. 7; Letellier, cited above, § 46; and, more recently, Lukoviæ v. Serbia, no. 43808/07, § 54, 26 March 2013).
224. Similarly, the risk of pressure being brought to bear on witnesses cannot be based only on the likelihood of a severe penalty, but must be linked to specific facts (see, among other authorities, Jarzyñski v. Poland, no. 15479/02, § 43, 4 October 2005; Koz³owski v. Poland, no. 31575/03, § 43, 13 December 2005; Krzysztofiak v. Poland, no. 38018/07, § 48, 20 April 2010; and Saghinadze and Others v. Georgia, no. 18768/05, § 137, 27 May 2010).
225. It is essentially on the basis of the reasons set out in the decisions of the national judicial authorities relating to the applicant's pre-trial detention and of the arguments made by the applicant in his requests for release or appeals that the Court is called upon to decide whether or not there has been a violation of Article 5 § 3 of the Convention (see, among other authorities, Wemhoff, cited above, pp. 24-25, § 12; Neumeister v. Austria, 27 June 1968, p. 37, §§ 4-5, Series A no. 8; Letellier, cited above, § 35; and Buzadji, cited above, § 91).
(ii) Application of those principles
(\alpha) The applicant's initial placement in pre-trial detention
226. The reasons given by the Kutaisi City Court for its decision to place the applicant in pre-trial detention — the risk that he would flee and would influence witnesses (see paragraph 39 above) — were relevant. The question is whether they were also sufficient.
227. The Kutaisi City Court did not set out all the arguments cited by the prosecution in relation to those matters, especially with respect to the risk of flight. It did, however, expressly refer to the prosecution's pleadings. By doing so, it made it clear that it had taken into account the specific points put forward by the prosecution and had found them sufficient to justify placing the applicant in pre-trial detention. Whilst more detailed reasoning would have been desirable, the Court is satisfied that this was enough in the circumstances, and that it can have regard to those specific points. It is true that under Article 5 § 3 of the Convention it is in the first place for the national judicial authorities to review all considerations for or against detention and set them out in their decisions (see, among other authorities, Letellier, § 35; Labita, § 152; and McKay, § 43, all cited above). But there is no single standard of reasoning in those matters, and nothing precludes the national judicial authorities from endorsing or incorporating by reference the specific points cited by the authorities seeking the imposition of pre-trial detention (see, mutatis mutandis, Helle v. Finland, 19 December 1997, §§ 56-60, Reports 1997-VIII, and Lãcãtuº and Others v. Romania, no. 12694/04, § 100, 13 November 2012).
228. The risk of the applicant's influencing witnesses was not strongly substantiated. It is true that many witnesses in the case against him were former subordinates of his, and that he wielded considerable influence in some sectors of Georgian society (see paragraph 31 above). But the proceedings had been opened more than five months before his arrest, and it was not asserted that during that time he had tried to influence any witnesses in those proceedings. The only concrete incident cited in support of that proposition — the applicant's alleged attempt to intimidate the head of the Border Police on 30 November 2012 — even assuming that it was true, which the applicant denied — had taken place before the case had been opened, and had no connection with the charges in respect of which the applicant was placed in pre-trial detention.
229. The risk of flight was established in more concrete terms. The prosecution referred, generally, to the applicant's wide network of international contacts and his many trips abroad. They also noted, more specifically, that his wife had left Georgia straight after he had been summoned for questioning on 21 May 2013, that a search of his flat had revealed large sums of cash which he might have prepared in order to facilitate his departure from Georgia, and that he still had a fake passport (see paragraph 34 above). Those facts, which were amplified by the seriousness of the punishment which awaited the applicant if convicted, suggest that at that time, straight after he was charged, the risk of his fleeing abroad could be seen as sufficiently real and incapable of being averted by a less restrictive measure.
230. The Court therefore finds that there has been no breach of Article 5 § 3 in relation to the applicant's initial placement in pre-trial detention.
(\beta) The continued justification for the applicant's pre-trial detention
231. The first challenge against the applicant's detention was made on 25 September 2013, four months after it had been imposed. In their submissions to the Kutaisi City Court on that date the applicant's counsel and the prosecution essentially rehashed the arguments about the risk of flight and the risk of influencing witnesses that they had already made on 22 May 2013. The only new arguments by the prosecution appear to have been that the applicant might have other unidentified fake passports and that such passports had already been used by other former officials to flee abroad, and that the risk of influencing witnesses remained, as the witnesses, though already interviewed, were still due to testify at trial, which was by law the only way of adducing their evidence. On the applicant's side, the only new argument appears to have been that the investigation had already been concluded (see paragraphs 47 and 48 above).
232. All those arguments had a bearing on the continued justification for the applicant's pre-trial detention, and none of them was entirely devoid of merit. Even if many of them were identical to those made four months previously, they all required a fresh examination, since by their very nature reasons which at first justify the imposition of pre-trial detention can change over time (see Letellier, cited above, § 39; I.A. v. France, 23 September 1998, §§ 105 and 110, Reports 1998-VII; and Kud³a v. Poland [GC], no. 30210/96, § 114, ECHR 2000-XI).
233. Yet the Kutaisi City Court said nothing in relation to any of those points (see paragraph 49 above). By omitting to give any reasons for its decision of 25 September 2013, it did not make it clear why it was persuaded by the reasons cited by the prosecution and why it found that they outweighed the arguments put forward by the applicant. It is not for the Court to supplement that omission (see Ilijkov v. Bulgaria, no. 33977/96, § 86, 26 July 2001; Panchenko v. Russia, no. 45100/98, § 105, 8 February 2005; and Giorgi Nikolaishvili, cited above, § 77).
234. In its subsequent decision, of 7 October 2013, the Kutaisi City Court briefly noted that the applicant had not pointed to any new facts or evidence, but had merely referred to the reasons set out in the initial decision to place the applicant in pre-trial detention. It thus entirely disregarded the passage of time and made it clear that it was for the applicant to show that his detention was no longer justified (see paragraph 51 above). However, under Article 5 § 3 of the Convention it is incumbent on the authorities, rather than the detainee, to establish the persistence of reasons justifying continued pre-trial detention (see Ilijkov, cited above, § 85, and Bykov v. Russia [GC], no. 4378/02, § 64 in fine, 10 March 2009). As already noted, even if such reasons exist when that detention is first imposed, they can by their very nature change over time. The reasons given by the Kutaisi City Court on 7 October 2013 did not therefore suffice to justify the continuation of the applicant's detention.
235. In view of the above, the Court concludes that, at least from 25 September 2013 onwards, the applicant's pre-trial detention ceased to be based on sufficient grounds, in breach of Article 5 § 3 of the Convention.
IV. Alleged violation of Article 5 § 4 of the Convention
236. The applicant complained that the Kutaisi City Court's decision of 25 September 2013 rejecting his request for release had been given orally and had not contained any reasons. He relied on Article 5 § 4 of the Convention, which provides:
«Everyone who is deprived of his liberty by arrest or detention shall be entitled to take proceedings by which the lawfulness of his detention shall be decided speedily by a court and his release ordered if the detention is not lawful.»
237. Noting that it had examined the lack of reasons for the Kutaisi City Court's decision of 25 September 2013 under Article 5 § 3 of the Convention, the Chamber did not find it necessary to review the same issue under Article 5 § 4 of the Convention.
238. The applicant pointed out that on 25 September 2013 the Kutaisi City Court had rejected his request for release orally and without giving any reasons for its decision, rendering his ensuing detention arbitrary. Since the initial risks of flight and obstruction of the proceedings — which had in any event never been duly substantiated — had necessarily diminished with the passage of time, the lack of any reasons had been particularly problematic.
239. The Government's submissions on that complaint are summarised in paragraph 220 above.
240. The Court has already examined, under Article 5 § 3 of the Convention, the Kutaisi City Court's failure to give any reasons for its decision of 25 September 2013 rejecting the applicant's request for release (see paragraph 233 above). It sees no need to deal with the same point under Article 5 § 4 of the Convention as well (see Khodorkovskiy and Lebedev v. Russia, nos. 11082/06 and 13772/05, § 525, 25 July 2013).
V. Alleged violation of Article 18 of the Convention taken in conjunction with Article 5 § 1
241. In his application, the applicant alleged that the purpose behind the criminal proceedings against him and his pre-trial detention had been to remove him from the political scene and to prevent him from standing in the Georgian presidential election in October 2013.
242. In his observations in reply to those of the Government, filed with the Chamber on 19 December 2014, the applicant further alleged that on 14 December 2013 the Chief Public Prosecutor had attempted to use his detention as leverage to pressure him to provide information about Mr Saakashvili's bank accounts and about Mr Zhvania's death.
243. The applicant relied on Article 18 of the Convention, which provides:
«The restrictions permitted under this Convention to the said rights and freedoms shall not be applied for any purpose other than those for which they have been prescribed.»
A. The Chamber judgment
244. The Chamber was not convinced that the criminal case against the applicant and his pre-trial detention had been intended to exclude him from Georgia's political life, noting that the only evidence cited in support of that allegation were statements by institutions, non-governmental organisations and public figures. It was, however, persuaded by the applicant's allegations about his late-night meeting with the Chief Public Prosecutor. It found the applicant's account coherent and detailed. It also noted that the applicant had voiced his allegations immediately after the meeting; that his story had been partly confirmed by an official, Ms L.M., who had been dismissed shortly after speaking out; that the authorities had not provided access to recordings by the prison surveillance cameras which could have shed light on the allegations; and that the authorities had not duly checked the incident or provided any materials from the inquiry into it by the General Inspectorate of the Ministry of Prisons. The Chamber concluded that the applicant's detention had been used not only for a legitimate law-enforcement purpose, but also for extraneous ones: to further the authorities' investigation into Mr Zhvania's death and to enable them to inquire into Mr Saakashvili's finances. It accordingly concluded that there had been a breach of Article 18 of the Convention.
B. The Government's preliminary objection
1. The parties' submissions
245. The Government submitted that the applicant had failed to raise his allegations about the meeting with the Chief Public Prosecutor within six months of the alleged meeting, or even within six months of his lawyer being informed that the inquiry into the matter by the Ministry of Prisons' General Inspectorate had been closed. In the Government's view, the applicant had thus failed to comply with the six-month rule laid down in Article 35 § 1 of the Convention.
246. The applicant submitted that he had raised his complaint under Article 18 of the Convention in good time. He also pointed out that the alleged incident had taken place after he had lodged his application, and stated that the Government's argument was misconceived.
2. The Grand Chamber's assessment
247. Although the Government did not raise the above objection in their observations on the admissibility of the application in the proceedings before the Chamber, there is no estoppel, notwithstanding the requirements of Rule 55 of the Rules of Court, because the six-month rule set out in Article 35 § 1 of the Convention is a public-policy one which the Court can, and indeed must, apply even of its own motion (see Sabri Güneº v. Turkey [GC], no. 27396/06, §§ 25-31, 29 June 2012, and Blokhin v. Russia [GC], no. 47152/06, §§ 102-03, ECHR 2016), and even for the first time in proceedings before the Grand Chamber following a referral (see Svinarenko and Slyadnev v. Russia [GC], nos. 32541/08 and 43441/08, § 85, ECHR 2014 (extracts)).
248. The Grand Chamber can therefore examine whether the six-month rule was complied with.
249. The secret meeting with the Chief Public Prosecutor was said to have taken place a little over three weeks after the application was lodged (see paragraphs 1 and 60 above). The allegations in respect of it could not therefore feature in the application. They were not duly raised before the Court until the applicant filed his observations in reply to those of the Government in the proceedings before the Chamber, on 19 December 2014. That was more than six months after the alleged meeting and even more than six months after the applicant's lawyer had been informed that the inquiry into the matter by the Ministry of Prisons' General Inspectorate had been completed (see paragraphs 89 above). If the allegations are to be seen as a separate complaint, they were out of time.
250. But the Grand Chamber does not find that the allegations were a separate complaint under Article 18 of the Convention. They were simply a further aspect, or a further argument in support of, the complaint already set out in the application, namely, that the restriction of the applicant's right to liberty had been applied for a purpose not prescribed by the Convention (see, mutatis mutandis, Sâmbata Bihor Greek Catholic Parish v. Romania (dec.), no. 48107/99, 25 May 2004; Rasmussen v. Poland, no. 38886/05, § 30, 28 April 2009; and Mathloom v. Greece, no. 48883/07, § 39, 24 April 2012, and contrast Ekimdjiev v. Bulgaria (dec.), no. 47092/99, 3 March 2005; Cornea v. Romania (dec.), no. 13755/03, § 51, 15 May 2012; Kýrlangýç v. Turkey, no. 30689/05, § 54, 25 September 2012; and Fábián v. Hungary [GC], no. 78117/13, §§ 95-97, ECHR 2017 (extracts)). In examining a complaint the Court can take account of facts which are subsequent to the application but are directly related to those covered by it (see Stögmüller v. Austria, 10 November 1969, p. 41, § 7, Series A no. 9; Matznetter v. Austria, 10 November 1969, pp. 31-32, § 5, Series A no. 10; and, more recently, Khayletdinov v. Russia, no. 2763/13, § 82, 12 January 2016).
251. It follows that the Grand Chamber is not precluded from dealing with those allegations and that the Government's objection must be dismissed.
C. Merits of the complaint
1. The parties' submissions
252. The applicant submitted that Article 18 was a fundamental provision of the Convention. Its object was to protect democratic values, which, as was clear from the Preamble and the Court's case-law, underlay the entire Convention. Pluralism, free elections and political parties were key among those values. That was particularly relevant in this case, in which criminal proceedings had been used to prevent a major opposition politician from taking part in the political process. The role of Article 18 was to prevent such abuses. The question how complaints under that provision were to be made out had been answered inconsistently by the Court in its case-law. Divergences could be detected in particular with respect to the standard of proof and the types of evidence capable of showing an ulterior purpose. Those points had to be resolved in a flexible and realistic way, for instance by requiring applicants to make a prima facie case and then shifting the burden of proof to the Government, or by taking account of the broader context.
In cases in which the authorities had pursued more than one purpose, the presence of even one purpose not prescribed by the Convention was sufficient to give rise to a breach.
253. In the applicant's case, there were two strands of evidence showing an ulterior purpose behind his arrest and pre-trial detention. On the one hand, there was evidence which showed that he had been taken out of his cell on 14 December 2013 and pressured by the Chief Public Prosecutor to provide information about Mr Zhvania's death and about Mr Saakashvili's bank accounts. On the other, there was the whole context showing that the applicant and other members of his political party had been targeted for political reasons.
254. The applicant's version of the events of 14 December 2013 was more credible than that of the Government for a number of reasons. He had informed his lawyers about the incident and then spoken publicly about it at the first opportunity. His successive accounts of it had been detailed and consistent. Senior officials had from the outset dismissed his allegations out of hand and opposed a proper investigation into them. Both investigations into those allegations had been carried out by officials who had not been sufficiently independent. The second investigation, by the Chief Public Prosecutor's Office, had been opened only after the Chamber judgment. The Government's explanation about the limited amount of time for which the surveillance camera footage was kept was unconvincing. The footage from the surveillance cameras of private establishments and the road-traffic cameras had not been properly examined and had not been provided to his lawyer, in spite of his express request. The statements by prison officers during the internal inquiry had been very brief and formulaic. Neither Mr O.P. nor Mr D.D., the main protagonists, had been interviewed in the course of that inquiry. Nor had any attempt been made to take the applicant to Mr D.D.'s office in order to check his assertion that he could recognise it. It was odd that in their statements gathered during the criminal investigation all the prison officers had been able, without referring to contemporaneous records, to recall their movements and actions on a particular day two and a half years earlier; that called their credibility into question. There was evidence from three inmates, Mr G.Ts., Mr I.P. and Mr K.T., which supported the applicant's account and which had not been properly rebutted by the Government. The statements of Mr O.P. and Mr D.D. during the second investigation were not credible. There had been no attempt to verify the applicant's allegations by checking the mobile telephone records of the men in the car transporting him from Prison no. 9 to the Penitentiary Department or by carrying out an identity parade. Lastly, no proper explanation had been given for the exorbitant bonuses paid to various prison officials in December 2013.
255. The facts showing that the criminal proceedings against the applicant had been politically motivated and intended to remove him from the political scene in the run-up to the 2013 presidential election and thereafter were that: (a) shortly after the October 2012 parliamentary election criminal proceedings had been opened against many former members of UNM governments and other former high officials from UNM, which had prompted many foreign governments, international bodies, such as the Parliamentary Assembly of the Council of Europe, and non-governmental organisations to express concern about possible political persecution; (b) senior figures from Georgian Dream had publicly called for UNM's elimination, and the Prime Minister had privately threatened a UNM politician with prosecutions against UNM figures; (c) in 2015 the Constitutional Court had deplored attempts to apply public pressure against it in the case brought by Mr G.U.; (d) in 2014 and 2015 courts in France, Greece and the United Kingdom had refused to extradite two high-ranking former UNM officials to Georgia, finding that the criminal prosecutions against them were politically motivated, and Interpol had recalled or refused to issue two «Red Notices» on the same basis; (e) the OSCE trial monitoring report had highlighted a number of shortcomings in the fourteen criminal cases against former UNM officials, including the cases against the applicant; (f) in the criminal case at issue in these proceedings, the prosecution had taken statements from 3,969 witnesses and had sought and obtained leave to call all of them at trial, with the intention of intimidating them, delaying the proceedings, and thus prolonging the applicant's pre-trial detention; (g) the proceedings in that case had been conducted in Kutaisi even though both the applicant and his co-defendant, Mr Z.T., as well as most of the witnesses lived in Tbilisi; (h) several thousand UNM activists and supporters had been repeatedly questioned and intimidated by the law-enforcement authorities, a number of UNM figures had been assaulted without an adequate police response to the incidents, and many UNM officials at local level had been forced to resign or dismissed and prosecuted.
256. The Government submitted that there were very few cases in which the Court had examined complaints under Article 18, as the Convention's whole structure rested on the assumption that the High Contracting Parties' authorities acted in good faith. It was for the applicant to demonstrate convincingly that the authorities' real aim had differed from the one proclaimed. A mere suspicion, however arguable, that the State's entire legal machinery had lacked independence and had been misused was not sufficient. Otherwise, the Court would have to find a breach of Article 18 in every case in which the applicant's status, wealth, reputation and so on gave rise to a suspicion that the restrictions of his or her Convention rights had been made for an ulterior political purpose. In other words, high political status did not grant immunity. That had been clearly stated in the Court's case-law under Article 18.
257. Cases in which a breach of Article 18 had been found could be split into two groups: those in which there had existed direct proof of an ulterior purpose, and those in which, in spite of the absence of such proof, it had been possible reasonably to infer an ulterior purpose from case-specific facts.
258. In cases of the first kind, the ulterior purpose had been directly spelled out in written documents: an agreement with the authorities or official decisions. Evidence of that sort could not reasonably be rebutted or validly challenged by the respondent Government. But no such evidence had been put forward in this case, and it did not therefore fall into that category.
259. In cases of the second kind, the Court had made reasonable inferences about the ulterior purpose from combinations of facts which had not been disputed between the parties and which had clearly demonstrated the ulterior purpose. But since all the facts in the case at hand continued to be disputed and since the Government had validly rebutted all assertions made by the applicant, none of which were based on objective proof, the case did not fall into that category either. There was therefore no room for inferences such as those drawn by the Chamber.
260. The presumption of good faith on the part of the authorities, although rebuttable in theory, was difficult to overcome in practice. The presence of several purposes could not overcome it either. It could only be rebutted through incontrovertible evidence provided by the applicant, and in assessing the point the Court could only take into account the specific facts of the case. The standard of proof under Article 18 was very high and could differ from those applied domestically, and the burden of proof remained on the applicant throughout the proceedings. All that had been clearly stated in the Court's case-law.
261. The criminal cases against the applicant and other UNM figures had been the result of more than twenty thousand complaints to the prosecuting authorities, lodged after the October 2012 elections by people who had fallen victim to abuses of power during UNM's time in office. The need to respect and redress the rights of those complainants had been underlined by the Council of Europe's Parliamentary Assembly and by the European Union Special Adviser on Constitutional and Legal Reform and Human Rights in Georgia. An International Prosecution Advisory Panel, set up in 2014 at the initiative of Georgia's Chief Public Prosecutor to review the materials in high-profile cases processed by the Georgian prosecuting authorities and consisting of three foreign criminal-justice professionals, had found the evidence in those cases sufficient to justify prosecution. This showed that the applicant's arrest and pre-trial detention had only been intended to bring him before a competent legal authority on a reasonable suspicion of having committed an offence. Since there had been no breach of Article 5 § 1 of the Convention, as confirmed by the Chamber, there was no room for a breach of Article 18 either. In fact, this was the only case in which the Court had found a violation of Article 18 in conjunction with Article 5 § 1 without having first found a violation of the latter — a possibility which had previously only been envisaged theoretically. In all previous cases, if the Court had found no breach of the Article in conjunction with which Article 18 had been pleaded, it had either not examined the complaint under Article 18 on the merits or had found no violation of that provision. The case at hand was also the only one in which the underlying facts continued to be disputed between the parties.
262. The evidence cited by the applicant in support of his claim that the prosecution against him had been politically motivated consisted of the opinions of others. However, under the Court's case-law, such opinions were not enough to show an ulterior purpose.
263. Nor was there any direct or indirect proof supporting the assertion that the applicant's detention had been used to obtain from him information about Mr Zhvania's death and Mr Saakashvili's bank accounts. All the facts to which the applicant referred in support of that assertion were disputed rather than clearly established, and hence could not form the basis of inferences. Apart from the statement of Ms L.M. in May 2014, there was no evidence corroborating the allegation that the applicant had been covertly taken to the Chief Public Prosecutor. That allegation, first voiced three days after the alleged incident, was not proof of its reality. It had been examined twice, first during the inquiry by the Ministry of Prisons' General Inspectorate and again in the course of the investigation by the Chief Public Prosecutor's Office. The ample evidence gathered in those procedures — witness statements, video footage and prison records — had shown the applicant's allegation to be false.
During the hearing before the Grand Chamber, the Government further stated that while no one had asked the applicant anything about Mr Zhvania's death on 14 December 2013, there was still a «huge question» to him in relation to that death (see paragraph 61 above).
2. The Court's assessment
(a) Interpretation and application of Article 18 of the Convention in the former Commission's and the Court's case-law
264. Since the Court's examination of this case has brought to light a need to clarify its case-law in this area, it will first provide a survey of the existing case-law.
265. The former Commission, having briefly referred to Article 18 when examining a complaint under Article 10 of the Convention (see X v. Austria, no. 753/60, Commission decision of 5 August 1960, Yearbook 3, p. 310) and then in the context of the validity of derogations under Article 15 of the Convention (see De Becker v. Belgium, no. 214/56, Commission report of 8 January 1960, Series B no. 2, pp. 132-33, § 271, and Denmark, Norway, Sweden and the Netherlands v. Greece, nos. 3321/67 and 3 others, Commission report of 5 November 1969, Yearbook 12, p. 112, § 225), dealt for the first time with a complaint under that Article in some detail in Kamma v. the Netherlands (no. 4771/71, Commission report of 14 July 1974, Decisions and Reports (DR) 1, p. 4). Mr Kamma had been detained on extortion charges, and the police had used his period in custody to question him about his alleged involvement in a murder. The Commission established two points which the Court has since confirmed (see paragraph 271 below): (a) although Article 18 cannot apply alone, it can be breached even if there is no violation of the Article in conjunction with which it is applied, and (b) it can only be contravened if the Convention right which has been interfered with is subject to restrictions — that is, is qualified rather than absolute. The Commission found no breach, saying that the police had been entitled to proceed as they had, and that the detention had not prejudiced Mr Kamma's position in the murder case (ibid., pp. 10-12).
266. In later cases the Commission dealt with such complaints in a more summary manner, dismissing them as manifestly ill-founded or on the merits for lack of proof (see, for instance, X v. the Netherlands, no. 5763/72, Commission decision of 18 December 1973, Collection 45, p. 76, at pp. 83-84; X and Y v. the Netherlands, no. 6202/73, Commission decision of 16 March 1975, DR 1, p. 66, at p. 71; Handyside v. the United Kingdom, no. 5493/72, Commission report of 30 September 1975, Series B no. 22, p. 52, §§ 174-75; McFeeley and Others v. the United Kingdom, no. 8317/78, Commission decision of 15 May 1980, DR 20, p. 44, at p. 102, § 133; Bozano v. Italy, no. 9991/82, Commission decision of 12 July 1984, DR 39, p. 147, at p. 157; and Bozano v. Switzerland, no. 9009/80, Commission decision of 12 July 1984, DR 39, p. 58, at p. 70).
267. Article 18 was given more attention in some Commission reports. For instance, in Engel and Others v. the Netherlands (nos. 5100/71 and 4 others, Commission report of 19 July 1974, Series B no. 20, p. 86, §§ 191-92) the Commission found that (a) the choice of disciplinary over criminal proceedings had not engaged Article 18 as it had not restricted the applicants' rights under the Convention, and that (b) the presence of a legitimate aim for an interference meant that no ulterior purpose under Article 18 could be made out. In Times Newspapers Ltd and Others v. the United Kingdom (no. 6538/74, Commission report of 18 May 1977, Series B no. 28, p. 77, §§ 263-65) in response to a submission that a side-effect of the interference could result in a breach of Article 18, the Commission said that there was no indication that the authorities had pursued any purpose different from the stated one, which it had already accepted as legitimate.
(ii) The Court's rulings prior to 2004
268. Until 2004 the Court had not found a separate breach of Article 18 or given more than very brief reasons for its findings in relation to that Article. In all cases which it examined on the merits and in which a complaint had been made under Article 18, the Court either found no need to deal with the complaint or dismissed it summarily by reference to its rulings under the substantive Articles in conjunction with which Article 18 had been pleaded — often because the parties had either not pursued the point at all or had done so with insufficient specificity (see, among others, Engel and Others v. the Netherlands, 8 June 1976, §§ 93 and 104, Series A no. 22; Handyside v. the United Kingdom, 7 December 1976, § 64, Series A no. 24; The Sunday Times v. the United Kingdom (no. 1), 26 April 1979, § 75, Series A no. 30; Sporrong and Lönnroth v. Sweden, 23 September 1982, § 76, Series A no. 52; De Jong, Baljet and Van den Brink, cited above, § 63; Bozano v. France, 18 December 1986, § 61, Series A no. 111; Akdivar and Others v. Turkey, 16 September 1996, § 99, Reports 1996-IV; Lukanov, cited above, § 49; United Communist Party of Turkey and Others v. Turkey, 30 January 1998, § 62, Reports 1998-I; Beyeler v. Italy [GC], no. 33202/96, § 129, ECHR 2000-I; Timurtaº v. Turkey, no. 23531/94, § 118, ECHR 2000-VI; Cyprus v. Turkey [GC], no. 25781/94, § 206, ECHR 2001-IV; Refah Partisi (the Welfare Party) and Others v. Turkey [GC], nos. 41340/98 and 3 others, § 137, ECHR 2003-II; and Tahsin Acar v. Turkey [GC], no. 26307/95, § 247, ECHR 2004-III).
269. Parallel to that, in its first ever judgment on the merits of a case and a number of subsequent ones, the Court used Article 18 as an aid to interpretation of the restriction clauses of other provisions of the Convention or its Protocols (see Lawless v. Ireland (no. 3), 1 July 1961, p. 59, § 38, Series A no. 3 (Article 15); De Wilde, Ooms and Versyp, cited above, § 93 (Article 8 § 2); Winterwerp, cited above, § 39 (Article 5 § 1); Guzzardi, cited above, § 102 (Article 5 § 1); Ashingdane, cited above, § 44 (Article 5 § 1); Lingens v. Austria, 8 July 1986, § 36, Series A no. 103 (Article 10 § 2); Gillow v. the United Kingdom, 24 November 1986, § 54, Series A no. 109 (Article 8 § 2); Weeks v. the United Kingdom, 2 March 1987, § 42, Series A no. 114 (Article 5 § 1); Beyeler, cited above, § 111 (Article 1 of Protocol No. 1); Kafkaris v. Cyprus [GC], no. 21906/04, § 117, ECHR 2008 (Article 5 § 1); Kucheruk v. Ukraine, no. 2570/04, § 177, 6 September 2007 (Article 5 § 1); and United Macedonian Organisation Ilinden-PIRIN and Others v. Bulgaria (no. 2), nos. 41561/07 and 20972/08, § 83, 18 October 2011 (Article 11 § 2)).
(iii) The Court's rulings since 2004
270. The first case in which the Court dealt with a complaint under Article 18 in more detail and found a breach of that provision was Gusinskiy (cited above, §§ 73-78). Mr Gusinskiy, a wealthy businessman who owned a media company, had been charged and placed in pre-trial detention in order to be coerced to sell that company to a State-owned company.
271. In that judgment the Court confirmed two lines of reasoning under Article 18 previously only mentioned in Commission decisions and reports and Court admissibility decisions (see Kamma, at p. 9; Bozano v. France, at p. 141; and Bozano v. Italy, at p. 157, all cited above, and E.O. and V.P. v. Slovakia (dec.), nos. 56193/00 and 57581/00, 16 September 2003, and Oates v. Poland (dec.), no. 35036/97, 11 May 2000). The first was that Article 18 could only be applied in conjunction with another Article of the Convention, but could be breached even if there was no breach of that other Article taken alone. The second was that a breach could only arise if the right at issue was qualified, that is, subject to restrictions permitted under the Convention (see Gusinskiy, cited above, § 73).
272. The Court did not, however, clarify two other important points. First, it did not explain what proof would be required to sustain an allegation that a restriction had been applied for an ulterior purpose. In Gusinskiy itself, direct proof flowed from a written agreement, endorsed by a government minister, linking the dropping of the charges against Mr Gusinskiy to the sale of his company, and from the terms of the decision discontinuing the criminal proceedings against him, which referred to that agreement; also, the respondent Government had not sought to deny that link (ibid., § 75). Secondly, the judgment did not clearly explain what the position was when, as had happened in that case, and as often happens in practice, there was a plurality of purposes, that is, when a restriction pursued both a purpose prescribed by the Convention and an ulterior one; it merely stated that since Mr Gusinskiy's right to liberty had been restricted not only for the purpose prescribed under Article 5 § 1 (c) of the Convention but also for other reasons, there had been a breach of Article 18 (ibid., §§ 77-78).
273. Even after that judgment the Court has on a number of occasions dismissed or declined to examine complaints under Article 18 without giving detailed reasons, as it had done before 2004 (see, among others, Öcalan v. Turkey [GC], no. 46221/99, § 206, ECHR 2005-IV; Sisojeva and Others v. Latvia (striking out) [GC], no. 60654/00, § 129, ECHR 2007-I; Nemtsov v. Russia, no. 1774/11, §§ 129-30, 31 July 2014; Navalnyy and Yashin v. Russia, no. 76204/11, § 116-17, 4 December 2014; Frumkin v. Russia, no. 74568/12, §§ 172-73, ECHR 2016 (extracts); Kasparov v. Russia, no. 53659/07, §§ 73-74, 11 October 2016; and Kasparov and Others v. Russia (no. 2), no. 51988/07, § 55, 13 December 2016).
274. The Court reverted to a more detailed analysis of a complaint under Article 18 in 2007 when, in Cebotari v. Moldova (no. 35615/06, §§ 49-53, 13 November 2007), it found that the head of a State-owned company had been placed in pre-trial detention on fabricated charges in order to pressure him with a view to hindering a private company with which he was linked from pursuing its application to the Court. The Court based that finding on the fact that the materials in the case could not lead an objective observer reasonably to believe that Mr Cebotari could have committed the offence in relation to which he had been detained, although it was also influenced by the context of the case (ibid., §§ 52-53).
275. The next case in which the Court dealt in detail with a complaint under Article 18 was Khodorkovskiy (cited above). Mr Khodorkovskiy, a wealthy businessman who was also active in politics, complained that the real aims of a criminal case against him and his related pre-trial detention were to take him out of the public arena and enable the State to appropriate the assets of his company, Yukos, one of the biggest oil producers in Russia (ibid., §§ 249 and 251). The Court found no breach of Article 18. It started from the general assumption that the High Contracting States' authorities acted in good faith, and held that it could only be rebutted if applicants «convincingly show[ed] that the real aim of the authorities [had] not [been] the same as that proclaimed (or as [could] be reasonably inferred from the context)» (ibid., § 255). In relation to such allegations, the Court «applie[d] a very exacting standard of proof», and the burden of proof remained on the applicant throughout the proceedings (ibid., § 256). The Court then found that the authorities' perception of Mr Khodorkovskiy as a serious political opponent and the benefit accruing to a State-owned company as a result of Yukos's demise were not enough to establish a breach of Article 18 because the criminal prosecution of anyone with such a high profile would benefit his opponents, and because the charges against Mr Khodorkovskiy had been genuine (ibid., §§ 257-58). The opinions of others — political institutions, non-governmental organisations or public figures — regarding the political motivation behind the case against him were not evidence in the legal sense (ibid., § 259). The rulings of courts which had refused to extradite associates of his to Russia, or had denied legal assistance to, issued injunctions against, or made awards against the Russian authorities in Yukos-related cases, although a strong argument, were not sufficient because the evidence and arguments before those courts could have differed from those before the Court, and because, in any event, the standard of proof applied by the Court in cases under Article 18 was very high and could be different from those applied domestically. The claim that the authorities had acted in bad faith throughout the entire criminal proceedings required «incontrovertible and direct proof», which, in contrast to Gusinskiy, was lacking (ibid., § 260).
276. In the related case of OAO Neftyanaya Kompaniya Yukos v. Russia (no. 14902/04, §§ 663-66, 20 September 2011), which concerned related tax proceedings leading to Yukos's demise, the Court likewise found no breach of Article 18. It again held that such finding could only be based on «incontrovertible and direct proof» adduced by the applicant (ibid., § 663). With reference to its conclusions regarding Yukos's substantive complaints, it found that the authorities had legitimately acted to counter tax evasion and that it was for the applicant company to show that in doing so they had had an improper purpose (ibid., § 664). As in Khodorkovskiy, the Court held that the opinions of others on the political reasons behind the case against Yukos were of little evidentiary value for the purposes of Article 18. Since there was no evidence of further defects in the tax proceedings, it could not conclude that the authorities had misused them to destroy Yukos and take control of its assets (ibid., § 665).
277. During the next two years the Court dealt with complaints under Article 18 in Lutsenko (cited above) and Tymoshenko (cited above). In neither case did it accept the allegations that the whole criminal cases against the applicants, former government ministers and leaders of opposition parties, had pursued political purposes. It focused instead on specific aspects of those proceedings (see Lutsenko, §§ 104 and 108, and Tymoshenko, § 298, both cited above). In Lutsenko this was the arguments in the investigator's request to place Mr Lutsenko in pre-trial detention that, by talking to the media, he was trying to distort public opinion, discredit the prosecuting authorities and influence his upcoming trial. For the Court, that showed that the detention had pursued a reason not envisaged by Article 5 § 1 (c) — to punish Mr Lutsenko for publicly disputing the charges against him (see Lutsenko, cited above, §§ 26 and 108-09). In Tymoshenko this was statements in the prosecution's request to place Ms Tymoshenko in pre-trial detention and in the corresponding court order which showed that the purpose had been to punish her for disrespect towards the court and perceived obstructive conduct during hearings (see Tymoshenko, cited above, §§ 30, 31 and 299).
278. In both of those cases the Court — while reiterating (see respectively §§ 106-07 and 294-95) the applicant's burden of proof as set out in Khodorkovsky (cited above, §§ 255-56), but not the requirement stated therein of «direct and incontrovertible proof» (ibid. § 260; see paragraph 275 above) — based its findings of a breach of Article 18 on direct written evidence of ulterior purpose, as it had done in Gusinskiy (cited above). The question of plurality of purposes did not arise, as in both cases the Court found that there had been no valid grounds to detain the applicants (see Lutsenko, §§ 63-65 and 67-72, and Tymoshenko, §§ 269-71, both cited above).
279. In the case of Khodorkovskiy and Lebedev (cited above, §§ 897-909), which concerned a later phase of the same criminal proceedings as Khodorkovskiy (cited above), the Court confirmed the approach to proof taken in that earlier case. It resisted the applicants' suggestion that if they provided contextual evidence of ulterior purpose, the burden to prove otherwise should shift to the respondent Government (see Khodorkovskiy and Lebedev, cited above, §§ 899-903). It did not accept that the whole criminal case against the applicants had been for an ulterior purpose, an allegation which the Court described as «sweeping» and contrasted with allegations about specific episodes in such proceedings. Even if there had been a mixed intent behind that case, the ulterior purpose was not fundamental or decisive, as the case concerned serious accusations relating to common criminal offences unrelated to the applicants' political activities and had a «healthy core» (ibid., §§ 904-08).
280. More recently, in the case of Tchankotadze v. Georgia (no. 15256/05, §§ 114-15, 21 June 2016), the Court found that public threats that the applicant, a high-ranking civil servant, would be «jailed», uttered by Mr Saakashvili, then a presidential candidate and later elected, were insufficient to find an ulterior purpose behind his prosecution and related pre-trial detention, in the absence of proof that the prosecuting or judicial authorities had themselves been driven by political motives.
281. In two other recent cases, Ilgar Mammadov and Rasul Jafarov (both cited above), the Court — while again emphasising (see respectively §§ 137-38 and 153-54) the applicant's burden of proof as set out in Khodorkovsky (cited above, §§ 255-56), but not the requirement of «direct and incontrovertible proof» (ibid. § 260; see paragraph 275 above) — found a breach of Article 18 of the Convention, basing itself on contextual evidence of ulterior purpose. The cases concerned the pre-trial detention of, respectively, an opposition politician and blogger critical of the Government, and that of a well-known human-rights activist. In both cases the Court analysed the factual and legal aspects of the charges and found that the detention had not been based on a reasonable suspicion, in breach of Article 5 § 1 (see Ilgar Mammadov, §§ 93-101, and Rasul Jafarov, §§ 121-34, both cited above). In itself, that was not enough to find a breach of Article 18, but proof of ulterior purpose — to silence or punish the applicant in the first case for criticising the authorities and spreading information that they were trying to suppress, and the applicant in the second case for his human-rights activities — derived from a juxtaposition of the lack of suspicion with contextual factors. In the first case, these were a close chronological correlation between the applicant's blog entries, the authorities' public statement denouncing them, the charges, and the arrest (see Ilgar Mammadov, cited above, §§ 141-43). In the second case, they were the increasingly harsh regulation of non-governmental organisations and their funding in Azerbaijan, allegations by officials and the pro-government media that activists such as the applicant were a «fifth column», and the contemporaneous detention of other such activists (see Rasul Jafarov, cited above, §§ 156-62).
(b) The need to clarify the case-law
282. The above survey of the case-law under Article 18 of the Convention shows that in the relatively few cases in which the Court has thus far examined complaints under that provision in some detail, it has, since Khodorkovskiy (cited above), started from the general assumption that the national authorities of the High Contracting States have acted in good faith, adding that this assumption can only be rebutted if the applicant convincingly shows that the purpose for which those authorities have restricted his or her rights under the Convention or the Protocols thereto was in reality not the one cited by them and permitted under the Convention. In other words, the Court's scrutiny in such cases has focused on the issue of proof of bad faith in this regard.
283. But inasmuch as they underscore the exhaustiveness of the purposes for which the rights in the Convention may be restricted, Article 18's terms («shall not be applied for any purpose other than...») appear capable of allowing a more objective assessment of the presence or absence of an ulterior purpose and thus of a misuse of power (« détournement de pouvoir», as stated in the Convention's Travaux Préparatoires — see paragraph 154 above). Moreover, an approach that simply focuses on proof of bad faith does not sit well with that taken by the Court with respect to the restriction clauses in the Convention, which Article 18 is intended to complement. For example, in examining whether an interference with the rights guaranteed by Articles 8 to 11 is «necessary in a democratic society» for the pursuit of a legitimate aim, the Court always insists that its supervision is not limited to ascertaining whether the respondent State's authorities have exercised their discretion reasonably, carefully and in good faith (see, for example, The Sunday Times (no. 1), cited above, § 59; Olsson v. Sweden (no. 1), 24 March 1988, § 68, Series A no. 130; and Perinçek v. Switzerland [GC], no. 27510/08, § 196 (iii), ECHR 2015 (extracts)).
In cases under Article 5 § 1, the authorities' good faith is likewise only one of the elements showing a lack of arbitrariness (see Saadi, cited above, §§ 69-74). Moreover, although «bad faith» and «ulterior purpose» are related notions, they are not necessarily equivalent in each case.
284. Furthermore, in the cases under Article 18 the Court's approach to proof has not been entirely consistent, since some, but not all, of the recent judgments have insisted on «direct and incontrovertible proof» of an ulterior purpose (see paragraphs 278 and 281 above).
285. Lastly, and perhaps most importantly, the above survey of the case-law shows that the Court has thus far not clearly separated the question how an ulterior purpose can be made out from the question how a restriction characterised by a plurality of purposes is to be analysed under Article 18 of the Convention.
286. It is thus necessary for the Court to clarify those points and, more generally, to spell out in some detail the manner in which Article 18 is to be interpreted and applied.
(c) Interpretation and application of Article 18 of the Convention
287. In a similar way to Article 14, Article 18 of the Convention has no independent existence (see, in relation to Article 14, Marckx v. Belgium, 13 June 1979, § 32, Series A no. 31; Van der Mussele v. Belgium, 23 November 1983, § 43, Series A no. 70; Rasmussen v. Denmark, 28 November 1984, § 29, Series A no. 87; Abdulaziz, Cabales and Balkandali v. the United Kingdom, 28 May 1985, § 71, Series A no. 94; Thlimmenos v. Greece [GC], no. 34369/97, § 40, ECHR 2000-IV; and Konstantin Markin v. Russia [GC], no. 30078/06, § 124, ECHR 2012 (extracts)); it can only be applied in conjunction with an Article of the Convention or the Protocols thereto which sets out or qualifies the rights and freedoms that the High Contracting Parties have undertaken to secure to those under their jurisdiction (see Kamma, at p. 9; Gusinskiy, § 73; Cebotari, § 49; Khodorkovskiy, § 254; OAO Neftyanaya Kompaniya Yukos, § 663; Lutsenko, § 105; Tymoshenko, § 294; Ilgar Mammadov, § 137; Rasul Jafarov, § 153; and Tchankotadze, § 113, all cited above, all of which expressed the same idea by saying that Article 18 «does not have an autonomous role»). This rule derives both from its wording, which complements that of clauses such as, for example, the second sentence of Article 5 § 1 and the second paragraphs of Articles 8 to 11, which permit restrictions to those rights and freedoms, and from its place in the Convention at the end of Section I, which contains the Articles that define and qualify those rights and freedoms.
288. Article 18 does not, however, serve merely to clarify the scope of those restriction clauses. It also expressly prohibits the High Contracting Parties from restricting the rights and freedoms enshrined in the Convention for purposes not prescribed by the Convention itself, and to this extent it is autonomous (see, mutatis mutandis, in relation to Article 14, Rasmussen, § 29; Abdulaziz, Cabales and Balkandali, § 71; Thlimmenos, § 40; and Konstantin Markin, § 124, all cited above). Therefore, as is also the position in regard to Article 14, there can be a breach of Article 18 even if there is no breach of the Article in conjunction with which it applies (see, on that point, Kamma, at p. 9; Gusinskiy, § 73; and Cebotari, § 49, all cited above).
289. Lastly, being aware — as already highlighted — of a certain inconsistency in its previous judgments regarding the use of the terms «independent» and «autonomous» in these contexts, the Court seizes the opportunity offered by the present case to align the language used in relation to Article 18 to that used in relation to Article 14, as has been done above.
290. It further follows from the terms of Article 18 that a breach can only arise if the right or freedom at issue is subject to restrictions permitted under the Convention (see Kamma, at p. 10; Gusinskiy, § 73; Cebotari, § 49; and OAO Neftyanaya Kompaniya Yukos, § 663, all cited above).
291. The mere fact that a restriction of a Convention right or freedom does not meet all the requirements of the clause that permits it does not necessarily raise an issue under Article 18. Separate examination of a complaint under that Article is only warranted if the claim that a restriction has been applied for a purpose not prescribed by the Convention appears to be a fundamental aspect of the case (see, mutatis mutandis, in relation to Article 14 of the Convention, Airey v. Ireland, 9 October 1979, § 30, Series A no. 32; Dudgeon v. the United Kingdom, 22 October 1981, § 67, Series A no. 45; Chassagnou and Others v. France [GC], nos. 25088/94 and 2 others, § 89, ECHR 1999-III; Aziz v. Cyprus, no. 69949/01, § 35, ECHR 2004-V; Timishev v. Russia, nos. 55762/00 and 55974/00, § 53, ECHR 2005-XII; and Oršuš and Others v. Croatia [GC], no. 15766/03, § 144, ECHR 2010).
292. A right or freedom is sometimes restricted solely for a purpose which is not prescribed by the Convention. But it is equally possible that a restriction is applied both for an ulterior purpose and a purpose prescribed by the Convention; in other words, that it pursues a plurality of purposes. The question in such situations is whether the prescribed purpose invariably expunges the ulterior one, whether the mere presence of an ulterior purpose contravenes Article 18, or whether there is some intermediary answer.
293. In assessing that point, the Court will begin by taking account of Article 18's wording and place in the general scheme of the Convention. As already noted, it complements the clauses which provide for restrictions of the rights and freedoms set forth in the Convention. Its wording («shall not be applied for any purpose other than») matches closely the wording of those clauses (for example, Article 5 § 1, second sentence: «save in the following cases»; Article 8 § 2: «no interference... except such as... is necessary in the interests of»; Article 9 § 2: «be subject only to such limitations as... are necessary... in the interests of»; and Article 11 § 2: «No restrictions... other than such as... are necessary... in the interests of»). The similarity is even clearer in the French text (Article 18: «que dans le but»; Article 5 § 1: «sauf dans les cas suivants»; Article 8 § 2: «Il ne peut y avoir ingérence ... que pour autant que»; Article 9 § 2: «d'autres restrictions que celle qui»; and Article 11 § 2: «ne peut faire l'objet d'autres restrictions que celles qui»). Since the Convention must be interpreted in a way which promotes harmony between its provisions (see, among other authorities, Klass and Others v. Germany, 6 September 1978, § 68, Series A no. 28; Stec and Others v. the United Kingdom (dec.) [GC], nos. 65731/01 and 65900/01, § 48, ECHR 2005-X; and A and B v. Norway [GC], nos. 24130/11 and 29758/11, § 133, ECHR 2016), and since, when using the same terms, its different provisions must normally be taken to refer to the same concept (see Perinçek , cited above, §§ 134 and 146, with further references), in interpreting Article 18 the Court must thus take into account its usual approach to those restriction clauses.
294. The lists of legitimate aims for the pursuit of which Articles 8 to 11 of the Convention permit interferences with the rights guaranteed by them are exhaustive (see Golder, cited above, § 44, and Šneersone and Kampanella v. Italy, no. 14737/09, § 90, 12 July 2011, with regard to Article 8 § 2; S.A.S. v. France [GC], no. 43835/11, § 113, ECHR 2014 (extracts), with regard to Article 9 § 2; The Sunday Times (no. 1), cited above, § 65, with regard to Article 10 § 2; and Sidiropoulos and Others v. Greece, 10 July 1998, § 38, Reports 1998-IV, with regard to Article 11 § 2; see also, generally in relation to Articles 8 to 11, Ždanoka v. Latvia [GC], no. 58278/00, § 115 (b), ECHR 2006-IV; Yumak and Sadak v. Turkey [GC], no. 10226/03, § 109 (iii), ECHR 2008; and Sitaropoulos and Giakoumopoulos v. Greece [GC], no. 42202/07, § 64, ECHR 2012).
295. Yet, in cases under those provisions — as well as under Articles 1, 2 and 3 of Protocol No. 1, or Article 2 §§ 3 and 4 of Protocol No. 4 — respondent Governments normally have a relatively easy task in persuading the Court that the interference pursued a legitimate aim, even when the applicants cogently argue that it actually pursued an unavowed ulterior purpose (see, for example, Weber v. Switzerland, 22 May 1990, §§ 44-45, Series A no. 177; Informationsverein Lentia and Others v. Austria, 24 November 1993, §§ 31 and 33, Series A no. 276; Federation of Offshore Workers' Trade Unions v. Norway (dec.), no. 38190/97, ECHR 2002-VI; and United Macedonian Organisation Ilinden-PIRIN and Others (no. 2), cited above, §§ 85-90).
296. The cases in which the Court has voiced doubts about the cited aim without ruling on the issue (see, for example, Kandzhov, cited above, § 73; Tãnase v. Moldova [GC], no. 7/08, §§ 164-70, ECHR 2010; Bayatyan v. Armenia [GC], no. 23459/03, § 117, ECHR 2011; and Stamose v. Bulgaria, no. 29713/05, § 32, ECHR 2012), left the issue open (see, for example, Christian Democratic People's Party v. Moldova, no. 28793/02, § 54, ECHR 2006-II; Christian Democratic People's Party v. Moldova (no. 2), no. 25196/04, § 19, 2 February 2010; and Alekseyev v. Russia, nos. 4916/07 and 2 others, § 69, 21 October 2010), or has rejected one or more of the cited aims (see, for example, Sidiropoulos and Others, cited above, §§ 37-38; Vereinigung Bildender Künstler v. Austria, no. 68354/01, § 31, 25 January 2007; Stoll v. Switzerland [GC], no. 69698/01, §§ 54-55, ECHR 2007-V; S.A.S. v. France, cited above, §§ 118-20; and Perinçek , cited above, §§ 146-54), are few and far between. The cases in which it has found a breach of the respective Article purely owing to the lack of a legitimate aim are rarer still (see Khuzhin and Others v. Russia, no. 13470/02, §§ 117-18, 23 October 2008; Nolan and K. v. Russia, no. 2512/04, §§ 73-74, 12 February 2009; P. and S. v. Poland, no. 57375/08, § 133, 30 October 2012; and Karajanov v. the former Yugoslav Republic of Macedonia, no. 2229/15, §§ 75-77, 6 April 2017), although in a recent case the Grand Chamber found an absence of legitimate aim and yet went on to examine whether the interference had been necessary (see Baka v. Hungary [GC], no. 20261/12, §§ 156-57, ECHR 2016).
297. The Court has indeed itself recognised that in most cases it deals with the point summarily (see S.A.S. v. France, cited above, § 114). Even when it excludes some of the cited aims, if it accepts that an interference pursues at least one, it does not delve further into the question and goes on to assess whether it was necessary in a democratic society to attain that aim (see, for example, Open Door and Dublin Well Woman v. Ireland, 29 October 1992, §§ 61-63, Series A no. 246-A; Sidiropoulos and Others, cited above, §§ 39-47; Nikula v. Finland, no. 31611/96, § 38, ECHR 2002-II; Vereinigung Bildender Künstler , cited above, §§ 29 and 32-39; Stoll, cited above, §§ 56-62 and 101-62; A.A. v. the United Kingdom, no. 8000/08, §§ 52-71, 20 September 2011; and Perinçek , cited above, §§ 155-57 and 196-281).
298. The list of situations in which Article 5 § 1 of the Convention permits deprivation of liberty is likewise exhaustive (see Engel and Others, cited above, § 57; Ireland v. the United Kingdom, 18 January 1978, § 194, Series A no. 25; Winterwerp, cited above § 37; and Saadi, cited above, § 43), except when it is being applied, in the context of an international armed conflict, to the detention of prisoners of war or of civilians who pose a threat to security (see Hassan v. the United Kingdom [GC], no. 29750/09, § 104, ECHR 2014). If a given instance of deprivation of liberty does not fit within the confines of one of the sub-paragraphs of that provision, as interpreted by the Court, it cannot be made to fit by an appeal to the need to balance the interests of the State against those of the detainee (see A. and Others v. the United Kingdom [GC], no. 3455/05, § 171, ECHR 2009, and Baisuev and Anzorov v. Georgia, no. 39804/04, § 60, 18 December 2012).
299. Though only sub-paragraphs (c) and (d) refer to the «purpose» of the types of deprivation of liberty which they cover, it is clear from their wording and the overall structure of Article 5 § 1 that this requirement is implicit in all sub-paragraphs. While that is a point which the Court checks in each case (see Stoichkov v. Bulgaria, no. 9808/02, § 52, 24 March 2005, in relation to sub-paragraph (a); Gatt v. Malta, no. 28221/08, §§ 42 and 48, ECHR 2010; Ostendorf v. Germany, no. 15598/08, § 97, 7 March 2013; and Baisuev and Anzorov, cited above, §§ 57-58, in relation to sub-paragraph (b); Engel and Others, cited above, § 69, and the judgments cited in paragraph 185 above in relation to sub-paragraph (c); Bouamar v. Belgium, 29 February 1988, § 50, Series A no. 129, in relation to sub-paragraph (d); Ashingdane, cited above, § 48, and Enhorn v. Sweden, no. 56529/00, § 35, ECHR 2005-I, in relation to sub-paragraph (e); and Chahal v. the United Kingdom, 15 November 1996, § 112, Reports 1996-V, and Saadi, cited above, §§ 77 and 79, in relation to sub-paragraph (f)), it usually does not neatly separate it from the other elements affecting the compatibility of the detention with Article 5 § 1.
300. Moreover, in such cases, if the Court is satisfied that the detention was for a purpose authorised under one sub-paragraph, it normally stops there, without checking whether it also pursued another aim (see, for example, Winterwerp, § 42 in fine; Brogan and Others, § 53; and K.-F. v. Germany, § 62, all cited above). Also, a single sub-paragraph is sufficient to legitimise the detention: when the respondent Government plead several, the Court examines each plea individually, on the understanding that it is sufficient for the detention to fall under one sub-paragraph to be compatible with Article 5 § 1 (see, for example, Engel and Others, §§ 67-69; Ciulla, §§ 35-40; Gatt, §§ 36 and 44-45; and Ostendorf, §§ 48, 76 and 89, all cited above).
301. On the other hand, if there is some manifest irregularity which, seen in context, shows that a deprivation of liberty was chiefly meant for an ulterior purpose — the applicants are detained on vague or fabricated charges to prevent or punish their participation in rallies (see Shimovolos v. Russia, no. 30194/09, §§ 52-57, 21 June 2011; Hakobyan and Others v. Armenia, no. 34320/04, § 123, 10 April 2012; Nemtsov, cited above, § 103; Gafgaz Mammadov v. Azerbaijan, no. 60259/11, §§ 107-08, 15 October 2015; Kasparov, cited above, §§ 50-56; Huseynli and Others v. Azerbaijan, nos. 67360/11 and 2 others, §§ 146-47, 11 February 2016; and Ibrahimov and Others v. Azerbaijan, nos. 69234/11 and 2 others, §§ 126-27, 11 February 2016); or the authorities manipulate procedures to prolong the detention for the same purpose (see Navalnyy and Yashin, cited above, §§ 92-95), or to delay having to obtain judicial authorisation for the detention, as required under domestic law (see Oleksiy Mykhaylovych Zakharkin v. Ukraine, no. 1727/04, §§ 86-88, 24 June 2010), or to proceed with a disguised extradition (see Bozano v. France, cited above, §§ 59-60; Nowak v. Ukraine, no. 60846/10, § 58, 31 March 2011; Azimov v. Russia, no. 67474/11, §§ 163 and 165, 18 April 2013; and Eshonkulov v. Russia, no. 68900/13, § 65, 15 January 2015); or the applicant is illegally abducted and surrendered to another State (see Iskandarov v. Russia, no. 17185/05, §§ 109-15 and 148-51, 23 September 2010); or the citizens of another State are indiscriminately arrested with a view to being deported en masse as a measure of reprisal (see Georgia v. Russia (I) [GC], no. 13255/07, §§ 185-86, ECHR 2014 (extracts)) — the Court finds an absence of a legitimate ground for the deprivation of liberty and accordingly a breach of Article 5 § 1.
302. That overview shows that although the legitimate aims and grounds set out in the restriction clauses in the Convention are exhaustive, they are also broadly defined and have been interpreted with a degree of flexibility. The real focus of the Court's scrutiny has rather been on the ensuing and closely connected issue: whether the restriction is necessary or justified, that is, based on relevant and sufficient reasons and proportionate to the pursuit of the aims or grounds for which it is authorised. Those aims and grounds are the benchmarks against which necessity or justification is measured (see The Sunday Times (no. 1), cited above, § 59).
303. That manner of proceeding should guide the Court in its approach to the interpretation and application of Article 18 of the Convention in relation to situations in which a restriction pursues more than one purpose. Some of those purposes may be capable of being brought within the respective restriction clause, while others are not. In such situations, the mere presence of a purpose which does not fall within the respective restriction clause cannot of itself give rise to a breach of Article 18. There is a considerable difference between cases in which the prescribed purpose was the one that truly actuated the authorities, though they also wanted to gain some other advantage, and cases in which the prescribed purpose, while present, was in reality simply a cover enabling the authorities to attain an extraneous purpose, which was the overriding focus of their efforts. Holding that the presence of any other purpose by itself contravenes Article 18 would not do justice to that fundamental difference, and would be inconsistent with the object and purpose of Article 18, which is to prohibit the misuse of power. Indeed, it could mean that each time the Court excludes an aim or a ground pleaded by the Government under a substantive provision of the Convention, it must find a breach of Article 18, because the Government's pleadings would be proof that the authorities pursued not only the purpose that the Court accepted as legitimate, but also another one.
304. For the same reason, a finding that the restriction pursues a purpose prescribed by the Convention does not necessarily rule out a breach of Article 18 either. Indeed, holding otherwise would strip that provision of its autonomous character.
305. The Court is therefore of the view that a restriction can be compatible with the substantive Convention provision which authorises it because it pursues an aim permissible under that provision, but still infringe Article 18 because it was chiefly meant for another purpose that is not prescribed by the Convention; in other words, if that other purpose was predominant. Conversely, if the prescribed purpose was the main one, the restriction does not run counter to Article 18 even if it also pursues another purpose.
306. This interpretation is consistent with the case-law of the Contracting States' national courts and of the Court of Justice of the European Union (see paragraphs 156 and 168 above), which the Court can take into account when construing the Convention (see, mutatis mutandis, Demir and Baykara v. Turkey [GC], no. 34503/97, §§ 76-77, ECHR 2008, and Opuz v. Turkey, no. 33401/02, §§ 184-90, ECHR 2009). That is especially appropriate in this case, since the preparatory works to the Convention clearly show that Article 18 was meant to be its version of the administrative-law notion of misuse of power (see paragraph 154 above).
307. Which purpose is predominant in a given case depends on all the circumstances. In assessing that point, the Court will have regard to the nature and degree of reprehensibility of the alleged ulterior purpose, and bear in mind that the Convention was designed to maintain and promote the ideals and values of a democratic society governed by the rule of law.
308. In continuing situations, it cannot be excluded that the assessment of which purpose was predominant may vary over time.
309. A perusal of the judgments cited in paragraphs 275, 276 and 279 above in the light of the above clarifications shows that what the Court really meant when it spoke of a stricter standard of proof under Article 18 was that it considered that a purpose prescribed by the Convention was invariably a cover for an ulterior one. But if the two points are clearly distinguished, the questions in relation to proof become simply how it can be established whether there was an ulterior purpose and whether it was the predominant one.
310. In doing this, the Court finds that it can and should adhere to its usual approach to proof rather than special rules (contrast the judgments cited in paragraphs 275 and 278 above, and see paragraph 316 below).
311. The first aspect of that approach, first set out in Ireland v. the United Kingdom (cited above, §§ 160-61) and more recently confirmed in Cyprus v. Turkey (cited above, §§ 112-13 and 115) and in Georgia v. Russia (I) (cited above, §§ 93 and 95), is that, as a general rule, the burden of proof is not borne by one or the other party because the Court examines all material before it irrespective of its origin, and because it can, if necessary, obtain material of its own motion. As early as in Artico v. Italy (13 May 1980, § 30, Series A no. 37) the Court stated that that was the general position not only in inter-State cases but also in cases deriving from individual applications. It has since then relied on the concept of burden of proof in certain particular contexts. On a number of occasions, it has recognised that a strict application of the principle affirmanti incumbit probatio, that is that the burden of proof in relation to an allegation lies on the party which makes it, is not possible, notably in instances when this has been justified by the specific evidentiary difficulties faced by the applicants (see, for example, Akdivar and Others, cited above, § 68, in relation to the exhaustion of domestic remedies; Baka, cited above, §§ 143 in fine and 149, and the examples cited therein, in relation to various substantive Articles of the Convention; and J.K. and Others v. Sweden [GC], no. 59166/12, §§ 91-98, ECHR 2016, in relation to the risk of ill-treatment in the destination country in removal cases under Article 3 of the Convention).
312. Indeed, although it relies on the evidence which the parties adduce spontaneously, the Court routinely of its own motion asks applicants or respondent Governments to provide material which can corroborate or refute the allegations made before it. If the respondent Government in question do not heed such a request, the Court cannot force them to comply with it, but can — if they do not duly account for their failure or refusal — draw inferences (see Janowiec and Others v. Russia [GC], nos. 55508/07 and 29520/09, § 202, ECHR 2013, with further references). It can also combine such inferences with contextual factors. Rule 44C § 1 of the Rules of Court gives it considerable leeway on that point.
313. The possibility for the Court to draw inferences from the respondent Government's conduct in the proceedings before it is especially pertinent in situations — for instance those concerning people in the custody of the authorities — in which the respondent State alone has access to information capable of corroborating or refuting the applicant's allegations (see, among other authorities, Timurtaº , cited above, § 66; Aktaº v. Turkey, no. 24351/94, § 272, ECHR 2003-V (extracts); and El-Masri v. the former Yugoslav Republic of Macedonia [GC], no. 39630/09, § 152, ECHR 2012). That possibility is likely to be of particular relevance in relation to allegations of ulterior purpose.
314. The second aspect of the Court's approach is that the standard of proof before it is «beyond reasonable doubt». That standard, however, is not co-extensive with that of the national legal systems which employ it. First, such proof can follow from the coexistence of sufficiently strong, clear and concordant inferences or similar unrebutted presumptions of fact. Secondly, the level of persuasion required to reach a conclusion is intrinsically linked to the specificity of the facts, the nature of the allegation made, and the Convention right at stake. The Court has consistently reiterated those points (see, among other authorities, Nachova and Others v. Bulgaria [GC], nos. 43577/98 and 43579/98, § 147, ECHR 2005-VII; El-Masri, cited above, § 151; and Hassan, cited above, § 48).
315. The third aspect of the Court's approach, also set out as early as in Ireland v. the United Kingdom (cited above, § 210), is that the Court is free to assess not only the admissibility and relevance but also the probative value of each item of evidence before it. In Nachova and Others (cited above, § 147), the Court further clarified that point, saying that when assessing evidence it is not bound by formulae and adopts the conclusions supported by the free evaluation of all evidence, including such inferences as may flow from the facts and the parties' submissions. It has also stated that it is sensitive to any potential evidentiary difficulties encountered by a party. The Court has consistently adhered to that position, applying it to complaints under various Articles of the Convention (see Baka, cited above, § 143, with further references).
316. There is therefore no reason for the Court to restrict itself to direct proof in relation to complaints under Article 18 of the Convention or to apply a special standard of proof to such allegations.
317. It must however be emphasised that circumstantial evidence in this context means information about the primary facts, or contextual facts or sequences of events which can form the basis for inferences about the primary facts (see Ilgar Mammadov, § 142, and Rasul Jafarov, § 158, both cited above). Reports or statements by international observers, non-governmental organisations or the media, or the decisions of other national or international courts are often taken into account to, in particular, shed light on the facts, or to corroborate findings made by the Court (see Baka, cited above, § 148).
(d) Application of the above approach
318. The Court has already found that the applicant's arrest and pre-trial detention were carried out for a purpose prescribed under Article 5 § 1 (c) of the Convention (see paragraphs 188 and 206 above). It has not been argued that those measures constituted a restriction of any other rights of the applicant under the Convention. It follows that, even if it is established that the restriction of his right to liberty also pursued a purpose not prescribed by Article 5 § 1 (c), there will only be a breach of Article 18 if that other purpose was predominant.
319. The Court must thus determine whether that was so with respect to each of the two purposes cited by the applicant.
(i) The allegation that the applicant's arrest and pre-trial detention were meant to remove him from the political scene
320. In view of the context in Georgia between 2012 and 2014, the timing of the applicant's arrest and pre-trial detention, and the nature of the offences with which he was charged, it is understandable that there was a degree of suspicion that there was a political impetus behind the charges, even though the charges themselves were not overtly political. It is also true that, when it comes to allegations of ulterior purpose behind a criminal prosecution, it is hard to divorce the pre-trial detention from the criminal proceedings (see Lutsenko, § 108; Tymoshenko, § 298; and Tchankotadze, § 114, all cited above). Yet, there is no right as such under the Convention not to be criminally prosecuted (see I.J.L. and Others v. the United Kingdom, nos. 29522/95 and 2 others, § 101, ECHR 2000-IX; Patsuria v. Georgia, no. 30779/04, § 42, 6 November 2007; Mustafa (Abu Hamza) v. the United Kingdom (dec.), no. 31411/07, § 34, 18 January 2011; and International Bank for Commerce and Development AD and Others v. Bulgaria, no. 7031/05, § 129, 2 June 2016, as well as, mutatis mutandis, Artner v. Austria, 28 August 1992, § 21, Series A no. 242-A). The Court is thus chiefly concerned with the purpose underlying the pre-trial detention ordered by the Kutaisi City Court on 22 May 2013 and extended on 25 September and 7 October 2013.
321. The Court must therefore assess whether the factors which, according to the applicant, showed that that detention was principally meant to remove him from Georgia's political scene are sufficient, considered alone or together, to establish that.
322. The factors deriving from the broader political context in which the criminal case was brought against the applicant are not sufficient proof in that respect.
323. Although the criminal prosecutions against a number of former ministers and other high officials from UNM could suggest a wish to eliminate or harm that party, they could equally reflect a desire to deal with alleged wrongdoings under a previous government whose members could not be held to account while in power. The mere fact that a politician is criminally prosecuted, even during an electoral campaign, is not automatically in breach of his or her right to run for office (see Uspaskich v. Lithuania, no. 14737/08, §§ 90-100, 20 December 2016). But more importantly, those prosecutions cannot in themselves lead to the conclusion that the courts which dealt with the question whether or not to place and keep the applicant in pre-trial detention were driven by such a purpose.
324. The same goes for the statements about the criminal cases against UNM figures by officials from the Georgian Dream Government (see paragraph 127 above, and compare with Tchankotadze, cited above, § 114). Such statements can only be seen as proof of ulterior purpose behind a judicial decision if there is evidence that the courts were not sufficiently independent from the executive authorities. No such evidence has been put forward in this case. On the contrary, it appears that in many cases against former UNM officials — including the case against the applicant's co-accused, Mr Z.T. — the courts turned down the prosecution's requests to impose pre-trial detention, and that, as of September 2013, fourteen out of the thirty-five former high officials from UNM who had been charged with criminal offences were in pre-trial detention and fourteen others had been released on bail (see paragraphs 39, 131 and 134 above). Lastly, it should be noted that the Constitutional Court ruled in a manner favourable to Mr G.U. (see paragraph 150 above).
325. The manner in which the criminal proceedings against the applicant were conducted does not reveal a predominantly political purpose behind his pre-trial detention either.
326. The large number of witnesses whom the prosecution wished to call did not unduly prolong the trial and the applicant's pre-trial detention. The trial started on 7 October 2013 and ended with the applicant's conviction four months and eleven days later, on 17 February 2014, just before the expiry of the maximum period of nine months for which he could be kept in pre-trial detention (see paragraphs 50, 53 and 148 above). In the circumstances, that can hardly be regarded as an unreasonable amount of time.
327. The applicant insisted that the proceedings' taking place in Kutaisi rather than Tbilisi suggested forum shopping by the prosecuting authorities, and thus an ulterior purpose. But, without going into the question whether that was in line with the Georgian rules of criminal procedure — a point not discussed by either party in their observations — the Court is not persuaded that this was redolent of forum shopping, for two reasons. First, although it placed the applicant in pre-trial detention, the Kutaisi City Court ordered the release on bail of his co-accused, Mr Z.T., who was also a prominent UNM figure. Secondly, on 30 May 2013, just eight days after that decision, the Tbilisi City Court also placed the applicant in pre-trial detention in relation to separate charges brought against him on 28 May 2013 (see paragraph 56 above).
328. It is true that four months later, during the pre-trial conference hearing on 25 September 2013, the Kutaisi City Court did not give any reasons for its decision to reject the applicant's request for release, and that it did not properly examine his further request for release on 7 October 2013 (see paragraphs 49 and 51 above). But those shortcomings, while inconsistent with the requirements of Article 5 § 3 of the Convention (see paragraphs 233 and 234 above), are not in themselves proof of a political purpose behind that court's decisions.
329. In sum, although the applicant's pre-trial detention took place against the backdrop of bitter political antagonism between UNM and Georgian Dream, the various points cited by him, between which there is a degree of overlap, are not sufficient to show that the predominant purpose of that detention was to hinder his participation in Georgian politics rather than to ensure the proper conduct of the criminal proceedings against him.
330. It is true that courts in France, Greece and the United Kingdom turned down requests by the Georgian authorities for the extradition of two high-ranking former officials from UNM on the basis, inter alia, that the criminal prosecutions against them were politically motivated (see paragraphs 138-140 above). But, as noted in Khodorkovskiy (cited above, § 260), that does not necessarily determine the Court's assessment of that point, for two reasons. First, the facts of the cases examined by those courts, while connected with those of the case before the Court owing to the fact that those cases also concerned allegations against other prominent UNM figures, were not identical. Secondly, the extradition courts were in essence assessing a future risk, whereas the Court is concerned with past facts; that colours their respective assessment of inconclusive contextual evidence.
331. The same considerations apply to the decisions of Interpol in relation to Mr Saakashvili and Mr D.K. (see paragraph 142 above).
332. In view of the foregoing, the Court does not find it established that the applicant's pre-trial detention was chiefly meant to remove him from Georgia's political scene.
(ii) The allegation that in December 2013 the authorities attempted to use the applicant's pre-trial detention as leverage to obtain information from him
(\alpha) Whether the allegation can be regarded as proven
333. The applicant's allegations about his covert removal from his prison cell on 14 December 2013 were fully disputed by the Government. In such cases the Court is inevitably confronted with the same difficulties as those faced by a first-instance court (see El-Masri, cited above, § 151). It is sensitive to its subsidiary role and recognises that it must be cautious in taking on the role of a primary finder of fact. Yet, when faced with allegations of such a serious nature as those made by the applicant, who at the relevant time was in the authorities' custody, it must apply a particularly thorough scrutiny, even if — as here — domestic investigations have taken place. In doing so, the Court may take into account the quality of those investigations and any possible flaws in the decision-making process (ibid., § 155).
334. The first point that needs to be emphasised is that the applicant's account of the way in which he was covertly taken out of Prison no. 9 and to the meeting with the Chief Public Prosecutor was, as highlighted by the Chamber, detailed and specific, and remained consistent throughout (see paragraphs 60-63, 81 and 99 above, and, mutatis mutandis, El-Masri, cited above, § 156). The fact that the applicant only voiced his allegations three days after the said meeting does not weaken their credibility. Even assuming that he could have done so earlier, it is not surprising that, being in custody, he chose to make them in a way designed to achieve maximum publicity. The alleged meeting took place in the early hours on a Saturday and the applicant spoke publicly about it at the next public hearing in his case, which was the following Tuesday.
335. It is true that there is no direct evidence in support of his account. But it must be acknowledged that the applicant, who was in the custody of the authorities, was hardly in a position to provide such evidence. There are, however, several indirect elements which tend to corroborate his assertions.
336. First, there is some evidence that at the relevant time the authorities were pressuring other senior UNM figures to give evidence against their former colleagues (see paragraph 141 above).
337. Secondly, two witnesses interviewed during the investigation by the Chief Public Prosecutor's Office, Mr G.Ts. and Mr I.P., stated that they had on several separate occasions heard Mr G.G., who was head of the special forces of the Ministry of Prisons at the relevant time, say that he had been one of those transporting the applicant to the meeting with the Chief Public Prosecutor (see paragraphs 108 and 109 above). It is true that Mr G.Ts.'s and Mr I.P.'s statements are hearsay and that their reliability may be open to question in view, in particular, of the positions of subordination to the applicant that the two of them had previously held (see paragraph 96 above). But in Mr G.Ts.'s case that factor was somewhat offset by the fact that the applicant had dismissed him from his post and had caused him to be detained (see paragraph 108 in fine above). Moreover, when seen against the backdrop of the fact that in December 2013 Mr G.G. was paid an extraordinarily high bonus, apparently on the basis of the decision of another official alleged to have played a central role in the events on 14 December 2013, Mr D.D. (see paragraph 93 above), Mr G.Ts.'s and Mr I.P.'s statements cannot be dismissed out of hand, even if such bonuses were also paid to other prison officials. The authorities do not appear to have attempted to verify those statements by objective means, for example by obtaining the video recording from the pre-trial hearing during which Mr G.G. was said to have spoken about his role in the events of 14 December 2013, or third-party evidence about Mr G.G.'s whereabouts in the early hours of 14 December 2013. They instead focused their efforts on interviewing Mr G.G., Mr I.M. (the other special-forces officer with whom he was alleged to have acted in concert), and their former colleagues in the special forces of the Ministry of Internal Affairs, with whom they had shared a cell in Prison no. 9 (see paragraphs 110 and 111 above). The fact that they denied their involvement during those interviews is hardly surprising.
338. Lastly, in May 2014 Ms L.M., a senior official at the Penitentiary Department, twice stated in interviews to the media that the applicant had been taken to a meeting with the Chief Public Prosecutor, and was shortly after that dismissed from her post by her superior, Mr D.D., who was also directly concerned by those allegations (see paragraph 95 above). Although she retracted her statements when questioned in relation to them during the ensuing criminal investigation, she does not appear to have provided a credible explanation for the discrepancy (see paragraph 117 above).
339. Further evidence in support of the applicant's account is the statement of Mr K.T., who at the relevant time was detained in a cell in the applicant's wing in Prison no. 9 (see paragraph 112 above). The Court is unable to place reliance on that statement however. Its reliability is somewhat weakened by Mr K.T.'s previous position of subordination to the applicant, and much further still by the fact that a physical examination carried out by the investigators showed that the prison corridor could not be observed from Mr K.T.'s cell because there was no gap in the door, by Mr K.T.'s reluctance to take part in the ensuing experiment which was supposed to test that point, and by the conflicting statements of all Mr K.T.'s cellmates (see paragraphs 113-115 above).
340. There were, on the other hand, several parts of the applicant's account that lent themselves to verification of his allegations by objective means. Those leads were not explored however. For instance, no attempt was made to check whether the applicant could recognise Mr G.G. or Mr I.M., even though both of them were alleged by Mr G.Ts. and Mr I.P. to have been among those who had transported him from Prison no. 9 to the Penitentiary Department and the applicant stated that he would be able to recognise two of the men who had transported him (see paragraphs 81, 99, 108 and 109 above). Also, no attempt appears to have been made to check Mr G.G.'s and Mr I.M.'s mobile telephone records and cell tower data for the early hours of 14 December 2013, even though the applicant alleged that one of the men who had been in the car with him had had two mobile telephone conversations (see paragraph 81 above).
341. At the same time, the evidence put forward by the Government in support of their assertion that the applicant had not been removed from his cell and taken to the Chief Public Prosecutor is not sufficiently persuasive.
342. That evidence was gathered during the inquiry by the General Inspectorate of the Ministry of Prisons and the investigation by the Chief Public Prosecutor's Office. The findings made in the course of those two procedures must, however, be approached with caution. The first took place against a backdrop of firm and immediate denials of the applicant's allegations by the Prime Minister and the Minister of Prisons on 17 and 18 December 2013 (see paragraphs 68 and 70 above), and was carried out by officials of that Ministry. The second was only opened following the Chamber judgment in this case, and had a clear link with the Government's request for a referral of the case to the Grand Chamber (see paragraph 97 above). Indeed, it was completed just twenty-five days before the Grand Chamber held its hearing (see paragraphs 7 and 125 above), and the material obtained during that investigation served as a basis for the Government's submissions to the Grand Chamber.
343. Apart from those general considerations, there are a number of concrete elements which call the Government's assertions into question.
344. Most importantly, there are several elements casting doubt on their claim that the footage from the surveillance cameras in Prison no. 9 and the Penitentiary Department building — which could have conclusively proved or disproved the applicant's allegations — was automatically deleted after twenty-four hours. The Minister of Prisons does not appear to have been aware of that when speaking about the case on 18 December 2013 (see paragraph 70 in fine above). The deputy head of the General Inspectorate of the Ministry of Prisons was equally unaware of that when he requested the footage two days later, on 20 December 2013 (see paragraph 73 above). The deputy Minister of Prisons who had been in charge of reforming the surveillance system in Georgia's prisons two years previously, in 2011, stated that the footage was kept for a month (see paragraph 77 above). Indeed, it is striking that surveillance footage from an establishment as prone to violence and accidents as a prison would be preserved for a shorter time than footage from road-traffic cameras — which was in this case still available twenty days after the alleged incident (see paragraph 84 above).
345. The exact method used to examine the footage from the private surveillance and road-traffic cameras remains unclear, and that footage was not made available to the applicant's lawyer in spite of his requests (see paragraphs 79, 84, 107, 120 and 121 above).
346. No significant value can be attached to the statements of Mr D.D.'s deputy and those of the governor and deputy governor of Prison no. 9 and the prison officers working there (see paragraphs 82, 85, 86, 100-104, 106 and 116 above). First, both the people who gave the statements and the inspectors and investigators who took them were subordinates of the alleged perpetrators. Secondly, any admission by the statements' authors of involvement in a covert removal of the applicant from his cell might have resulted in their own conduct being called into question.
347. The same goes for the statements of the former Chief Public Prosecutor, Mr O.P., and the former head of the Penitentiary Department, Mr D.D. (see paragraphs 118 and 119 above). Both of them clearly had a strong incentive to deny the allegations. The credibility of their statements is further weakened by the fact that they did not give them until during the course of the second investigation, in September 2016, nearly three years after the events, as no statements were taken from them during the initial inquiry (see paragraph 88 above).
348. The data showing that between approximately 1 a.m. and 1.25 a.m. on 14 December 2013 Mr O.P. was logged into the prosecuting authorities' document-management system (see paragraph 124 above), assuming it to be authentic and attesting his presence in his office rather than in the Penitentiary Department building, does not negate the applicant's allegations, given that the meeting between him and Mr O.P. was said to have taken place twenty to thirty minutes after 1.25 a.m. and that the distance between Mr O.P.'s office and the Penitentiary Department was apparently just a few hundred metres.
349. The Court cannot attach any significance to the absence of entries attesting the applicant's removal from his cell and Prison no. 9 in the relevant prison logs (see paragraphs 83, 87 and 123 above). In view of the covert nature of the alleged operation, it can hardly be expected that it would have been recorded in any of those logs (see, mutatis mutandis, Al Nashiri v. Poland, no. 28761/11, § 411, 24 July 2014, and Husayn (Abu Zubaydah) v. Poland, no. 7511/13, § 411, 24 July 2014).
350. In view of the above considerations, the Court considers that it can draw inferences from the available material and the authorities' conduct, and finds the applicant's allegations concerning his covert removal from his prison cell sufficiently convincing and therefore proven.
(\beta) Whether the wish to obtain information from the applicant can be regarded as the predominant purpose of the restriction of his right to liberty
351. There is no evidence that until 14 December 2013, nearly seven months after the applicant had been remanded in custody, the authorities had attempted to use his pre-trial detention as a means to pressure him into providing information about Mr Zhvania's death or Mr Saakashvili's bank accounts. If the restriction of his right to liberty is thus seen as a whole, it is hard to regard the attempt to use it as a means to obtain such information as its chief purpose. But where the restriction of a Convention right amounts, as here, to a continuous situation, in order for it not to contravene Article 18, its chief purpose must remain the one prescribed by the Convention throughout its duration, and it cannot be excluded that the initial purpose will be supplanted by another one as time goes by (see paragraph 308 above).
352. There are several elements which lead the Court to find that this was so in this case. To begin with, by the time the applicant was pressured to provide information about Mr Zhvania's death and Mr Saakashvili's bank accounts, the reasons for keeping him in pre-trial detention appear to have receded, which led the Court to find a breach of Article 5 § 3 of the Convention in relation to the period from 25 September 2013 onwards, which was shortly before the incident of December 2013 (see paragraphs 233-235 above). Then, at that time, December 2013, Mr Saakashvili, who has since then become the target of several criminal investigations, had just left Georgia following the end of his term of office as President (see paragraphs 13 and 126 above). For its part, the investigation into Mr Zhvania's death, which had been renewed in late 2012, had apparently not made significant progress (see paragraph 61 above). It is clear that both topics were of considerable importance for the authorities. The Government's statement at the hearing before the Grand Chamber that there was still a «huge question» for the applicant to answer in relation to Mr Zhvania's death is particularly telling in that regard (see paragraph 61 above). At the same time, the prosecuting authorities had the power to drop all charges against the applicant at any point without judicial control, with the consequence that the courts would have had to discontinue the criminal proceedings against him (see paragraph 153 above), and thus cause him to be released from pre-trial detention, as promised to him by the Chief Public Prosecutor, Mr O.P., if he provided the requested information. The weight which the authorities attached to the matter is also apparent from the way in which the entire incident on 14 December 2013 unfolded and was later commented upon and investigated. The applicant was taken to meet with Mr O.P., who had been appointed to the post three weeks previously (see paragraph 60 above), in a covert and apparently irregular manner, in a clandestine operation carried out in the middle of the night. The authorities' initial reaction to the applicant's allegations in that respect was to issue firm denials (see paragraphs 68 and 70 above), and the ensuing inquiry and investigation were, as already noted, marred by a series of omissions from which it can be inferred that the authorities were eager that the matter should not come to light. Thus, the main protagonists, Mr O.P. and Mr D.D., were not interviewed during the inquiry but only in the course of the investigation, in September 2016, nearly three years after the events, and the crucial evidence in the case — the footage from the prison surveillance cameras — was not recovered.
353. Bearing in mind all the circumstances of the case, the Court is satisfied that during the pre-trial detention, which is to be seen as a continuing situation, the predominant purpose of the restriction of the applicant's liberty changed. While in the beginning it was the investigation of offences based on a reasonable suspicion, later on it became to obtain information about Mr Zhvania's death and Mr Saakashvili's bank accounts, as shown by the incident on 14 December 2013.
354. There has therefore been a breach of Article 18 of the Convention taken in conjunction with Article 5 § 1.
VI. Application of Article 41 of the Convention
355. Article 41 of the Convention provides:
«If the Court finds that there has been a violation of the Convention or the Protocols thereto, and if the internal law of the High Contracting Party concerned allows only partial reparation to be made, the Court shall, if necessary, afford just satisfaction to the injured party.»
A. Damage
356. Before the Chamber, the applicant claimed 15,000 euros (EUR) in respect of non-pecuniary damage.
357. The Chamber found that the applicant had suffered distress and frustration on account of the breaches of Article 5 § 3 and Article 18 of the Convention, and that those breaches could not be made good solely by its findings. Making its assessment on an equitable basis, it awarded the applicant EUR 4,000 in respect of non-pecuniary damage.
358. In the Grand Chamber proceedings the applicant was advised that his claim under that head remained as originally submitted, and he expressed no wish to amend it.
359. The Government submitted that the applicant's claim was exorbitant, and noted that in Gusinskiy (cited above, § 84) the Court had held that the finding of a violation constituted sufficient just satisfaction.
360. The Court considers that the applicant must have suffered a certain amount of stress and anxiety as a result of the violations of Article 5 § 3 and Article 18 of the Convention in his case. Deciding on an equitable basis, it awards him EUR 4,000 in respect of that.
B. Costs and expenses
1. In the Chamber proceedings
361. Before the Chamber, the applicant claimed 39,390 United States dollars (USD) in respect of Mr Kakhidze's fees for 202 hours of work on the case, at USD 195 per hour; 4,350 pounds sterling (GBP) in respect of Mr Leach's fees for 29 hours of work on the case, at GBP 150 per hour; and USD 720 and GBP 90 in respect of translation and clerical expenses in, respectively, Georgia and the United Kingdom. In support of that claim, the applicant submitted time-sheets for Mr Kakhidze and Mr Leach and two schedules of administrative expenses.
362. The Chamber noted that no copies of legal-service contracts, invoices, vouchers or any other supporting financial documents had been submitted. It nevertheless found it reasonable to award EUR 8,000 in respect of Mr Kakhidze's and Mr Leach's fees, but rejected the claim in respect of other expenses, citing the absence of any documents in support.
2. The applicant's claims in the Grand Chamber proceedings
363. Following the referral of the case, the applicant was advised that his claim remained as originally submitted, but that he could amend it to take account of the Grand Chamber proceedings.
364. He sought an additional USD 4,251 in respect of the Mr Kakhidze's fees for 21.8 of hours of work on the case, at USD 195 per hour, and GBP 10,050 in respect of the fees of Mr Leach and Ms Sawyer, from the European Human Rights Advocacy Centre at Middlesex University («EHRAC»), for sixty-seven hours of work on the written phase of the Grand Chamber proceedings, at GBP 150 per hour for each of them. In support of that claim, the applicant submitted time-sheets detailing the number of hours spent by Mr Kakhidze, Mr Leach and Ms Sawyer on the case. Mr Kakhidze's time-sheet mentioned an agreement between his law firm, BGI Legal, and the applicant, according to which payment of the fees would be subject to the Court's award, and mentioned that EHRAC had joined BGI Legal on the case in December 2014. The agreement itself, however, was not submitted, and neither was an agreement between BGI Legal and EHRAC or the applicant and EHRAC. Mr Leach's and Ms Sawyer's time-sheets made no reference to payment arrangements between them and the applicant.
365. The applicant additionally sought GBP 15,375 in respect of Mr Leach's and Ms Sawyer's fees for respectively forty-four and a half and fifty-eight hours spent in preparing for the hearing before the Grand Chamber and attending it, at GBP 150 per hour for each of them. The applicant also claimed GBP 150 in respect of five hours of clerical work on the case by an EHRAC officer; GBP 31.61 for stationery; and GBP 584.80 and EUR 333 for Mr Leach's and Ms Sawyer's travel and subsistence expenses in connection with their attendance at the hearing. In support of that claim, the applicant submitted time-sheets for Mr Leach and Ms Sawyer, train tickets and taxi receipts for their journey to Strasbourg, hotel invoices for their stay in Strasbourg the night before the hearing, a restaurant receipt for the evening before the hearing, and an invoice for six lever-arch files bought by Middlesex University. The applicant requested that all those items be made payable directly to EHRAC.
3. The Government's comments on the claims
366. The Government submitted that the applicant had not produced any evidence, such as an agreement between himself and his representatives or receipts, to show that he had actually paid or was legally bound to pay them any fees for their work. The same went for the expenses incurred by the representatives in connection with the case. The claims suggested that some of those items had been borne by EHRAC, and nothing showed that the applicant was under an obligation to reimburse them.
367. With respect to the Chamber proceedings, the Government submitted that there was no proof that Mr Leach had done any work on them. As for Mr Kakhidze, both his hourly rate and the number of hours he was said to have spent on the case were excessive.
368. With respect to the Grand Chamber proceedings, the Government queried the need for the services of more than one representative. They also queried the hourly rates charged by the applicant's representatives and the number of hours they said they had spent on the case. The Government went on to say that since the authority enabling Ms Sawyer to represent the applicant had only been given on 28 February 2017, all work done by her before that date was to be discounted.
369. With respect to the hearing, the Government queried the need for additional representatives in addition to Mr Kakhidze. They also submitted that the time said to have been spent by Mr Leach and Ms Sawyer on preparing their oral submissions on behalf of the applicant was out of proportion to the limited complexity of the case. In any event, those oral submissions had been largely identical to the written submissions that they had both made previously on behalf of the applicant. They could not therefore justify the large number of hours allegedly spent on preparing them, which was even higher than the number of hours claimed in respect of the written submissions.
4. The Court's assessment
370. According to the Court's settled case-law, an applicant is entitled to the reimbursement of costs and expenses only in so far as it has been shown that these have been actually and necessarily incurred and are reasonable as to quantum (see, as a recent authority, Buzadji, cited above, § 130).
371. A representative's fees are actually incurred if the applicant has paid them or is liable to pay them (see Luedicke, Belkacem and Koç v. Germany (Article 50), 10 March 1980, § 15, Series A no. 36; Artico, cited above, § 40; and Airey v. Ireland (Article 50), 6 February 1981, § 13, Series A no. 41). Accordingly, the fees of a representative who has acted free of charge are not actually incurred (see McCann and Others v. the United Kingdom, 27 September 1995, § 221, Series A no. 324). The opposite is the case with respect to the fees of a representative who, without waiving them, has simply taken no steps to pursue their payment or has deferred it (see X v. the United Kingdom (Article 50), 18 October 1982, § 24, Series A no. 55, and Pakelli v. Germany, 25 April 1983, § 47, Series A no. 64). The fees payable to a representative under a conditional-fee agreement are actually incurred only if that agreement is enforceable in the respective jurisdiction (see Dudgeon v. the United Kingdom (Article 50), 24 February 1983, § 22, Series A no. 59; Kamasinski, cited above, § 115; Gentilhomme, Schaff-Benhadji and Zerouki v. France, nos. 48205/99 and 2 others, § 27, 14 May 2002; Pshenichnyy v. Russia, no. 30422/03, § 38, 14 February 2008; Saghatelyan v. Armenia, no. 7984/06, § 62, 20 October 2015; and Ivanova and Cherkezov v. Bulgaria, no. 46577/15, § 89, 21 April 2016).
372. In this case the applicant did not submit documents showing that he had paid or was under a legal obligation to pay the fees charged by his Georgian or British representatives or the expenses incurred by them, whether in respect of the Chamber or the Grand Chamber proceedings (see Luedicke, Belkacem and Koç , cited above, § 15; Artico, cited above, § 40; Airey (Article 50), cited above, § 13; and Campbell and Cosans v. the United Kingdom (Article 50), 22 March 1983, § 14 (a), Series A no. 60). In the absence of such documents, the Court is not in a position to assess the points mentioned in the previous paragraph. It therefore finds no basis on which to accept that the costs and expenses claimed by the applicant have actually been incurred by him.
373. It follows that the claim must be rejected.
C. Default interest
374. The Court considers it appropriate that the default interest rate should be based on the marginal lending rate of the European Central Bank, to which should be added three percentage points.
FOR THESE REASONS, THE COURT
1. Dismisses, unanimously, the Government's objection of non-exhaustion of domestic remedies with respect to part of the complaint under Article 5 § 3 of the Convention;
2. Dismisses, unanimously, the Government's objection of failure to comply with the six-month time-limit with respect to part of the complaint under Article 18 of the Convention;
3. Holds, unanimously, that there has been no violation of Article 5 § 1 of the Convention with respect to the applicant's arrest;
4. Holds, unanimously, that there has been no violation of Article 5 § 1 of the Convention with respect to the applicant's pre-trial detention;
5. Holds, unanimously, that there has been no violation of Article 5 § 3 of the Convention with respect to the applicant's initial placement in pre-trial detention;
6. Holds, unanimously, that there has been a violation of Article 5 § 3 of the Convention in that, at least from 25 September 2013 onwards, the applicant's pre-trial detention ceased to be based on sufficient grounds;
7. Holds, unanimously, that there is no need to examine the complaint under Article 5 § 4 of the Convention;
8. Holds, by nine votes to eight, that there has been a violation of Article 18 of the Convention taken in conjunction with Article 5 § 1;
9. Holds, by nine votes to eight,
(a) that the respondent State is to pay the applicant, within three months, EUR 4,000 (four thousand euros), plus any tax that may be chargeable, to be converted into the currency of the respondent State at the rate applicable at the date of settlement, in respect of non-pecuniary damage;
(b) that from the expiry of the above-mentioned three months until settlement simple interest shall be payable on the above amount at a rate equal to the marginal lending rate of the European Central Bank during the default period plus three percentage points;
10. Dismisses, unanimously, the remainder of the applicant's claim for just satisfaction.
Done in English and in French, and delivered at a public hearing in the Human Rights Building, Strasbourg, on 28 November 2017.
In accordance with Article 45 § 2 of the Convention and Rule 74 § 2 of the Rules of Court, the following separate opinions are annexed to this judgment:
(a) joint concurring opinion of Judges Yudkivska, Tsotsoria and Vehaboviæ ;
(b) concurring opinion of Judge Serghides;
(c) joint partly dissenting opinion of Judges Raimondi, Spano, Kjølbro , Grozev, Ravarani, Pastor Vilanova, Poláèková and Hüseynov .
«It is better to die a glorious death than to live in shame!»
Shota Rustaveli, The Knight in the Panther Skin <1>
<1>. Translated by L. Coffin, Publication N. Alkhazishvili, 2015.
«Courage is indispensable because in politics not life but the world is at stake.»
Hannah Arendt, Between Past and Future
I. Introduction
1. We endorse the finding of a violation of Article 18 in the present case. We do not, however, subscribe to the introduction of the «predominant purpose» test for the interpretation of Article 18, or to the conclusion that the applicant's pre-trial detention was not meant to remove him from Georgia's political scene. The present case provided the Grand Chamber with a unique opportunity to develop, for the first time in the history of the Court, a comprehensive and meaningful approach to the only measuring instrument for democracy we have — Article 18 of the Convention. In our view, the Grand Chamber failed to give appropriate consideration to the fundamental risks for democracy implicit in abuses of individuals by State authorities.
II. General comments
2. The present case revolves around the notion of political trials. <2> It is beyond the scope of this opinion, however, to engage in a comprehensive discussion of this concept in general. There is no single definition or typology of political trials. <3> While so-called «destructive trials» <4> (that is, partisan trials, aimed at eliminating a political enemy) are a major category of such cases, the existing literature on the subject notes that equating all political trials to that category would not be correct. <5> Some suggest that the notion also encompasses both trials within the rule of law and those outside it. <6> Moreover, certain political trials could «become crystals for society», <7> assisting mankind in overcoming overarching predicaments and untangling complex legacies (for example, the Nuremberg trials). In this case it could hardly be claimed that such trials are incompatible with the rule of law. <8>
<2>. The terms «political trial» and «political justice» are used as synonyms in this opinion.
<3>. For a discussion on the notion and definition of a political trial, see, in general, Otto Kirchheimer, Political Justice: The Use of Legal Procedure for Political Ends, Princeton Legacy Library (1961); Judith N. Shklar, Legalism: Law, Morals, and Political Trials, Harvard University Press (1986); Ronald Christenson, «A Political Theory of Political Trials», 74 J. Crim. L. & Criminology 547 (1983), available at: http://scholarlycommons.law.northwestern.edu/cgi/viewcontent.cgi?article=6373&context=jclc [accessed on 17/09/2017]; Eric A. Posner, «Political Trials in Domestic and International Law», Duke Law Journal, Vol. 55 (2005); Jens Meierhenrich and Devin O. Pendas, «'The Justice of My Cause is Clear, but There's Politics to Fear': Political Trials in Theory and History», in Jens Meierhenrich and Devin O. Pendas (eds.), Political Trials in Theory and History, Cambridge University Press (2016).
<4>. Supra note 3, J. Meierhenrich and D.O. Pendas, Political Trials in Theory and History, pp. 48-50 and 56-60, and see infra note 10, J.N. Shklar, Legalism: Law, Morals, and Political Trials, p. 149.
<5>. Supra note 3, J. Meierhenrich and D.O. Pendas, Political Trials in Theory and History, pp. 4, 13, 15 and 27.
<6>. Supra note 3, R. Christenson, A Political Theory of Political Trials, pp. 547, 551 and 554.
<7>. Ron Christenson, Political Trials: Gordian Knots in the Law, second edition, Transaction Publishers, New Brunswick, USA (1999), p. 5; see also Ron Christenson, «What is a Political Trial?», Society, Vol. 23 (1986), p. 26.
<8>. Supra note 3, J. Meierhenrich and D.O. Pendas, Political Trials in Theory and History, pp. 13 and 25; R. Christenson, A Political Theory of Political Trials, p. 573; J.N. Shklar, Legalism: Law, Morals, and Political Trials, pp. 143-79.
3. In the current context, we will be referring to the classic, narrow understanding of political justice, largely based on Otto Kirchheimer's definition of this term, according to which «courts eliminate a political foe of the regime according to some prearranged rules», <9> or «[c]ourt action is called upon to exert influence on the distribution of political power». <10> Even against this background, we do not wish to suggest that every trial involving a politically active person is political. Rather, destructive trials, of which the present case is an illustration, are political because they seek, first and foremost, to eliminate or damage (symbolically, morally and/or physically) a political enemy <11> through legal proceedings. The use of judicial proceedings for political reasons is of particular significance. Through legitimisation, political justice «enlarge[s] the area of political action,» and serves «to authenticate» political objectives. <12>
<9>. Supra note 3, O. Kirchheimer, Political Justice, p. 6.
<10>. Ibid., p. 49; see also supra note 3, J.N. Shklar, Legalism: Law, Morals, and Political Trials, p. 149: «What, after all, is a political trial? It is a trial in which the prosecuting party, usually the regime in power aided by a cooperative judiciary, tries to eliminate its political enemies. It pursues a very specific policy — the destruction, or at least the disgrace and disrepute, of a political opponent.»
<11>. Supra note 3, J. Meierhenrich and D.O. Pendas, Political Trials in Theory and History, p. 56.
<12>. Supra note 3, O. Kirchheimer, Political Justice, pp. 6 and 419-20.
4. Some suggest that «we can recognize political trials when we see them». <13> The detection of such trials in practice, however, remains highly elusive <14> as the authorities have intricate techniques for shaping and demonstrating the legitimate purpose of their actions. Such examples are well known throughout history. Even in a democratic community as committed to the value of free speech and open debate as historical Athens was, public dissatisfaction was channelled into vague charges of moral corruption and impiety at the trial of Socrates in 399 BC. <15> The Court therefore has a particular function in this context: to find an appropriate way to address such cases. Otherwise, Article 18 will lose its usefulness. <16>
<13>. Supra note 3, R. Christenson, A Political Theory of Political Trials, p. 548.
<14>. Supra note 3, J. Meierhenrich and D.O. Pendas, Political Trials in Theory and History, p. 3.
<15>. See Josiah Ober, «The Trial of Socrates as a Political Trial: Explaining 399 BCE», in Jens Meierhenrich and Devin O. Pendas (eds.), Political Trials in Theory and History, pp. 65-87, supra note 3.
<16>. See, generally, Helmut Satzger, Frank Zimmermann and Martin Eibach, «Does Art. 18 ECHR grant protection against politically motivated criminal proceedings? (Part 2) — Prerequisites, questions of evidence and scope of application», EuCLR (2014), vol. 4, no. 3.
5. In order to expose ulterior motives and to understand convoluted political processes and their intra-political dimensions, the Court should look at a wide range of factors (compare Ilgar Mammadov v. Azerbaijan, no. 15172/13, §§ 141-43, 22 May 2014, and Rasul Jafarov v. Azerbaijan, no. 69981/14, §§ 156-62, 17 March 2016; see also paragraphs 281 and 317 of the present judgment). Even when there could be grounds to believe that a criminal act took place, it should be verified whether the authorities are using their power with ulterior motives to achieve their political ends. This is because such intent is per se abusive and an assault on democratic institutions. <17>
<17>. David Harris, Michael O'Boyle, Edward Bates, and Carla Buckley, Law of the European Convention on Human Rights, third edition, Oxford University Press (2014), p. 858.
6. The above proposition is particularly relevant to the present case. Its circumstances do not merely affect the applicant or display elements of a show trial. They characterise a specific nation, period and regime and demonstrate revenge, which is considered «among the most ancient and persistent political motives». <18> In the framework of partisan proceedings, no defendant is an ordinary prisoner <19> and «goings-on in courtrooms cannot be divorced from the social dynamics — political, cultural, otherwise — surrounding them». <20> Thus, the case should be viewed against the particular landscape of historical and political processes in the respondent State, which has brought into focus the allegations against the former ruling party and the desire to prosecute it. <21>
<18>. Supra note 7, R. Christenson, Political Trials: Gordian Knots in the Law, p. 4.
<19>. Supra note 3, R. Christenson, A Political Theory of Political Trials, p. 576.
<20>. Supra note 3, J. Meierhenrich and D.O. Pendas, Political Trials in Theory and History, pp. 33; J.N. Shklar, Legalism: Law, Morals, and Political Trials, p. 144.
<21>. See, for instance, «'The Regime Should be Prosecuted': The Name of the Resolution to be considered in Parliament» (in Georgian), available at:
http://radio1.ge/ge/news/view/96584.html [accessed on 17/09/2017]; «Interior Minister Says UNM Plans to Stir 'Destabilization'», available at: http://civil.ge/eng/article.php?id=27112 [accessed on 17/09/2017]; «Secret Service Investigates Alleged Coup Plot After Phone Call Leak», available at:
http://www.tabula.ge/en/story/112491-secret-service-investigates-alleged-coup-plot-after-phone-call-leak [accessed on 17/09/2017].
7. Political trials do not per se imply that legal procedures should be violated. <22> It is their pursuit of a political objective rather than the unfairness of such trials that makes their purpose political. <23> Defendants can be charged with legal violations but prosecuted for their political status or activities. <24> While even liberal democracies are not immune from political trials, <25> the chances of the use of such trials are higher during periods of political transformation.
<22>. Supra note 3, J. Meierhenrich and D.O. Pendas, Political Trials in Theory and History, p. 59.
<23>. Supra note 3, O. Kirchheimer, Political Justice, p. 49.
<24>. Supra note 3, E.A. Posner, «Political Trials in Domestic and International Law», p. 81.
<25>. See among others, J. Meierhenrich and D.O. Pendas, Political Trials in Theory and History, pp. 13, 25 and 51; see also supra note 6.
8. In this setting, Article 18 is of distinctive importance in States where there are no traditions, or limited traditions, of peaceful power transfers. Any long-term democratic stability requires a track record of and a commitment to rotation in office. <26> This aspect is particularly problematic for new democracies, the majority of which, more than two decades following the collapse of the Soviet Union, are still characterised by their almost invariably deeply fragile nature, with political structures that are porous to anti-democratic elements. <27> While the relevant national laws may be in line with Council of Europe and other international standards, their application by both the executive and the judiciary is frequently not. This particularly concerns Article 5 of the Convention — the right to liberty and security — which belongs to the first rank of fundamental rights and is of paramount importance in a democratic society (see paragraph 181 of the judgment). A lax interpretation of the legislation in order to justify pre-trial detention <28> or its use on abusive grounds <29> for keeping political opponents behind bars for an indefinite period of time is a highly likely prospect in those circumstances. In this regard, Article 18 needs to be preserved as an effective and instrumental protection mechanism for prohibiting the misuse of political power and for limiting the use of specific restrictive measures for improper purposes. <30>
<26>. Samuel Issacharoff, Fragile Democracies: Contested Power in the Era of Constitutional Courts, Cambridge University Press (2015), p. 134.
<28>. Parliamentary Assembly of the Council of Europe, Resolution 2077 (2015) on abuse of pretrial detention in States Parties to the European Convention on Human Rights, § 6, available at: http://www.assembly.coe.int/nw/xml/XRef/Xref-XML2HTML-EN.asp?fileid=22206&lang=en [accessed on 17/09/2017].
<30>. Joint concurring opinion of Judges Jungwiert, Nußberger and Potocki in Tymoshenko v. Ukraine, no. 49872/11, 30 April 2013.
9. Criminal law arguably has unlimited potential to be misused against political opponents, dissidents and activists. As noted by the Venice Commission, crimes such as «abuse of office» and «misuse of powers» constitute a particularly problematic category vulnerable to political manoeuvring. <31> Symptomatic of this is the fact that in all previous Article 18 cases where the Court has found a violation, there has been a charge of or conviction for embezzlement and/or abuse of official authority, which has been used to target political opponents rather than to address genuine public threats. <32>
<31>. See European Commission for Democracy through Law (Venice Commission), Report on the relationship between political and criminal ministerial responsibility, adopted by the Venice Commission at its 94th plenary session (Venice, 8-9 March 2013), § 113, available at: http://www.venice.coe.int/webforms/documents/default.aspx?pdffile=CDL-AD(2013)001-e [accessed on 17/09/2017]; see also Parliamentary Assembly of the Council of Europe, Resolution 1950 (2013) on keeping political and criminal responsibility separate, available at: http://assembly.coe.int/nw/xml/XRef/Xref-XML2HTML-en.asp?fileid=20016&lang=en [accessed on 17/09/2017]. Paragraph 3.5 of the Resolution stresses that «national provisions on 'abuse of office' should be interpreted narrowly» and «should only be invoked against politicians as a last resort and the level of sanctions should be proportional to the legal offence and not influenced by political considerations». Furthermore, the Parliamentary Assembly calls upon legislative bodies of those member States whose criminal law still includes broad abuse-of-office provisions «to consider abolishing or redrafting such provisions, with a view to limiting their scope in line with the recommendations of the Venice Commission» (§ 4.2).
<32>. Supra note 3, E.A. Posner, «Political Trials in Domestic and International Law», p. 81.
10. An individual's political position cannot be a safeguard against criminal responsibility for ordinary crimes. <33> However, individuals should not fall victim to the criminal and judicial system simply on account of their politically active status. Article 18 clearly prohibits restrictions of liberty on impermissible grounds. However, it does not exclude the possibility of initiating criminal proceedings or ordering pre-trial detention (obviously, when a violent crime is committed and a person is dangerous to society). Recent cases of prosecutions brought against high-profile political leaders in western Europe and the United States can serve as examples. It is noteworthy that none of the individuals concerned was detained.
<33>. See Khodorkovskiy v. Russia, no. 5829/04, § 258, 31 May 2011.
11. It is paramount for the Court not to hesitate to consider highly sensitive political contexts. <34> Doing otherwise will endanger democracy <35> and could even be seen as a possible endorsement of the existence and acceptance of political persecution. Whether evidence of an improper motive (be it political or other) is discovered at the initial or later stages of proceedings is immaterial, as it can easily be manipulated by the government. Such proceedings become «poisoned» as long as «destructive» political motives come to light, and this should lead to an uncontested finding of a violation of Article 18. As Albert Camus warned: «The evil that is in this world always comes of ignorance, and good intentions may do as much harm as malevolence, if they lack understanding» (The Plague).
<34>. Helen Keller and Corina Heri, «Selective Criminal Proceedings and Article 18 ECHR: The European Court of Human Rights' Untapped Potential to Protect Democracy», 36 (1-6) Human Rights Law Journal (2016), p. 10, Helmut Satzger, Frank Zimmermann and Martin Eibach, «Does Art. 18 ECHR grant protection against politically motivated criminal proceedings? (Part 1) — Rethinking the interpretation of Art. 18 ECHR against the background of new jurisprudence of the European Court of Human Rights», EuCLR (2014), vol. 4, no. 2, p. 112.
<35>. Supra note 30, joint concurring opinion in Tymoshenko v. Ukraine.
12. The Court is regarded as the conscience of Europe <36> and the symbol and practical expression of the aspiration of society for effective democracy, economic prosperity and self-fulfilment of individuals, <37> thus safeguarding the consolidation of democracy and the rule of law. <38> The importance of Article 18 was already evident before the post-totalitarian eastern and central European States joined the Convention, as it was feared that democracy could be perverted. Therefore, the Article was imbued with the power allowing «the Court to prune undemocratic buds from the legal systems of Member States before these can bloom and bear the fruit that represents a larger problem.» <39> This danger is still relevant today. Several decades after decommunisation, the downfall of totalitarianism and the large surge of new constitutional democracies that revived a period of euphoria in Europe, <40> novel and eminent risks to a democratic future have emerged. The following words voiced during the drafting of the Convention retain their significance even in modern times:
<36>. Collected Edition of the «Travaux Préparatoires » of the European Convention on Human Rights, Martinus Nijhoff, The Hague (1975-85), Vol. II, p. 174. See, in general, The Conscience of Europe: 50 Years of the European Court of Human Rights, Third Millennium Publishing Limited (2010).
<37>. Speech by Mr Luzius Wildhaber, Former President of the European Court of Human Rights, Solemn hearing of the European Court of Human Rights on the occasion of the opening of the judicial year, 19 January 2007, available at: http://www.echr.coe.int/Documents/Speech_20070119_Wildhaber_JY_ENG.pdf [accessed on 17/09/2017].
<38>38. Supra note 36; see also the speech by Jean-Paul Costa on «Immigration and Human Rights in the Case-Law of the ECHR» (London, 23 March 2009), available at: http://www.echr.coe.int/Documents/Speech_20090323_Costa_London_ENG.pdf [accessed on 17/09/2017].
<39>. Supra note 34, Helen Keller and Corina Heri, «Selective Criminal Proceedings and Article 18 ECHR», p. 3.
<40>. Supra note 26, S. Issacharoff, Fragile Democracies, pp. 2 and 269.
«What we must fear today is not the seizure of power by totalitarianism by means of violence, but rather that totalitarianism will attempt to put itself in power by pseudo-legitimate means.» <41>
<41>. Statement by Lodovico Benvenuti (Italy) at the second session of the Consultative Assembly of the Council of Europe, in Collected Edition of the «Travaux Préparatoires » of the European Convention on Human Rights, Martinus Nijhoff, The Hague (1975-85), Vol. II, p. 136.
13. As eloquently noted by Pierre-Henri Teitgen in 1949: <42>
<42>. Statement by Pierre-Henri Teitgen (France) at the first session of the Consultative Assembly of the Council of Europe, in Collected Edition of the «Travaux Préparatoires » of the European Convention on Human Rights, Martinus Nijhoff, The Hague (1975-85), Vol. I, p. 130.
«It is legitimate and necessary to limit, sometimes even to restrain, individual freedoms, to allow everyone the peaceful exercise of their freedom and to ensure the maintenance of morality of the general well-being, of the common good and of public need. When the State defines, organises, regulates and limits freedoms for such reasons, it is only fulfilling its duty. That is permissible, that is legitimate.»
But when it intervenes to suppress, to restrain and to limit these freedoms for, this time, reasons of state; to protect itself according to the political tendency which it represents, against an opposition which it considers dangerous; to destroy fundamental freedoms which it ought to make itself responsible for coordinating and guaranteeing, then it is against public interest if it intervenes.»
III. New approach
14. The present case has brought to light a need to clarify the case-law under Article 18 (see paragraphs 264-86 of the judgment). The Court's objective was to contribute to a coherent interpretation of this Article, including finding a solution to situations characterised by a plurality of purposes, and to minimise the risk of divergent case-law. The prospects of achieving these aims, in the light of the solution proposed, appear dim.
15. The judgment introduces the «predominant purpose test» to guide the Court in its interpretation and application of Article 18 of the Convention in relation to situations in which restrictions of rights may have an ulterior purpose in addition to the one permitted by the Convention (plurality of purposes). The new approach is a positive development only in the sense that it does not require «direct and incontrovertible proof» in relation to complaints under Article 18, while endorsing the possibility of taking circumstantial evidence into consideration (see paragraphs 316-17 of the judgment). The judgment also affirms the well-established case-law to the effect that there can be a breach of Article 18 even if there is no breach of the Article in conjunction with which it applies (see paragraph 288).
16. Even though we agree with the results of the application of this new test in the present case, we find it highly problematic. Our main concern relates to the fact that the test overshadows the core purpose of Article 18, namely that there should be no misuse of the restrictions placed on the rights and freedoms set out in the Convention. For instance, even where there is an ulterior purpose behind an individual's arrest and detention, the new test allows such a case to be in compliance with Article 18 unless it is proven that the ulterior purpose was the predominant reason behind the authorities' actions. The practical ramifications of the new test leave a wide margin of appreciation for governments to implement illegitimate restrictions, combining them with legitimate purposes. This will result in diminishing the significance of the residual protection that Article 18 provides.
17. Moreover, the content of the predominant-purpose test is ambiguous. It is unclear which criteria the Court will use to define the «predominant» purpose of a restriction. Neither does the test assist in determining how to differentiate between common criminal offences and, for example, misuse of criminal justice for political ends. An approach to the effect that «which purpose is predominant in a given case depends on all the circumstances» (see paragraph 307 of the judgment) leaves the substance of the test ambivalent. The only concrete indication that the judgment provides in this respect is that in certain situations, the Court will have regard to the «nature and degree of reprehensibility» of the alleged ulterior purpose in assessing which purpose is predominant (ibid.) and will bear in mind that the Convention was designed to maintain and promote the ideals and values of a democratic society governed by the rule of law. In the light of the lack of systemic knowledge and empirical or descriptive accounts about the phenomenon of political trials, <43> the need to elucidate the essence of the test increases. Treating limitations of Convention rights for improper political reasons (and here again, a «destructive» political trial is a vivid example) or with discriminatory motives (as those two grounds of misuse of power undermine the foundations of the Convention system) by default as predominant purposes would have slightly alleviated the uncertainties associated with the new test.
<43>. Supra note 3, J. Meierhenrich and D.O. Pendas, Political Trials in Theory and History, pp. 5 and 7.
18. The employment of the concept of «fundamental aspect of the case» will not contribute to defining the «predominant purpose» (see paragraph 291 of the judgment). The Court's practice is rather rich in examples where dissenting judges and legal scholars have criticised it for having overlooked the notion of «fundamental aspect of the case». <44> The case of Georgia v. Russia (I) serves as an illustration, where the collective expulsion of Georgians from the Russian Federation on the basis of their ethnic and national origin (as a means of political retaliation) was left unexamined by the Court under Article 14 of the Convention (see Georgia v. Russia (I) [GC], no. 13255/07, §§ 220-21, ECHR 2014 (extracts)). By the same token, the majority's finding that it was not necessary to examine Article 18 was criticised by minority judges in Georgia v. Russia (I), cited above; Kasparov v. Russia, no. 53659/07, 11 October 2016; Navalnyy v. Russia, nos. 29580/12 and 4 others, 2 February 2017; <45> and Kasparov and Others v. Russia (no. 2), no. 51988/07, 13 December 2016.
<44>. See, in general, the partly dissenting opinion of Judge Tsotsoria in Georgia v. Russia (I) [GC], no. 13255/07, ECHR 2014 (extracts). See also Giulia Pecorella, «A missing piece in the European Court of Human Rights' judgment Georgia v. Russia (I)», available at: https://aninternationallawblog.wordpress.com/2014/10/27/a-missing-piece-in-the-european-court-of-human-rights-judgment-georgia-v-russia-i/ [accessed on 17/09/2017]; and the dissenting opinion of Judge Gyulumyan in Aksu v. Turkey [GC], nos. 4149/04 and 41029/04, ECHR 2012.
<45>. This case is currently pending before the Grand Chamber.
19. The new test also bears a resemblance to the contested approach taken in the case of Khodorkovskiy and Lebedev v. Russia (nos. 11082/06 and 13772/05, 25 July 2013). Both approaches presuppose the existence of at least one Convention-compliant purpose in the government's actions. In the latter judgment, the Court stressed that the existence of a «hidden agenda» was not enough to establish a violation of Article 18. A travesty of justice had to be demonstrated (ibid., § 906). If there is a «healthy core» to a case, a violation of Article 18 would be difficult to establish (ibid., § 907). <46> As suggested by one of the leading textbooks on the Convention, the Khodorkovskiy and Lebedev case implies that «the Court is prepared to accept that a prosecution might not be completely free from a political agenda, but that such corrupting influence, if it exists, needs to have a decisive effect on matters, which it would not if the fundamental intention of the authorities had been legitimate, it being sufficient that the case against the applicants had a 'healthy core'». <47> The new test, even with its relaxed standard of proof and its general approach to the effect that the predominant purpose depends on all the circumstances and, in continuing situations, may vary over time (see paragraphs 307-08 of the present judgment), allows and possibly accepts prosecutions with ulterior motives, primarily ones with a political agenda, in a similar manner to the «healthy core» approach.
<46>. Both the criminal cases against Mr Khodorkovskiy are considered to be examples of a political trial. See, for instance, Richard Sakwa, «The Trials of Khodorkovsky in Russia», in Jens Meierhenrich and Devin O. Pendas (eds.), Political Trials in Theory and History, pp. 369-94, supra note 3.
<47>. Supra note 17, Law of the European Convention on Human Rights, p. 860.
20. The Court has a long tradition of borrowing hypotheses from other jurisdictions while developing novel concepts. This case is no exception. The judgment provides a detailed account of relevant international and comparative-law materials (see paragraphs 155-68 of the judgment) in relation to the concepts of «misuse of power» and non-extradition for politically motivated crimes. While the notion of «misuse of power» (see paragraphs 283, 303 and 306 of the judgment) is readily accepted by the Court in its interpretation of Article 18, the judgment's approach is different in relation to extradition case-law and Interpol's practice (Article 3 of the Interpol Constitution directly prohibits intervention in matters of a political nature; see paragraphs 330-31 of the judgment). It could be argued that the examination by national courts and international organisations of political motives in extradition requests differs from the Court's assessment under Article 18 (see paragraph 330 of the judgment). This argument, however, is not sufficient to conclude that the findings of bodies deciding on extradition requests will never be of any relevance to the assessment under Article 18, especially in view of the meticulous and broad consideration given, for example, by various domestic courts in the member States concerned to all the circumstances of extradition cases connected to the present case involving former high-ranking officials. Extradition-related sources are relevant as they do not presuppose the innocence of a person who is being politically persecuted. This is exactly the kind of «plurality of purpose» situation with which the Court was faced in this case (see paragraphs 292-308 of the judgment). It would have been expected for the Court to explore every possible avenue in this regard. The unequivocal rejection of well-developed mechanisms of extradition law which would have assisted the Court in identifying the existence of a disguised prosecution with political motives is a lamentable choice, especially in the light of the limited guidance available in this respect.
21. In the light of all the above-mentioned considerations, the introduction of a test which tolerates weighing a legitimate purpose against an illegitimate one in order to determine the predominant objective of the authorities is a dramatic step backwards and will not assist the Court in clarifying the substance of Article 18.
IV. Concrete circumstances of the present case
22. The nucleus of the present case is the removal of the applicant — a well-known political figure in Georgia who is a former Prime Minister and at the material time was Secretary General of the United National Movement (UNM), the main and largest opposition party and former ruling party — from the country's political life by means of his pre-trial detention.
23. Owing to the various high positions the applicant occupied over a long period of time, as well as his distinctive role in the government that came to power after the «Rose Revolution» and ruled the country for nine years (see paragraphs 9-12 of the judgment), his part in the recent history of Georgia is significant. The applicant has been a greatly influential and, unsurprisingly, controversial figure. He represented a valuable asset for his party, particularly in circumstances when almost the entire leadership of the UNM became affected by measures implemented by the Georgian Dream coalition and were either forced to flee Georgia or were imprisoned. It is plausible that the government benefited from the applicant's detention in order to achieve its main political goal — to destroy the UNM. <48> The fact that his co-accused Mr Z.T., undoubtedly another prominent UNM figure, or other former UNM officials (see paragraphs 327 and 324 of the judgment respectively) were released on bail is of no importance for the assessment of whether the authorities pursued a political agenda by placing the applicant in pre-trial detention. His incarceration was of particular symbolic significance.
24. The main facet of the case is the analysis of the factual context under Article 18 of the Convention. The judgment rightly determines the scope of the case in observing that the allegations concerning the applicant's covert removal from his prison cell do not represent a separate complaint under Article 18 but are «simply a further aspect, or a further argument in support of, the complaint already set out in the application» (see paragraph 250 of the judgment). In other words, all the facts of the case should be analysed in the light of the applicant's complaint that the purpose of the criminal proceedings against him and his pre-trial detention had been to remove him from the political scene and to prevent him from standing in the Georgian presidential election in October 2013 (see paragraph 241 of the judgment). Therefore, the applicant's complaints form an inseparable whole and splitting them into two parts, as suggested by the judgment (see paragraph 319 of the judgment), is illogical and artificial.
25. The applicant, like applicants in some other Article 18 cases, was convicted of abuse of official authority, which is a category of crime vulnerable to political misuse as mentioned above. <49> The judgment rather overemphasises the fact that the applicant's arrest and pre-trial detention were carried out for a purpose prescribed under Article 5 § 1 (c) of the Convention, implying that the cases against him had a «healthy core» (see paragraph 318 of the judgment; here again the above discussion on the similarities between the new approach and the one applied in the Khodorkovskiy and Lebedev case becomes relevant). The Court finds that there was a «reasonable suspicion» as long as the authorities could show that they had at least some information linking the applicant to a criminal offence. In general, in pre-trial detention cases the case-law requires a very low level of scrutiny (see, for example, paragraph 191 of the judgment, which refers to the «inherent limits» of the Court's power in respect of Article 5 § 1, and paragraph 193, which states that the Court «cannot depart lightly from the national authorities' and courts' findings on the application of domestic law»).
<49>. The Court in this case is concerned with two criminal charges in relation to which the applicant's pre-trial detention was ordered on 22 May 2013 and extended on 25 September 2013 and 7 October 2013; see paragraphs 170 and 320 of the judgment.
26. The finding of no violation of Article 5 § 1 is proof that the applicant is not immune from criminal accountability. While the omissions noted by the judgment (see paragraphs 192 and 227-28 of the judgment) may not lead to a breach of the Convention for the above-mentioned reasons, serious doubts remain as to the genuineness of all the charges brought and the reasonableness of the applicant's arrest and continuing pre-trial detention. The Grand Chamber also admits (see paragraph 320 of the judgment) that there could be a suspicion concerning a political impetus behind the charges. In this regard, it is instructive that the report by the Committee on Legal Affairs and Human Rights of the Parliamentary Assembly of the Council of Europe, which led to the Assembly's Resolution no. 2077 (2015) on abuse of pretrial detention in States Parties to the European Convention on Human Rights, noted, in relation to Georgia, «an astonishing number of individual examples of selective and presumably abusive use of pretrial detention against political opponents». <50> In this Resolution the applicant's pre-trial detention was specifically mentioned as an example of pressure being put on detainees to coerce them into confessing to a crime or cooperating with the prosecution <51> (see paragraph 135 of the judgment).
<50>. Committee on Legal Affairs and Human Rights, Report on abuse of pretrial detention in States Parties to the European Convention on Human Rights, 7 September 2015, Doc. 13863, § 72, available at: http://assembly.coe.int/nw/xml/XRef/Xref-DocDetails-EN.asp?FileID=21992&lang=EN [accessed on 20/10/2017].
<51>. Supra note 28, Parliamentary Assembly Resolution 2077 (2015), § 7.1.
27. After having meticulously analysed the available materials, the Grand Chamber reaches the conclusion that the applicant's allegations concerning his covert removal from his prison cell on 14 December 2013 for the meeting with the Chief Prosecutor were sufficiently convincing and proven (see paragraph 333-50 of the judgment). <52> This implies that the whole State machinery was employed first to remove such a high-ranking prisoner from his cell and then to cover up this incident.
<52>. A recent interview of the former head of the Public Relations Department of the Ministry of Prisons further supports the findings of the Court. Irakli Korzaia stated that Mr Merabishvili's removal from prison by officials of the Penitentiary Department had at the very least been agreed with Prime Minister Garibashvili and that the authorities had interfered with the course of the investigation and destroyed the evidence. Exclusive interview (in Georgian) to The Other Accents, 15 July 2017, available at: http://rustavi2.ge/en/video/26486?v=2 [accessed on 17/09/2017].
28. The illegal removal of a former Prime Minister from prison is not a frivolous act and does not take place without a specific reason. Instrumental aspects of the case have been the authorities' reactions to the matter (see paragraphs 67-70 of the judgment) and, in particular, the endorsement by the serving Prime Minister, Mr Garibashvili, of the statement made earlier by the former Prime Minister Mr Ivanishvili: «so what happened after [Mr O.P] abducted [the applicant]? What did he do to [him] then, did he rape him or what?» (see paragraph 92 of the judgment). The majority of the assertions made in this context called the applicant's allegations absurd, untrue, lies, provocation and ridiculous; it was stated that they not only did not necessitate investigation but required assessment by psychologists and psychiatrists (see paragraph 68 of the judgment). The disclosure of such contentions should be seen as an indication of existing political preconceptions — namely that the applicant, being the representative of the previous ruling party, could not be trusted, should by default be considered a liar and, in general, should be totally barred not only from political life but from access to the State protection system as well.
29. It is well documented that prior to and in the aftermath of the 2012 parliamentary elections, there was a polarised and fragmented political scene in Georgia (see among other references, paragraphs 127-37 and 329 of the judgment). <53> There was an environment of acute political confrontation between the Georgian Dream coalition and the UNM. Key political figures of the Georgian Dream coalition declared their aspiration to eliminate UNM as a political force. <54> Independent sources describing political developments in Georgia and criminal proceedings against former government officials, including the applicant, have indicated that they face double standards and selective justice. <55> The available materials also suggest that pre-trial detention was used excessively against UNM members and leaders specifically, apparently in order to discredit or otherwise neutralise political opponents. <56> In the words of the Chief Magistrate of the Westminster Magistrates' Court, who ruled against the extradition of the former Minister of Defence of Georgia from the United Kingdom to Georgia in 2016: «The current government has shown... a strong interest in the prosecution of former UNM politicians. The number of UNM officials prosecuted or detained has been very significant» (see also paragraphs 140-41 of the judgment). Cases of UNM officials whose extradition has been rejected by Council of Europe member States are abundant, in addition to those referred to in the present case (see paragraphs 138-39 of the judgment). Many of these officials have been granted political asylum. <57>
<53>. See, for example, Parliamentary Assembly of the Council of Europe, Resolution 2015 (2014) on the functioning of democratic institutions in Georgia, available at: http://assembly.coe.int/nw/xml/XRef/Xref-XML2HTML-en.asp?fileid=21275&lang=EN [accessed on 17/09/2017]; «PACE Debates on Georgia», available at: http://www.civil.ge/eng/article.php?id=27697 [accessed on 17/09/2017]; «Polish MFA 'Concerned over Possible Selective Justice in Georgia'», available at: http://www.civil.ge/eng_old/article.php?id=27551 [accessed on 17/09/2017].
<54>. See supra note 50, Report on abuse of pretrial detention in States Parties, § 75; «GEO PM: We Must Drive UNM out of Government Once and For All», available at: http://www.tabula.ge/en/story/84242-geo-pm-we-must-drive-unm-out-of-government-once-and-for-all [accessed on 17/09/2017]; «Head of ISFED: Tsulukiani's Comment about Destroying UNM Unacceptable», available at: http://www.tabula.ge/en/story/75721-head-of-isfed-tsulukianis-comment-about-destroying-unm-unacceptable [accessed on 17/09/2017].
<55>. Parliamentary Assembly of the Council of Europe, Resolution 2015 (2014) on the functioning of democratic institutions in Georgia, § 10, supra note 53; Report by the Commissioner for Human Rights of the Council of Europe following his visit to Georgia from 20 to 25 January 2014, Strasbourg, 12 May 2014, CommDH(2014)9, pp. 3, 12-15, available at: https://rm.coe.int/16806db81a [accessed on 17/09/2017]; see also Commissioner for Human Rights of the Council of Europe, Observations on the human rights situation in Georgia: An update on justice reforms, tolerance and non-discrimination, Strasbourg, 12 January 2016, CommDH(2016)2, p. 3, available at: https://rm.coe.int/ref/CommDH(2016)2 [accessed on 17/09/2017]; «EU warns Georgia against Political Revenge on Former Officials», available at: http://www.reuters.com/article/us-georgia-eu-idUSBRE8AP0U420121126 [accessed on 17/09/2017]; Human Rights Watch, World Report 2014: Georgia, available at: http://www.hrw.org/world-report/2014/country-chapters/georgia?page=1 [accessed on 17/09/2017]; see also supra note 50.
<56>. Among other references, see supra note 28, Parliamentary Assembly Resolution 2077 (2015), § 7.2; Observations on the human rights situation in Georgia, supra note 55, p. 3; and Report of the Commissioner for Human Rights following his visit to Georgia from 20 to 25 January 2014, supra note 55, pp. 12-15. See also the reference to the case of Alexander Ninua, noting that he was pressured to give testimony against Davit Kezerashvili, in the report by the Georgian Democratic Initiative, Politically Biased Justice in Georgia, (2015), pp. 67-69, available at: http://gdi.ge/uploads/other/0/241.pdf [accessed on 17/09/2017]; see also supra note 50 and infra note 61.
<57>. See among other references, «Statement by the Office of the Chief Prosecutor in Connection with the Extradition of M. Saakashvili and Z. Adeishvili», available at: http://pog.gov.ge/eng/news?info_id=637 [accessed on 17/09/2017]; «Prosecutor's Office Explains the Reasons for Annulling Interpol Red Notice, International Search Warrant against Z. Adeishvili and S. Kavtaradze», available at: http://pog.gov.ge/eng/news?info_id=674 [accessed on 17/09/2017]; «Ex-official wanted in Georgia given asylum in EU», available at: http://dfwatch.net/ex-official-wanted-in-georgia-given-asylum-in-eu-23468-23281 [accessed on 17/09/2017].
30. Democracy and the rule of law cannot be commanded by a text but need institutional guarantees. <58> A polarised and fragmented political scene is prone to high risks of retribution against political rivals. The chances of employing criminal justice to accomplish this goal are high. Only well-functioning democracies can ensure separation between political and criminal responsibility. <59> The impartiality and independence of public prosecutors and courts is the main guarantee against misuse of power. <60> The state of the Georgian criminal justice system, however, has been a matter of concern over the years. While some progress has been acknowledged, the erosion of public trust, the lack of judicial independence (owing in particular to practices such as transferring judges between courts and allocating cases among judges without a fully transparent procedure and in a manner that leaves room for manipulation and interference), the significant role of politics in the process of filing criminal charges and selective justice have been identified as major challenges, particularly in relation to politically sensitive cases (see also paragraphs 132-37 of the judgment). <61> In this regard, the words of the Parliamentary Assembly's Rapporteur regarding pre-trial detention are instructive: «I was also given specific examples of pressure on judges [in Georgia] who refused to order pretrial detention, and of forum shopping techniques designed to ensure that requests for pretrial detention against former officials are decided by judges considered as favourably disposed by the prosecution.» <62> The Commissioner for Human Rights of the Council of Europe even called for the allegations of selective justice to be addressed at the «systemic level» (see paragraph 132 of the judgment). According to the recently published Global Competitiveness Report, the situation regarding judicial independence has further deteriorated in the country during 2017. <63>
<58>. Supra note 26, S. Issacharoff, Fragile Democracies, p. 1.
<59>. Supra note 31, Venice Commission, Report on the Relationship between Political and Criminal Ministerial Responsibility, § 105.
<61>. OSCE Office of Democratic Institutions and Human Rights, Trial Monitoring Report Georgia, 2014, §§ 51 and 63, available at: http://www.osce.org/odihr/130676?download=true [accessed on 17/09/2017]; see also Amnesty International Report 2016/17: The State of the World's Human Rights, released on 22/02/17, available at: https://www.amnesty.org/en/documents/pol10/4800/2017/en/ [accessed on 17/09/2017]. The latter report notes: «On 12 January, the Council of Europe Commissioner for Human Rights reported that courts were more likely to approve detention or give custodial sentences to members of the UNM compared with bail and fines issued to pro-government activists in comparable cases.» See also US State Department, Georgia 2016 Human Rights Report, available at: https://www.state.gov/documents/organization/265634.pdf [accessed on 17/09/2017].
<62>. Supra note 50, Report on abuse of pretrial detention in States Parties, § 75.
<63>. World Economic Forum, The Global Competitiveness Report 2017-18, p. 125, available at: http://www3.weforum.org/docs/GCR2017-2018/05FullReport/TheGlobalCompetitivenessReport2017% E2% 80% 932018.pdf [accessed on 03/10/2017].
31. The circumstances described above reinforce the certainty of the political dimensions of the authorities' actions with regard to the applicant, particularly in view of the investigation into the death of the former Prime Minister Mr Zurab Zhvania and the allegedly secret offshore bank accounts of the former President Mikheil Saakashvili, regarding which the applicant was pressured to cooperate.
32. The significance of these two cases for Georgian internal political dynamics may be summarised in the following manner.
1. Case of the investigation into the death of former Prime Minister Zhvania
33. The death of Mr Zurab Zhvania, a distinguished figure in Georgian politics, has been actively debated in Georgia for over a decade (see paragraph 61 of the judgment). During the pre-election campaign and after it had come to power, the Georgian Dream coalition declared that an investigation into this case was «among its top priorities». <64> A resumed investigation was launched in November 2012 and was believed to be gaining momentum dynamically, thus raising high expectations among society. In this context the eagerness of O.P., <65> appointed as Chief Prosecutor on 21 November 2013 to make a breakthrough in the investigation, <66> is highly plausible. In the same time-frame, two bodyguards of Mr Zhvania were arrested together with the former chief forensic pathologist, who had performed an autopsy on the late Prime Minister. <67> One of the bodyguards, Mr Kh., was detained in connection with an unrelated case on 16 December 2013 (the day before the applicant voiced allegations about his covert removal from the prison cell). This immediately triggered speculation that it might be related to the ongoing investigation into Mr Zhvania's death. Prime Minister Garibashvili, when commenting on the applicant's allegations, among other things, mentioned that Mr Merabishvili had apparently «panicked» after the arrest of Mr Kh. <68> To date the resumed investigation has not altered the initial finding that Mr Zhvania's death was caused by carbon monoxide poisoning triggered by an inadequately ventilated gas heater. <69>
<64>. «Probe 'Resumed' into PM Zhvania's Death», available at: http://www.civil.ge/eng/article.php?id=25487 [accessed on 17/09/2017]; see also «Ivanishvili's Incoming Govt's Program», available at: http://www.civil.ge/eng/article.php?id=25384 [accessed on 17/09/2017].
<65>. This is not the only case when this person has been at the epicentre of media attention. He has resigned as a result of a criminal records scandal, but is still believed to retain informal authority over law-enforcement agencies (see «Chief Prosecutor Resigns», available at: http://civil.ge/eng/article.php?id=26835 [accessed on 17/09/2017]; «Targamadze: Financial Police is under ownership of Partskhaladze» (in Georgian), available at: http://www.tabula.ge/ge/story/120353-targamadze-finansuri-policia-farcxaladzis-pirad-sakutrebashia [accessed on 17/09/2017]. In 2017 O.P. was also accused of physically assaulting the Auditor General of Georgia. See «Georgia's State Audit Office Chairman Assaulted», available at: http://www.civil.ge/eng/article.php?id=30099 [accessed on 17/09/2017]. The handling of the latter case by the authorities has also been the subject of criticism. See «Joint Statement of NGOs regarding Assault of Lasha Tordia, Auditor General of Georgia», available at: https://idfi.ge/en/ngos_statement_on_attack_to_general_auditor_lasha_tordia [accessed on 17/09/2017].
<66>. «Kbilashvili: There is Progress in the Investigation of the Death of Zurab Zhvania» (in Georgian), available at: http://www.tabula.ge/ge/story/73052-kbilashvili-zurab-zhvanias-gardacvalebis-saqmis-gamodziebashi-progresia [accessed on 17/09/2017].
<67>. «Ex-Chief Forensic Pathologist Arrested into Zhvania's Case», available at http://www.civil.ge/eng/article.php?id=27053 [accessed on 22/10/2017]; «PM Comments on Merabishvili's Allegations», available at: http://www.civil.ge/eng/article.php?id=26792 [accessed on 22/10/2017]; «Prosecutor's office detains Zhvania's bodyguard», available at: http://www.tabula.ge/en/story/81293-prosecutors-office-detains-zhvanias-bodyguard [accessed on 22/10/2017].
<68>. «PM Comments on Merabishvili's Allegations», supra note 67; «Prison Minister Denies Merabishvili's Allegations as 'Utterly False'», available at: http://www.civil.ge/eng/article.php?id=26797 [accessed on 22/10/2017].
<69>. The former chief forensic pathologist was acquitted by the Supreme Court on 3 December 2016 in relation to the charge of neglect of official duty (erroneous reporting) for not examining the late Prime Minister's injuries comprehensively. In 2015 two bodyguards were found guilty of neglect of official duties (as they did not follow the standard protocol of the security detail and left Mr Zhvania without protection at the time of the incident). See «Jury Finds Late PM Zhvania's Bodyguards Guilty of Neglect», available at: http://www.civil.ge/eng/article.php?id=28501 [accessed on 22/10/2017]; «Expert L.Ch. acquitted on Zhvania case in all three instances court», available at: http://rustavi2.ge/en/news/62732 [accessed on 22/10/2017].
2. Case of former President Saakashvili
34. Former President Saakashvili is a founder of the UNM. Since the end of his term of office he has resided outside Georgia and has been stripped of Georgian nationality. Notwithstanding this, he is still regarded as the leader of the UNM even though formally the position of chairperson of the party is vacant. Several investigations were initiated in respect of him, among others, concerning his personal assets and Mr Zhvania's death, and this led to him being summoned for questioning in March 2014. <70> Many international observers raised concerns about the possible political motivation and the lack of impartiality of the investigations. <71>
<70>. «Prosecutors Summon Saakashvili for Questioning», available at: http://www.civil.ge/eng/article.php?id=27059 [accessed on 17/09/2017].
<71>. «Georgia Files Criminal Charges Against Ex-President», available at: http://www.nytimes.com/2014/07/29/world/europe/georgia-files-criminal-charges-against-ex-president.html [accessed on 17/09/2017]; «Prosecutors Offer Saakashvili Questioning via Skype», available at: http://www.civil.ge/eng/article.php?id=27084 [accessed on 17/09/2017]; «Georgia: EU concern at criminal charges against former President Saakashvili», available at: http://www.finchannel.com/~finchannel/world/georgia/38859-georgia-eu-concern-at-criminal-charges-against-former-president-saakashvili [accessed on 20/10/2017]; «Georgian PM: Swedish, Lithuanian FMs are from 'Club of Saakashvili's Friends'», available at: http://www.civil.ge/eng/article.php?id=27565 [accessed on 17/09/2017]; «Bildt: If PM Does Not Want To Listen To Best Friends of His Country, We Take Note», available at: http://www.tabula.ge/en/story/86622-bildt-if-pm-does-not-want-to-listen-to-best-friends-of-his-country-we-take-note [accessed on 17/09/2017].
35. According to the Westminster Magistrates' Court judgment in the extradition case referred to above (see paragraph 141 of the present judgment), the prosecution was particularly interested in the alleged financial assets of the former President and the applicant was not the sole politician who was approached for such information. Moreover, many individuals testified that they had been pressured to obtain evidence or a conviction against UNM members and especially against Mr Saakashvili. <72> This implies that the need to acquire this sort of evidence was of crucial importance to the authorities. The timing of the pressure on the applicant also appears to be important: Mr Saakashvili finished his term of office as President in November 2013 (see paragraph 13 of the judgment), shortly before the removal of the applicant, and thus was no longer protected by immunity.
<72>. «Roland Akhalaia: There is pressure on us to give testimony against Saakashvili» (in Georgian), available at: http://netgazeti.ge/news/30106/ [accessed on 17/09/2017]; «Ex-Head of Security of Zurab Zhvania: 'They wanted to obtain testimony against Saakashvili, but I was against it'» (in Georgian), available at: http://saqinform.ge/news/25300/zurab+Jvanias+dacvis+yofili+ufrosi%3A+%E2% 80% 9Czurab+Jvanias+orientaciis+shesaxeb+didi+xania+vicodi+da+misgan+sheTavazebac+mqonda...+undodaT+mishasTvis+gadabraleba%2C+Tumca%2C+mis+winaaRmdeg+chveneba+ar+miveci...%E2% 80% 9C.html [accessed on 17/09/2017]; «Erekle Kodua was promised reinstatement in the system of the Ministry of Internal Affairs in exchange for testimony against Saakashvili» (in Georgian), available at: http://www.fmabkhazia.com/news/3803-saakashvilis-cinaaghmdeg-chvenebis-micemis-sanacvlod-erekle-koduas-sistemashi-aghdgenas-sthavazobdnen.html [accessed on 17/09/2017]; see also supra notes 55and 56.
V. Conclusion
36. «Every political regime has its foes or in due time creates them». <73> «There never was a golden age in which government refused to persecute anyone, though there once was a hope that we would reach that end.» <74> Indeed, the present case is neither the first nor the last case to deal with a sensitive political context, especially in the framework of Article 18 of the Convention. Retaining its politically neutral standing, the Court should be particularly attentive to cases displaying signs of political repression. Certainly, there is a need to maintain a delicate balance in not trivialising Article 18 and saving it as an effective protection mechanism. Yet recourse to it should not be impossible.
<73>. Supra note 3, O. Kirchheimer, Political Justice, p. 3.
<74>. Supra note 3, J.N. Shklar, Legalism: Law, Morals, and Political Trials, p. 150.
37. The introduction of the predominant-purpose test will weaken Article 18 as a safeguard against unjust restriction of Convention rights. This vaguely defined new standard does not provide objective criteria for the assessment of situations involving a plurality of purposes and leaves the authorities a wide margin to misuse the criminal justice system to achieve political goals, including the possibility of eliminating political opponents, by masking their improper agendas in a more sophisticated way. Consequently, it will lead to a new wave of divergent case-law that is particularly disturbing in this sensitive area of Convention protection.
38. Detention cannot be used as a means of exerting moral pressure on an accused (see Gusinskiy v. Russia, no. 70276/01, §§ 74-77, ECHR 2004-IV, and Giorgi Nikolaishvili v. Georgia, no. 37048/04, §§ 57-58, 13 January 2009). When arrest and detention, even if legitimate, are turned into an abusive tool by authorities with ulterior political (and primarily destructive) motives, this should not be tolerated. Doing otherwise will amount to giving carte blanche to the national authorities and will have a «chilling effect» on the state of democracy. <75> It might also result in deterring the public at large from participating in open political debate that would endanger the functioning of democratic institutions. Therefore, in cases when there is evident misuse of State machinery for improper political ends, the Court should treat it by default as the predominant purpose and thus find a violation of Article 18.
<75>. See, for example, Navalnyy and Yashin v. Russia, no. 76204/11, § 74, 4 December 2014, and Frumkin v. Russia, no. 74568/12, § 141, ECHR 2016 (extracts).
39. Returning to the circumstances of the present case, the clandestine removal of the former Prime Minister from prison for a meeting with the Chief Public Prosecutor in the early hours, with the aim of exerting pressure on him with regard to two politically important and sensitive issues, is a disturbing fact. The Government explicitly acknowledged during the hearing before the Grand Chamber that there was still a «huge question» for the applicant to answer in relation to Mr Zhvania's death (see paragraphs 61 and 352 of the judgment). The chronological correlation between the applicant's removal from his prison cell and developments surrounding two sensitive topics of domestic politics is self-evident. It reveals the real ulterior purpose of the authorities: to benefit from the applicant's arrest by, on the one hand, totally hampering him from continuing his political activities while, on the other hand, also obtaining information about politically significant investigations.
40. The Grand Chamber itself admitted in its reasoning that the applicant's pre-trial detention in its later stages was aimed at obtaining information about Mr Zhvania's death and Mr Saakashvili's bank accounts (two topics that in the Court's own words were of considerable importance for the authorities — see paragraph 352 of the judgment). Those two objectives, which, being extraneous to the set of permissible restrictions contained in Article 5 § 1, formed the ground for the finding of a violation of Article 18 in the present case (see paragraph 354 of the judgment), were themselves of an obviously political nature. All these clearly visible political connotations do not leave room for any conclusion other than that the predominant purpose of depriving Mr Merabishvili of his physical liberty was to diminish his impact on political life in Georgia, in breach of Article 18 of the Convention.
CONCURRING OPINION OF JUDGE SERGHIDES
1. My only disagreement with the judgment centres on the interpretation and application of Article 18 of the Convention taken in conjunction with Article 5 § 1 of the Convention. Whilst I have reached the same conclusion as in the judgment, namely, that there has been a violation of Article 18 taken in conjunction with Article 5 § 1 of the Convention, I disagree with the manner in which that conclusion has been reached.
I. Interpretation and application of article 18 of the convention — plurality of purposes of restrictions
2. With due respect, I do not share the view that the text and purpose of Article 18 of the Convention bear an interpretation which can differentiate between restrictions whose purpose is predominantly legitimate and others whose purpose is illegitimate but not predominantly so, and vice versa. In other words, I am unable to follow the view adopted in the judgment (see paragraphs 305, 307, 309, 318, 332 and 351-53) that the test to be applied to the restrictions of rights prescribed in the Convention, in the present case under Article 5 § 1, should be based on the predominance of their purpose as legitimate over any illegitimate purpose. It is to be noted, in this regard, that the legitimacy of the purpose of restrictions is one of the constituent elements or components of their legality or lawfulness.
3. To this end, I do not support the dominant-purpose test which tolerates the presence of a «plurality of purposes», one of which may be illegitimate, though not dominant, within the prohibitive clause of Article 18 of the Convention. I rather favour the line of reasoning of the Chamber judgment, adopted unanimously, which did not go into the sort of distinction and formulation that the present judgment does. The relevant paragraphs of the Chamber judgment are paragraphs 106-07, which read as follows:
«106. Having regard to the facts established above, the Court cannot but find that the applicant's pre-trial detention was used not only for the purpose of bringing him before the competent legal authority on reasonable suspicion of abuse of official authority and other offences in public office with which he had been charged, but was also treated by the prosecuting authority as an additional opportunity to obtain leverage over the unrelated investigation into the death of the former Prime Minister and to conduct an enquiry into the financial activities of the former head of State, two aims wholly extraneous to sub-paragraph (c) of the above provision. Indeed, the prospect of detention cannot be used as a means of exerting moral pressure on an accused...»
107. There has accordingly been a violation of Article 18 of the Convention taken in conjunction with Article 5 § 1.»
4. As I will explain, the distinction drawn in the judgment between restrictions according to whether their predominant purpose was legitimate or illegitimate is not supported by any method of interpretation.
5. It must be said from the outset that, as provided in Articles 19 and 32 of the Convention respectively, the Court was set up to function on a permanent basis in order to «ensure the observance of the engagements undertaken by the High Contracting Parties in the Convention» and to exercise jurisdiction in «all matters concerning the interpretation and application of the Convention».
A. Text and character of Article 18 of the Convention (textual or literal interpretation)
6. The interpretation of a Convention provision usually begins with the text of the provision in issue and the ordinary meaning of its terms. On numerous occasions the Court has employed the concept of ordinary meaning to elucidate the provisions of the Convention (see, for example, Johnston and Others v. Ireland, 18 December 1986, § 51, Series A no. 112, and Lithgow and Others v. the United Kingdom, 8 July 1986, § 114, Series A no. 102).
7. Article 18 of the Convention, headed «Limitation on use of restrictions on rights», reads as follows:
«The restrictions permitted under this Convention to the said rights and freedoms shall not be applied for any purpose other than those for which they have been prescribed.»
8. The wording of the above provision — «shall not be applied for any purpose other than those...» — is drafted in such a mandatory, plain, clear and unambiguous way as to leave no doubt about the mandatory nature or character of the rule it establishes.
9. Moreover, the phrase «other than those for which they have been prescribed», referring to restrictions provided in the Convention, leaves no doubt that the said restrictions were intended to apply only for the purposes prescribed in the Convention and not for any other purpose. The purposes prescribed in the Convention are the only legitimate ones and they «form a numerus clausus, as the protected conduct and interest of the rights may not be limited for any purpose apart from one stated in the relevant specific limitation provision». <76> Article 18 is intended to provide protection against misuse of power. As rightly stated in the judgment (see paragraph 167), «[t]here is misuse of power when an authority uses its power for a purpose other than the one for which it was conferred». Article 18 covers any misuse of power and is not limited to misuse of power for improper political reasons or with discriminatory motives, which are the most common examples of misuse of power.
<76>. See Gerhard van der Schyff, Limitation of Rights — A Study of the European Convention and the South African Bill of Rights, Van Der Schyff, Tilburg, 2005, p. 186, § 149.
10. The clear and plain text of Article 18 leaves no room whatsoever for unlawful or illegitimate restrictions, regardless of whether their purposes are to a greater or lesser extent predominant in gravity over the purposes provided for the restrictions in the Convention (i.e. restrictions with a legitimate or lawful purpose). Furthermore, it should be observed that nowhere in Article 18 or in any other provision of the Convention does the adjective «predominant» or «main» or «chief» referring to a purpose of a restriction appear. It is a basic principle of interpretation that words must not be added, when reading or interpreting a provision, which do not exist in the text itself, especially where the meaning is absolutely plain. <77>
<77>. See John Bell and Sir George Engle (eds), Cross Statutory Interpretation, 2nd edn., London, 1987, p 14; Roy Wilson and Brian Galpin (eds), Maxwell on the Interpretation of Statutes, 11th edn., London, 1962, pp. 3 et seq.). Also of pertinence are the following legal maxims of interpretation, which are based on common sense and leave no doubt as to the point in issue: «interpretatio cessat in claris» (interpretation stops when the text is clear); «quoties in verbis nulla est ambiguitas ibi nulla expositio contra verba fienda est» (when there is no ambiguity in the words, then no exposition contrary to the words is to be made — see Coke, On Littleton, 147 a); «verbis standum ubi nulli ambiguitas» (where there is no ambiguity, words stand as written — Traynor's Maxims, 612); «absoluta sententia expositione non indiget» (an absolute sentence needs no exposition — see 2 Justinian, Institutes, 533, and Emer De Vattel, Law of Nations, Bk. 2, § 263: «it is not allowable to interpret what has no need of interpretation»); «expressio facit cessare tacitum» (to state a thing expressly ends the possibility that something inconsistent with it is implied — see Coke, On Littleton, 210 a, and F.A.R. Bennion, Bennion on Statutory Interpretation: A Code, 5th edn, London, 2008, section 389, pp. 1249-50).
11. Lastly, the rule of construction, namely, that where the law does not distinguish, one ought not to distinguish, «ubi lex non distinguit, nec nos distinguere debemus», <78> may be particularly relevant and useful here. With all due respect, this rule appears to have been infringed by the conclusion arrived at in the judgment.
<78>. See 7 Coke's Reports, 5.
B. Object and purpose of Article 18 of the Convention (purposive or teleological interpretation)
12. Let us now examine Article 18 of the Convention in the context of the objective that the provision is designed to achieve. Since the text of the Article is clear and unambiguous its purpose is also clear. In what follows I shall deal with the purposive or teleological <79> interpretation of Article 18, that is to say, an interpretation which is based on the object and purpose of the said Article.
<79>. The word «teleological» derives its meaning from the Greek word «тауэпсилонлямбдаомикронсигма» (telos), which means purpose (see Lesley Brown (ed), The New Shorter Oxford English Dictionary on Historical Principles, vol. 2 (N-Z), Oxford, 1993, p. 3239 under entry: «teleologia»).
13. First and foremost, there is no doubt that Article 18 was intended to preserve and not to harm human rights. Its object was to prohibit the misuse or abuse of power and arbitrariness and to prevent infringements of the principle of good faith on the part of the national authorities. In other words, it was intended to make sure that the national authorities never deviated from the rule of law and the principle of democracy in any way or to any extent when limiting the rights safeguarded in the Convention. Regarding the very clear link between the Convention and democracy, the Court in the case of Refah Partisi (the Welfare Party) and Others v. Turkey rightly made the following observation:
«In view of the very clear link between the Convention and democracy... no one must be authorised to rely on the Convention's provisions in order to weaken or destroy the ideals and values of a democratic society.» <80>
<80>. See Refah Partisi (the Welfare Party) and Others v. Turkey [GC], nos. 41340/98 and 3 Others, § 99, ECHR 2003-II.
14. The presumption of good faith is an objective concept that reflects a proper level of behaviour on the part of the national authorities. All the above-mentioned principles of rule of law, democracy and good faith permeate the objective purpose of every Convention provision, especially of Article 18, which specifically deals with the prohibition of misuse and abuse of power. In this connection I find it quite useful to refer to what Professor Aharon Barak, former President of the Supreme Court of Israel, said about fundamental constitutional values and purposive interpretation of a legal text. What he says in the following passage regarding ordinary national legislation can a fortiori apply in interpreting Article 18 of the Convention, which was intended to support and enhance these values:
«The interpreter of any legal text must integrate it into the constitutional structure of the democracy and the system's fundamental values. These values reflect the constitution's democratic character, the basic values and aspirations of the legal system, and its constitutional law. They constitute its credo and the environment of every piece of legislation. Sometimes these values are part of the intent of the author of the text (subjective purpose). They are always part of the intent of the reasonable author and of the system (objective purpose). They reflect the pre-understanding with which the interpreter approaches his or her work. They express the background assumptions at the base of the legal system. This approach plays a central role in interpreting constitutions and statutes, but it applies to the interpretation of every legal text. We assume, based on the various presumptions of purpose, that a statute actualizes constitutional value. A specific legislature that wants to deviate from this fundamental system must express that desire explicitly and unequivocally, in the language of the statute. An interpreter should not assume that a particular text seeks to deviate from fundamental constitutional principles. To the contrary, the interpretive assumption — and it is the objective purpose of every text, expressed in the presumptions of objective purpose — is that the text of a statute is designed to realize democracy and the fundamental principles of the system, not to deviate from them.»
A statute should thus be interpreted against the background of institutional principles, justice, and human rights.» <81>
<81>. See Aharon Barak, Purposive Interpretation in Law, translated from Hebrew by Sari Bashi, Princeton and Oxford, 2005, p. 256.
15. Unlike the interpretation followed in the judgment, the interpretation I propose is fully in line with the purpose of Article 18. An interpretation which fails to take account of the purpose of Article 18, namely, that the rule of law is to be maintained at all times and by all authorities, may lead to uncertainty, unforeseeability and eventually to legal chaos and anarchy. The rule of law is expressly mentioned in the Preamble to the Convention and is inherent in all its Articles.
16. The raison d’être of Article 18 is to safeguard the principle of legal certainty. As the Court pertinently held in The Sunday Times v. the United Kingdom (no. 1): <82>
<82>. See The Sunday Times v. the United Kingdom (no. 1), 26 April 1979, § 49, Series A no. 30.
«... [A] norm cannot be regarded as a law unless it is formulated with sufficient precision to enable the citizen to regulate his conduct: he must be able — if need be with appropriate advice — to foresee, to a degree that is reasonable in the circumstances, the consequences which a given action may entail.»
In the case at hand, allowing a restriction under Article 5 § 1 of the Convention on the right to liberty and security in the light of an extraneous purpose that was not communicated to the applicant would not permit the applicant to know the real reasons for his arrest as provided in Article 5 § 2 of the Convention and to challenge properly the lawfulness of his detention as provided in Article 5 § 4 of the Convention. The whole wording and purpose of Article 5 and Article 18 are based on the idea that restrictions on the right to liberty and security must be lawful. In the same vein, Article 7 of Resolution 2077 (2015), adopted on 1 October 2015 by the Council of Europe's Parliamentary Assembly (see also paragraph 135 of the judgment), condemns abusive pre-trial detention.
17. The Court rightly observes, in paragraph 307 of the judgment, that «the Convention was designed to maintain and promote the ideals and values of a democratic society governed by the rule of law». However, it claims to bear this in mind when adopting the test as to which purpose — the legitimate or the illegitimate one — is predominant in a given case. In my view, with all due respect, the rule of law and the values of a democratic society cannot be maintained if the Court accepts an abuse of power to any degree or extent. One cannot assert that the rule of law is maintained if it does not remain inherently intact at all times, but is allowed to be perforated and penetrated by an act of abuse of power. It is not explained in the judgment how it is possible to reconcile any abuse of power on the part of the authorities with the rule of law, the principle of legality and the values of a democratic society. In my view, abuse of power not only undermines democracy but is the greatest threat to it.
18. Without wishing to reduce its great significance in any way, <83> Article 18 of the Convention is an ex abundandi cautela (by excess caution) provision, which intends to make it absolutely clear that there shall be no misuse of the restrictions placed on the rights and freedoms set out in Section I of the Convention. Even without it, this aim is clear from the provisions dealing with those rights — in the present case from Article 5 § 1 of the Convention — which are drafted particularly clearly and provide an exhaustive list of restrictions which leave no scope for misuse or abuse of power or arbitrariness. Besides, according to the case-law of the Court, the key purpose of Article 5 § 1 is to prevent arbitrary or unjustified deprivations of liberty (see McKay v. the United Kingdom [GC], no. 543/03, § 30, ECHR 2006-X; Witold Litwa v. Poland, no. 26629/95, § 78, ECHR 2000-III; and Winterwerp v. the Netherlands, 24 October 1979, § 37, Series A no. 33). J.G. Merrills and A.H. Robertson <84> make the following pertinent observation:
<83>. See, on the significance of Article 18, Helen Keller and Corina Heri, «Selective Criminal Proceedings and Article 18 of the European Convention on Human Rights' Untapped Potential to Protect Democracy», 36 (1-6) Human Rights Law Journal (2016), pp. 1 et seq.
<84>. See J.G. Merrills and A.H. Robertson, Human Rights in Europe — A study of the European Convention on Human Rights, 4th edn., Manchester, 2001, p. 217.
«... although Article 18 in one sense only makes explicit what is already implicit in the Convention, it certainly adds clarity on the vital matter of restrictions and underpins the primacy of good faith in their application. As such it has rightly been described as a useful part of the Convention.» <85>
19. According to a Latin maxim, an exception proves or maintains the rule concerning things that are not excepted, «exceptio probat regulam de rebus exceptio». <86> The prescribed restrictions on rights in the Convention, which form exceptions to the rights to which they relate — in the present case Article 5 § 1 of the Convention — have exactly this aim: to maintain the rule and not betray it, so nothing illegal should be allowed to enter those restrictions which has nothing to do with the substance of the rule or of the right concerned.
<86>. See 11, Coke's Reports, 41. See the similar maxims: «exceptio quoque regulam declarant» — see Bacon's Aphorisms, 17, meaning an exception also declares the rule. «exceptio quae firmat legem, exponit legem» — see 2 Bulstrode's Reports 189, meaning that an exception which confirms the law expounds the law.
20. Consequently, no interpretation of Article 18 would be justified if it were to result in changing the scope of the rights and the limitations on them, as provided for in the specific provisions of Section I of the Convention. The inclusion of Article 18 in the Convention shows that the drafters were very much concerned that without it the prescribed restrictions in the Convention on the rights guaranteed would be misused. Article 18 thus contains a general warning to abstain from abuses of power. That Article could be considered as a reminder of the devastating experience of the Second World War that led drafters of the Convention to strengthen the protection of the rights of individuals vis — à - vis the State, as well as a reminder of what the main purpose of the Convention is. In my view, an interpretation of Article 18 which accepts an abuse of power would run counter to «the aim of the Council of Europe», which is «the achievement of greater unity between its members», pursued through «the maintenance and further realisation of human rights and fundamental freedoms» (see Preamble to the Convention). Not only would an abuse of power not maintain and further realise human rights, nor even merely lower the standard of protection of such rights; it would rather amount to the destruction of the rights themselves. This, of course, would be the most serious setback human rights may face.
21. It is perhaps no accident that Article 18 is to be found at the end of Section I of the Convention dealing with «Rights and Freedoms». It comes as a normative umbrella covering and protecting all the limited or qualified rights and freedoms (that is, rights and freedoms in respect of which restrictions are prescribed and are thus not absolute) from misuse of power, and together with Article 1 of the Convention dealing with the «Obligation to respect human rights» (which immediately precedes Section I), Article 18 can be considered as the floor and the ceiling of the Convention temple or the stern and bow of the Convention ship, embracing all the human rights provisions contained in Section I. As I have said earlier, Article 18 is intended to enhance and certainly not to diminish the rule of law and the other fundamental or basic principles, values and aspirations of the Convention system, such as the principle of democracy and the principle of equality. Not only do Articles 17 and 18 not condone any abuse of power, they provide a safeguard against any such abuse. One could liken Articles 1, 17 and 18 to the three walls or pillars of a sacred temple — the Convention — which the interpreter must approach cautiously and meritoriously, lest the sacred temple collapse and the scope of the Convention be rendered a mockery.
22. Moreover, Article 18 is placed immediately after Article 17 of the Convention, which is headed «Prohibition of abuse of rights». Although neither the text of Article 18 nor that of Article 17 uses the word «abuse», Article 18 is in essence dealing with the prohibition of abuse of restrictions, just as Article 17 deals with the prohibition of abuse of rights. As Gerhard van der Schyff pertinently said:
«Article 18 can also be viewed as a refinement of the principle in article 17, which provides that rights may not be limited to a greater extent than is provided for under the Convention, as it applies the latter principle to the legitimate purposes that may be pursued in limiting rights. Kristin HENRARD <87> is therefore correct to argue that article 18 is an instrument with which to ensure the effective protection of rights, as it seeks to exercise control over the possible purposes that may be pursued in limiting rights.» <88>
<87>. The reference here is to Kristin Henrard's book entitled: Devising an Adequate System of Minority Protection: Individual Human Rights, Minority Rights and the Right to Self-Determination, the Hague/Boston/London, 2000, p. 140.
<88>. See Gerhard van der Schyff, Limitation of Rights — A Study of the European Convention and the South African Bill of Rights, cited above, loc. cit.
23. With due respect, unlike the interpretation adopted in the judgment, my proposed interpretation of Article 18 of the Convention is in line with Article 31 §§ 1 and 2 of the Vienna Convention on the Law of Treaties of 1969 («the Vienna Convention»), to which the Court often refers, and which reads as follows:
«1. A treaty shall be interpreted in good faith in accordance with the ordinary meaning to be given to the terms of the treaty in their context and in the light of its object and purpose.»
2. The context of the purpose of the interpretation of a treaty shall comprise, in addition to the text, including its preamble and annexes:...»
In Saadi v. the United Kingdom the Court summarised its usual interpretive approach based on the provisions of the Vienna Convention as follows:
«Under the Vienna Convention on the Law of Treaties, the Court is required to ascertain the ordinary meaning to be given to the words in their context and in the light of the object and purpose of the provision from which they are drawn (see Golder, cited above, § 29; Johnston and Others, cited above, § 51; and Article 31 § 1 of the Vienna Convention). The Court must have regard to the fact that the context of the provision is a treaty for the effective protection of individual human rights and that the Convention must be read as a whole, and interpreted in such a way as to promote internal consistency and harmony between its various provisions (see Stec and Others v. the United Kingdom (dec.) [GC], nos. 65731/01 and 65900/01, § 48, ECHR 2005-X). The Court must also take into account any relevant rules and principles of international law applicable in relations between the Contracting Parties (see Al-Adsani, cited above, § 55; Bosphorus Hava Yollarý Turizm ve Ticaret Anonim ªirketi v. Ireland [GC], no. 45036/98, § 150, ECHR 2005-VI; and Article 31 § 3 (c) of the Vienna Convention). Recourse may also be had to supplementary means of interpretation, including the preparatory works to the Convention, either to confirm a meaning determined in accordance with the above steps, or to establish the meaning where it would otherwise be ambiguous, obscure or manifestly absurd or unreasonable (Article 32 of the Vienna Convention).» <89>
<89>. See Saadi v. the United Kingdom [GC], no. 13229/03, § 62, ECHR 2008.
24. No interpretation of Article 18 would comply with the notion of good faith as provided in Article 31 § 1 of the Vienna Convention if it were to accept that Article 18 recognises that some abuses of power are or should be acceptable. This is obvious, because an abuse of power is not compatible with the notion of good faith.
25. The interpretation I adopt follows the principle, to which again the Court often refers, that the Convention should be read as a whole in order to promote internal consistency and harmony between its various provisions (see, inter alia, Stec and Others v. the United Kingdom (dec.) [GC], nos. 65731/01 and 65900/01, § 48, ECHR 2005-X). The following legal maxim is also relevant: interpretare et concordare legis legibus est optimus interpretandi modus, <90> meaning «to interpret and harmonise laws is the best method of interpretation». But even before the Romans, Aristotle pointed out that a sentence must have a meaning and that the words in a text should not be read in isolation, but in their context, for the text to be understood as a whole. <91>
<90>. See 8 Coke's Reports 169.
<91>. See Aristotle, On Interpretation, IV.
26. Unlike my proposed interpretation, the one adopted in the judgment would result in widening the restrictions prescribed in the Convention, making the Convention apply not only to legitimate restrictions, but also to a mixture of legitimate and illegitimate restrictions. Unavoidably, such an interpretation would result in limiting the scope of the rights affected and would therefore militate against the principle that the rights in the Convention are to be interpreted widely and any limitations to them narrowly and strictly.
27. With all due respect, the interpretation adopted in the judgment also runs counter to a basic principle of the Convention system and of public international law, namely, that any restrictive interpretation of human-rights provisions contradicts the principle of effectiveness and is not part of international law. <92> Professor Merrills pertinently comments that «this principle [of effectiveness], the value of which is recognized by all schools of interpretation, occupies a very significant place in the Court's judgments». <93> He also rightly makes the following observation:
<92>. See Hersch Lauterpacht, «Restrictive Interpretation and Effectiveness in the Interpretation of Treaties» in BYIL (1949), p. 48, at pp. 50-51, 69; and Alexander Orakhelashvili, The Interpretation of Acts and Rules in Public International Law, Oxford 2008, reprinted 2013, p. 414.
<93>. J.G. Merrills, The Development of International Law by the European Court of Human Rights, Manchester-New York, 2nd edn., 1993, p. 98.
«The effectiveness principle is, after all, a principle of interpretation. It requires, it will be recalled, that provisions shall be interpreted 'so as to give them their fullest weight and effect consistent with the normal sense of the words and with other parts of the text'. It follows that the terms of any treaty are the primary reference point and no interpretation which is inconsistent with the text, whatever its other merits, can be regarded as legally correct.» <94>
<94>. Ibid., pp. 119-20. See also p. 98.
28. What is said in the last sentence of the above quotation is particularly important for the issue at hand and supports what is said above regarding the textual interpretation of Article 18.
29. Jacob, White, & Ovey, referring to the above approach of interpretation followed by Professor Merrills, and particularly to the principle of effectiveness, make the following important point:
«It was use of the object and purpose provisions of the Vienna Convention in the context of the European Convention which opened the door to this approach to interpretation of the Convention». <95>
<95>. See Robin C.A. White and Clare Ovey (eds), Jacobs, White, and Ovey, The European Convention on Human Rights, 5th edn., Oxford-New York, 2010, p. 73.
30. Also, according to the case-law of the Court, a restrictive interpretation of the rights guaranteed in the Convention provisions would not correspond to the aim and purpose of these provisions (see, for example, Delcourt v. Belgium, 17 January 1970, § 25, Series A no. 11; Perez v. France [GC], no. 47287/99, § 64, ECHR 2004-I; and Artico v. Italy, 13 May 1980, § 33, Series A no. 37). <96> This is because the principle of effectiveness, which is inherent in the Convention and underpins all its provisions dealing with human rights, requires that these provisions should be interpreted and applied properly and in a practical and effective way so as to fulfil the scope and purpose of the Convention as a human rights treaty, without any deviation or reduction from its provisions. The words of Kristin Henrard, <97> namely, that Article 18 is an instrument ensuring the effective protection of rights because it seeks to exercise control over the possible purposes that may be pursued in limiting rights, are absolutely correct and relevant here. The mandatory and clear text and purpose of Article 18 should not be ignored.
<96>. See further discussion on this in Merrills, cited above, pp. 113-19.
<97>. Cited above in the quotation from Gerhard van der Schyff's book.
31. The wording of Article 18 is to be construed according to the principle of effectiveness so as to convey its meaning according to its purpose and not to go against it. <98> Even if, supposedly, the meaning of Article 18 were not clear as regards the issue of plurality of purposes of restrictions, and there were two valid or arguable interpretations, one which favoured the right secured and the other which did not, the former would be preferred. Relevant here is the doctrine in dubio, in favorem pro libertate, used in its widest sense, which is a manifestation of the principle of effectiveness.
<98>. See the following relevant maxims of interpretation: ut res magis valeat, quam pereat — meaning that «it is better for a thing to have effect than to perish» (see, on this maxim, Sir William Blackstone, Commentaries on the Laws of England, 10th edn., London MDCCLXXXVII, § 3, p. 89), and the Latin maxim verba cum effectu suunt accipienda — see Bacon's Maxims 3, meaning that words are to be construed as to their effect.
Article 18 is closely linked to the principle of effectiveness. A literal interpretation of Article 18 is a condition sine qua non of the effective protection of human rights. A purposive interpretation of Article 18 coincides with a literal interpretation. If Article 18 is not construed according to either of these interpretations, the principle of effectiveness will be devoid of its purpose and object. With due respect, the principle of effectiveness is thus sacrificed in the judgment on the altar of the «dominance-purpose test» followed in it. Article 18 does not only stand as a safeguard of the principle of effectiveness of all the rights in respect of which the Convention prescribes restrictions, but is also a preventative measure since it ensures that the rule of law is not undermined. It is only by respecting and protecting human rights and the rule of law and other democratic values that the parasitic development of undemocratic tendencies which might eventually lead to totalitarianism can be prevented.
32. There is a Latin legal maxim according to which, when anything is prohibited directly it is also prohibited indirectly — quando aliquid prohibetur ex directo, prohibetur et per obliquum. <99> Similarly, according to another Latin legal maxim, when anything is prohibited, all that relates to it is also prohibited — quando aliquid prohibetur prohibetur omne, per quod devenitur ad illud. <100> These maxims, which simply assert that if something is prohibited it cannot be allowed in by the back door, may find application in the present case. If Article 18 of the Convention were to be interpreted in such a way as to encourage the national authorities to abuse their powers by manipulating the Convention provisions dealing with lawful restrictions and using them also for ulterior or extraneous or unlawful purposes, this would not only run contrary to Articles 18 and 5 § 1 of the Convention, but would be a kind of negation of the Convention system as a whole, which aims to secure the effective protection of human rights.
<99>. See Coke on Littleton, 223. b; see also the maxim nemo potest facere per obliguum quod non potest facere per directum, meaning that no one can do indirectly that which cannot be done directly — see 1 Eden's Reports, 512.
<100>. See Coke, on Littleton, 223. b.
33. Another possible negative consequence of such an interpretation would be that the national authorities would be in a position to derive a benefit or advantage from their own wrongdoing, which would be unacceptable. <101> The same prohibition applies even more strictly when someone seeks to acquire a right through his or her own fraud or abuse of power. <102> Lastly, what is most important is that no one can profit by what is contrary to law, <103> and that a State cannot have a reasonable expectation of gain from unlawfulness. All the above-mentioned principles apply, in my view, not only regarding private law but also regarding public law and especially public international law, including of course the Convention. An interpretation of Article 18 which results in allowing a misuse or abuse of power may have the concomitant effect of violating the principle of the separation of powers.
<101>. Numerous legal maxims, based on common sense and fairness, prohibit such behaviour, and the different ways in which they describe this rule are an indication of its importance (see, for example, «commmodum ex injuria sua memo habere debet» — see Jenkins' Centuries or Reports, 161, meaning that no one should derive any benefit from his own wrong; «injuria propria non cadet in beneficium facientis» — see Branch's Principia Legis et Equitatis, meaning that no one should be benefited by his own wrongdoing; «Un ne doit prise advantage de son tort demesne» — 2 Anderson's Reports 38, 40, meaning that one ought not to take advantage of his own wrong; «nemo ex suo delicto meliorem suam conditionem facere protest» — see Digest, or Pandects of Justinian, 50, 17, 134, 1, meaning that no one can improve his condition by his own wrong.
<102>. See the relevant legal maxims «nemo ex dolo suo proprio relevetur, aut auxilium capiat» — Corpus Juris Civilis, meaning that no one is relieved or gains an advantage from his own fraud; «nemo ex proprio dolo consequitur actionem» — see Traynor's maxims 366, meaning that no one can acquire a right of action through his own fraud; «ex abusu non arguitur ad usum» — see Broom's Legal Maxims, 42, meaning that no argument can be drawn from the abuse of a thing against its use».
<103>. See the legal maxim «nihil cuiquam expedit quod per leges non licet» — see Halkerston's Maxims 103. See also the legal maxim frustra legis auxilim quaerit qui in legam committit — See Fleta, seu Commentarius Juris Agliae, 4, 2, 3; Osborn's Concise Law Dictionary, 7th edn., London, 1983, p. 155, meaning vainly does he who offends against the law seek the help of the law.
34. It is not the task of a judge to balance a legitimate restriction against an illegitimate restriction according to its gravity or predominant position in a case in order to determine which was the most influential and then to proceed to establish whether there has been a violation of Article 18. The proportionality test required by the Convention is only between a right and a lawful restriction which is necessary in a democratic society. The Convention does not require that a proportionality test also be applied between a lawful and an unlawful restriction, something which no democratic society could countenance.
35. If it can be proved that a seemingly legitimate restriction is stained by an illegitimate one, the former cannot be extricated or separated from the latter; the result will be that the legitimate restriction is subsumed by the illegitimate restriction and taken outside the scope of the relevant Convention provision. The third of the cardinal rules of logic should be applied here, namely, the principle or law of excluded middle — principium tertii exclusi or tertium non datur, which states that for any proposition, either that proposition is true or its negation is true and that no further possibility can exist. As Aristotle put it, <104> it is impossible to hold or suppose the same thing to be or not to be. In the present case, a restriction on a right should be considered either legitimate or illegitimate and nothing in between. The illegitimacy of one of the purposes of a restriction has the effect of contaminating the entire decision of the national authority in question, in this case the decision to detain the applicant.
<104>. See Aristotle, Metaphysics iv, 3, 1005 b, 24; iv, 6 1011 b, 13-20; On Interpretation, c 9.
36. Furthermore, logic dictates that to allow the misuse or abuse of power in one instance would open the floodgates for more to follow. The same applies to anything which is allowed that is not reasonable, just and right, namely, absurdity, <105> arbitrariness and injustice. Abuse is strongly associated with anything which is capable of being used, so there is profound meaning in the maxim which says that there can be an abuse of anything of which there is a use, virtue alone excepted. <106> An abuse of power may often trigger, or be the cause of, violence, terrorism and other extreme behaviour.
<105>. See, for instance, the Latin maxim uno absurdo dato, infinita sequuuntur — Coke' 1 Reports, 102, meaning one absurdity being allowed, an infinite number follow.
<106>. See omnium rerum quarum usus est, potest esse abusus, virtute solo excepta in Davies' Reports 79.
37. Of particular relevance to the present case is the following remark of Lord Hardwicke, made in 1742 in a celebrated contempt-of-court case:
«There cannot be anything of greater consequence than to keep the streams of justice clear and pure.» <107>
<107>. In The St. James' Evening Post case (1742) 2 Atkins 469, at p. 472.
On this remark, Lord Denning, in his book entitled The Due Process of Law, commented as follows:
«There is not one stream of justice, but many streams. Whatever obstructs their courses or muddies the waters of any of those streams is punishable...» <108>
<108>. See Lord Denning, The Due Process of Law, Oxford-New York, 1980, repr. 2008, preface p. v.
Also, the same judge, in the introduction and at the end of his lecture entitled «Misuse of Power», <109> said, respectively, the following:
<109>. See Lord Denning, The 1980 Richard Dimbleby Lecture: Misuse of Power, which was broadcast on BBC 1 on Thursday 20 November 1980 and published by the British Broadcasting Corporation, Northampton, 1980.
«You will all know the famous aphorism of the great historian, Lord Acton: 'Power tends to corrupt, and absolute power corrupts absolutely.'»
... The only admissible remedy for any abuse of power — in a civilised society — is by recourse to law.
In order to ensure this recourse, it is important that the law itself should provide adequate and efficient remedies for abuse or misuse of power from whatever quarter it may come. No matter who it is — who is guilty of the abuse or misuse. Be it government, national or local. Be it... Whoever it be, no matter how powerful, the law should provide a remedy for the abuse or misuse of power, else the oppressed will get to the point when they will stand it no longer. They will find their own remedy. There will be anarchy.» <110>
«To return to whence I started: 'Power tends to corrupt'. This I have shown you. That is why in civilised society there should be a system of checks and balances — to restrain the abuse of power.» <111>
38. I am of the opinion that the Convention provides for a system of checks and balances, thus a system of control, in a civilised society — Europe — in the sense understood by Lord Denning. Article 18 of the Convention aims to achieve this end, <112> being fully compatible with the idea that the Court is the «Conscience of Europe», <113> the guardian of human rights and a contributor to the transition from totalitarianism to democracy and the rule of law in Europe. Abuse of power cannot coexist with the idea of a civilised society and the notion of legality. Nor can it be reconciled with respect for human rights and human dignity.
<112>. Loukis Loucaides, a former judge of the Court, also rightly uses the term «check», which denotes control in terms of the mechanism of Article 18 («According to Article 18... the Court [has] the power to check the reasons behind a particular restrictive measure...») — See Loukis G. Loucaides, «Restrictions or Limitations on the Rights Guaranteed by the European Convention of Human Rights» The Finnish Yearbook of International Law, vol. IV (1993), 335, at p. 377.
<113>. See Council of Europe publication, The Conscience of Europe — 50 Years of the European Court of Human Rights, London, 2010.
39. The Court, as the guardian of human rights and fundamental freedoms, has the role of securing and protecting these, and should not be prepared to condone abuses or to allow anyone to jeopardise these rights and freedoms and the Convention system in general. It is not therefore the task of the Court to undertake a «parasitic» interpretation of Article 18, if I may call it so, opening the door to elements which are not only extraneous to but also militate against the nature of the Convention rights and the scope of Article 18.
40. It does not matter whether the extent of the misuse or abuse of power reflected in the purpose for imposing a restriction on a right was small or large. The very existence of any such misuse or abuse of power will suffice for the Court to condemn it by finding a violation of Article 18 in conjunction with another Convention provision, in the present case with Article 5 § 1. The Court is an international and supranational court; it is a beacon not only for Europe but for the whole world. Through its jurisprudence it sheds its guiding light and its rays on all countries and is a court for more than 800 million people of the 47 member States of the Council of Europe. Its case-law is a source of inspiration for every lawyer, judge and law-maker. The Convention is a catalyst for peace and stability and the Court thus safeguards peace through the promotion of the protection of human rights, democracy and the rule of law. The Court should therefore not accept an abuse of power when it is proved that this exists, and should not take it into account (as the judgment does) when deciding, in accordance with its degree or extent, whether there has been a violation of Article 18.
41. Although, it is self-evident that an abuse of power and arbitrariness militate against the text, aim and nature of all the provisions of the Convention, it is important to observe that, apart from Articles 17 and 18, which deal specifically with the abusive exercise of rights and restrictions respectively, Article 35 § 3 (a) of the Convention contains the following mandatory provision:
«The Court shall declare inadmissible any individual application submitted under Article 34 if it considers that:»
(a) the application is incompatible with the provisions of the Convention... or an abuse of the right of individual application...
42. Furthermore, according to its case-law, the Court intervenes when an interpretation or a conclusion by the national courts is arbitrary or manifestly unreasonable (see, inter alia, Bochan v. Ukraine (no. 2) [GC], no. 22251/08, § 61, ECHR 2015; Hamesevic v. Denmark (dec.), no. 25748/15, § 43, 16 May 2017; Alam v. Denmark (dec.), no. 33809/15, § 35, 6 June 2017; Dulaurans v. France, no. 34553/97, §§ 33-34 and 38, 21 March 2000; Khamidov v. Russia, no. 72118/01, § 170, 15 November 2007; and Anðelkoviæ v. Serbia, no. 1401/08, § 24, 9 April 2013). By analogy, if the Court, by way of an exception to its subsidiary role, finds it justifiable to intervene where a national court has interpreted the national legislation in an arbitrary or manifestly unreasonable way, then it will have an even greater duty to do so where the national authorities wrongfully restrict human rights contrary to Article 18 and other provisions of the Convention, which it is within the primary duty of the Court to interpret and apply.
43. The interpretation followed by the present judgment is, with due respect, a «free» or a subjective interpretation that is not based on any interpretive rules or objective criteria. As Aharon Barak rightly observed, «[i]n essence, the free approach is not interpretive at all — it negates the guiding power of interpretive rules». <114>
<114>. See Aharon Barak, Purposive Interpretation in Law, op. cit., p. 297.
44. In view of the above, I am of the opinion that nothing is more incumbent upon the Court than to ensure that the interpretation and application of the Convention's provisions are pure and unpolluted by any abuse or misuse of power or political considerations. Article 18 of the Convention was meant to be a safeguard, a hallmark and a bulwark against misuse and abuse of power and arbitrariness. I am not arguing, however, that every time an applicant alleges that his or her detention was made for an illegitimate purpose, Article 18 should be applied. Such an allegation must be proved by the facts of the case. In the judgment (see paragraph 350) the allegation is considered «sufficiently convincing and therefore proven». I am not, however, proposing to examine the degree of that illegitimate purpose, as the judgment does.
C. Analysis of the judgment's approach
45. The issue at stake here is discussed in paragraphs 292-308 of the judgment, under the subheading «(i) Plurality of purposes».
46. In paragraph 292 of the judgment the question is raised «whether the prescribed purpose invariably expunges the ulterior one, whether the mere presence of an ulterior purpose contravenes Article 18, or whether there is some intermediary answer». In my view, as I have explained above, the mere presence of an ulterior purpose, if it is proven, contravenes Article 18 of the Convention. Like Article 17, Article 18 of the Convention prohibits the abuse of power, and any abuse of power infringes the provisions of the Convention.
47. I absolutely agree with the approach described in paragraph 293 of the judgment, namely, that, in assessing the above point, «the Court will begin by taking account of Article 18's wording and place in the general scheme of the Convention». In that paragraph it is also said that the wording of Article 18 «matches closely» the wording of other provisions of the Convention, including the wording of Article 5 § 1, second sentence: «save in the following cases». I can add to this that the wording of Article 18 is framed in even more mandatory terms by using the verb «shall» in the negative form («shall not»).
48. Paragraphs 294-97 of the judgment contain an overview of the case-law concerning Articles of the Convention other than Article 5 § 1 and paragraphs 298-301 an overview of the case-law concerning Article 5 § 1. In paragraph 302 it is stated that the overview in the above-mentioned paragraphs shows that «the legitimate aims and grounds set out in the restriction clauses in the Convention are exhaustive». I unequivocally agree with that. The judgment then proceeds to state that these legitimate aims and grounds «are also broadly defined and have been interpreted with a degree of flexibility» (see paragraph 302).
49. However, as I said earlier, according to the case-law of the Court, restrictions on rights should be interpreted narrowly, and in my opinion what is even more relevant and important is that, irrespective of its ambit, no illegitimate purpose can be incorporated within the scope or meaning of a legitimate restriction. It is also stated in paragraph 302 of the judgment that «[t]he real focus of the Court's scrutiny has rather been on the ensuing and closely connected issue: whether the restriction is necessary or justified...» This paragraph ends by stating: «Those aims and grounds are the benchmarks against which necessity or justification is measured...». Of course all these statements are correct, but they do not support the test proposed in the judgment regarding the issue at hand but rather support my proposed test, since the restrictions must be necessary in a democratic society which does not accept or countenance any form of abuse of power.
50. In paragraph 303 of the judgment it is stated that «[t]hat manner of proceeding [the one mentioned in paragraph 302] should guide the Court in its approach to the interpretation and application of Article 18 of the Convention in relation to situations in which a restriction pursues more than one purpose». And the same paragraph concludes as follows:
«Some of those purposes may be capable of being brought within the respective restriction clause, while others are not. In such situations, the mere presence of a purpose which does not fall within the respective restriction clause cannot of itself give rise to a breach of Article 18. There is a considerable difference between cases in which the prescribed purpose was the one that truly actuated the authorities, though they also want to gain some other advantage, and cases in which the prescribed purpose, while present, was in reality simply a cover enabling the authorities to attain an extraneous purpose, which was the overriding focus of their efforts. Holding that the presence of any other purpose by itself contravenes Article 18 would not do justice to that fundamental difference, and would be inconsistent with the object and purpose of Article 18, which is to prohibit the misuse of power. Indeed, it could mean that each time the Court excludes an aim or a ground pleaded by the Government under a substantive provision of the Convention, it must find a breach of Article 18, because the Government's pleadings would be proof that the authorities pursued not only the purpose that the Court accepted as legitimate, but also another one.»
51. With due respect, I disagree with what is stated in the above passage. I would stress that there is no reference in the judgment to even one case regarding any right of the Convention in which the Court has had to deal with a situation in which it was proved that there were two purposes for the detention, one of which was illegitimate. The statement in paragraph 300 of the judgment that in some cases «if the Court is satisfied that the detention was for the purpose authorised under one sub-paragraph [of Article 5 § 1 of the Convention], it normally stops there, without checking whether it also pursued another aim» does not provide us with any assistance in finding a solution regarding the issue here. This is so because in the cases where the Court did not proceed to check purposes under other sub-paragraphs of Article 5 § 1, there was no allegation — and therefore no proof — of an ulterior purpose, <115> but only of parallel legal purposes. Since, under the proportionality test, only legitimate aims are the benchmarks against which necessity is measured, I wonder how, with this in mind, those benchmarks can lead to the conclusion drawn in the judgment that the mere presence of an illegitimate purpose which does not fall within a restriction clause cannot of itself give rise to a breach of Article 18. The «fundamental difference» mentioned in the above passage from the judgment (see paragraph 303) does not have a legal basis in Article 18.
<115>. See, for example, Winterwerp v. the Netherlands, 24 October 1979, Series A no. 33, cited in paragraph 300 of the judgment, where the Court said that it had no reason to doubt the objectivity and soundness of the medical evidence on the basis of which the Dutch courts authorised the detention of the applicant as a person of unsound mind (ibid., § 42).
52. Article 18 of the Convention prohibits the abuse of power absolutely, irrespective of whether the extraneous purpose of the national authorities was to «gain some other advantage» or was the «overriding focus of their efforts». With due respect, the purpose of Article 18 is not, as the judgment suggests, «to do justice to that fundamental difference», which, in my view, not only is not fundamental, but is also irrelevant for the purposes of Article 18. Besides, I cannot see how such a distinction made in the judgment, which allows abuse and misuse of power to a certain extent, can assist the purpose of Article 18, which, as rightly said in the judgment, is «to prohibit the misuse of power». I absolutely disagree with the whole logic of the judgment which establishes a rule on the basis of a distinction which Article 18 does not make, instead of having regard to the absolute prohibition expressly and mandatorily provided by that Article. I disagree with the conclusion in the judgment that there is nothing legally problematic in accepting that an illegitimate or ulterior purpose that is not predominant cannot lead to a finding of a violation of Article 18 by overriding and inactivating a legitimate purpose.
53. As has been said above, the national authorities are obliged to be governed by and to observe the rule of law, legal certainty and the proper administration of justice and to secure to everyone within their jurisdiction the rights guaranteed in the Convention as provided in Article 1 of the Convention. The role of the Court is, as provided in Article 19 of the Convention, to ensure the observance of the engagements undertaken by the High Contracting Parties in the Convention to secure human rights.
54. The affirmation in paragraph 304 of the judgment that «a finding that the restriction pursues a purpose prescribed by the Convention does not necessarily rule out a breach of Article 18...» neither supports the view adopted by the judgment nor provides an answer to the issue at hand.
55. With due respect, the following conclusion, reached in paragraph 305 of the judgment, is not justified, for the reasons I have given in the present opinion, and has no foundation in the Convention or the case-law of the Court:
«The Court is therefore of the view that a restriction can be compatible with the substantive Convention provision which authorises it because it pursues an aim permissible under that provision, but still infringe Article 18 because it was chiefly meant for another purpose that is not prescribed by the Convention; in other words, if that other purpose was predominant. Conversely, if the prescribed purpose was the main one, the restriction does not run counter to Article 18 even if it also pursues another purpose.»
56. In paragraph 306 of the judgment three additional arguments to justify the interpretation of Article 18 of the Convention (as summarised in paragraph 305 of the judgment, cited above) are presented: (a) the said interpretation is consistent with the case-law of the Contracting States' national courts; (b) the same is consistent with the case-law of the Court of Justice of the European Union; and (c) the preparatory works to the Convention clearly show that Article 18 was meant to be its version of the administrative-law notion of misuse of power.
57. I disagree with the above arguments and will deal with each one in turn.
58. Regarding the first one, namely, that the interpretation adopted in the judgment is consistent with the case-law of the Contracting States' national courts, reference is made in paragraph 306 of the judgment, in brackets, to paragraph 168 of the judgment. In paragraph 168 it is acknowledged that «information available to the Court» shows that national courts have a practice of adopting the dominant-purpose test, without revealing, however, what that information is. In the same paragraph the judgment makes reference to the «courts of several High Contracting States» which accept this practice, without, however, naming the States to which it refers.
59. In view of the above, I find the judgment's reasoning weak and vague as regards the interpretation of Article 18 of the Convention on the basis of comparative law. I would point out that recourse to comparative law should be made when the interpretation of a Convention provision lacks clarity, which is not the case here as the wording of Article 18 is unambiguous.
60. The word «several», which refers to the number of High Contracting States taken for comparison purposes and is used in paragraph 168 of the judgment, literally means «more than two but not many». <116> So the small number of unnamed States which allegedly apply such a test cannot provide a basis for an objective comparative study and a consensus among the different laws of the High Contracting States. As Jacobs, White and Ovey rightly say, «... the interpretation of the European Convention may legitimately be based on a common tradition of constitutional laws and a large measure of legal tradition common to the countries of the Council of Europe». <117> Besides, the law of a State cannot be used in a comparative study without reference first being made to the source of the information, the validity of that source, whether there are conflicting decisions or views on the issue and which is the prevailing one.
<116>. See Lesley Brown (ed), The New Shorter Oxford English Dictionary on Historical Principles, vol. 2, op. cit., p. 2799, under the entry: «several», which is defined as «2. More than two but not many; Law more than one.»
<117>. See Robin C.A. White and Clare Ovey (eds), Jacobs, White, and Ovey, op. cit., p. 77.
61. Nor can it be right for Article 18, which was intended to be a bastion in the fight against the abuse of power, to be interpreted according to practices, if any, in some States which are contrary to the letter and spirit of that Article. Quite the opposite should have happened: if there are any High Contracting States which have administrative practices condoning the abuse of power, those States must abandon such practices and be ready to conform to the mandates of Articles, 1, 17 and 18 of the Convention as well as of any other provision of the Convention in full respect for human rights. Hence, comparative law can only be used as an external source of interpretation by taking into account the above considerations and with great caution, diligence and transparency and only when the text and object of a Convention provision is not clear, which is not the case as far as Article 18 of the Convention is concerned.
62. In view of the above, it has not been shown that comparative-law materials aid the interpretation of Article 18 in the way adopted in the judgment.
63. Regarding the second additional argument in the judgment (see paragraph 306), namely, that the interpretation adopted in the judgment is consistent with case-law of the Court of Justice of the European Union, reference is made in paragraph 306 of the judgment to paragraph 156 of the same, where it is stated that «[a]ccording to the settled case-law of the Court of Justice of the European Union, an act is vitiated by misuse of power if it appears, on the basis of objective, relevant and consistent evidence, to have been undertaken solely or mainly for an end other than that for which the power in question was conferred (see, among many other authorities, ...)». Reference is made in the brackets to three judgments which, in my view, are not relevant for the purposes of interpreting Article 18 in the present case. In other words, I am unable to follow the approach taken in the judgment whereby the misuse-of-power test, as per the Court of Justice of the European Union, is used as an argument to support the «dominant-purpose test» in the context of Article 18.
64. The misuse-of-power test at the European Union level, referred to in the judgment, is not concerned with violations of fundamental human rights. Even if the said cases before the Court of Justice of the European Union did deal with a violation of fundamental human rights, the Charter of Fundamental Rights of the European Union does not contain a provision analogous to Article 18. Article 52 of that Charter, entitled «Scope and Interpretation of Rights and Principles», deals with limitations on the rights and freedoms enshrined in the Charter and allows for a wider margin of discretion on the part of Contracting States. Article 52 reads as follows:
«Any limitation on the exercise of the rights and freedoms recognised by this Charter must be provided for by law and respect the essence of those rights and freedoms. Subject to the principle of proportionality, limitations may be made only if they are necessary and genuinely meet objectives of general interest recognised by the Union or the need to protect the rights and freedoms of others.»
65. The mandatory provisions of Article 18 do not allow the limitations of the rights and freedoms in the Convention to be applied «for any purpose other than those for which they have been prescribed» in contrast to the more permissive provision of Article 52, which allows «any limitation on the exercise of the rights and freedoms recognised by [the] Charter [to] be provided for by law».
66. The aforementioned three cases before the Court of Justice of the European Union, cited in paragraph 156 of the judgment, were not concerned with violations of human rights. Rather, the first cited judgment, namely, FEDESA and Others v Council, C-331/88, questioned the validity of EU Directive 88/146/EEC of 7 March 1988 regarding its consistency with the objectives of the common agricultural policy as stipulated in the EEC Treaty. The subject matter of the second cited judgment, namely Spain and Italy v Council in the joined cases C-274/11 and C-295/11, was the Council of the European Union's authorisation of enhanced cooperation in the area of competition rules necessary for the functioning of the internal market, while in the last-cited judgment, namely Commission v Council Case C-111/10, the European Commission contested Council Decision 2009/983/EU of 16 December 2009 on the granting of State aid by the authorities of the Republic of Lithuania for the purchase of agricultural land.
67. The allegations of misuse of power by the Council of the European Union in the above-mentioned cases do not concern a misuse of power that results in the limitation of a citizen's fundamental human rights. Thus, a general misuse-of-powers test under EU law cannot be used by analogy as a comparative precedent or argument for the interpretation of Article 18 since there is neither a legal nor a conceptual basis on which to draw such a parallel.
68. The third and last additional argument in the judgment (see paragraph 306) is that «the preparatory works to the Convention clearly show that Article 18 was meant to be its version of the administrative-law notion of misuse of power». I do not believe that this is quite so, but before I deal with this argument it is important to refer to Article 32 of the Vienna Convention, which is entitled «Supplementary means of interpretation» and provides as follows:
«Recourse may be had to supplementary means of interpretation, including the preparatory work of the treaty and the circumstances of its conclusion, in order to confirm the meaning resulting from the application of article 31 [cited above], or to determine the meaning when the interpretation according to article 31:»
(a) Leaves the meaning ambiguous or obscure; or
(b) Leads to a result which is manifestly absurd or unreasonable.»
69. In paragraph 306 of the judgment there is a cross-reference within brackets to paragraph 154 of the judgment, in which there is a further reference to the Travaux Préparatoires of the European Convention on Human Rights, but again there is nothing in these to support the contention that Article 18 could have been intended to be a version of the administrative-law notion of misuse of power. In any event, there is nothing in the Travaux Préparatoires which supports the test adopted in the judgment regarding a plurality of purposes of restrictions.
70. On the contrary, it is clear from the Travaux Préparatoires that the intention of the drafters of the Convention was to prevent the rise of totalitarianism «by pseudo-legitimate means». <118> As has been said above, this provision is a poignant example of the «never again» rhetoric which developed after the devastating experience of the Second World War. The genesis of the Convention signified Europe's attempt to face the violent past and to guarantee the non-repetition of the experience of the Second World War. Thus, Article 18 stands as a safeguard against totalitarianism in Europe and it is the only Article in the Convention that regulates the limitation of rights enshrined therein.
<118>. See Statement of Ludovico Benvenuti (Italy) at the first session of the Consultative Assembly of the Council of Europe, Strasbourg, 8 September 1949, in the Collected Edition of the «Travaux Préparatoires » of the European Convention on Human Rights, Volume 1I, 1975, p.136.
71. Furthermore, the intention of the drafters was to ensure that the arbitrary limitation of the rights enshrined in the Convention was never excused. All totalitarian regimes have one common element — the arbitrary limitation of human rights. As Mr P.-H. Teitgen aptly put it:
«... when [a] dictatorship is firmly established, it suppresses, one after the other, the freedoms defined by earlier laws.» <119>
<119>. See Statement of Teitgen (France) at the second session of the Consultative Assembly of the Council of Europe, Strasbourg, 16 August 1950, in the Collected Edition of the «Travaux Préparatoires » of the European Convention on Human Rights, Martinus Nijhoff, vol. V. 1979, p. 294.
«Individual freedom, in our democratic countries, is protected by our democratic institutions. Consequently, the safeguards required, too, are inseparable from these institutions.»
When, for example, in France an employee is the victim of an illegal abuse of power on the part of his department, he appeals to the Conseil d'Etat. And the latter rescinds the illegal measure.» <120>
<120>. Ibid., p. 292 (text in English), p. 293 (text in French). The judgment in paragraph 154 refers to page 293 of vol. V of the Travaux Préparatoires .
72. Those last two extracts from Mr P.-H. Teitgen's speech formed perhaps the basis of the conclusion in the present judgment that Article 18 was intended to be a version of the administrative-law notion of misuse of power. <121> But these quotations do no lend themselves to such an interpretation, and in any event cannot provide an answer to the issue at hand, since they deal only with the supervisory power of the administrative courts to rescind illegal measures.
<121>. This may be so, because the judgment in paragraph 154 refers to page 293 of vol. V of the Travaux Préparatoires .
73. Mr P.-H. Teitgen proposed the following wording of the provision which went on to become Article 18:
«In the exercise of the rights and enjoyments of freedoms guaranteed by the Convention, everyone shall be subject only to such limitations as are laid down by law with the sole aim of ensuring recognition and respect for the rights and freedoms of others, and in order to meet the proper requirements of morality, order, public safety and the general well-being in a democratic society. These rights and freedoms shall not be in any case exercised in opposition to the objects and principles of the Council of Europe.» <122>
<122>. See Statement of Mr P.-H. Teitgen at the first session of the Consultative Assembly of the Council of Europe, Strasbourg, 30 August 1949, in the Collected Edition of the «Travaux Préparatoires » of the European Convention on Human Rights, Martinus Nijhoff, vol. I, 1975, p.178.
The last sentence of that draft provision is of particular importance because it shows the purpose of Article 18 in its final version.
74. From the above, it is clear that the Travaux Préparatoires confirm the meaning of Article 18 of the Convention resulting from the application of Article 31 of the Vienna Convention referred to above, and so they can be used as a supplementary means of interpretation of Article 18 of the Convention by virtue of Article 32 of the Vienna Convention. However, the Travaux Préparatoires cannot be used by virtue of Article 32 of the Vienna Convention in order to determine the meaning of Article 18, since its interpretation according to Article 31 of the Vienna Convention, as has been explained before, leaves the meaning of Article 18 neither ambiguous nor obscure; nor does it lead to a result which is manifestly absurd or unreasonable.
75. In paragraph 307 of the judgment it is stated that «[w]hich purpose is predominant in a given case depends on all the circumstances». «In assessing that point», as the next sentence of that paragraph goes on to say, «the Court will have regard to the nature and degree of reprehensibility of the alleged ulterior purpose, and bear in mind that the Convention was designed to maintain and promote the ideals and values of democratic society governed by the rule of law.» In the last paragraph (see paragraph 308 of the judgment) and sentence under the subheading «(i) Plurality of purposes», it is said that «[i]n continuing situations, it cannot be excluded that the assessment of which purpose was predominant may vary over time».
76. In my view, the fact that the «dominant-purpose test» is said to «depend on all the circumstances» and the fact that in continuing situations whether a purpose is predominant may vary over time, make the test adopted in the judgment even more ambiguous and uncertain. In fact, such an interpretation is not at all compatible with the scope of Article 18 for the reasons I have given. I have already commented, in paragraph 17 above, on the passage in paragraph 307 of the judgment which says that «the Convention was designed to maintain and promote the ideals and values of a democratic society governed by the rule of law», and I will not revert to that point now.
II. Conclusion
77. Lastly, with all due respect, an interpretation that were to allow for a differentiation of restrictions, as proposed in the judgment, would be unconvincing: it would not only be devoid of any legal basis, and therefore arbitrary, but it would also be incompatible with the wording and purpose and scope of the Convention as a human rights treaty.
78. Regarding the applicant's allegation that in December 2013 the national authorities attempted to use his pre-trial detention as leverage to obtain information from him, I agree with the finding of the judgment that it was proven and in particular that the applicant's allegations about his secret meeting and conversation with Mr O.P. were «sufficiently convincing and therefore proven» (see paragraph 350 of the judgment).
79. In general, States must not be exempted from their obligation under Article 5 § 1 of the Convention, read in conjunction with Article 1 of the Convention, if their authorities detain a person for an illegitimate purpose even if that is not the predominant purpose for the detention. In my view, unless they fully and absolutely comply with their obligations under the Convention provisions they must not expect the Court to show any tolerance towards them. They have a Convention obligation to abide by the rule of law in its entirety: not only to do what is lawful, but also to abstain from what is unlawful.
80. Since, therefore, it has been proved that for the pre-trial detention of the applicant there was a purpose other than that provided in Article 5 § 1 of the Convention, and thus an ulterior purpose, I conclude that there has been a violation of Article 18 of the Convention taken in conjunction with Article 5 § 1 of the Convention. However, unlike the ruling in the present judgment, I consider it immaterial whether that purpose was also the chief or main or predominant purpose for the detention.
JOINT PARTLY DISSENTING OPINION OF JUDGES RAIMONDI, SPANO,
KJØLBRO , GROZEV, RAVARANI, PASTOR VILANOVA, POLÁÈKOVÁ
AND HÜSEYNOV
I
1. We fully concur with the Court's important clarification of the general principles to be applied in the interpretation of Article 18 of the Convention as set out in paragraphs 282-307 of today's judgment. However, we respectfully disagree with the majority as to the application of those principles to the facts of the case (Parts II-III). Furthermore, we consider it important to elaborate further on the interplay between Articles 5 § 1 and 18 of the Convention in the light of the approach adopted by the Court to the interpretation of the latter provision (Part IV).
II
2. At the outset, we emphasise that Article 18 of the Convention sets a very high threshold as manifested in the predominant-purpose test adopted by the Court in today's judgment. In the interpretation and application of Article 18 account must be taken of the fact that those provisions of the Convention which allow for restrictions also invariably provide certain guarantees against arbitrary and illegitimate grounds for limiting the rights in question. This applies, in particular, to Article 5 on the right to liberty, applicable in the present case, which the Court has long held must be interpreted so as to effectively protect against arbitrary detention (see, in particular, Mooren v Germany [GC], no. 11364/03, §§ 72 and 77-81, 9 July 2009). Furthermore, account must be taken of the inter-relationship between Articles 17 and 18 of the Convention, the former explicitly prohibiting the «abuse of rights» and the latter setting «limitations» on the «use of restrictions on rights».
3. It follows that Article 18 can in our view only apply in the most serious of cases where it is adequately demonstrated on the facts, in accordance with the standard and burden of proof described in paragraphs 309-17 of the judgment, that the predominant purpose of the authorities was to limit Convention rights on the basis of motives which cannot be subsumed under the restrictions permitted by the Convention provision in question. This important qualification of the scope and content of the predominant-purpose test under Article 18 is highlighted in paragraph 307 of the judgment, where the Court rightly states that in assessing whether the purpose for a restriction was «predominant» it will have regard to the «nature and degree of reprehensibility of the alleged ulterior purpose, and bear in mind that the Convention was designed to maintain and promote the ideals and values of a democratic society governed by the rule of law».
III
4. On this basis, and moving to the application of Article 18 to the facts of the present case, we note that in paragraph 351 of the judgment the majority acknowledge that there is no evidence that until 14 December 2013, nearly seven months after the applicant had been remanded in custody, the authorities had attempted to use his pre-trial detention as a means to pressure him into providing information about Mr Zhvania's death or Mr Saakashvili's bank accounts. The majority thus concede that if the restriction of his right to liberty were seen as a whole, it would be hard to regard the attempt to use it as a means to obtain such information as its predominant purpose. However, the majority rely on the premise that where a «restriction of a Convention right amounts, as here, to a continuous situation, in order for it not to contravene Article 18, its chief purpose must remain the one prescribed by the Convention throughout its duration, and it cannot be excluded that the initial purpose will be supplanted by another one as time goes by». The majority then go on to find on the facts that several elements support their conclusion that that is indeed what happened in this case, namely, that at the point in time when the applicant was removed from his cell, the predominant purpose of his detention changed and that purpose was in violation of Article 18 of the Convention.
5. We respectfully disagree for the following reasons.
6. In our view, it is important to bear in mind at the outset that the applicant's pre-trial detention lasted from his arrest on 21 May 2013 until he was convicted at first instance on 17 February 2014 (see paragraphs 26 and 53 of the judgment). There is no evidence before the Court to suggest that for the major part of that period of nearly nine months the prosecuting or the judicial authorities sought to restrict his right to liberty with a view to pressuring him to provide information about Mr Zhvania's death or Mr Saakashvili's bank accounts. On the contrary, the chronological sequence of their actions — proceeding with the pre-trial conference hearing and then the trial — does not substantiate another interpretation of events than that the predominant purpose for keeping the applicant in pre-trial detention was to ensure the smooth conduct of the criminal proceedings against him.
7. The meeting with the Chief Public Prosecutor, Mr O.P., took place at a time when the applicant's widely publicised trial was well under way (see paragraphs 50 and 60 of the judgment). There is no discernible link between that meeting and any procedural steps in the criminal proceedings against the applicant or in the proceedings relating to his pre-trial detention. Mr O.P. had taken up office just three weeks before the meeting and resigned two weeks after it over an unrelated matter (see paragraph 60 of the judgment); he does not appear to have played any specific role in the criminal proceedings against the applicant.
8. To accept that the predominant purpose of the continued pre-trial detention of the applicant after 14 December 2013 was the extraction of evidence from him would require also to accept that the authorities were ready to dismiss the criminal charges against him. It is true that under Article 250 §§ 1 and 2 of the Code of Criminal Procedure the prosecuting authorities, which were under the overall control of Mr O.P., were free to drop the charges against the applicant at any point without judicial control of that decision (see paragraph 153 of the judgment). However, there is no basis in fact, founded on evidence submitted before the Court, to conclude that the authorities were actually considering that option. On the contrary, the applicant was a high-profile defendant in whose widely publicised case the prosecuting authorities had invested considerable time and resources. We are not persuaded by the facts before us that, even if they were eager to obtain the information which the Chief Public Prosecutor pressured the applicant to provide, they were prepared to reverse their actions and drop the charges against him mid-trial, or that they were able to give him credible assurances that they would do so. Moreover, for the applicant to go free, the charges in the other criminal case against him in Tbilisi, which was even more high profile (see paragraph 56 of the judgment), would have had to be dropped as well.
9. In view of those considerations, we are unable to conclude that the wish to obtain information from the applicant about Mr Zhvania's death and Mr Saakashvili's bank accounts can be regarded as the predominant purpose of his pre-trial detention or, indeed, that removing the applicant from the cell can be considered to be a motive, as such, for detaining him before, during or after the removal took place. Even assuming that the removal and the attempt to obtain information from the applicant was an advantage which the authorities hoped to derive from his being in their custody, we cannot accept that his pre-trial detention, in whole or in part, was merely a cover intended to enable them to attain that purpose.
IV
10. As previously mentioned (see paragraph 4 above), the majority base their conclusions on their qualification of the applicant's situation in detention as «continuous» and find that the predominant purpose «must remain the one prescribed by the Convention throughout its duration, and it cannot be excluded that the initial purpose will be supplanted by another one as time goes by». On this basis, the majority seem to accept that the applicant's pre-trial detention was initially, and for the first seven months, adequately justified under Article 5 § 1 of the Convention. However, at the point in time when the applicant was removed from his cell, the predominant purpose of his detention changed and that purpose was in violation of Article 18 of the Convention.
11. We have no reason of principle to quarrel with this understanding of the predominant-purpose test under Article 18 when applied to Article 5 pre-trial detention situations. As can be seen from the Court's case-law, the possibility cannot, as such, be ruled out that a pre-trial detention may be justified under Article 5 § 1 if a person is reasonably suspected of a criminal offence, although it is clear on the facts that the predominant purpose of the authorities for imposing that measure is one which falls under Article 18 of the Convention.
12. However, the Convention requirement that pre-trial detention be justified throughout its duration as based on a legitimate purpose is already a fundamental component of Article 5 § 1 itself. In fact, the Court has consistently held that «Article 5 § 1 requires... that any deprivation of liberty should be in keeping with the purpose of protecting the individual from arbitrariness» (see Mooren, cited above, § 72). As to the «notion of arbitrariness», it is a general principle established in the case-law that detention will be «arbitrary» where, despite complying with the letter of national law, «there has been an element of bad faith or deception on the part of the authorities» (ibid., § 77). It follows that, due to this delicate interrelationship between the notion of arbitrariness — as an element inherent in Article 5 § 1 — and the notion of a predominant purpose restricting Convention rights under Article 18, the finding of no violation of the former, but a violation of the latter, can in reality only arise in exceptional circumstances. Such exceptional circumstances would only occur where the threshold for the applicability of Article 18 is reached, namely, in the most serious cases of particularly reprehensible abuse of power. In our view, the present case does not fall into that category for the following reason.
13. We observe that the majority consider that the whole of the applicant's pre-trial detention was in fact in conformity with Article 5 § 1, even after he was removed from his cell, but, at the same time, consider that removing the applicant from his cell then rendered the detention in violation of Article 18 of the Convention. Therefore, on the facts of this particular case and bearing in mind that the majority have correctly rejected the allegation that the applicant's detention was predominantly based from the outset on a purpose that falls under Article 18, we fail to see how the removal of the applicant from the cell could have, in and of itself, constituted a shift of purpose so serious as to warrant a finding of a violation of that provision, whilst at the same time not calling into question the legality, as such, of the applicant's detention under Article 5 § 1.
14. In our view, it is more in conformity with the facts, as demonstrated, that the removal from the cell was not rationally related to the applicant's pre-trial detention as such (whether before, during or after the event occurred), but rather a spontaneous act from which the authorities hoped, at best, to gain the opportunity to extract certain information from the applicant. Viewing the case through this lens, it is clear that the applicant's pre-trial detention was therefore justified throughout under Article 5 § 1 and did not give rise to a violation of Article 18 of the Convention.