Постановление ЕСПЧ от 15.10.2015
Актуально на 04.11.2026.
Как цитировать: Постановление ЕСПЧ от 15.10.2015. 8474/14. 15.10.2015. https://bukva.ai/docs/postanovlenie-847414
«Дело „Набид Абдуллаев (Nabid Abdullayev) против Российской Федерации“ (жалоба № 8474/14) [рус., англ.]»
[неофициальный перевод] <1>
ЕВРОПЕЙСКИЙ СУД ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА
ДЕЛО «НАБИД АБДУЛЛАЕВ (NABID ABDULLAYEV) ПРОТИВ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ» <1> (Жалоба № 8474/14)
ПОСТАНОВЛЕНИЕ <2>
(Страсбург, 15 октября 2015 года)
<1> Перевод с английского языка Ю.Ю. Берестнева.
<2> Настоящее Постановление вступило в силу 14 марта 2016 г. в соответствии с пунктом 2 статьи 44 Конвенции (примеч. редактора).
В деле «Набид Абдуллаев против Российской Федерации» Европейский Суд по правам человека (Первая Секция), рассматривая дело Палатой в составе:
Андраша Шайо, Председателя Палаты,
а также при участии Серена Нильсена, Секретаря Секции Суда,
заседая за закрытыми дверями 22 сентября 2015 г.,
вынес в указанный день следующее Постановление:
ПРОЦЕДУРА
1. Дело было инициировано жалобой № 8474/14, поданной против властей Российской Федерации в Европейский Суд по правам человека (далее — Европейский Суд) в соответствии со статьей 34 Конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее — Конвенция) гражданином Кыргызской Республики Набидом Мамаджановичем Абдуллаевым (далее — заявитель).
2. Интересы заявителя в Европейском Суде представляла Э. Давидян, адвокат, практикующая в г. Москве. Власти Российской Федерации были представлены Уполномоченным Российской Федерации при Европейском Суде по правам человека Г.О. Матюшкиным.
3. Заявитель утверждал, что его выдача Кыргызской Республике подвергла бы его риску жестокого обращения и что судебное рассмотрение решения о его содержании под стражей до выдачи не было безотлагательным и эффективным.
4. 28 января 2014 г. исполняющий обязанности Председателя Первой Секции принял решение применить в деле заявителя правило 39 Регламента Суда, указав властям Российской Федерации, что заявитель не должен быть выдан или иным образом принудительно выслан из Российской Федерации в Кыргызскую Республику или другую страну в течение рассмотрения дела в Европейском Суде, а также применить правило 41 Регламента Суда и рассмотреть жалобу в приоритетном порядке.
5. 15 мая 2014 г. жалоба была коммуницирована властям Российской Федерации.
ФАКТЫ
I. Обстоятельства дела
6. Заявитель родился в 1961 году и проживает в г. Артеме Приморского края.
A. Предыстория дела до начала уголовного преследования
7. Заявитель, этнический узбек, является гражданином Кыргызской Республики. Первоначально он проживал в г. Оше, Кыргызская Республика.
8. В июне 2010 года, когда начались массовые беспорядки и межэтнические столкновения в регионе, заявитель являлся начальником местного совета муниципального органа власти района, в котором преимущественно проживали этнические узбеки. По словам заявителя, он являлся лидером местной узбекской общины.
9. После столкновений следственные органы Кыргызской Республики неоднократно вызывали заявителя для допроса в качестве свидетеля.
10. В июне 2011 года заявитель узнал о том, что в отношении него было возбуждено уголовное дело (см. § 12 настоящего Постановления). Заявитель утверждал, что сотрудники правоохранительных органов начали вымогать у него деньги, угрожая ему тюремным заключением. В связи с этим он переехал в другой город в Кыргызской Республике, в дом своей сестры, где он оставался в течение нескольких месяцев.
11. Позже, в марте 2012 года, заявитель уехал из Кыргызской Республики в Российскую Федерацию. Он поселился в Приморском крае и после получения разрешения на работу начал работать спортивным тренером.
B. Уголовное дело в отношении заявителя в Кыргызской Республике и последующая процедура выдачи в Российской Федерации
12. 16 июня 2011 г. власти Кыргызской Республики предъявили заявителю обвинение в совершении насильственных преступлений в июне 2010 года (покушение на убийство, участие в массовых беспорядках и незаконный оборот оружия) и вынесли постановление о его задержании. По-видимому, когда власти попытались исполнить постановление о задержании, заявитель уже покинул страну (см. §§ 10 и 11 настоящего Постановления). В связи с этим он был объявлен в международный розыск.
13. 14 марта 2013 г. заявитель был задержан в Российской Федерации и заключен под стражу с целью выдачи.
14. 5 апреля 2013 г. власти Кыргызской Республики подали запрос Генеральному прокурору Российской Федерации о выдаче заявителя Кыргызской Республике для уголовного преследования и судебного разбирательства.
15. 16 сентября 2013 г. Генеральная прокуратура Российской Федерации удовлетворила запрос и вынесла постановление о выдаче заявителя.
16. Заявитель обжаловал решение, утверждая, что, поскольку он являлся этическим узбеком, вышеупомянутое решение подвергнет его серьезной угрозе применения пыток. В подтверждение своей жалобы заявитель, inter alia <1>, ссылался на различные документы Организации Объединенных Наций, доклады неправительственных организаций и на Постановление Европейского Суда по делу Махмуджана Эргашева (см. Постановление Европейского Суда по делу «Махмуджан Эргашев против Российской Федерации» (Makhmudzhan Ergashev v. Russia) от 16 октября 2012 г., жалоба № 49747/11 <2>).
<1> Inter alia (лат.) — в числе прочего, в частности (примеч. переводчика).
<2> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2013. № 8 (примеч. редактора).
17. 1 ноября 2013 г. Приморский краевой суд отклонил жалобу заявителя на постановление о выдаче, обосновав это следующим образом:
«Обвинения в преступлениях, выдвинутые в отношении заявителя властями Кыргызской Республики, являются уголовно наказуемыми в Российской Федерации... Срок давности для привлечения к уголовной ответственности еще не истек...»
В соответствии с пунктом 1 части первой статьи 464 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации запрос на выдачу, поданный иностранным государством в отношении гражданина Российской Федерации, подлежит отклонению...
Из заключения Управления Федеральной миграционной службы России по Приморскому краю следует, что [заявитель] не является гражданином Российской Федерации... Он имеет паспорт гражданина Кыргызской Республики... и является гражданином этого государства...
28 июня 2013 г. Управление Федеральной миграционной службы России по Приморскому краю отклонило ходатайство заявителя о предоставлении ему статуса беженца в Российской Федерации.
Утверждения [заявителя] о его преследовании властями Кыргызской Республики по ложным обвинениям на основании того, что он является этническим [узбеком], были рассмотрены [в рамках процедуры предоставления статуса беженца].
Законность отказа [в предоставлении заявителю статуса беженца в Российской Федерации] была подтверждена Федеральной миграционной службой Российской Федерации 24 сентября 2013 г.
...Довод [заявителя] о том, что решение о его выдаче было вынесено до какого-либо судебного рассмотрения отказа в предоставлении ему статуса беженца, является безосновательным.
Из доказательных материалов, собранных в ходе проверки в рамках процедуры выдачи, следует, что [заявитель] прибыл в Российскую Федерацию... с целью трудоустройства и что в Кыргызской Республике он не подвергался преследованию по расовому, национальному или религиозному признакам...
Также из материалов, собранных в ходе проверки в рамках процедуры выдачи, следует, что [заявитель] подал ходатайство о предоставлении ему статуса беженца 16 марта 2013 г., когда он находился под стражей после своего задержания в Российской Федерации... [Следовательно], его жалоба на решение Федеральной миграционной службы не препятствовала Генеральной прокуратуре Российской Федерации принять решение о выдаче в соответствии с Постановлением Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 14 июня 2012 г. № 11...
[Заявитель] не обладает иммунитетом от уголовного преследования, [и] отсутствуют основания, препятствующие его выдаче.
Генеральная прокуратура Кыргызской Республики предоставила заверения в том, что, [в случае выдачи] [заявителю] будет предоставлена бесплатная [юридическая помощь], он не будет выдан третьему государству, будет привлечен к ответственности только за те преступления, в связи с которыми он был выдан, что [он] не будет подвергаться пыткам, бесчеловечному или унижающему достоинство обращению или наказанию, что он преследуется в уголовном порядке за совершение обычного преступления, не носящего политического характера, а не причине дискриминации по каким-либо признакам, что он сможет беспрепятственно покинуть Кыргызскую Республику после суда и отбытия срока наказания, а также что российские дипломаты будут иметь возможность доступа к заявителю.
Из приведенных выше гарантий следует, что [заявитель] преследуется в уголовном порядке за совершение обычных преступлений, и его преследование не является политически мотивированным и не связано с его [этническим происхождением].
Утверждения [заявителя], касающиеся его преследования по политическим причинам, отсутствия справедливого судебного разбирательства в Кыргызской Республике и преследования членов его семьи правоохранительными органами Кыргызской Республики, не подтверждаются объективными данными.
Суд установил, что жена и дочь [заявителя] проживают в Кыргызской Республике, [что отсутствует] подтвержденная информация об их предполагаемом преследовании властями Кыргызской Республики [и] что они не выезжают за территорию Кыргызской Республики. [Сам заявитель] до своего задержания не обращался с ходатайством о предоставлении статуса беженца.
Министерство иностранных дел Российской Федерации не располагает информацией, которая препятствовала бы выдаче [заявителя] в Кыргызскую Республику.
Следовательно, отсутствуют основания... препятствующие выдаче [заявителя] Кыргызской Республике для уголовного преследования.
Довод адвоката [заявителя], в котором он ссылается на международные источники (доклад Специального докладчика Организации Объединенных Наций по пыткам, доклад Верховного комиссара Организации Объединенных Наций по правам человека о технической помощи и сотрудничеству в области прав человека в Кыргызской Республике, доклад Комитета Организации Объединенных Наций по ликвидации расовой дискриминации, доклад Международной кризисной группы о ситуации в Кыргызской Республике), согласно которым после межэтнических столкновений на юге Кыргызской Республики в июне 2010 года представители правоохранительных органов подвергали этнических узбеков пыткам, и утверждение о том, что существуют основания полагать, что [заявитель] может быть подвергнут пыткам в случае его выдачи, является необоснованным. Вышеупомянутые международные документы, в которых описывается общая ситуация в области прав человека в Кыргызской Республике, не содержат конкретных и подкрепленных доказательствами данных и противоречат гарантиям, предоставленным Кыргызской Республикой, которые относятся непосредственно к заявителю и являются достаточными для исключения риска бесчеловечного обращения с заявителем.
[Что касается] ссылки стороны защиты... на Постановление Европейского Суда по правам человека по делу Махмуджана Эргашева, то это дело не имеет связи с делом [заявителя] и не может быть принято во внимание...».
18. Заявитель обратился с кассационной жалобой в Верховный Суд Российской Федерации.
19. В то же время, 28 января 2014 г., Европейский Суд в соответствии с правилом 39 Регламента Суда указал властям Российской Федерации, что заявитель не может быть выдан или каким-либо образом принудительно выслан из Российской Федерации в Кыргызскую Республику или другую страну, пока идет разбирательство в Европейском Суде.
20. 30 января 2014 г. Верховный Суд Российской Федерации оставил судебное решение от 1 ноября 2013 г. без изменения, поддержав обоснование, приведенное судом первой инстанции:
«Суд принимает во внимание доводы стороны защиты и представленные ею документы, в том числе заключительные замечания Комитета Организации Объединенных Наций против пыток [от декабря 2013 года] ко второму периодическому докладу по Кыргызской Республике, в которых комитет выражает озабоченность и серьезную обеспокоенность в связи с безнаказанностью широко распространенных актов пыток и жестокого обращения, остающихся не расследованными властями Кыргызской Республики... а также обеспокоенность сообщениями о том, что расследования, преследования, осуждения и наказания, назначенные в связи с событиями июня 2010 года, были, главным образом, направлены против лиц узбекского происхождения.»
В то же время данные обстоятельства не могут считаться достаточными для отказа в выдаче [заявителя] в Кыргызскую Республику...
Согласно статье 3 Конвенции против пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания от 10 декабря 1984 г. ни одно государство-участник не должно высылать, возвращать или выдавать какое-либо лицо другому государству, если существуют серьезные основания полагать, что там ему может угрожать применение пыток. Для определения наличия таких оснований компетентные власти принимают во внимание все относящиеся к делу обстоятельства, включая в соответствующих случаях существование в данном государстве постоянной практики грубых, явных и массовых нарушений прав человека...
Положения статьи 3 Конвенции против пыток предусматривают необходимость проверки не только фактов наличия или отсутствия в данном государстве грубых и массовых нарушений прав человека, но и подразумевают определение наличия или отсутствия в таком государстве риска применения пыток. При этом такая угроза должна быть реальной, непосредственной и предвидимой.
В соответствии с правовой позицией Комитета Организации Объединенных Наций против пыток, приведенной в ряде его решений... существование в какой-либо стране постоянной практики грубых, явных и массовых нарушений прав человека само по себе не является достаточным основанием для того, чтобы установить, что конкретное лицо подвергается риску применения пыток после его возвращения в эту страну. Для установления наличия личной угрозы данному лицу должны существовать дополнительные условия...
Комитет... отметил, что необходимо установить наличие серьезных оснований полагать, что в случае возвращения рассматриваемое лицо подвергнется риску применения пыток и что риск применения пыток должен оцениваться на основе фактов, выходящих за рамки простой теории или подозрения. Риск необязательно должен быть высоко вероятным, но он должен основываться на опасности, угрожающей лично заявителю, и быть реальным. В связи с этим Комитет в своих предыдущих решениях отметил, что риск применения пыток должен быть предвидимым, реальным и направленным на конкретное лицо.
Доказательные материалы, представленные Генеральной прокуратурой Российской Федерации, на основании которых было принято решение о выдаче [заявителя], не содержат информации, свидетельствующей о том, что в случае выдачи заявителя последний лично подвергнется риску применения пыток, бесчеловечного и унижающего достоинство обращению или наказанию.
[Длинный абзац, посвященный гарантиям, предоставленным властями Кыргызской Республики].
Ни заявитель, ни его адвокаты не предоставили существенных доказательств, подтверждавших, что заявитель подвергался риску применения к нему пыток, бесчеловечного и унижающего достоинство обращения или наказания со стороны властей Кыргызской Республики, или что он мог подвергнуться преследованию по расовому признаку, признаку вероисповедания, национальной принадлежности и социального происхождения или по политическим убеждениям.
...[Заявитель] не принадлежит к какой-либо политической или иной партии, организации или группировке, которые находятся в оппозиции к [существующей власти в Кыргызской Республике].
Проживая в Кыргызской Республике, [заявитель] не подвергался пыткам, бесчеловечному или унижающему достоинство обращению со стороны властей. Он прибыл в Российскую Федерацию в марте 2012 года, то есть спустя год и девять месяцев после инкриминированных ему событий, которые произошли в июне 2010 года. Жена [заявителя] и его дочь остались в Кыргызской Республике.
[Таким образом], не были предоставлены доказательства, подтверждающие, что [заявитель] или его родственники преследовались бы властями Кыргызской Республики.
Само по себе утверждение [заявителя] о том, что он является «лидером узбекской диаспоры» и принадлежит к этическим узбекам, которое предположительно дает ему основание полагать, что он подвергнется репрессивному уголовному преследованию и несправедливому обвинению, является его предположением, которое не подкреплено никакими доказательствами. Следовательно, оно не может рассматриваться в качестве достаточного основания для вывода о том, что заявитель лично подвергался риску применения пыток и иному виду жестокого обращения в случае его выдачи в Кыргызскую Республику...».
C. Содержание заявителя под стражей
21. 16 марта 2013 г. Артемовский городской суд Приморского края вынес постановление о содержании заявителя под стражей с целью выдачи до 23 апреля 2013 г.
22. 22 апреля 2013 г. тот же суд продлил срок содержания заявителя под стражей до 14 сентября 2013 г. В эту же дату адвокат заявителя подал жалобу на данное постановление. 12 июля 2013 г. Приморский краевой суд, действуя в качестве суда кассационной инстанции, оставил постановление о продлении срока содержания под стражей без изменения.
23. 13 сентября 2013 г. Ленинский районный суд г. Владивостока продлил срок содержания заявителя под стражей до 13 марта 2014 г. Адвокат заявителя подал жалобу на данное постановление 19 сентября 2013 г. Жалоба была отправлена по почте 20 сентября 2013 г. В Ленинский районный суд кассационная жалоба заявителя поступила 21 октября 2013 года. 23 октября 2013 г. копия жалобы была направлена заявителю и в местную прокуратуру, последней было предложено представить свои замечания к 28 октября 2013 года. Ленинский районный суд г. Владивостока 31 октября 2013 г. направил материалы дела в Приморский краевой суд для рассмотрения. 6 ноября 2013 г. кассационное слушание было назначено на 7 ноября 2013 г., о чем стороны были уведомлены. 7 ноября 2013 г. Приморский краевой суд, действуя в качестве суда кассационной инстанции, оставил постановление о продлении срока содержания под стражей до 13 сентября 2013 г. без изменения.
24. 7 марта 2014 г. заместитель прокурора Приморского края принял решение об освобождении заявителя в связи с решением Европейского Суда о применении к настоящему делу правила 39 Регламента Суда. В тот же день заявитель был освобожден из-под стражи.
D. Производство по вопросу о предоставлении статуса беженца
25. 16 апреля 2013 г. заявитель подал в Федеральную миграционную службу ходатайство о предоставлении статуса беженца, утверждая, что он подвергался преследованиям по причине своего этнического происхождения.
26. 28 июня 2013 г. Управление Федеральной миграционной службы России по Приморскому краю отклонило ходатайство заявителя, установив, что заявитель покинул свою страну по причинам, не предусмотренным пунктом 1 частью 1 статьи 1 Закона о беженцах.
27. 24 сентября 2013 г. Федеральная миграционная служба оставила отказ от 28 июня 2013 г. без изменения.
28. Заявитель подал жалобу на данное решение в Басманный районный суд г. Москвы. В своей жалобе он ссылался на доклады о широком распространении на территории Кыргызской Республики практики жестокого обращения с заключенными узбекской национальности, что подтверждалось различными источниками из Организации Объединенных Наций, докладами неправительственных организаций и Постановлением Европейского Суда по делу Махмуджана Эргашева.
29. 22 января 2014 г. Басманный районный суд г. Москвы отклонил кассационную жалобу на решения Федеральной миграционной службы. Басманный районный суд г. Москвы решил, что заявитель не обосновал свои опасения, связанные с преследованием в Кыргызской Республике, а также что его утверждения о том, что уголовные обвинения в отношении него были незаконными, выходят за рамки производства по вопросу о предоставлении статуса беженца. Басманный районный суд г. Москвы отметил, что ходатайство заявителя о предоставлении статуса беженца не содержало данных о том, что он ранее обвинялся или был осужден за совершение уголовно наказуемого преступления или что он являлся членом какой-либо политической, религиозной или военной организаций. Суд также принял во внимание тот факт, что заявитель не подавал ходатайства о предоставлении статуса беженца, пока он не был заключен под стражу.
30. В своей кассационной жалобе на судебное решение от 22 января 2014 г. заявитель потребовал тщательного рассмотрения его доводов, касавшихся угрозы жестокого обращения. В подкрепление своей позиции заявитель вновь ссылался на различные доклады международных организаций и авторитетных неправительственных организаций.
31. 20 мая 2014 г. Московский городской суд, действуя в качестве суда кассационной инстанции, оставил решение от 22 января 2014 г., сославшись на выводы миграционных властей и суда первой инстанции.
E. Производство по вопросу о предоставлении временного убежища
32. 25 апреля 2014 г. Управление Федеральной миграционной службы России по Приморскому краю вынесло решение о предоставлении заявителю временного убежища на территории Российской Федерации до 25 апреля 2015 г., сославшись на наличие обстоятельств, препятствующих выдаче заявителя, а именно применение к делу заявителя правила 39 Регламента Суда, и на невозможность спрогнозировать длительность рассмотрения дела.
33. 10 апреля 2015 г. Управление Федеральной миграционной службы России по Приморскому краю продлило срок предоставления временного убежища до 25 апреля 2016 г., сославшись на те же основания.
II. Соответствующее законодательство Российской Федерации и правоприменительная практика
A. Ходатайства об изменении мер пресечения
34. Статья 110 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации предусматривает, что мера пресечения (такая, как заключение под стражу) может быть (i) отменена, если в ней отпадает необходимость, или (ii) изменена на более строгую или более мягкую, если изменяются основания для избрания такой меры пресечения, предусмотренные статьями 97 и 99 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации.
35. В статье 97 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации перечислены основания для избрания меры пресечения по внутригосударственным уголовным делам, а именно при наличии достаточных оснований полагать, что подозреваемый или обвиняемый в совершении уголовно наказуемого преступления (i) скроется от следствия или суда, (ii) продолжит заниматься его или ее преступной деятельностью или (iii) будет угрожать свидетелю или иным участникам уголовного судопроизводства, может уничтожить или фальсифицировать доказательства или иным путем воспрепятствует производству по уголовному делу. Статья 97 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации также предусматривает, что мера пресечения может избираться в деле о выдаче.
36. В статье 99 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации содержится открытый перечень обстоятельств, которые следует учитывать при избрании меры пресечения, например, тяжесть преступления, сведения о личности подозреваемого, его возраст, состояние здоровья и занятость.
37. В статье 119 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации указывается перечень лиц, имеющих право заявлять ходатайства в ходе уголовного судопроизводства, например, это подозреваемые, подсудимые, адвокаты, потерпевшие, обвинители, эксперты, гражданские истцы и другие лица, чьи интересы были затронуты на досудебном или судебном этапе. Такие ходатайства могут заявляться дознавателю, следователю либо в суд.
38. Статья 120 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации предусматривает, что ходатайства могут подаваться на любом этапе уголовного судопроизводства.
39. Согласно статье 121 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации ходатайства, заявляемые в ходе уголовного судопроизводства, подлежат рассмотрению и разрешению непосредственно после их заявления. В случаях, когда невозможно безотлагательное принятие решения по ходатайству, оно должно быть разрешено не позднее трех суток со дня его заявления.
40. Статья 122 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации устанавливает, что об удовлетворении ходатайства либо об отказе в его удовлетворении дознаватель, следователь или судья выносят постановление, которое доводится до сведения лица, заявившего ходатайство. Решение может быть обжаловано в порядке, предусмотренном главой 16 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации.
41. Глава 16 («Обжалование в суд действий и решений суда и должностных лиц, осуществляющих уголовное судопроизводство») предусматривает возможность судебного пересмотра решений, а также действия или бездействия следователя или прокурора, которые способны причинить ущерб конституционным правам или свободам участников уголовного судопроизводства (часть первая статьи 125). Рассмотрение этих жалоб находится в компетенции суда по месту, где проводилось предварительное расследование (ibid. <1>). По результатам рассмотрения жалобы судья выносит постановление о признании действия, бездействия или решения соответствующего должностного лица незаконными или необоснованными и о его обязанности устранить допущенное нарушение либо об оставлении жалобы без удовлетворения (часть пятая статьи 125).
<1> Ibid. (лат.) — там же (примеч. переводчика).
B. Иные соответствующие правовые нормы
42. Краткое изложение иного законодательства и правоприменительной практики Российской Федерации см. в Постановлении Европейского Суда по делу «Абдулхаков против Российской Федерации» (Abdulkhakov v. Russia) (от 2 октября 2012 г., жалоба № 14743/11 <2>, §§ 71 - 98).
<2> См.: Российская хроника Европейского Суда. 2013. № 3 (примеч. редактора).
III. Соответствующие опубликованные международные материалы, касающиеся Кыргызской Республики
43. Соответствующие доклады и информацию см. в упоминавшемся выше Постановлении Европейского Суда по делу «Махмуджан Эргашев против Российской Федерации» (§§ 30 - 46) и в Постановлении Европейского Суда по делу «Мамадалиев против Российской Федерации» (Mamadaliyev v. Russia) от 24 июля 2014 г. (жалоба № 5614/13 <3>, §§ 37 - 42).
<3> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2015. № 7 (примеч. редактора).
ПРАВО
I. Предполагаемое нарушение статьи 3 Конвенции
44. Заявитель жаловался на то, что в случае выдачи его в Кыргызстан он подвергнется пыткам или бесчеловечному и унижающему достоинство обращению или наказанию, поскольку он принадлежал к узбекскому этническому меньшинству. Он ссылался на различные источники, в том числе на публикации Комитета Организации Объединенных Наций против пыток и доклады правозащитных организаций «Международная амнистия» (Amnesty International) и «Хьюман Райтс Вотч» (Human Rights Watch). Он ссылался на статью 3 Конвенции, которая гласит:
«Никто не должен подвергаться ни пыткам, ни бесчеловечному или унижающему достоинство обращению или наказанию».
A. Приемлемость жалобы
45. Власти Российской Федерации утверждали, что предоставление заявителю временного убежища может рассматриваться в качестве основания для объявления его жалобы в соответствии со статьей 3 Конвенции неприемлемой для рассмотрения по существу. В связи с этим они ссылались на Решение Европейского Суда о неприемлемости жалобы по делу «Тухтамуродов против Российской Федерации» (Tukhtamurodov v. Russia) (от 20 января 2015 г., жалоба № 21762/14).
46. Заявитель утверждал, что единственной причиной для предоставления ему временного убежища было применение правила 39 Регламента Суда после решения о рассмотрении его дела Европейским Судом. Это является общей административной практикой, единственной целью которой является обеспечение нахождения заявителя в Российской Федерации на период рассмотрения его дела в Европейском Суде. Следовательно, решения о предоставлении временного убежища не повлияли ни на его статус, ни на вероятность его выдачи в Кыргызскую Республику, если срок предоставления временного убежища не был бы продлен, подвергая его, таким образом, риску применения пыток. Заявитель подчеркнул, что в отличие от Решения Европейского Суда по делу «Тухтамуродов против Российской Федерации», в котором российские суды отменили постановление о выдаче заявителя, в его деле внутригосударственные суды оставили постановление о выдаче без изменения, и, следовательно, для него оставался неизбежным риск быть выданным в Кыргызскую Республику.
47. Что касается утверждения властей Российской Федерации о том, что заявитель утратил статус жертвы, Европейский Суд напоминает, что лицо не может заявлять, что оно является жертвой нарушения Конвенции, если внутригосударственные органы власти прямо или косвенно признали нарушение Конвенции и предложили возмещение ущерба (см. среди многих прочих примеров Решение Европейского Суда по делу «Ашур против Франции» (Achour v. France) (от 11 марта 2004 г., жалоба № 67335/01), в котором власти отменили постановление о высылке заявителя, а также Постановление Европейского Суда по делу «Амур против Франции» (Ammur v. France) (от 25 июня 1996 г., Reports of Judgments and Decisions 1996-III, § 36).
48. По поводу конкретной категории дел, касающихся мер по высылке, Европейский Суд неоднократно заявлял, что заявитель не может утверждать, что он является «жертвой» осуществления меры, которая не подлежит исполнению. Аналогичную позицию Европейский Суд занял в делах, в которых исполнение постановления о выдаче или высылке было приостановлено на неопределенный срок или оно было иным образом лишено юридической силы, и в которых любое решение властей о начале процедуры выдачи могло быть обжаловано в соответствующие суды (см. Постановление Европейского Суда по делу «Каримов против Российской Федерации» (Karimov v. Russia) от 29 июля 2010 г., жалоба № 54219/08 <1>, § 89, с последующими обширными ссылками).
<1> См.: Российская хроника Европейского Суда. 2011. № 4 (примеч. редактора).
49. Настоящая жалоба касается выдачи заявителя в Кыргызскую Республику, где, по его словам, он столкнется с серьезным риском жестокого обращения со стороны властей в связи со своим этническим происхождением. Европейский Суд отмечает, во-первых, что окончательное решение властей Российской Федерации, касающееся выдачи заявителя, было вынесено 30 января 2014 г. (см. § 20 настоящего Постановления) и, во-вторых, что решения о предоставлении заявителю временного убежища были приняты властями Российской Федерации в апреле 2014 и 2015 годов соответственно исключительно в результате применения к делу заявителя правила 39 Регламента Суда и невозможности спрогнозировать длительность судебных разбирательств (см. §§ 32 - 33 настоящего Постановления). Очевидно, что тот факт, что заявителю было предоставлено временное убежище, не является прямым или косвенным признанием властей Российской Федерации того, что имело место или могло иметь место нарушение статьи 3 Конвенции или что постановление о выдаче заявителя было лишено законной силы.
50. Принимая во внимание данные обстоятельства, Европейский Суд считает, что заявитель может утверждать, что является «жертвой» нарушения в целях статьи 34 Конвенции (см. для сравнения упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Каримов против Российской Федерации», §§ 86 - 91, Постановление Европейского Суда по делу «Ниязов против Российской Федерации» (Niyazov v. Russia) от 16 октября 2012 г., жалоба № 27843/11 <2>, §§ 104 - 107, упоминавшееся выше Решение Европейского Суда по делу «Тухтамуродов против Российской Федерации», §§ 37 — 39, и Постановление Европейского Суда по делу «Хамракулов против Российской Федерации» (Khamrakulov v. Russia) от 16 апреля 2015 г., жалоба № 68894/13, § 61).
<2> См.: там же. 2014. № 4 (примеч. редактора).
51. Европейский Суд также отмечает, что жалоба заявителя не является явно необоснованной по смыслу подпункта «a» пункта 3 статьи 35 Конвенции и что она не является неприемлемой по каким-либо другим основаниям. Следовательно, она должна быть объявлена приемлемой для рассмотрения по существу.
B. Существо жалобы
1. Доводы сторон
(a) Власти Российской Федерации
52. Власти Российской Федерации утверждали, что доводы заявителя, касающиеся риска применения обращения, противоречащего статье 3 Конвенции, были тщательно изучены внутригосударственными судами в ходе разбирательств, касающихся вопроса выдачи заявителя и вопроса о предоставлении статуса беженца. Суды Российской Федерации справедливо отклонили сделанные представителем заявителя ссылки на различные доклады, в которых описывалась общая ситуация, сложившаяся в Кыргызской Республике в связи с предположительно жестоким обращением с этническими узбеками, как излишне общие и недостаточные, чтобы воспрепятствовать выдаче заявителя. Власти Российской Федерации подчеркнули свое твердое мнение о том, что любой риск жестокого обращения, который может появиться на фоне общей ситуации в Кыргызской Республике, был полностью исключен в обстоятельствах настоящего дела, поскольку выдача заявителя была запрошена по официальным каналам с предоставлением необходимых гарантий. Власти Российской Федерации также утверждали, что очень маловероятно, что власти Кыргызской Республики, которые в 2014 году продемонстрировали свою открытость и обязались сотрудничать с международными организациями в борьбе с жестоким обращением и дискриминацией этнических узбеков, нарушат эти гарантии. Власти Российской Федерации также заверили, что в рамках сотрудничества Кыргызской Республики и Российской Федерации не было зафиксировано ни одного нарушения властями Кыргызской Республики гарантий, предоставленных в отношении выданных им этнических узбеков.
53. Власти Российской Федерации отметили, что Генеральная прокуратура Кыргызской Республики обязалась обеспечить доступ российских дипломатических представителей к заявителю в случае его выдачи. Они также с сожалением отметили, что, запрещая выдачу в делах, аналогичных настоящему, Европейский Суд так и не предоставил властям Российской Федерации возможности на практике продемонстрировать эффективность подобного «дипломатического надзора». В то же время в рамках указанного выше механизма Министерство иностранных дел Российской Федерации и Генеральная прокуратура Кыргызской Республики предоставили Генеральной прокуратуре Российской Федерации информацию о судьбе нескольких этнических узбеков, которые были ранее выданы в Кыргызскую Республику в связи с уголовным преследованием. Данная информация доказывает, что власти Кыргызской Республики исполняют свои обязательства не подвергать лиц пыткам, бесчеловечному и унижающему достоинство обращению или наказанию, демонстрируя, таким образом, непредвзятое отношение, а в некоторых случаях даже определенную лояльность системы правосудия Кыргызской Республики к этой категории лиц. Власти Российской Федерации привели в качестве примера судьбу трех лиц узбекского происхождения, один из которых получил условное наказание, другой был освобожден условно-досрочно, а дело в отношении третьего было прекращено. Власти Российской Федерации также информировали Европейский Суд о том, что 30 — 31 июля, 21 ноября 2014 г. и 24 февраля 2015 г. дипломаты Генерального консульства Российской Федерации в г. Оше и Посольства Российской Федерации в Кыргызской Республике посетили шестерых лиц, не являющихся киргизами по происхождению (двое из них являются этническими узбеками, обвиняемыми в совершении особо тяжких преступлений, в том числе в убийстве при отягчающих обстоятельствах, и один из которых был оправдан по обвинению в участии в массовых беспорядках), которые ранее были выданы Кыргызской Республике. Дипломатические представители были удовлетворены условиями содержания этих лиц под стражей и отрицали, что те подвергались какой-либо форме жестокого обращения в ходе предварительного следствия. Правоохранительные органы Кыргызской Республики не зафиксировали нарушений их процессуальных прав, в том числе права на защиту.
54. Рассматривая ситуацию заявителя, власти Российской Федерации отметили, что после событий июня 2010 года в Кыргызской Республике следственные органы Кыргызской Республики неоднократно вызывали заявителя в качестве свидетеля для допроса. В июне 2011 года заявитель узнал о том, что в отношении него было возбуждено уголовное дело, и он уехал в другой город в Кыргызской Республике, в дом его сестры, где находился в течение семи месяцев. Позже, в марте 2012 года, заявитель уехал из Кыргызской Республики в Российскую Федерацию. Целью поездки, по его словам, было трудоустройство. Заявитель не обращался с ходатайством о предоставлении статуса беженца или временного убежища ни до своего отъезда из Кыргызской Республики, ни сразу после прибытия в Российскую Федерацию, ходатайство о предоставлении статуса беженца было подано только в апреле 2013 года. До возбуждения в отношении него указанного уголовного дела власти Кыргызской Республики не подвергали заявителя жестокому обращению и дискриминации по этническому признаку. Его утверждения о вымогательстве у него денег в ходе уголовного производства не подтверждены доказательствами. Кроме того, жена заявителя и одна из его дочерей до сих пор проживают в Кыргызской Республике, и отсутствуют доказательства того, что власти Кыргызской Республики подвергали бы их жестокому обращению или дискриминации по этническому признаку.
55. Принимая во внимание вышеизложенное, власти Российской Федерации выразили сомнения в том, что в случае своего возвращения в Кыргызскую Республику заявитель столкнулся бы с реальным, непосредственным и предвидимым риском подвергнуться обращению, противоречащему статье 3 Конвенции.
56. Заявитель настаивал на своей жалобе. Ссылаясь на доклады крупных международных организаций, он утверждал, что общая ситуация с соблюдением прав человека в Кыргызской Республике не улучшилась с момента вынесения Европейским Судом Постановления по делу Махмуджана Эргашева (упоминавшемся выше) и что этнические узбеки, которые, как заявитель, обвиняются в причастности к событиям, произошедшим в июне 2010 года, подвергаются серьезному риску жестокого обращения.
57. Заявитель не согласился с мнением властей Российской Федерации в отношении взвешенной оценки российскими судами его доводов, касающихся риска жестокого обращения в случае его выдачи в Кыргызскую Республику. В связи с этим он отметил, что в определении Московского городского суда от 20 мая 2014 г. даже не были упомянуты его доводы или ссылки на доклады международных организаций.
58. Заявитель также утверждал, что дипломатические заверения, на которые ссылались власти Российской Федерации, не могли служить достаточной гарантией его защиты от угрозы жестокого обращения, принимая во внимание критерий, установленный в Постановлении Европейского Суда по делу «Отман (Абу Катада) против Соединенного Королевства» (Othman (Abu Qatada) v. United Kingdom) (жалоба № 8139/09, ECHR 2012 (извлечения), § 189). Заявитель, в частности, отметил отсутствие какого-либо долгосрочного взаимодействия между Российской Федерацией и Кыргызской Республикой, направленного на обеспечение таких гарантий, отсутствие на практике какого-либо независимого механизма контроля, обеспечивающего эффективную защиту от применения пыток и жестокого обращения, а также отсутствие эффективной системы защиты от применения пыток в Кыргызской Республике.
59. В заключение заявитель утверждал, что тот факт, что он не подвергался жестокому обращению до отъезда из Кыргызской Республики, не снижает риск жестокого обращения в случае его возвращения.
2. Мнение Европейского Суда
60. Краткое изложение соответствующих общих принципов, установленных прецедентной практикой Европейского Суда, см. в Постановлении Европейского Суда по делу «Умиров против Российской Федерации» (Umirov v. Russia) от 18 сентября 2012 г., жалоба № 17455/11 <1>, §§ 92 - 100.
<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2013. № 12 (примеч. редактора).
(b) Применение вышеизложенных принципов в настоящем деле
61. Европейский Суд отмечает, что власти Российской Федерации санкционировали выдачу заявителя в Кыргызскую Республику. Однако постановление о выдаче не было исполнено в связи с тем, что Европейский Суд указал на необходимость применения обеспечительной меры в соответствии с правилом 39 Регламента Суда. Следовательно, Европейский Суд проведет оценку того, столкнулся бы заявитель с риском применения к нему обращения, противоречащего статье 3 Конвенции, в случае его выдачи в Кыргызскую Республику. Оценка этого риска проводится на дату рассмотрения дела Европейским Судом с учетом оценки, сделанной внутригосударственными судами (см. Постановление Европейского Суда по делу «Гайратбек Салиев против Российской Федерации» (Gayratbek Saliyev v. Russia) от 17 апреля 2014 г., жалоба № 39093/13 <2>, § 60).
<2> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2014. № 8 (примеч. редактора).
62. Рассматривая общую ситуацию с соблюдением прав человека в запрашивающем государстве, Европейский Суд делает следующие замечания. В предыдущем деле, касающемся выдачи в Кыргызскую Республику, Европейский Суд установил, что в 2012 году ситуация на юге страны характеризовалась применением сотрудниками правоохранительных органов пыток и других видов жестокого обращения в отношении этнических узбеков. Количество таких инцидентов увеличилось после событий июня 2010 года, и эта практика оставалась широко распространенной и усугублялась безнаказанностью действий сотрудников правоохранительных органов. Кроме того, Европейский Суд установил, что данный вопрос следует рассматривать в контексте роста этнического национализма в политике Кыргызской Республики, особенно на юге страны, возрастания межэтнического напряжения между киргизами и узбеками, продолжающейся дискриминационной политики, с которой узбеки сталкиваются на институциональном уровне, а также с учетом недостаточного представительства узбеков в правоохранительных и судебных органах (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Мухмаджан Эргашев против Российской Федерации», § 72). Как следует из докладов органов Организации Объединенных Наций и авторитетных неправительственных организаций, с 2012 года ситуация в южной части Кыргызской Республики не улучшилась. В частности, в различных докладах приведены похожие описания предвзятого отношения, основанного на этнической принадлежности, при проведении расследований, уголовного преследования, при предъявлении обвинений и постановлении приговоров в отношении этнических узбеков, которые были обвинены и осуждены в связи с событиями 2010 года в Джалал-Абадской области Кыргызской Республики. В докладах также говорится о непроведении полных и эффективных расследований по многочисленным жалобам на применение сотрудниками правоохранительных органов Кыргызской Республики пыток и жестокого обращения, на произвольные задержания и чрезмерное применение силы в отношении узбеков, предположительно причастных к событиям июня 2010 года. Следовательно, Европейский Суд приходит к выводу о том, что текущая ситуация с соблюдением прав человека остается весьма проблематичной (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Гайратбек Салиев против Российской Федерации», § 61, Постановление Европейского Суда по делу «Кадиржанов и Мамашев против Российской Федерации» (Kadirzhanov and Mamashev v. Russia) от 17 июля 2014 г., жалобы № 42351/13 и 47823/13 <1>, § 91, и упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Мамадалиев против Российской Федерации», § 60).
<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2015. № 6 (примеч. редактора).
63. Далее Европейский Суд изучит, имеются в деле какие-либо особые обстоятельства, подтверждающие опасения заявителя подвергнуться жестокому обращению (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Маматкулов и Аскаров против Турции» (Mamatkulov and Askarov v. Turkey), жалобы № 46827/99 и 46951/99, ECHR 2005-I, § 73). В связи с этим Европейский Суд напоминает, что, если заявитель утверждает, что он или она является членом группы лиц, которые систематически подвергаются жестокому обращению, предусмотренная статьей 3 Конвенции защита начинает действовать, когда заявитель устанавливает в случае необходимости на основании информации, содержащейся в соответствующих докладах международных правозащитных и неправительственных организаций, что имеются серьезные основания полагать, что такая практика существует, а также что они или она принадлежат к указанной группе. Принимая во внимание данные обстоятельства, Европейский Суд не будет настаивать на том, чтобы заявитель продемонстрировал наличие дополнительных отличительных обстоятельств (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Саади против Италии» (Saadi v. Italy) жалоба № 37201/06, ECHR 2008, § 132, и Постановление Европейского Суда по делу «NA. против Соединенного Королевства» (NA. v. United Kingdom) от 17 июля 2008 г., жалоба № 25904/07, § 116).
64. Европейский Суд отмечает, что в отличие от других, ранее рассмотренных Европейским Судом, дел против Российской Федерации, касающихся выдачи в Кыргызскую Республику, в настоящем деле внутригосударственные органы власти рассмотрели доводы заявителя, подтвержденные различными источниками из Организации Объединенных Наций и докладами неправительственных организаций, касающихся существования распространенной практики применения пыток и иных форм жестокого обращения в отношении узбеков, проживающих в Кыргызской Республике, особенно в контексте уголовного преследования за преступления, связанные с событиями в июне 2010 г. Тем не менее власти решили, что эти обстоятельства сами по себе не могли считаться достаточными для отказа в выдаче заявителя в Кыргызскую Республику. Ссылаясь на статью 3 Конвенции против пыток и других жестоких, бесчеловечных и унижающих достоинство видов обращения и наказания от 10 декабря 1984 г. и на правовую позицию Комитета Организации Объединенных Наций против пыток, Верховный Суд Российской Федерации подчеркнул, что отказ в выдаче возможен не только в случае установления грубых и массовых нарушений прав человека в запрашивающем государстве, но и в случае установления факта, когда лицо подвергается персональному риску применения в отношении него пыток в случае возвращения в его или ее страну. Осуществляя оценку индивидуального риска применения к заявителю жестокого обращения в случае его возвращения в Кыргызскую Республику, Верховный Суд Российской Федерации установил, что заявитель не принадлежит к какой-либо политической или иной партии, организации или группировке, находящихся в оппозиции к существующей власти Кыргызской Республики, что, пока он проживал в Кыргызской Республике, он не подвергался ни пыткам, ни бесчеловечному или унижающему достоинство обращению со стороны властей. Верховный Суд Российской Федерации также отметил, что заявитель прибыл в Российскую Федерацию через много месяцев после преступлений, совершенных в июне 2010 года, в которых он обвинялся, его жена и дочь оставались в Кыргызской Республике, и что, следовательно, не было представлено доказательств, подтверждающих, что он либо его родственники преследовались властями Кыргызской Республики. Довод заявителя о том, что его узбекское происхождение давало ему основание полагать, что он подвергнется репрессивному уголовному преследованию и несправедливому обвинению, был отклонен как необоснованный. Европейский Суд также указал, что внутригосударственные суды придали особое значение дипломатическим заверениям властей Кыргызской Республики, которые, по их мнению, являлись достаточными для устранения риска того, что заявитель подвергнется бесчеловечному обращению в случае его выдачи (см. §§ 17 и 20 настоящего Постановления).
65. Хотя Европейский Суд согласен с подходом, примененным внутригосударственными судами в настоящем деле, что является важным изменением в рассмотрении аналогичных дел, тем не менее он может согласиться с их выводом относительно отсутствия существенных оснований полагать, что заявитель столкнется с реальным, безотлагательным и прогнозируемым риском жестокого с ним обращения в случае возвращения в Кыргызскую Республику. Европейский Суд, в частности, отмечает, что заявитель, являющийся этническим узбеком, обвинялся в тяжких преступлениях, предположительно совершенных в ходе жестоких межэтнических столкновений между киргизами и узбеками в июне 2010 года. Принимая во внимание тот факт, что власти Кыргызской Республики широко применяют пытки и жестокое обращение для получения признательных показаний от этнических узбеков, обвиняемых в участии в межэтнических столкновениях в Джалал-Абадской области, что подтверждено и органами Организации Объединенных Наций, и признанными неправительственными организациями, Европейский Суд убежден в том, что заявитель относится к особо уязвимой группе населения, члены которой регулярно подвергаются в запрашивающем государстве обращению, запрещенному статьей 3 Конвенции (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Гайратбек Салиев против Российской Федерации», § 62, и упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Кадиржанов и Мамашев против Российской Федерации», § 92).
66. Что касается дипломатических заверений, предоставленных властями Кыргызстана, Европейский Суд напоминает, что сами по себе они не являются достаточными для обеспечения надлежащей защиты от риска жестокого обращения. Необходимо изучить вопрос, гарантируют ли эти заверения, при их практическом применении, в достаточной степени, что заявитель был бы защищен от риска применения жестокого обращения. Значение, которое следует придавать заверениям принимающего государства в каждом деле, зависит от обстоятельств, превалирующих на тот момент (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Саади против Италии», § 148, и упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Отман (Абу Катада) против Соединенного Королевства», §§ 187 — 189).
67. Европейский Суд отмечает, что в соответствии с заверениями, предоставленными властями Кыргызской Республики Российской Федерации, заявителю будет предоставлена бесплатная правовая помощь, он не будет выдан третьему государству, будет преследоваться только за преступление, в связи с которым он был выдан, он не будет подвергнут пыткам, бесчеловечному и унижающему достоинство обращению или наказанию, будет преследоваться за обычное уголовно наказуемое преступление, которое не носит политического характера, не будет преследоваться по причине дискриминации по какому-либо признаку и сможет свободно покинуть Кыргызскую Республику после того, как предстанет перед судом и отбудет назначенное наказание, а дипломаты Российской Федерации получат доступ к заявителю (см. § 17 настоящего Постановления).
68. Даже признавая, что рассматриваемые заверения не были сформулированы в общих чертах, Европейский Суд отмечает, что Кыргызская Республика не является государством — участником Конвенции, а ее власти не продемонстрировали наличие эффективной системы правовой защиты, которая могла бы действовать как эквивалент системы, требующейся в Договаривающихся Сторонах. Хотя эти заверения кажутся формально обязательными для местных органов власти, принимая во внимание неудовлетворительную ситуацию с правами человека на юге страны, Европейский Суд выражает серьезные сомнения в том, что от местных властей можно было бы ожидать соблюдения рассматриваемых заверений на практике (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Мухмаджан Эргашев против Российской Федерации», §§ 35 - 46). Кроме того, Европейскому Суду не было продемонстрировано, что выполнение Кыргызской Республикой гарантии в виде доступа дипломатических сотрудников Российской Федерации к заявителю обеспечит на практике эффективную защиту от запрещенного жестокого обращения, поскольку не было продемонстрировано, что вышеупомянутые сотрудники будут обладать достаточной квалификацией, необходимой для эффективного контроля за выполнением властями Кыргызской Республики своих обещаний. Вместе с тем не было представлено гарантий того, что указанные сотрудники смогут общаться с заявителем без свидетелей. Кроме того, потенциальное участие указанных лиц в деле заявителя не подкреплено никаким практическим механизмом, устанавливающим процедуру, в соответствии с которой заявитель мог бы подавать им свои жалобы или обеспечивающей их неограниченный доступ в места лишения свободы (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Мамадалиев против Российской Федерации», § 69). Тот факт, что дипломаты Российской Федерации посетили в Кыргызской Республике шесть лиц некиргизской национальности после их выдачи при том, что только двое из них были узбеками, не может рассматриваться в качестве достаточного подтверждения наличия контролирующего механизма в запрашивающем государстве (см. для сравнения упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Отман (Абу Катада) против Соединенного Королевства», §§ 189 — 204).
69. Принимая во внимание вышеизложенное, Европейский Суд не может согласиться с утверждением властей Российской Федерации о том, что заверения властей Кыргызской Республики являются достаточными, чтобы исключить риск жестокого обращения с заявителем в запрашивающей стране.
70. Учитывая подтвержденные факты широкого распространения и повсеместного применения пыток сотрудниками правоохранительных органов южной части Кыргызской Республики и других видов жестокого обращения в отношении членов узбекской общины, к которой принадлежит заявитель, безнаказанность сотрудников правоохранительных органов, а также отсутствие в запрашивающем государстве достаточных гарантий для заявителя, Европейский Суд считает установленным, что заявитель столкнулся бы с риском обращения, запрещенного статьей 3 Конвенции, в случае своего возвращения в эту страну.
71. Следовательно, Европейский Суд постановляет, что выдача заявителя в Кыргызскую Республику привела бы к нарушению статьи 3 Конвенции.
II. Предполагаемое нарушение пункта 4 статьи 5 Конвенции
72. Заявитель жаловался на то, что его жалобы на постановления о его заключении под стражу от 25 апреля и 13 сентября 2013 г. не были рассмотрены «безотлагательно» и что отсутствовала эффективная процедура, в соответствии с которой он мог обжаловать свое содержание под стражей после 30 января 2014 г. Он ссылался на пункт 4 статьи 5 Конвенции, который гласит:
«4. Каждый, кто лишен свободы в результате ареста или заключения под стражу, имеет право на безотлагательное рассмотрение судом правомерности его заключения под стражу и на освобождение, если его заключение под стражу признано судом незаконным».
A. Приемлемость жалобы
73. Власти Российской Федерации утверждали, что жалоба заявителя на чрезмерную длительность рассмотрения дела, касавшегося жалобы на постановление о продлении срока содержания под стражей от 22 апреля 2013 г., была подана с нарушением шестимесячного срока, предусмотренного пунктом 1 статьи 35 Конвенции.
74. Европейский Суд отмечает, что заявитель направил свои жалобы на нарушение пункта 4 статьи 5 Конвенции 4 марта 2014 г. Принимая во внимание требование о соблюдении правила шестимесячного срока, предусмотренного пунктом 1 статьи 35 Конвенции, Европейский Суд считает, что в его компетенцию не входит рассматривать жалобу, касающуюся постановления о продлении срока содержания под стражей от 22 апреля 2013 г., оставленного без изменения 12 июля 2013 г.
75. С другой стороны, в отношении жалобы заявителя согласно пункту 4 статьи 5 Конвенции на чрезмерную длительность рассмотрения дела, касавшегося жалобы на постановление о продлении срока содержания под стражей от 13 сентября 2013 г., и на то, что заявитель не мог добиться пересмотра вопроса о его содержании под стражей после 30 января 2014 г., Европейский Суд установил, что данные жалобы не являются явно необоснованными по смыслу подпункта «a» пункта 3 статьи 35 Конвенции. Не было установлено и каких-либо иных оснований для признания жалоб неприемлемыми. Следовательно, они должны быть объявлены приемлемыми для рассмотрения по существу.
B. Существо жалобы
1. Доводы сторон
(a) Безотлагательность рассмотрения кассационной жалобы
76. Власти Российской Федерации утверждали, что 19 сентября 2013 г. адвокат заявителя подал кассационную жалобу на постановление о продлении срока содержания под стражей от 13 сентября 2013 г. Несмотря на то, что жалоба была направлена по почте 20 сентября, она поступила в Ленинский районный суд г. Владивостока только 21 октября 2013 г., хотя отсутствуют документы, указывающие причины такой задержки. 23 октября 2013 г. копия кассационной жалобы была направлена заявителю и в местную прокуратуру, которым было предложено представить свои замечания к 28 октября 2013 года. 31 октября 2013 г. Ленинский районный суд г. Владивостока направил материалы дела в Приморский краевой суд для рассмотрения. 6 ноября 2013 г. было назначено кассационное слушание, о чем стороны были уведомлены. Кассационная жалоба была рассмотрена 7 ноября 2013 г., то есть через 17 дней после ее получения. Принимая во внимание вышеуказанные обстоятельства, длительность рассмотрения дела, касающегося обжалования постановления о продлении срока содержания под стражей от 13 сентября 2013 г., не может рассматриваться в качестве нарушения требования «безотлагательности» согласно пункту 4 статьи 5 Конвенции.
77. Заявитель утверждал, что власти Российской Федерации не предоставили доказательств того, что доставка отправленной представителем заявителя кассационной жалобы действительно заняла более месяца, поскольку подобные задержки весьма редки для почтовых отправлений в пределах одного города. В любом случае «Почта России» является полностью государственным учреждением, и именно внутригосударственные органы власти должны ускорять ее работу таким образом, чтобы не было допущено каких-либо нарушений прав лиц, содержащихся под стражей. Кроме того, власти Российской Федерации не предоставили никакого разумного обоснования последующей 17-дневной задержке.
(b) Предполагаемая невозможность добиться рассмотрения вопроса о содержании под стражей
78. Власти Российской Федерации утверждали, что заявитель после 30 января 2014 г. располагал реальной возможностью инициировать рассмотрение вопроса о законности его содержания под стражей и подать ходатайство об освобождении, как того требует пункт 4 статьи 5 Конвенции. Власти Российской Федерации отмечали, в частности, что внутригосударственная правовая система предоставляет возможность подачи ходатайства об освобождении лиц, содержащихся под стражей с целью последующей выдачи, в соответствии со статьями 119 — 122 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации. Кроме того, власти Российской Федерации указывали, что заявитель мог в соответствии со статьей 110 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации обратиться к прокурору с ходатайством о пересмотре применения меры пресечения в виде содержания под стражей после применения Европейским Судом обеспечительных мер. Власти Российской Федерации привели пример применения данного правового положения, сославшись на упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Кадиржанов и Мамашев против Российской Федерации» (§§ 34, 35, 111, 113, и 131), в котором Кадиржанов, который содержался под стражей с целью последующей выдачи и в отношении которого Европейский Суд принял обеспечительные меры в соответствии с правилом 39 Регламента Суда, был освобожден по решению прокурора, принятому на основании ходатайства адвоката заявителя. Власти Российской Федерации также утверждали, что, несмотря на то, что обеспечительная мера была принята Европейским Судом 28 января 2014 г., Верховный Суд Российской Федерации не обладал компетенцией выносить решение об освобождении заявителя из-под стражи в ходе судебного слушания 30 января 2014 г., поскольку рамки данного слушания были ограничены пересмотром решения Приморского краевого суда от 1 ноября 2013 г., а последнее постановление о продлении срока содержания под стражей было вынесено другим судом.
79. Заявитель утверждал, что временной интервал между «периодическими автоматическими пересмотрами» законности его содержания под стражей с целью последующей выдачи был чрезмерно длительным, поскольку он не имел возможности обратиться во внутригосударственные суды с ходатайством о пересмотре вопроса о его содержании под стражей после 30 января 2014 г. Кроме того, заявитель не был согласен с доводом властей Российской Федерации о том, что он имел возможности инициировать производство относительно своего освобождения из-под стражи в соответствии со статьей 110 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации, поскольку, по его мнению, такое производство должны возбуждать государственные органы по собственной инициативе. Заявитель также утверждал, что применение процедуры, предусмотренной статьями 119 — 122 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации, нельзя рассматривать в качестве эффективного средства правовой защиты в его деле, поскольку она применяется только к сторонам уголовного производства, возбужденного в Российской Федерации. Кроме того, любое решение прокурора, принимаемое на основании данной процедуры, могло быть оспорено только в судебном порядке в соответствии со статьей 125 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации, которая не наделяет суд полномочиями для вынесения решения об освобождении из-под стражи, даже если он признает обжалуемое содержание под стражей незаконным или необоснованным (см. Постановление Европейского Суда по делу «Зохидов против Российской Федерации» (Zokhidov v. Russia) от 5 февраля 2013 г., жалоба № 67286/10 <1>, § 188).
<1> См.: Российская хроника Европейского Суда. 2013. № 4 (примеч. редактора).
2. Мнение Европейского Суда
(a) Безотлагательность пересмотра кассационной жалобы
80. Европейский Суд напоминает, что пункт 4 статьи 5 Конвенции обеспечивает право на безотлагательное судебное решение, касающееся законности содержания под стражей, и его прекращения в случае, если оно признано незаконным (см. Постановление Европейского Суда по делу «Барановский против Польши» (Baranowski v. Poland), жалоба № 28358/95, ECHR 2000-III, § 68). Пункт 4 статьи 5 Конвенции не обязывает Договаривающиеся Стороны устанавливать второй уровень юрисдикции для рассмотрения законности содержания под стражей. Однако если внутригосударственное законодательство предусматривает возможность обжалования, кассационный орган также должен отвечать требованиям пункта 4 статьи 5 Конвенции, например, в том, что касается безотлагательности рассмотрения кассационных жалоб. Следовательно, для того, чтобы определить, было ли выполнено требование о «безотлагательном» вынесении решения, необходимо провести общую оценку, если производство проводилось в более чем одной инстанции (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Мурен против Германии» (Mooren v. Germany) от 9 июля 2009 г., жалоба № 11364/03, § 106). В то же время стандарты «безотлагательности» менее строгие, когда речь идет о разбирательстве в кассационном суде (см. Постановление Европейского Суда по делу «Лебедев против Российской Федерации» (Lebedev v. Russia) от 25 октября 2007 г., жалоба № 4493/04 <2>, § 96).
<2> См.: там же. 2007. № 2 (примеч. редактора).
81. Хотя количество дней, которые были потрачены на соответствующие процедуры, безусловно, является важным элементом, само по себе оно не является решающим при решении вопроса о том, было ли вынесено постановление с требуемой «безотлагательностью» (см. Решение Европейского Суда по делу «Мери против Нидерландов» (Merie v. Netherlands) от 20 сентября 2007 г., жалоба № 664/05). Необходимо принимать во внимание усердие, которое продемонстрировали власти, любую задержку по вине заявителя и любую задержку, связанную с факторами, за которые власти не могут нести ответственности (см. Постановление Европейского Суда по делу «Яблонский против Польши» (Jablonski v. Poland) от 21 декабря 2000 г., жалоба № 33492/96, §§ 91 — 94). Таким образом, вопрос о том, было ли соблюдено право на безотлагательное вынесение судебного решения, должен решаться с учетом обстоятельств каждого конкретного дела (см. Постановление Европейского Суда по делу «Рибок против Словении» (Rehbock v. Slovenia), жалоба № 29462/95, ECHR 2000-XII, § 84).
(ii) Применение вышеизложенных принципов в настоящем деле
82. Европейский Суд считает, что стороны не оспаривали тот факт, что кассационная жалоба на постановление о заключении под стражу от 13 сентября 2013 г. была подана адвокатом заявителя 19 сентября 2013 г. и отправлена по почте 20 сентября 2013 г. Сторонами не оспаривался также тот факт, что Приморский краевой суд рассмотрел вышеупомянутую жалобу 7 ноября 2013 г., то есть через 48 дней после ее подачи.
83. Власти Российской Федерации не утверждали, и Европейский Суд не установил никаких подтверждающих доказательств, что задержка при рассмотрении кассационной жалобы заявителя на постановление о заключении под стражу от 13 сентября 2013 г. могла быть связана с действиями заявителя. В отсутствие какого-либо объяснения со стороны властей Российской Федерации, которое могло бы оправдать такую задержку, Европейский Суд считает, что в настоящем деле время, потраченное Приморским краевым судом на рассмотрение кассационной жалобы заявителя на постановление суда первой инстанции о заключении под стражу, можно характеризовать как чрезмерное. Это не отвечает требованию «безотлагательности», предусмотренному пунктом 4 статьи 5 Конвенции (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Хамракулов против Российской Федерации», §§ 79 - 81).
84. Следовательно, Европейский Суд приходит к выводу, что имело место нарушение пункта 4 статьи 5 Конвенции.
(b) Предполагаемая невозможность добиться рассмотрения вопроса о содержании под стражей
85. Европейский Суд напоминает, что формы судебного рассмотрения, удовлетворяющие требованиям пункта 4 статьи 5 Конвенции, могут варьироваться в различных странах и будут зависеть от рассматриваемого вида лишения свободы. Не исключено, что система, основанная на автоматических периодических пересмотрах судом законности содержания под стражей судом, удовлетворяет требованиям пункта 4 статьи 5 Конвенции (см. Постановление Европейского Суда по делу «Мегьери против Германии» (Megyeri v. Germany) от 12 мая 1992 г., Series A, № 237-A, § 22). Однако длительные интервалы времени в контексте такого автоматического периодического пересмотра могут привести к нарушению пункта 4 статьи 5 Конвенции (см. среди прочих примеров Постановление Европейского Суда по делу «Херцегфалви против Австрии» (Herczegfalvy v. Austria) от 24 сентября 1992 г., Series A, № 244, § 77). В силу пункта 4 статьи 5 Конвенции задержанный имеет право обратиться с ходатайством в «суд», обладающий юрисдикцией «безотлагательно» принимать решения по вопросу о том, стало ли его или ее лишение свободы «незаконным», с учетом новых обстоятельств, которые возникли уже после вынесения первоначального постановления о заключении его или ее под стражу (см. Постановление Европейского Суда по делу «Исмоилов и другие против Российской Федерации» (Ismoilov and Others v. Russia) от 24 апреля 2008 г., жалоба № 2947/06 <1>, § 146). Требования пункта 4 статьи 5 Конвенции, касающиеся того, какой временной интервал может считаться «разумным» в контексте периодических судебных пересмотров, также являются разными в разных странах и зависят от рассматриваемого вида лишения свободы (краткое изложение прецедентной практики Европейского Суда в контексте заключения под стражу в целях, установленных в подпунктах «a», «c», «e» и «f» пункта 1 статьи 5 Конвенции, см. в упоминавшемся выше Постановлении Европейского Суда по делу «Абдулхаков против Российской Федерации», §§ 212 - 214).
<1> См.: Российская хроника Европейского Суда. 2009. № 2 (примеч. редактора).
86. Европейский Суд отмечает, что в его задачи не входит пытаться устанавливать максимальный допустимый период времени между пересмотрами, которые производятся автоматически в отношении определенной категории заключенных. Вопрос о том, соответствуют ли временные интервалы рассматриваемому требованию, должен решаться с учетом обстоятельств каждого конкретного дела (см. Постановление Европейского Суда по делу «Санчес-Райсе против Швейцарии» (Sanchez-Reisse v. Switzerland) от 21 октября 1986 г., Series A, № 107, § 55, и Постановление Европейского Суда по делу «Олдхам против Соединенного Королевства» (Oldham v. United Kingdom), жалоба № 36273/97, ECHR 2000-X, § 31). Европейский Суд, в частности, должен рассмотреть вопрос о том, были ли новые соответствующие обстоятельства, возникшие в интервале между периодическими пересмотрами, оценены без необоснованной задержки судом, обладающим юрисдикцией принимать решения по вопросу о том, стало ли содержание под стражей «незаконным» с учетом этих новых обстоятельств (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Абдулхаков против Российской Федерации», § 215).
(ii) Применение вышеизложенных принципов в настоящем деле
87. Европейский Суд отмечает, что в контексте пересмотра содержания заявителя под стражей власти Российской Федерации ссылались на имевшуюся у заявителя возможность после принятия Европейским Судом обеспечительных мер подать жалобу в соответствии со статьями 119 — 122 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации (см. §§ 37 - 40 настоящего Постановления), а также на возможность обратиться к прокурору с ходатайством об освобождении заявителя в соответствии со статьей 110 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации (см. § 34 настоящего Постановления). Европейский Суд ранее рассматривал аналогичные доводы и отклонил их, постановив, что власти Российской Федерации не предоставили никакого объяснения относительно способа, согласно которому жалобы в соответствии со статьями 119 — 122 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации могли бы рассматриваться в качестве ходатайства об освобождении из-под стражи или обусловить периодическое судебное рассмотрение через разумные интервалы времени вопроса о законности содержания заявителя под стражей с целью последующей его выдачи, а также что статья 110 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации не предусматривает четкого механизма подачи ходатайства об отмене или изменении меры пресечения в контексте содержания под стражей с целью последующей выдачи (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Кадиржанов и Мамашев против Российской Федерации», §§ 131 - 132).
88. В любом случае отсутствие возможности для лиц, содержащихся под стражей с целью последующей выдачи, инициировать производство по рассмотрению законности содержания их под стражей само по себе не противоречит пункту 4 статьи 5 Конвенции при условии, что периодические судебные пересмотры законности содержания под стражей проводятся через «разумные интервалы» (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Абдулхаков против Российской Федерации», § 210, с последующими ссылками).
89. Европейский Суд отмечает, что в ряде предыдущих дел против Российской Федерации Европейский Суд признал, что производство по делам, связанным с продлением срока содержания под стражей с целью последующей выдачи в судах первой инстанции, приравнивалось к форме периодического рассмотрения судебного характера (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Кадиржанов и Мамашев против Российской Федерации», § 134 с последующими ссылками). Следовательно, в настоящем деле Европейский Суд должен определить, проводилось ли периодическое судебное рассмотрение вопроса о законности содержания заявителя под стражей через разумный интервал времени.
90. Европейский Суд отмечает, что 13 сентября 2013 г. Ленинский районный суд г. Владивостока продлил срок содержания заявителя под стражей на шесть месяцев на основании того, что производство по делу о выдаче все еще не было завершено. В течение рассматриваемого срока содержания под стражей произошло важное изменение в деле заявителя о выдаче. А именно, 28 января 2014 г. Европейский Суд применил обеспечительную меру в соответствии с правилом 39 Регламента Суда (см. § 4 настоящего Постановления), в результате чего, несмотря на то, что 30 января 2014 г. суд последней инстанции оставил постановление о выдаче без изменения и производство по делу о выдаче было завершено, вся подготовка к исполнению постановления о выдаче была приостановлена на неопределенный период. Европейский Суд считает, что это стало новым обстоятельством, которое могло повлиять на законность и обоснованность длительного содержания заявителя под стражей. Следовательно, в соответствии с пунктом 4 статьи 5 Конвенции заявитель имел право на оценку судом новых соответствующих обстоятельств без необоснованной задержки.
91. Европейский Суд также отмечает, что спустя чуть более одного месяца после возникновения нового соответствующего обстоятельства, 7 марта 2014 г., заместитель прокурора Приморского края вынес постановление об освобождении заявителя из-под стражи в связи с принятием Европейским Судом обеспечительных мер в соответствии с правилом 39 Регламента Суда (см. § 24 настоящего Постановления). Европейский Суд полагает, что задержка продолжительностью чуть более одного месяца при оценке нового обстоятельства, которое могло повлиять на законность содержания под стражей в деле заявителя, была разумной (см. для сравнения упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Абдулхаков против Российской Федерации», § 216, в котором при аналогичных обстоятельствах внутригосударственным органам потребовались три месяца, чтобы пересмотреть вопрос о содержании заявителя под стражей и вынести постановление о его освобождении, и упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Кадиржанов и Мамашев против Российской Федерации», §§ 137 - 138, в котором такой период также составил почти три месяца).
92. Следовательно, Европейский Суд приходит к выводу, что в деле заявителя периодическое судебное рассмотрение вопроса о его содержании под стражей осуществлялось через разумные интервалы времени и обеспечивало быструю оценку нового соответствующего обстоятельства, которое могло повлиять на законность содержания заявителя под стражей.
93. Следовательно, в этом отношении отсутствовало нарушение пункта 4 статьи 5 Конвенции.
III. Применение статьи 41 Конвенции
94. Статья 41 Конвенции гласит:
«Если Европейский Суд объявляет, что имело место нарушение Конвенции или Протоколов к ней, а внутреннее право Высокой Договаривающейся Стороны допускает возможность лишь частичного устранения последствий этого нарушения, Европейский Суд, в случае необходимости, присуждает справедливую компенсацию потерпевшей стороне».
A. Ущерб
95. Заявитель не потребовал какой-либо компенсации ущерба, поэтому Европейский Суд ничего не присуждает по данному пункту.
B. Судебные расходы и издержки
96. Заявитель потребовал 2 800 евро в качестве компенсации стоимости услуг своей представительницы в Европейском Суде (адвокат потратила на дело заявителя 28 часов, при почасовой ставке размером в 100 евро).
97. Власти Российской Федерации утверждали, что несмотря на то, что затребованная сумма не является явно чрезмерной, принимая во внимание правоприменительную практику Европейского Суда, она не подтверждена договором об оказании юридических услуг или каким-либо еще документом, определяющим почасовую ставку представительницы заявителя, и, следовательно, данное требование должно быть отклонено.
98. Согласно правоприменительной практике Европейского Суда заявитель имеет право на возмещение судебных расходов и издержек, только если доказано, что они были понесены в действительности и по необходимости и являлись разумными по количеству. В настоящем деле, учитывая имеющиеся в его распоряжении документы и указанный выше критерий, Европейский Суд считает разумным присудить заявителю 2 800 евро в качестве компенсации расходов и издержек, понесенных при рассмотрении дела в Европейском Суде.
C. Процентная ставка при просрочке платежа
99. Европейский Суд полагает, что процентная ставка при просрочке платежей должна определяться исходя из предельной кредитной ставки Европейского центрального банка плюс три процента.
IV. Правило 39 Регламента Суда
100. Европейский Суд напоминает, что в соответствии с пунктом 2 статьи 44 Конвенции настоящее Постановление вступит в силу, если (a) стороны не заявят, что они не будут просить о передаче дела в Большую Палату Суда, (b) в течение трех месяцев с даты вынесения Постановления, если не поступит просьбы о передаче дела в Большую Палату Суда, или если (c) коллегия Большой Палаты Суда отклонит все просьбы о передаче дела согласно статье 43 Конвенции.
101. Европейский Суд считает, что указание, данное властям Российской Федерации на основании правила 39 Регламента Суда (см. § 4 настоящего Постановления), должно продолжать действовать вплоть до вступления настоящего Постановления в силу или до принятия Европейским Судом дальнейшего решения в этом отношении.
(a) со статьей 3 Конвенции на то, что заявитель столкнется с риском жестокого обращения в случае исполнения постановления о его выдаче в Кыргызскую Республику;
(b) с пунктом 4 статьи 5 Конвенции, касающейся чрезмерной длительности рассмотрения кассационной жалобы на постановление о продлении срока содержания под стражей от 13 сентября 2013 г.;
(c) с пунктом 4 статьи 5 Конвенции, касающуюся невозможности заявителя добиться рассмотрения вопроса о его содержании под стражей с целью последующей выдачи после 30 января 2014 г.;
-
постановил, что, если постановление о выдаче заявителя в Кыргызскую Республику будет приведено в исполнение, то будет иметь место нарушение статьи 3 Конвенции;
-
постановил, что имело место нарушение пункта 4 статьи 5 Конвенции в связи с длительностью производства по кассационной жалобе заявителя на постановление о заключении под стражу от 13 сентября 2013 г.;
-
постановил, что отсутствовало нарушение пункта 4 статьи 5 Конвенции в связи с отсутствием у заявителя возможности добиться рассмотрения вопроса о содержании его под стражей с целью последующей выдачи после 30 января 2014 г.;
(a) государство-ответчик обязано в течение трех месяцев со дня вступления настоящего Постановления в силу в соответствии с пунктом 2 статьи 44 Конвенции выплатить заявителю 2 800 евро (две тысячи восемьсот евро) в качестве компенсации судебных расходов и издержек плюс любой налог, который может быть взыскан с заявителя; данная сумма подлежит переводу в российские рубли по курсу, установленному на день выплаты, и должна быть перечислена на банковский счет представительницы заявителя;
(b) по истечении указанного трехмесячного срока и до момента выплаты на указанную сумму должны начисляться простые проценты в размере предельной годовой кредитной ставки Европейского центрального банка, действующей в период невыплаты, плюс три процента;
- решил продлить срок действия данного властям Российской Федерации в соответствии с правилом 39 Регламента Суда указания о том, что в интересах надлежащего рассмотрения дела желательно не выдавать заявителя до вступления настоящего Постановления в силу либо до получения дальнейших указаний.
Совершено на английском языке, уведомление о Постановлении направлено в письменном виде 15 октября 2015 г. в соответствии с пунктами 2 и 3 правила 77 Регламента Суда.
Секции Суда
Серен НИЛЬСЕН
EUROPEAN COURT OF HUMAN RIGHTS
CASE OF NABID ABDULLAYEV v. RUSSIA (Application no. 8474/14)
<*> This judgment will become final in the circumstances set out in Article 44 § 2 of the Convention. It may be subject to editorial revision.
In the case of Nabid Abdullayev v. Russia,
The European Court of Human Rights (First Section), sitting as a Chamber composed of:
and Søren Nielsen, Section Registrar,
Having deliberated in private on 22 September 2015,
PROCEDURE
1. The case originated in an application (no. 8474/14) against the Russian Federation lodged with the Court under Article 34 of the Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms («the Convention») by a Kyrgyz national, Mr Nabid Mamadzhanovich Abdullayev («the applicant»), on 27 January 2014.
2. The applicant was represented by Ms E. Davidyan, a lawyer practising in Moscow. The Russian Government («the Government») were represented by Mr G. Matyushkin, Representative of the Russian Federation at the European Court of Human Rights.
3. The applicant argued that his extradition to the Kyrgyz Republic (Kyrgyzstan) would expose him to the risk of ill-treatment and that there had been no speedy and effective judicial review of his detention pending extradition.
4. On 28 January 2014 the Acting President of the First Section decided in the applicant's case to apply both Rule 39 of the Rules of Court, indicating to the Government that he should not be extradited or otherwise involuntarily removed from Russia to Kyrgyzstan or another country for the duration of the proceedings before the Court, and Rule 41 of the Rules of Court, granting priority treatment to the application.
THE FACTS
I. The circumstances of the case
6. The applicant was born in 1961 and lives in the town of Artyom, in the Primorye Region.
A. The applicant's background prior to his criminal prosecution
7. The applicant is a Kyrgyz national of Uzbek ethnic origin. He originally lived in the town of Osh in Kyrgyzstan.
8. In June 2010, which was a time of mass disorders and interethnic clashes in the region, the applicant had been the head of the territorial board of a municipal authority in which most residents were ethnic Uzbeks. He was, according to him, considered as a leader of the local Uzbek community.
9. After the clashes, the applicant had repeatedly been invited by the Kyrgyz investigative bodies for questioning as a witness.
10. In June 2011 the applicant learned that criminal proceedings had been opened against him (see paragraph 12 below). The applicant submits that law-enforcement officers started to extort money from him, threatening him with imprisonment. Due to this he moved to a different city in Kyrgyzstan, to his sister's home, where he stayed for several months.
11. Afterwards, in March 2012, the applicant left Kyrgyzstan for Russia. He settled in the Primorye Region, and after obtaining a work permit, worked as a sports instructor.
B. Criminal proceedings against the applicant in Kyrgyzstan and the ensuing extradition proceedings in Russia
12. On 16 June 2011 the Kyrgyz authorities charged the applicant with the commission of violent crimes in June 2010 (attempted murder, participation in mass disorders and unlawful firearms trafficking) and ordered his arrest. It appears that when the authorities eventually tried to execute the arrest order, the applicant had left the country (see paragraphs 10 and 11 above). The applicant was therefore put on the international wanted list.
13. On 14 March 2013 the applicant was arrested in Russia and detained in custody pending extradition
14. On 5 April 2013 the Kyrgyz authorities lodged an extradition request with the Prosecutor General of Russia, asking that the applicant be extradited to Kyrgyzstan for prosecution and trial.
15. On 16 September 2013 the Russian Prosecutor General's Office granted the extradition request and ordered the applicant's extradition.
16. The applicant appealed, arguing that due to his Uzbek ethnic origin the aforementioned decision would expose him to a serious risk of torture. The applicant supported his appeal through reference, inter alia, to various UN sources, NGOs' reports and the judgment of the Court in the case of Makhmudzhan Ergashev (see Makhmudzhan Ergashev v. Russia, no. 49747/11, 16 October 2012).
17. On 1 November 2013 the Primorye Regional Court rejected the applicant's appeal against the extradition order, giving the following reasoning:
«The charges pressed against [the applicant] [by Kyrgyz authorities] are criminal offences liable to punishment in Russia... They are not time-barred...»
Pursuant to Article 464 § 1 (1) of the Russian Code of Criminal Procedure, an extradition request lodged by a foreign state in respect of a Russian citizen should be denied...
It is apparent from the conclusions of the Federal Migration Service (FMS) for the Primorye Region that [the applicant] is not a Russian citizen... He holds a Kyrgyz passport... and is a Kyrgyz national...
On 28 June 2013 the FMS for Prymorye Region rejected a request from [the applicant] for refugee status in Russia.
[The applicant's] allegations of persecution by the Kyrgyz authorities on false criminal charges on the basis of his [Uzbek] ethnic origin were addressed [within the refugee status procedure].
The lawfulness of the refusal [to grant the applicant refugee status in Russia] was confirmed by Russia's FMS on 24 September 2013...
[The applicant's] argument [that] the decision to extradite him was taken before any judicial review of the refusal to grant him refugee status is groundless.
It is apparent from the evidential material gathered during the extradition check that [the applicant] arrived in Russia... for employment purposes and that he had not been persecuted in Kyrgyzstan on racial, national or religious grounds...
It is likewise apparent from the evidential material gathered during the extradition check that [the applicant] lodged his request for refugee status on 16 April 2013, while being held in custody following his arrest in Russia..., [therefore] his appeal against the decision of the FMS did not prevent the Prosecutor General's Office from taking a decision concerning extradition, in line with ruling no. 11 of 14 June 2012 of the Plenary Session of the Russian Supreme Court...
[The applicant] does not have immunity from prosecution [and] there are no grounds preventing his extradition.
The Prosecutor General's Office of Kyrgyzstan provided assurances that [in the event of extradition] [the applicant] would have the benefit of [legal assistance]; that he would not be extradited to a third State; that he would be prosecuted only for the offence for which he was being extradited; that [he] would not be subjected to torture, inhuman or degrading treatment or punishment; that he was being prosecuted for an ordinary criminal offence devoid of any political character or discrimination on any grounds; that he would be able to freely leave Kyrgyzstan after he had stood trial and served a sentence; and that Russian diplomats would be allowed access to him.
It is apparent from the above guarantees that [the applicant] is being prosecuted for ordinary criminal offences; his prosecution is not politically motivated and is not connected with his [ethnic origin].
[The applicant's] allegations concerning his persecution on political grounds, lack of fair trial in Kyrgyzstan, and persecution of his family members by law-enforcement bodies in Kyrgyzstan are not supported by any objective data.
The court has established that [the applicant's] wife and daughter live in Kyrgyzstan, [that there is] no substantiated information concerning their alleged persecution by the Kyrgyz authorities, [and] that they do not travel outside the territory of the Kyrgyz Republic. [The applicant himself] did not apply for refugee status until his arrest.
...The Russian Ministry of Foreign Affairs does not have any information that would prevent [the applicant's] extradition to Kyrgyzstan.
Therefore, there are no grounds... preventing [the applicant's] extradition to Kyrgyzstan for criminal prosecution.
The argument of [the applicant's] lawyer referring to international sources (report of the United Nations Special Rapporteur on Torture, report of the United Nations High Commissioner for Human Rights on technical assistance and cooperation on human rights for Kyrgyzstan, report of the United Nations Committee on the Elimination of Racial Discrimination, International Crisis Group Kyrgyzstan report) to the effect that after the interethnic clashes in the south of Kyrgyzstan in June 2010 the law-enforcement bodies had subjected ethnic Uzbeks to torture and that there are grounds to believe that [the applicant] might be subjected to torture in the event of his extradition, is unsubstantiated. The aforementioned international documents describe the general human rights situation in Kyrgyzstan, are unspecific and unsupported by evidence, and are countered by the guarantees offered by Kyrgyz Republic, which relate directly to the applicant and are sufficient to eliminate the risk of [the applicant's] being subjected to inhuman treatment.
[As to] the reference by the defence to... the judgment of the European Court of Human Rights in the case of Makhmudzhan Ergashev, [the case] has no connection with [the applicant's] case and cannot be taken into consideration.
18. The applicant appealed to the Supreme Court of Russia.
19. In the meantime, on 28 January 2014 the Court indicated to the Government, under Rule 39 of the Rules of Court, that the applicant should not be extradited or otherwise involuntarily removed from Russia to Kyrgyzstan or another country for the duration of the proceedings before the Court.
20. On 30 January 2014 the Supreme Court upheld the judgment of 1 November 2013 on appeal, endorsing the reasoning of the first-instance court:
«The court has taken into consideration the arguments of the defence and the documents submitted, including the concluding observations of the UN Committee against Torture [dated December 2013] on Kyrgyzstan's second periodic report, in which the Committee expressed its deep concern with regard to apparent impunity regarding widespread acts of torture and ill-treatment that remained uninvestigated by the authorities of the Kyrgyz Republic... and the report that the investigations, persecutions, convictions and punishments in connection with the events of June 2010 are mainly directed at persons of Uzbek ethnic origin.»
At the same time, these circumstances cannot in themselves be considered to constitute sufficient grounds for refusing to extradite [the applicant] to the Kyrgyz Republic...
Pursuant to Article 3 of the Convention against Torture and Other Cruel, Inhuman or Degrading Treatment or Punishment of 10 December 1984, no State Party shall expel, return or extradite a person to another State where there are substantial grounds for believing that he would be at risk of being subjected to torture. For the purpose of determining whether such grounds exist, the competent authorities must take into account all relevant considerations including, where applicable, the existence in the State concerned of a consistent pattern of gross, flagrant or mass violations of human rights.
The provisions of Article 3 of the Convention against Torture imply that it is necessary not only to verify the existence in the State concerned of gross and mass violations of human rights, but also the existence in that State of the likelihood that the individual concerned would personally be at risk of torture if returned to his or her country. That risk must be real, immediate and foreseeable.
According to the legal position of the UN Committee against Torture as outlined in a number of its decisions (...), the existence of a consistent pattern of gross, flagrant or mass violations of human rights in a country does not of itself constitute sufficient grounds for determining whether the person in question would be at risk of being subjected to torture upon return to that country. Additional grounds must be adduced showing that the individual concerned would be personally at risk...
The Committee... noted that it is necessary to establish the existence of substantial grounds for believing that the person would be at risk of torture if returned, and that such risk of torture must be assessed on grounds that go beyond mere theory or suspicion. The risk need not be highly probable, but it must be personal and present. In this regard the Committee has determined, in previous decisions, that the risk of torture must be foreseeable, real and personal.
The evidential material submitted by the Prosecutor General's Office — on the basis of which the decision to extradite [the applicant] was taken — does not contain any information demonstrating that [the latter] personally would be at risk of torture, inhuman or degrading treatment or punishment in the event of his extradition.
[A long passage on the guarantees provided by the Kyrgyz authorities].
Neither [the applicant] nor his lawyers provided any substantial evidence showing that [the former] was at risk of being subjected to torture, inhuman or degrading treatment or punishment by the Kyrgyz authorities, or that he might be persecuted on grounds [such as] race, religion, national or social origin, or political opinion.
...[The applicant] does not belong to any political or other party, organisation or group that opposes [the present government of Kyrgyzstan].
While living in Kyrgyzstan [the applicant] was not subjected to any torture, inhuman or degrading treatment by the authorities; he arrived in Russia in March 2012, that is to say a year and nine months after the crimes of which he stands accused had been committed in June 2010. [The applicant's] wife and daughter remain in the Kyrgyz Republic.
No evidence has [therefore] been provided showing that [the applicant] or his relatives were persecuted by [the Kyrgyz] authorities.
[The applicant's] statement to the effect that he is a «leader of Uzbek diaspora» and belongs to the ethnic Uzbeks — which allegedly gives him reason to believe that he would be subjected to repressive criminal prosecution and unfair conviction — is an assumption unsupported by any evidence. It cannot therefore be considered to constitute sufficient grounds for concluding that he is personally at risk of being subjected to torture and other ill-treatment in the event of his extradition to Kyrgyzstan.
C. The applicant's detention
21. On 16 March 2013 the Artyom Town Court in the Primorye Region ordered the applicant's detention pending extradition until 23 April 2013.
22. On 22 April 2013 the same court extended the applicant's detention until 14 September 2013. On the same day the applicant's lawyer lodged an appeal against this decision. On 12 July 2013 the Primorye Regional Court upheld the extension order on appeal.
23. On 13 September 2013 the Leninskiy District Court of Vladivostok extended the applicant's detention until 13 March 2014. On 19 September 2013 the applicant's lawyer lodged an appeal against this decision. The appeal was dispatched by post on 20 September 2013. The Leninskiy District Court received the applicant's appeal on 21 October 2013. On 23 October 2013 a copy of the appeal was forwarded to the applicant and the local prosecutor's office, and the latter was invited to submit comments by 28 October 2013. On 31 October 2013 the Leninskiy District Court forwarded the case file to the Primorye Regional Court for examination. On 6 November 2013 an appeal hearing was scheduled for 7 November 2013 and the parties were informed accordingly. On 7 November 2013 the Primorye Regional Court upheld the extension order of 13 September 2013 on appeal.
24. On 7 March 2014 the deputy Prosecutor of the Primorye Region decided to release the applicant in the light of the decision of the Court to apply Rule 39 of the Rules of Court to the present case. The applicant was released on the same day.
D. Refugee proceedings
25. On 16 April 2013 the applicant lodged a request for refugee status with Russia's FMS, alleging persecution on the grounds of ethnic origin.
26. On 28 June 2013 the FMS for the Primorye Region rejected the applicant's request, having found that the applicant had left his country of nationality for reasons falling outside the scope of section 1(1)(1) of the Refugee Act.
27. On 24 September 2013 Russia's FMS upheld the refusal of 28 June 2013.
28. The applicant lodged an appeal against the above decision before the Basmanniy District Court of Moscow. In his appeal he referred to reports concerning the widespread ill-treatment of Uzbek detainees in Kyrgyzstan, as confirmed by various UN sources, NGOs' reports and the judgment of the Court in the case of Makhmudzhan Ergashev.
29. On 22 January 2014 the Basmanniy District Court of Moscow rejected the applicant's appeal against the FMS's decisions. The District Court considered that the applicant had failed to substantiate his fears of persecution in Kyrgyzstan and that his allegations that the criminal charges against him were unlawful fell outside the scope of the refugee status proceedings. The District Court pointed out that his application for refugee status contained no indications that he had been previously accused or convicted of a criminal offence, or that he had been a member of any political, religious or military organisations. It also took into account the fact that the applicant had not applied for refugee status until after his placement in detention.
30. In his appeal against the judgment of 22 January 2014 the applicant requested a rigorous examination of his arguments regarding the risk of ill-treatment. He again referred to various reports by international organisations and reputable NGOs to support his position.
31. On 20 May 2014 the Moscow City Court upheld that decision on appeal, reiterating the conclusions of the migration authorities and the first-instance court.
E. Temporary asylum proceedings
32. On 25 April 2014 the FMS for the Primorye Region issued a decision granting the applicant temporary asylum in the Russian Federation until 25 April 2015, referring to the existence of circumstances preventing the applicant's extradition, namely the application of Rule 39 of the Rules of Court in the applicant's case before the Court and the impossibility of foreseeing the duration of those proceedings.
33. On 10 April 2015 the FMS for the Primorye Region extended the term of the temporary asylum granted to the applicant until 25 April 2016, with reference to the same grounds.
II. Relevant domestic law and practice
A. Applications for varying preventive measures
34. Article 110 of the Russian Code of Criminal Procedure («CCrP») provides that a preventive measure (such as detention) may be (i) cancelled, if no longer necessary, or (ii) replaced by a less or more intrusive measure if the grounds for such a measure, as indicated in Articles 97 and 99, are no longer the same.
35. Article 97 of the CCrP lists the grounds for imposing a preventive measure in a domestic criminal case, namely where there is sufficient reason to consider that the person suspected or accused of committing a criminal offence will (i) abscond from the investigation or evade justice, (ii) continue his or her criminal activity, or (iii) threaten a witness or other person involved in the criminal proceedings, destroy or tamper with evidence, or otherwise interfere with the proceedings. Article 97 also provides that a preventive measure may be imposed in relation to an extradition case.
36. Article 99 of the CCrP provides a non-exhaustive list of factors which should be taken into account when imposing a preventive measure, for instance the seriousness of the offence, information about the suspect's personality, and also his or her age, state of health and employment status.
37. Article 119 of the CCrP lists the parties entitled to make an application in the course of criminal proceedings, such as suspects, defendants, lawyers, victims, prosecutors, experts, civil plaintiffs and other individuals whose interests have been affected at the pre-trial or trial stages. Such applications can be made to an inquiry officer, an investigator or a judge.
38. Article 120 of the CCrP provides that applications can be made at any stage of the criminal proceedings.
39. Article 121 of the CCrP provides that applications made in the course of criminal proceedings are to be examined immediately after they are made or, if immediate examination is impossible, within three days after the lodging of an application.
40. Article 122 of the CCrP provides that an inquiry officer, an investigator, a judge or a court is to take the decision to grant or to refuse the application and inform the applicant accordingly. The decision can be appealed against pursuant to the procedure laid down in Chapter 16 of the CCrP.
41. Chapter 16 («Complaints about acts and decisions by courts and officials involved in criminal proceedings») provides for the judicial review of decisions and acts or failures to act on the part of an investigator or a prosecutor which are capable of adversely affecting the constitutional rights or freedoms of the parties to criminal proceedings (Article 125 § 1). The competent court is the court with territorial jurisdiction over the location where the preliminary investigation is conducted (ibid.). Following examination of the complaint, a judge can issue a decision to declare the challenged act, failure to act or decision of the law-enforcement authority unlawful or unjustified and to instruct that authority to rectify the indicated shortcoming or to dismiss the complaint (Article 125 § 5).
B. Other relevant legal issues
42. For a summary of other relevant domestic law and practice see Abdulkhakov v. Russia (no. 14743/11, §§ 71 — 98, 2 October 2012).
III. Relevant international published material concerning Kyrgyzstan
43. For relevant reports and items of information, see Makhmudzhan Ergashev v. Russia (cited above, §§ 30 — 46) and Mamadaliyev v. Russia (no. 5614/13, §§ 37 — 42, 24 July 2014).
THE LAW
I. Alleged violation of Article 3 of the Convention
44. The applicant complained that, if extradited to Kyrgyzstan, he would be subjected to torture or inhuman or degrading treatment or punishment because he belonged to the Uzbek ethnic minority. He referred to various sources, including publications by the UN Committee against Torture, Amnesty International and Human Rights Watch. He relied on Article 3 of the Convention, which reads:
«No one shall be subjected to torture or to inhuman or degrading treatment or punishment.»
A. Admissibility
45. The Government argued that the provision of temporary asylum to the applicant could be viewed as a reason for declaring his complaint under Article 3 of the Convention inadmissible. They referred in this connection to the inadmissibility decision in the case of Tukhtamurodov v. Russia (dec.), no. 21762/14, 20 January 2015.
46. The applicant submitted that the only reason for granting him temporary asylum had been the application of Rule 39 of the Rules of Court upon presentation of his case before the Court. This was a common administrative practice with the sole purpose of ensuring his continued stay in Russia whilst his case was being considered by the Court. The decisions granting him temporary asylum therefore affected neither his status nor the likelihood of his being extradited to Kyrgyzstan if his temporary asylum were not extended, thus facing the risk of torture. The applicant stressed that in contrast to the case of Tukhtamurodov, where the national courts had cancelled the applicant's extradition order, in his case the national courts had upheld the extradition order and he therefore continued to face imminent risk of being extradited to Kyrgyzstan.
47. In so far as the Government may be understood to argue that the applicant had lost his victim status, the Court reiterates that an individual may no longer claim to be a victim of a violation of the Convention where the national authorities have acknowledged, either expressly or in substance, the breach of the Convention and afforded redress (see, among many authorities, Achour v. France (dec.) no. 67335/01, 11 March 2004, where the authorities cancelled the expulsion order against the applicant, and Amuur v. France, 25 June 1996, § 36, Reports of Judgments and Decisions 1996-III).
48. As to the specific category of cases involving expulsion measures, the Court has consistently held that an applicant cannot claim to be the «victim» of a measure which is not enforceable. It has adopted the same stance in cases where the execution of the deportation or extradition order has been stayed indefinitely or otherwise deprived of legal effect and where any decision by the authorities to proceed with deportation can be appealed against before the relevant courts (see Karimov v. Russia, no. 54219/08, § 89, 29 July 2010, with further extensive references).
49. The present application concerns the applicant's extradition to Kyrgyzstan where, according to him, he would face a serious risk of ill-treatment by the authorities on account of his Uzbek ethnic origin. The Court observes firstly that the decision concerning the applicant's extradition was made final by the Russian authorities on 30 January 2014 (see paragraph 20 above) and secondly that the decisions granting the applicant temporary asylum were taken by the Russian authorities in April 2014 and April 2015 only as a result of the application of Rule 39 of the Rules of Court in the applicant's case and the impossibility of foreseeing the duration of those proceedings (see paragraphs 32 — 33 above). Clearly, the fact that the applicant had been granted temporary asylum did not constitute an acknowledgment, either explicit or implicit, on the part of the Russian authorities that there had been or might have been a violation of Article 3 or that the applicant's extradition order had been deprived of its legal effect.
50. In these circumstances, the Court considers that the applicant may claim to be a «victim» for the purposes of Article 34 of the Convention (compare Karimov, cited above, §§ 86 — 91; Niyazov v. Russia, no. 27843/11, §§ 104 — 107, 16 October 2012; Tukhtamurodov, cited above, §§ 37 — 39; and Khamrakulov v. Russia, no. 68894/13, § 61, 16 April 2015).
51. The Court further notes that the applicant's complaint is not manifestly ill-founded within the meaning of Article 35 § 3 (a) of the Convention and that it is not inadmissible on any other grounds. It must therefore be declared admissible.
B. Merits
1. The parties' submissions
52. The Government submitted that the applicant's allegations concerning the risk of treatment prohibited by Article 3 of the Convention had been thoroughly studied by the domestic courts in the proceedings concerning the applicant's extradition and those concerning his request for refugee status. The domestic courts rightly rejected the references made by the applicant's representative to various reports describing the general situation regarding the allegedly widespread ill-treatment of ethnic Uzbeks in Kyrgyzstan as being too general and insufficient for the purposes of blocking the applicant's extradition. The Government expressed their firm belief that any risk of ill-treatment that might arise from the general situation in Kyrgyzstan has been completely excluded in the circumstances of the present case since the applicant's extradition has been requested through official channels with the provision of the necessary guarantees. They further submitted that it was highly unlikely that the Kyrgyz authorities — who in 2014 had demonstrated their openness and commitment to cooperating with international organisations in fighting the ill-treatment and discrimination of ethnic Uzbeks — would breach those guarantees. The Government went on to affirm that no instances of non-compliance by the Kyrgyz authorities with the guarantees given in respect of extradited ethnic Uzbeks had been recorded so far in the course of the cooperation between Kyrgyzstan and Russia.
53. The Government noted that the Prosecutor General's Office of the Republic of Kyrgyzstan had expressly undertaken to ensure that Russian diplomatic representatives would be given access to the applicant in the event of his extradition. They further noted with regret that, by forbidding extradition in cases similar to the present case, the Court had not yet given the Russian authorities an opportunity to demonstrate the effectiveness of such «diplomatic supervision» in practice. At the same time, within the framework of the above mechanism, the Russian Ministry of Foreign Affairs and the Kyrgyz Prosecutor General's Office had provided information to the Russian Prosecutor General's Office concerning the fate of several ethnic Uzbeks previously extradited to Kyrgyzstan for criminal prosecution. The information in question proves that the Kyrgyz authorities had abided by their assurances not to subject these persons to torture, inhuman or degrading treatment or punishment, thus demonstrating the unbiased attitude — and in certain cases even specific loyalty — of Kyrgyz justice towards this category of persons. The Government cited the examples of three individuals of Uzbek ethnic origin who had received a suspended sentence and had been released on parole, or whose criminal case had been dismissed. The Government further informed the Court that on 30 — 31 July and 21 November 2014, and again on 24 February 2015 the diplomats of the Consulate General of Russia in Osh and of the Russian Embassy in Kyrgyzstan had visited six non-Kyrgyz persons (two of them ethnic Uzbeks charged with particularly grave crimes including aggravated murder, and one of whom had also been charged with participation in mass disorders) extradited to Kyrgyzstan earlier. The latter were satisfied with the conditions of their detention and denied having been subjected to any form of ill-treatment during preliminary investigations. No violations of their procedural rights, including the right to defence, had been recorded by the Kyrgyz law-enforcement bodies.
54. Turning to the applicant's individual situation, the Government noted that after the events of June 2010 in Kyrgyzstan, the applicant had repeatedly been invited by the Kyrgyz investigative bodies for questioning as a witness. In June 2011 the applicant had learned that criminal proceedings had been opened against him and he had moved to a different city in Kyrgyzstan, to his sister's home, where he had stayed for seven months. Afterwards, in March 2012, the applicant had left Kyrgyzstan for Russia. The declared aim of his trip was employment. The applicant had not requested refugee status or temporary asylum before his departure from Kyrgyzstan or directly after his arrival in Russia, and it was not until April 2013 that his request for refugee status had been lodged. The applicant had not been subjected to ill-treatment or ethnic discrimination by the Kyrgyz authorities before the institution of the criminal proceedings in question. His allegations about the extortion of money during the criminal proceedings were not supported by any evidence. Furthermore, the applicant's wife and one of his daughters continued to reside in Kyrgyzstan, and there is no evidence that they had been subjected to ill-treatment or ethnic discrimination by the Kyrgyz authorities.
55. In the light of the foregoing, the Government expressed doubts that the applicant would face a real, immediate and foreseeable risk of being subjected to treatment contrary to Article 3 of the Convention in the event of his return to Kyrgyzstan.
56. The applicant maintained his complaint. Relying on reports by major international organisations, he argued that the general human rights situation in Kyrgyzstan had not improved since the Court's judgment in the case of Makhmudzhan Ergashev (cited above) and that a serious risk of being subjected to ill-treatment remained for ethnic Uzbeks like him who stood accused of involvement in the June 2010 events.
57. The applicant disagreed with the Government as to the thoroughness of the assessment by the Russian courts of his arguments concerning the risk of ill-treatment in the event of his extradition to Kyrgyzstan. He noted in this respect that the decision of the Moscow City Court of 20 May 2014 had not even mentioned his arguments or references to international reports.
58. The applicant further submitted that the diplomatic assurances relied on by the Government could not suffice to protect him against the risk of ill-treatment in the light of the criteria established in the case of Othman (Abu Qatada) v. the United Kingdom (no. 8139/09, § 189, ECHR 2012 (extracts)). He noted, in particular, the absence of any long-established reciprocal communication between Russia and Kyrgyzstan aimed at enforcing such guarantees, the absence of any independent monitoring mechanism leading to effective protection against torture and ill-treatment in practical terms, and the absence of an effective system of protection against torture in Kyrgyzstan.
59. Finally, the applicant argued that the fact that he had not been ill-treated before he had managed to leave Kyrgyzstan did not reduce the risk of his being ill-treated in the event of his return.
2. The Court's assessment
60. For a summary of the relevant general principles emerging from the Court's case-law, see Umirov v. Russia (no. 17455/11, §§ 92 — 100, 18 September 2012).
(b) Application of the general principles in the present case
61. The Court observes that the Russian authorities ordered the applicant's extradition to Kyrgyzstan. The extradition order has not been enforced as a result of the application by the Court of an interim measure under Rule 39 of the Rules of Court. The Court will therefore assess whether the applicant faces the risk of treatment contrary to Article 3 in the event of his extradition to Kyrgyzstan — the material date for the assessment of that risk being that of the Court's consideration of the case — taking into account the assessment made by the domestic courts (see Gayratbek Saliyev v. Russia, no. 39093/13, § 60, 17 April 2014).
62. Turning to the general human rights climate in the requesting country, the Court makes the following observations. In a previous case concerning extradition to Kyrgyzstan it found that in 2012 the situation in the south of the country was characterised by torture and other ill-treatment of ethnic Uzbeks by law-enforcement officers. Such incidences had increased in the aftermath of the events of June 2010 and remained widespread and rampant, being aggravated by the impunity of law-enforcement officers. Moreover, the Court established that the issue needed to be seen in the context of the rise of ethno-nationalism in the politics of Kyrgyzstan, particularly in the south, the growing interethnic tensions between Kyrgyz and Uzbeks, continued discriminatory practices faced by Uzbeks at institutional level and the under-representation of Uzbeks in, amongst others, law-enforcement bodies and the judiciary (see Makhmudzhan Ergashev, cited above, § 72). As is clear from the reports by UN bodies and reputable NGOs, the situation in the southern part of Kyrgyzstan had not improved since 2012. In particular, various reports are consistent in their descriptions of biased attitudes based on ethnicity in investigations, prosecutions, condemnations and sanctions imposed on ethnic Uzbeks who have been charged and convicted in relation to the 2010 events in the Jalal-Abad Region. They also agree about the lack of full and effective investigations into the numerous allegations of torture and ill-treatment imputable to Kyrgyz law-enforcement agencies, arbitrary detention and the excessive use of force against Uzbeks allegedly involved in the events of June 2010. Accordingly, the Court concludes that the current overall human rights situation in Kyrgyzstan remains highly problematic (see Gayratbek Saliyev, cited above, § 61; Kadirzhanov and Mamashev v. Russia, nos. 42351/13 and 47823/13, § 91, 17 July 2014; and Mamadaliyev, cited above, § 60).
63. The Court will now examine whether there are any individual circumstances substantiating the applicant's fears of ill-treatment (see Mamatkulov and Askarov v. Turkey [GC], nos. 46827/99 and 46951/99, § 73, ECHR 2005-I). It reiterates in this respect that where an applicant alleges that he or she is a member of a group that is systematically exposed to the practice of ill-treatment, the protection of Article 3 comes into play when the applicant establishes — where necessary on the basis of information contained in recent reports by independent international human-rights protection bodies or non-governmental organisations — that there are good reasons to believe in the existence of the practice in question and in his or her membership of the group concerned. In those circumstances, the Court will not then insist that the applicant demonstrate the existence of further special distinguishing features (see Saadi v. Italy [GC], no. 37201/06, § 132, ECHR 2008, and NA. v. the United Kingdom, no. 25904/07, § 116, 17 July 2008).
64. The Court observes that, unlike other Russian cases involving extradition to Kyrgyzstan previously examined by the Court, in the present case the domestic authorities considered the applicant's arguments, supported by various UN sources and NGO's reports, as regards the existence of a widespread practice of tortures and other ill-treatment of ethnic Uzbeks in Kyrgyzstan, particularly in the context of prosecution of the June 2010-related offences. They considered, however, that these circumstances could not in themselves be considered sufficient for refusing the applicant's extradition to Kyrgyzstan. Relying on Article 3 of the Convention against Torture and Other Cruel, Inhuman or Degrading Treatment or Punishment of 10 December 1984 and the legal position of the UN Committee against Torture, the Russian Supreme Court stressed that the refusal of an extradition would be possible not only where the existence of gross and mass violations of human rights would be established in a requesting State, but also where it would be established that an individual concerned would run a personal risk of torture if returned to his or her country. In making an assessment of the applicant's personal risk of ill-treatment in case of his return to Kyrgyzstan, the Supreme Court held that the latter did not belong to any political or other party, organisation or group in opposition to the present government of Kyrgyzstan, that while living in Kyrgyzstan he had not been subjected to any torture, inhuman or degrading treatment by the authorities, that he had arrived in Russia many months after the crimes of which he stood accused had been committed in June 2010, that his wife and daughter remained in the Kyrgyz Republic, and that no evidence had therefore been provided to show that he or his relatives were persecuted by the Kyrgyz authorities. The applicant's argument as to his Uzbek ethnic origin which gave him reason to believe that he would be subjected to repressive criminal prosecution and unfair conviction was dismissed as unsubstantiated. The Court further notes that the domestic courts attached particular importance to the diplomatic assurances provided by the Kyrgyz authorities, which were sufficient, in their view, to eliminate the risk of the applicant's being subjected to inhuman treatment in the event of his extradition (see paragraphs 17 and 20 above).
65. While the Court welcomes the approach adopted by the domestic courts in the present case, which is an important development in handling similar cases, it cannot nevertheless agree with their conclusion as to the absence of substantial grounds for believing that the applicant would face a real, immediate and foreseeable risk of ill-treatment if returned to Kyrgyzstan. The Court notes, in particular, that the applicant is an ethnic Uzbek charged with a number of serious offences allegedly committed in the course of the violent inter-ethnic clashes between Kyrgyz and Uzbeks in June 2010. Given the widespread use by the Kyrgyz authorities of torture and ill-treatment in order to obtain confessions from ethnic Uzbeks charged with involvement in the interethnic riots in the Jalal-Abad Region, which has been reported by both UN bodies and reputable NGOs, the Court is satisfied that the applicant belongs to a particularly vulnerable group, the members of which are routinely subjected to treatment proscribed by Article 3 of the Convention in the requesting country (see Gayratbek Saliyev, cited above, § 62, and Kadirzhanov and Mamashev, cited above, § 92).
66. As regards the diplomatic assurances provided by the Kyrgyz authorities, the Court reiterates that they are not in themselves sufficient to ensure adequate protection against the risk of ill-treatment. There is an obligation to examine whether these assurances provide, in their practical application, a sufficient guarantee that the applicant will be protected against the risk of ill-treatment. The weight to be given to assurances from the receiving State depends, in each case, on the circumstances prevailing at the material time (see Saadi, cited above, § 148, and Othman (Abu Qatada), cited above, §§ 187 — 89).
67. The Court notes that, according to the assurances provided by the Kyrgyz authorities to the Russian Federation, the applicant would have the benefit of legal assistance, he would not be extradited to a third State, he would be prosecuted only for the offence for which he was being extradited, he would not be subjected to torture, inhuman or degrading treatment or punishment, he would be prosecuted for an ordinary criminal offence devoid of any political character or discrimination on any ground, he would be able to freely leave Kyrgyzstan after he had stood trial and served a sentence, and Russian diplomats would be given access to him (see paragraph 17 above).
68. Even accepting that the assurances in question were not couched in general terms, the Court observes that Kyrgyzstan is not a Contracting State to the Convention, nor have its authorities demonstrated the existence of an effective system of legal protection against torture that could act as an equivalent to the system required of Contracting States. While those assurances appear to be formally binding on the local authorities, the Court has serious doubts, in view of the poor human-rights record in the south of the country, whether the local authorities there can be expected to abide by them in practice (see Makhmudzhan Ergashev, cited above, §§ 35 — 46). Furthermore, it has not been demonstrated before the Court that Kyrgyzstan's commitment to guaranteeing access to the applicant by Russian diplomatic staff would result in effective protection against proscribed ill-treatment in practical terms, as it has not been shown that the aforementioned staff would be in possession of the expertise required for effective follow-up of the Kyrgyz authorities' compliance with their undertakings. Nor was there any guarantee that they would be able to speak to the applicant without witnesses. In addition, their potential involvement was not supported by any practical mechanism setting up a procedure by which the applicant could lodge his complaints with them or facilitating their unfettered access to detention facilities (see Mamadaliyev, cited above, § 69). The fact that six non-Kyrgyz persons, only two of whom were ethnic Uzbeks, were visited in Kyrgyzstan by Russian diplomatic staff after their extradition cannot be considered to constitute a sufficient demonstration of the existence of a monitoring mechanism in the requesting country (see, by contrast, Othman (Abu Qatada), cited above, §§ 189 — 204).
69. In view of the above considerations, the Court cannot accept the Government's assertion that the assurances provided by the Kyrgyz authorities are sufficient to eliminate the risk of his exposure to ill-treatment in the requesting country.
70. Considering the attested widespread and routine use of torture and other ill-treatment by law-enforcement agencies in the southern part of Kyrgyzstan in respect of members of the Uzbek community, to which the applicant belongs, the impunity of law-enforcement officers and the absence of sufficient safeguards for the applicant in the requesting country, the Court finds it substantiated that the applicant would face a real risk of exposure to treatment proscribed by Article 3 if returned to Kyrgyzstan.
71. Accordingly, the Court finds that the applicant's extradition to Kyrgyzstan would constitute a violation of Article 3 of the Convention.
II. Alleged violation of Article 5 § 4 of the Convention
72. The applicant complained that his appeals against the detention orders of 22 April and 13 September 2013 had not been examined «speedily» and that there had been no effective procedure by which he could challenge his detention after 30 January 2014. He relied on Article 5 § 4 of the Convention, which reads:
«4. Everyone who is deprived of his liberty by arrest or detention shall be entitled to take proceedings by which the lawfulness of his detention shall be decided speedily by a court and his release ordered if the detention is not lawful.»
A. Admissibility
73. The Government claimed that the applicant's complaint concerning the excessive length of the proceedings concerning the appeal against the extension order of 22 April 2013 had been lodged outside the six-month time-limit provided by Article 35 § 1 of the Convention.
74. The Court notes that the applicant introduced his complaints under Article 5 § 4 of the Convention on 4 March 2014. Bearing in mind the six-month requirement laid down in Article 35 § 1, the Court considers that it is not competent to examine the complaint concerning the extension ordered on 22 April 2013 and upheld on 12 July 2013.
75. On the other hand, in so far as the applicant complained under Article 5 § 4 about the excessive length of the proceedings concerning the appeal against the extension order of 13 September 2013 and about his inability to obtain a review of his detention after 30 January 2014, the Court finds that these complaints are not manifestly ill-founded within the meaning of Article 35 § 3 (a) of the Convention. No other ground for declaring them inadmissible has been established. Therefore, they must be declared admissible.
B. Merits
1. The parties' submissions
(a) Speediness of review on appeal
76. The Government submitted that the applicant's lawyer had lodged an appeal against the extension order of 13 September 2013 on 19 September 2013. Although the appeal was dispatched by post on 20 September 2013, it was not until 21 October 2013 that the Leninskiy District Court of Vladivostok received it, although there are no documents disclosing the reasons for this delay. On 23 October 2013 a copy of the appeal was forwarded to the applicant and the local prosecutor's office, who were invited to submit their comments by 28 October 2013. On 31 October 2013 the Leninskiy District Court forwarded the case file to the Primorye Regional Court for examination. On 6 November 2013 the appeal hearing was scheduled and the parties were informed accordingly. The appeal was examined on 7 November 2013, that is to say seventeen days after its receipt. In view of the above circumstances, the length of the proceedings concerning the appeal against the extension order of 13 September 2013 cannot be regarded as breaching the requirement of «speediness» under Article 5 § 4 of the Convention.
77. The applicant argued that the Government had not provided any evidence that it had actually taken more than a month to deliver the appeal sent by the applicant's representative, such delay being very unusual for postal delivery within the same city. The Post of Russia is in any event a State-owned entity and it is for the domestic authorities to facilitate its operation in a way that does not contribute to any violation of the rights of detainees. Furthermore, the Government did not adduce any reasonable justification for the subsequent seventeen-day delay.
(b) Alleged inability to obtain a review of detention
78. The Government argued that the applicant did in fact have the opportunity after 30 January 2014 to initiate a review of the lawfulness of his detention and to apply for release, as is required by Article 5 § 4 of the Convention. They submitted, in particular, that the domestic legal system provided for an application for the release of individuals detained pending extradition under Articles 119 — 122 of the CCrP. The Government claimed, furthermore, that the applicant could also have asked a prosecutor to reconsider the imposition of custodial detention under Article 110 of the CCrP after the interim measures had been applied by the Court. They illustrated the application of this legal provision by reference to the case of Kadirzhanov and Mamashev (cited above, §§ 34, 35, 111, 113 and 131), where Mr Kadirzhanov — who had been held in custody pending extradition and in respect of whom the Court had applied interim measures pursuant to Rule 39 of the Rules of Court — was released on the basis of a prosecutor's decision at the request of his lawyer. The Government further stated that, although the interim measure had been applied by the Court on 28 January 2014, the Supreme Court was not competent to take a decision on the applicant's release from custody during the court hearing of 30 January 2014 because the scope of that hearing had been limited to reviewing the decision of the Primorye Regional Court of 1 November 2013 and the latest extension order had been delivered by a different court.
79. The applicant claimed that the interval between the instances of «automatic periodic review» of the lawfulness of his detention pending extradition had been excessively long, as he had not been able to ask the domestic courts to reconsider the issue of custodial detention after 30 January 2014. Moreover, he disagreed with the Government's assertion that it had been open to him to initiate proceedings for release under Article 110 of the CCrP, as in his view it had been incumbent on the State agencies to initiate such proceedings of their own motion. He further claimed that the application procedure under Articles 119 — 122 of the CCrP could not be regarded as an effective remedy in his case as it was applicable only to parties to criminal proceedings instituted in Russia. Moreover, any prosecutor's decision taken on the basis of that procedure could only be challenged in court under Article 125 of the CCrP, which does not empower a court to order a detainee's release, even if it finds the impugned detention order unlawful or unjustified (see Zokhidov v. Russia, no. 67286/10, § 188, 5 February 2013).
2. The Court's assessment
(a) Speediness of review on appeal
80. The Court reiterates that Article 5 § 4 of the Convention enshrines the right to a speedy judicial decision concerning the lawfulness of detention, and to an order terminating it if it proves to be unlawful (see Baranowski v. Poland, no. 28358/95, § 68, ECHR 2000-III). Article 5 § 4 does not compel the Contracting States to set up a second level of jurisdiction for the examination of the lawfulness of detention. However, where domestic law provides for an appeal, the appellate body must also comply with the requirements of Article 5 § 4, for instance as concerns the speediness of the review in such appeal proceedings. Accordingly, in order to determine whether or not there has been compliance with the requirement that a decision be given «speedily», it is necessary to effect an overall assessment where the proceedings have been conducted at more than one level of jurisdiction (see Mooren v. Germany [GC], no. 11364/03, § 106, 9 July 2009). At the same time, the standard of «speediness» is less stringent when it comes to proceedings before an appellate court (see Lebedev v. Russia, no. 4493/04, § 96, 25 October 2007).
81. Although the number of days taken by the relevant proceedings is obviously an important element, it is not necessarily in itself decisive for the question of whether a decision has been delivered with the requisite speed (see Merie v. the Netherlands (dec.), no. 664/05, 20 September 2007). What is taken into account is the diligence shown by the authorities, any delay attributable to the applicant, and any delay-inducing factors for which the State cannot be held responsible (see Jablonski v. Poland, no. 33492/96, §§ 91 — 94, 21 December 2000). The question whether the right to a speedy decision has been respected must thus be determined in the light of the circumstances of each case (see Rehbock v. Slovenia, no. 29462/95, § 84, ECHR 2000-XII).
(ii) Application of those principles in the present case
82. The Court observes that it is undisputed between the parties that the appeal against the detention order of 13 September 2013 was lodged by the applicant's lawyer on 19 September 2013 and dispatched by post on 20 September 2013. It is further undisputed that the Primorye Regional Court examined the above appeal on 7 November 2013, forty-eight days after it had been lodged.
83. The Government have not argued, and the Court does not find any indication to suggest, that any delay in the examination of the applicant's appeal against the detention order of 13 September 2013 can be attributable to his conduct. In the absence of any explanation from the Government capable of justifying such delay, the Court considers that the amount of time it took the Primorye Regional Court to examine the applicant's appeal against the first-instance detention order in the present case can only be characterised as inordinate. This is not reconcilable with the requirement of «speediness», as set out in Article 5 § 4 of the Convention (see Khamrakulov, cited above, §§ 79 — 81).
84. The Court thus finds that there has been a violation of Article 5 § 4 of the Convention.
(b) Alleged inability to obtain a review of detention
85. The Court reiterates that forms of judicial review satisfying the requirements of Article 5 § 4 may vary from one domain to another, and will depend on the type of deprivation of liberty in issue. It is not out of the question for a system based on an automatic periodic review of the lawfulness of detention by a court to satisfy the requirements of Article 5 § 4 (see Megyeri v. Germany, 12 May 1992, § 22, Series A no. 237-A). However, long intervals in the context of such an automatic periodic review may give rise to a violation of Article 5 § 4 (see, among other authorities, Herczegfalvy v. Austria, 24 September 1992, § 77, Series A no. 244). By virtue of Article 5 § 4, a detainee is entitled to ask a «court» having jurisdiction to decide «speedily» whether or not his or her deprivation of liberty has become «unlawful» in the light of new factors which have emerged subsequent to the initial decision to order his or her remand in custody (see Ismoilov and Others, no. 2947/06, § 146, 24 April 2008). The requirements of Article 5 § 4 as to what may be considered a «reasonable» interval in the context of periodic judicial review also varies from one domain to another, depending on the type of deprivation of liberty in question (see, for a summary of the Court's case-law in the context of detention for the purposes set out in sub-paragraphs (a), (c), (e) and (f) of Article 5 § 1, Abdulkhakov, cited above, §§ 212 — 14).
86. The Court observes that it is not its task to attempt to rule as to the maximum period of time between reviews which should automatically apply to a certain category of detainees. The question of whether the periods comply with the requirement must be determined in the light of the circumstances of each case (see Sanchez-Reisse v. Switzerland, 21 October 1986, § 55, Series A no. 107, and Oldham v. the United Kingdom, no. 36273/97, § 31, ECHR 2000-X). The Court must, in particular, examine whether any new relevant factors that have arisen in the interval between periodic reviews have been assessed, without unreasonable delay, by a court having jurisdiction to decide whether or not the detention has become «unlawful» in the light of these new factors (see Abdulkhakov, cited above, § 215).
(ii) Application of those principles in the present case
87. The Court notes that, in the context of reviewing the applicant's detention, the Government referred to the possibility of the applicant's lodging an application under Articles 119 — 122 of the CCrP (see paragraphs 37 — 40 above) and the possibility of his asking a prosecutor to release him under Article 110 of the CCrP (see paragraph 34 above) after the interim measures had been applied by the Court. The Court has previously addressed similar arguments and dismissed them, having found that the Government have not provided any explanation as to the manner in which applications under Articles 119 — 122 of the CCrP could have amounted to a request for release or periodic judicial review at reasonable intervals of the lawfulness of the applicant's detention pending extradition, and that Article 110 of the CCrP did not provide for a clear mechanism of applying for cancellation or varying the preventive measure in the context of detention pending extradition (see Kadirzhanov and Mamashev, cited above, §§ 131 — 32).
88. In any event, the lack of a possibility for those detained pending extradition to initiate proceedings for the examination of the lawfulness of their detention is not in itself contrary to Article 5 § 4 of the Convention, provided that periodic judicial reviews of the lawfulness of detention are held at «reasonable intervals» (see Abdulkhakov, cited above, § 210, with further references).
89. The Court observes that in a number of previous cases against Russia it has accepted that proceedings for the extension of detention pending extradition before a first-instance court amounted to a form of periodic review of a judicial nature (see Kadirzhanov and Mamashev, cited above, § 134; with further references). The Court will therefore have to ascertain whether in the present case such periodic judicial review of the lawfulness of the applicant's detention was held at a reasonable interval.
90. The Court notes that on 13 September 2013 the Leninskiy District Court of Vladivostok extended the applicant's detention for six months on the grounds that the extradition proceedings were still pending. During the period of detention under consideration, an important development occurred in the applicant's extradition case. Namely, on 28 January 2014 the Court applied an interim measure under Rule 39 of the Rules of Court (see paragraph 4 above) with the result that, although on 30 January 2014 the extradition order was upheld at final instance and the domestic extradition proceedings were thereby terminated, any preparation for the enforcement of the extradition order had to be suspended for an indefinite period of time. The Court considers that this constituted a new relevant factor that might have affected the lawfulness of, and the justification for, the applicant's continued detention. The applicant was therefore entitled under Article 5 § 4 to proceedings to have that new relevant factor assessed by a court without unreasonable delay.
91. The Court further notes that slightly over a month after the above new relevant factor emerged, on 7 March 2014 the deputy Prosecutor of the Primorye Region ordered the applicant's release in the light of the interim measures applied by the Court under Rule 39 of the Rules of Court (see paragraph 24 above). The Court considers that a delay slightly exceeding one month in assessing a new relevant factor capable of affecting the lawfulness of detention in the applicant's case was reasonable (compare to Abdulkhakov, cited above, § 216, where in similar circumstances it took the domestic authorities three months to review the applicant's detention and order his release, and Kadirzhanov and Mamashev, cited above, §§ 137 — 38, where such period also amounted to almost three months).
92. The Court finds, therefore, that in the applicant's case the periodic judicial review of his detention was held at a reasonable interval and provided swift assessment of the new relevant factor capable of affecting the lawfulness of his detention.
93. There has therefore been no violation of Article 5 § 4 of the Convention on this account.
III. Application of Article 41 of the Convention
94. Article 41 of the Convention provides:
«If the Court finds that there has been a violation of the Convention or the Protocols thereto, and if the internal law of the High Contracting Party concerned allows only partial reparation to be made, the Court shall, if necessary, afford just satisfaction to the injured party.»
A. Damage
95. The applicant did not claim any damages. Accordingly, there is no call to make an award under this head.
B. Costs and expenses
96. The applicant claimed 2,800 euros (EUR) for his legal representation before the Court (28 hours spent on the case by the lawyer at an hourly rate of EUR 100 per hour).
97. The Government submitted that, although not manifestly excessive in the light of the Court's case-law, the requested sum was not based on a contract for legal assistance or any other document setting the hourly rate of the applicant's representative and should therefore be rejected.
98. According to the Court's case-law, an applicant is entitled to the reimbursement of costs and expenses only in so far as it has been shown that these have been actually and necessarily incurred and are reasonable as to quantum. In the present case, regard being had to the documents in its possession and the above criteria, the Court considers it reasonable to award the sum of EUR 2,800 for the proceedings before the Court.
C. Default interest
99. The Court considers it appropriate that the default interest rate should be based on the marginal lending rate of the European Central Bank, to which should be added three percentage points.
IV. Rule 39 of the Rules of Court
100. The Court reiterates that, in accordance with Article 44 § 2 of the Convention, the present judgment will not become final until (a) the parties declare that they will not ask for the case to be referred to the Grand Chamber; or (b) three months after the date of the judgment, if referral of the case to the Grand Chamber has not been requested; or (c) the Panel of the Grand Chamber rejects any request to refer under Article 43 of the Convention.
101. It considers that the instruction given to the Government under Rule 39 of the Rules of Court (see paragraph 4 above) must continue in force until the present judgment becomes final or until the Court takes a further decision in this connection.
(a) the complaint under Article 3 that the applicant would face a risk of ill-treatment if the decision to extradite him to Kyrgyzstan were to be enforced;
(b) the complaint under Article 5 § 4 concerning the excessive length of the proceedings concerning the appeal against the extension order of 13 September 2013;
(c) the complaint under Article 5 § 4 concerning the applicant's inability to obtain a review of his detention pending extradition after 30 January 2014;
and the remainder of the application inadmissible;
2. Holds that if the decision to extradite the applicant to Kyrgyzstan were to be enforced, there would be a violation of Article 3 of the Convention;
3. Holds that there has been a violation of Article 5 § 4 of the Convention on account of the length of the proceedings in the applicant's appeal against the detention order of 13 September 2013;
4. Holds that there has been no violation of Article 5 § 4 of the Convention on account of the applicant's inability to obtain a review of his detention pending extradition after 30 January 2014;
(a) that the respondent State is to pay the applicant, within three months from the date on which the judgment becomes final in accordance with Article 44 § 2 of the Convention, EUR 2,800 (two thousand eight hundred euros), plus any tax that may be chargeable, in respect of costs and expenses, to be converted into the currency of the respondent State at the rate applicable at the date of settlement, and to be paid into the representative's bank account;
(b) that from the expiry of the above-mentioned three months until settlement simple interest shall be payable on the above amounts at a rate equal to the marginal lending rate of the European Central Bank during the default period plus three percentage points;
6. Decides to continue its instruction to the Government under Rule 39 of the Rules of Court that it is desirable, in the interests of the proper conduct of the proceedings, not to extradite the applicant until such time as the present judgment becomes final or until further order.
Done in English, and notified in writing on 15 October 2015, pursuant to Rule 77 §§ 2 and 3 of the Rules of Court.