Постановление ЕСПЧ от 22.03.2012

«Дело „Константин Маркин (Konstantin Markin) против Российской Федерации“ (жалоба № 30078/06) [рус., англ.]»

с английского] <*>

ЕВРОПЕЙСКИЙ СУД ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА

БОЛЬШАЯ ПАЛАТА

ДЕЛО «КОНСТАНТИН МАРКИН (KONSTANTIN MARKIN) ПРОТИВ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ» (Жалоба № 30078/06)

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

(Страсбург, 22 марта 2012 года)

---

<*> Перевод с английского Г.А. Николаева.

Европейский суд по правам человека, заседая Большой палатой в составе:

Николаса Братцы, Председателя Большой палаты,

Жана Поля Коста,

Франсуазы Тюлькенс,

Йозепа Касадеваля,

Яна Шикуты,

Драголюба Поповича,

Пяиви Хирвеля,

Ноны Цоцория,

Энн Пауэр-Форд,

Здравки Калайджиевой,

Ишиль Каракаш,

Михая Поалелунджи,

Кристины Пардалос,

Гвидо Раймонди,

Ангелики Нусбергер,

Паулу Пинту ди Албукерки, судей,

Ольги Федоровой, судьи ad hoc,

а также при участии Йохана Каллеварта, заместителя Секретаря Большой палаты,

заседая за закрытыми дверями 8 июня 2011 г. и 1 февраля 2012 г.,

ПРОЦЕДУРА

1. Дело было инициировано жалобой № 30078/06, поданной против Российской Федерации в Европейский суд по правам человека (далее — Европейский суд) в соответствии со статьей 34 Конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее — Конвенция) гражданином Российской Федерации Константином Александровичем Маркиным (далее — заявитель) 21 мая 2006 г.

2. Интересы заявителя, которому была оказана юридическая помощь, представляли К. Москаленко и И. Герасимова, адвокаты, практикующие в Москве, и Н. Лисман, адвокат, практикующий в Бостоне (США). Власти Российской Федерации были представлены Уполномоченным Российской Федерации при Европейском суде по правам человека Г.О. Матюшкиным и консультантом О. Сироткиной.

3. Заявитель жаловался на отказ национальных властей в предоставлении ему родительского отпуска по уходу за ребенком из-за его мужского пола.

4. Жалоба была передана в Первую Секцию Европейского суда (пункт 1 правила 52 Регламента Суда). 7 октября 2010 г. Палата этой Секции в составе следующих судей: Христоса Розакиса, Нины Ваич, Анатолия Ковлера, Элизабет Штейнер, Ханлара Гаджиева, Дина Шпильманна, Сверре-Эрика Йебенса, — а также при участии Серена Нильсена, Секретаря Секции, рассмотрела жалобу одновременно по вопросу приемлемости и по существу (бывший пункт 3 статьи 29 Конвенции, в настоящее время пункт 1 статьи 29 Конвенции). Она признала жалобу частично приемлемой и установила шестью голосами «за» и одним — «против» нарушение статьи 14 Конвенции во взаимосвязи со статьей 8 Конвенции.

5. 21 февраля 2011 г. Комитет пяти судей Большой палаты решил удовлетворить ходатайство властей Российской Федерации о передаче дела на рассмотрение Большой палаты (статья 43 Конвенции и правило 73 Регламента Суда).

6. Состав Большой палаты был определен в соответствии с положениями пунктов 4 и 5 статьи 26 Конвенции и правила 24 Регламента Суда.

7. Заявитель и власти Российской Федерации подали письменные объяснения по существу жалобы (пункт 1 правила 59 Регламента Суда). Кроме того, были получены комментарии третьей стороны из Центра прав человека Гентского университета (пункт 1 статьи 36 Конвенции и подпункт «b» пункта 1 правила 44 Регламента Суда).

8. Открытое слушание состоялось во Дворце прав человека в Страсбурге 8 июня 2011 г. (пункт 3 правила 59 Регламента Суда).

В Европейский суд явились:

a) от властей Российской Федерации:

Г.О. Матюшкин, Уполномоченный Российской Федерации при Европейском суде,

О. Сироткина, консультант,

И. Кориева,

А. Шемет, советники;

b) от заявителя:

К. Москаленко,

Н. Лисман,

Европейский суд заслушал выступления О. Сироткиной, К. Москаленко и Н. Лисман.

ФАКТЫ

I. Обстоятельства дела

9. Заявитель родился в 1976 году и проживает в Великом Новгороде.

10. 27 марта 2004 г. он заключил военный контракт. Данный контракт представлял собой стандартный двухстраничный формуляр, согласно которому заявитель принимал на себя «обязательство проходить службу на условиях, определенных законодательством».

11. В период, относящийся к обстоятельствам дела, заявитель занимал должность оперативного дежурного группы боевого управления в составе оперативной группы радиоэлектронной разведки в войсковой части № 41480. Подобные должности занимали военнослужащие-женщины, и они часто заменяли его при исполнении обязанностей.

A. Разбирательство по поводу отпуска по уходу за ребенком

12. 30 сентября 2005 г. жена заявителя З. родила третьего ребенка. В ту же дату суд удовлетворил ее заявление о разводе.

13. 6 октября 2005 г. заявитель и З. заключили соглашение о том, что трое их детей будут жить с заявителем, а З. будет выплачивать алименты. Соглашение было удостоверено нотариусом.

14. По утверждениям заявителя, несколько дней спустя З. уехала в Санкт-Петербург.

15. 11 октября 2005 г. заявитель обратился к командиру войсковой части с заявлением о предоставлении трехлетнего отпуска по уходу за ребенком. 12 октября 2005 г. командир войсковой части отказал ему в этом, поскольку трехлетний отпуск по уходу за ребенком предоставлялся только военнослужащим-женщинам. Заявителю был разрешен трехмесячный отпуск. Однако 23 ноября 2005 г. его вновь вызвали на службу.

16. Заявитель обжаловал Приказ от 23 ноября 2005 г. в суде. 9 марта 2006 г. Пушкинский гарнизонный военный суд отменил приказ и подтвердил право заявителя на оставшиеся 39 рабочих дней отпуска. 17 апреля 2006 г. Ленинградский окружной военный суд отменил решение нижестоящего суда и отклонил жалобу заявителя.

17. 30 ноября 2005 г. заявитель предъявил к войсковой части требование о трехлетнем отпуске по уходу за ребенком. Он утверждал, что один ухаживает за тремя детьми, и ссылался, в частности, на пункт 9 статьи 10 Федерального закона от 27 мая 1998 г. № 76-ФЗ «О статусе военнослужащих» (см. § 47 настоящего Постановления).

18. В ходе слушания в Пушкинском гарнизонном военном суде представители войсковой части утверждали, что заявитель не привел доказательств того, что он один ухаживал за тремя детьми. Представлялось невозможным, чтобы заявитель, который служил в армии, в то же время учился в университете, участвовал в нескольких судебных процессах и ухаживал за тремя детьми один. Имелись данные о том, что ему помогают З. и другие лица. Таким образом, дети не были оставлены без материнской заботы. Представители войсковой части также привлекли внимание суда к некоторым несоответствиям в доводах заявителя и представленных им документах. Например, адрес проживания детей, указанный в нотариально удостоверенном соглашении, был неверным, трудовой договор З. не был зарегистрирован в соответствии с законом, в паспорте З. не было штампа о разводе, а заявитель не обращался за пособием по уходу за детьми и не требовал с З. уплаты алиментов. С точки зрения представителей войсковой части, развод заявителя был способом уклониться от несения воинской службы и получить дополнительные выплаты от войсковой части.

19. Суд рассмотрел заявление З. о разводе, в котором она утверждала, что проживала раздельно с заявителем с сентября 2005 года и считала продолжение супружеских отношений невозможным. Суд также рассмотрел судебное решение, удовлетворявшее заявление о разводе, нотариально удостоверенное соглашение, в соответствии с которым дети должны были проживать с заявителем, и трудовой договор З., заключенный в Санкт-Петербурге. Суд изучил протокол судебного заседания от 27 февраля 2006 г. по несвязанному гражданскому делу, из которого следовало, что З. являлась представителем заявителя.

20. Заявитель утверждал, что он с детьми проживал в Великом Новгороде вместе с родителями З. Хотя З. помогала ему время от времени с детьми (например, оставалась с самым младшим ребенком 31 января 2006 г., пока он находился в суде), только он осуществлял ежедневный уход за ними. З. не платила алименты, поскольку уровень ее доходов был низким. З. действительно представляла его интересы на судебном заседании 27 февраля 2006 г., которое касалось жалобы, поданной супругами совместно еще до развода. З. согласилась представлять его интересы до окончания судебного разбирательства.

21. З. свидетельствовала, что она проживала в Санкт-Петербурге, тогда как заявитель проживал в Великом Новгороде. Она не участвовала в уходе за детьми, не платила алименты, так как ее заработок был минимальным.

22. Отец З. утверждал, что после развода его дочь уехала в Санкт-Петербург, а заявитель и дети продолжали проживать вместе с ним и его женой в квартире, которая принадлежала им. Несмотря на то, что его дочь иногда разговаривала по телефону с детьми, она не участвовала в уходе за ними. Заявитель ухаживал за детьми один. Он сопровождал их в школу и к врачу, готовил для них, гулял с ними и помогал им делать уроки.

23. Работодатель З. утверждала, что З. работала у нее в Санкт-Петербурге. Работодатель знала, что трудовой договор должен быть зарегистрирован. Она пыталась зарегистрировать трудовой договор с З. в налоговых органах. Налоговый орган отказал в регистрации договора, сообщив ей, что его нужно регистрировать в городской администрации. Однако там работодателю заявили, что регистрация трудовых соглашений возложена на налоговые органы. Поскольку работодатель оказалась в замкнутом круге, она оставила попытки зарегистрировать трудовое соглашение. З. возвратилась на работу спустя две недели после рождения ребенка. Работодатель знала, что дети З. проживали с отцом в Великом Новгороде, но не знала дополнительных подробностей о взаимоотношениях З. с ее бывшим супругом или детьми. Несколько раз она слышала разговор З. со старшим ребенком по телефону.

24. Учительница второго ребенка утверждала, что в сентябре 2005 года заявитель и З. вдвоем приводили ребенка в школу. Однако после рождения третьего ребенка и развода лишь заявитель приводил ребенка в школу утром и забирал его вечером. На родительские собрания приходил только заявитель. В ответ на ее вопросы о матери ребенок говорил, что она уехала в Санкт-Петербург на работу. Учительница считала заявителя хорошим отцом, ребенок, очевидно, любил его. В то же время ребенок никогда не рассказывал о своей матери.

25. Детский врач свидетельствовал, что 6 октября 2005 г. З. пришла к нему на прием с младшим ребенком. С 1 ноября 2005 г. и в дальнейшем только заявитель приводил детей к врачу. Дети были здоровы, и за ними осуществлялся хороший уход.

26. 14 марта 2006 г. Пушкинский гарнизонный военный суд отклонил требование заявителя о предоставлении трехлетнего отпуска по уходу за ребенком из-за отсутствия правовых оснований в национальном законодательстве. Суд постановил, что только военнослужащие-женщины могут получать трехлетний отпуск по уходу за ребенком, тогда как военнослужащие-мужчины не имеют на это право даже в случаях, когда дети остаются без материнской заботы. В таких ситуациях военнослужащий может досрочно прекратить военный контракт по семейным обстоятельствам или имеет право на трехмесячный отпуск. Заявитель воспользовался второй возможностью.

27. Суд установил, что в любом случае заявитель не доказал, что он один осуществляет уход за детьми и что они лишены материнской заботы. Из доказательств, приведенных на суде, следовало, что даже после развода заявитель и З. продолжали свои супружеские отношения. Они жили вместе, вдвоем ухаживали за детьми и защищали интересы своей семьи. Доводы заявителя об обратном были, таким образом, ложными и направленными на введение суда в заблуждение. Важным фактом являлось то, что З. не была лишена родительских прав. Ей ничего не препятствовало в осуществлении ухода за детьми, и было несущественно, жили они вместе с ней или нет.

28. Заявитель обжаловал решение суда, утверждая, что отказ в предоставлении трехлетнего отпуска по уходу за ребенком нарушал принцип равенства между мужчинами и женщинами, установленный Конституцией Российской Федерации. Заявитель дополнительно утверждал, что фактические выводы, сделанные судом первой инстанции, не соответствовали доказательствам, представленным на судебном заседании.

29. 27 апреля 2006 г. Ленинградский окружной военный суд, рассмотрев кассационную жалобу, оставил решение суда первой инстанции без изменений. Окружной военный суд не исследовал доводы заявителя о том, что фактические выводы, сделанные судом первой инстанции, были неверными. Вместо этого окружной военный суд установил, что согласно национальному законодательству «военнослужащему мужского пола ни при каких обстоятельствах не может быть предоставлен отпуск по уходу за ребенком». Он постановил, кроме того, что «ссылки на равенство между мужчинами и женщинами... не служат основанием для отмены решения суда первой инстанции, которое по существу (было) правильным».

30. Пока длилось судебное разбирательство, заявитель несколько раз подвергался дисциплинарным взысканиям на службе за систематические прогулы.

31. Приказом от 24 октября 2006 г. командир войсковой части № 41480 предоставил заявителю отпуск по уходу за ребенком до 30 сентября 2008 г., то есть до достижения его младшим сыном возраста трех лет. 25 октября 2006 г. заявитель получил материальную помощь в размере 200000 рублей, примерно 5900 евро. Письмом от 9 ноября 2006 г. командир войсковой части № 41480 сообщил заявителю, что материальная помощь была предоставлена ему «в связи с (его) сложным семейным положением, необходимостью осуществлять уход за тремя несовершеннолетними детьми и отсутствием других источников дохода».

32. 8 декабря 2006 г. Пушкинский гарнизонный военный суд вынес определение, в котором он подверг критике действия командира войсковой части № 41480 по предоставлению заявителю трехлетнего отпуска по уходу за ребенком, несмотря на Решение от 27 апреля 2006 г., которым устанавливалось, что заявитель не имел на него права. Суд обратил внимание командира войсковой части на незаконность его приказа.

B. Постановление Конституционного Суда Российской Федерации

33. 11 августа 2008 г. заявитель обратился в Конституционный Суд Российской Федерации, ссылаясь на то, что положения Федерального закона «О статусе военнослужащих» в части трехлетнего отпуска по уходу за ребенком несовместимы с конституционным принципом равенства.

34. 15 января 2009 г. Конституционный Суд Российской Федерации отказал в принятии его жалобы. В соответствующих частях определения указывалось следующее:

«2.1. ...Военная служба представляет собой особый вид государственной службы, непосредственно связанной с обеспечением обороны страны и безопасности государства и, следовательно, осуществляемой в публичных интересах. Лица, несущие такого рода службу, выполняют конституционно значимые функции, чем предопределяется их специальный правовой статус, обусловленный необходимостью выполнения ими долга и обязанности гражданина Российской Федерации по защите Отечества.»

Федеральный законодатель, определяя специальный правовой статус военнослужащих, вправе в рамках своей дискреции устанавливать для них как ограничения в части реализации гражданских прав и свобод, так и особые обязанности...

...Поступая на военную службу по контракту, гражданин... добровольно приступает к осуществлению такой профессиональной деятельности, занятие которой предполагает, во-первых, наличие определенных ограничений его прав и свобод, свойственных данной разновидности государственной службы, а во-вторых, исполнение обязанностей по обеспечению обороны страны и безопасности государства. Соответственно, военнослужащий обязуется подчиняться требованиям закона, ограничивающим его права и свободы, а также возлагающим на него особые публично-правовые обязанности.

...Граждане, добровольно избирая такой род занятий, соглашаются с условиями и ограничениями, с которыми связан приобретаемый ими правовой статус. Исходя из этого установление федеральным законодателем тех или иных ограничений прав и свобод в отношении указанных граждан само по себе не противоречит (Конституции) и согласуется с Конвенцией МОТ № 111 относительно дискриминации в области труда и занятий от 25 июня 1958 г., закрепляющей, что не считаются дискриминацией различия, исключения или предпочтения в области труда и занятий, основанные на специфических (квалификационных) требованиях, связанных с определенной работой (пункт 2 статьи 1).

2.2. В соответствии с пунктом 13 статьи 11 (Федерального закона «О статусе военнослужащих») отпуск по уходу за ребенком предоставляется только военнослужащим женского пола в порядке, установленном федеральными законами и иными нормативными правовыми актами Российской Федерации. Аналогичное положение закреплено пунктом 5 статьи 32 Положения о порядке прохождения военной службы. При этом на время отпуска по уходу за ребенком тем же пунктом предусмотрено сохранение за военнослужащим женского пола места военной службы и воинской должности.

Военнослужащий мужского пола, проходящий военную службу по контракту, имеет право на однократное предоставление по его просьбе дополнительного отпуска сроком до трех месяцев в случае смерти жены при родах, а также если он воспитывает одного или нескольких детей в возрасте до 14 лет (детей-инвалидов в возрасте до 16 лет) без матери (в случае ее смерти или гибели, лишения ее родительских прав, длительного ее пребывания в лечебном учреждении и других случаях отсутствия материнского попечения о детях). Цель данного отпуска — предоставление военнослужащему-мужчине возможности в течение разумного срока решить вопрос об организации ухода за ребенком и, в зависимости от результатов, о дальнейшем прохождении военной службы. В том случае, когда военнослужащий принимает решение лично осуществлять уход за ребенком, он имеет право на досрочное увольнение с военной службы по семейным обстоятельствам...

Право военнослужащего-мужчины на отпуск по уходу за ребенком до достижения им возраста трех лет действующим законодательством не предусмотрено. Соответственно, не допускается совмещение военнослужащими мужского пола, проходящими военную службу по контракту, исполнения служебных обязанностей и отпуска по уходу за ребенком для воспитания малолетних детей, что, с одной стороны, обусловлено спецификой правового статуса военнослужащих, а с другой — согласуется с конституционно значимыми целями ограничения прав и свобод человека и гражданина в связи с необходимостью создания условий для эффективной профессиональной деятельности военнослужащих, выполняющих долг по защите Отечества.

Поскольку военная служба в силу предъявляемых к ней специфических требований исключает возможность массового неисполнения военнослужащими своих служебных обязанностей без ущерба для охраняемых законом публичных интересов, отсутствие у военнослужащих мужского пола, проходящих службу по контракту, права на отпуск по уходу за ребенком не может рассматриваться как нарушение их конституционных прав и свобод, в том числе гарантированного статьей 38 (часть 2) Конституции Российской Федерации права на заботу о детях и их воспитание. Кроме того, данное ограничение согласуется с добровольным характером заключения контракта о прохождении военной службы.

Предоставив право на отпуск по уходу за ребенком в порядке исключения только военнослужащим женского пола, законодатель исходил, во-первых, из весьма ограниченного участия женщин в осуществлении военной службы, а во-вторых, из особой, связанной с материнством социальной роли женщины в обществе, что согласуется с положением статьи 38 (часть 1) Конституции Российской Федерации. Поэтому такое решение законодателя не может расцениваться и как нарушение закрепленных статьей 19 (части 2 и 3) Конституции Российской Федерации принципов равенства прав и свобод человека и гражданина, а также равноправия мужчин и женщин.

Таким образом, пункт 13 статьи 11 Федерального закона «О статусе военнослужащих», предусматривающий предоставление отпуска по уходу за ребенком только военнослужащим женского пола... конституционные права заявителя не нарушает...

2.4. Поскольку отцы малолетних детей, проходящие военную службу по контракту, не имеют права на получение отпуска по уходу за ребенком, они не относятся и к числу лиц, которым выплачивается ежемесячное пособие по уходу за ребенком до достижения им возраста полутора лет...».

Конституционный Суд заключил, что оспариваемые заявителем положения не противоречат Конституции Российской Федерации.

C. Действия прокурора 31 марта 2011 г.

35. В неустановленную дату в марте 2011 года Уполномоченный Российской Федерации при Европейском суде по правам человека обратился в местную военную прокуратуру по вопросу проведения проверки в отношении семейного положения заявителя. В частности, он просил прокурора установить, где заявитель, З. и их дети в тот момент проживали, и платила ли З. алименты.

36. Как утверждают власти Российской Федерации, заявитель был вызван в прокуратуру на 30 или 31 марта 2011 г. Заявитель настаивал на том, что не получал никаких повесток.

37. Поскольку заявитель не явился в назначенное время, прокурор решил посетить его дома. По утверждениям заявителя, прокурор пришел к нему в квартиру 31 марта 2011 г. в 22.00, разбудив его и испугав детей. Власти Российской Федерации утверждали, что прокурор пришел к заявителю в 21.00 и оставался там в течение часа.

38. Прокурор уведомил заявителя, что он проводит проверку по запросу Уполномоченного Российской Федерации при Европейском суде по правам человека. Он переписал жителей квартиры. Прокурор далее просил заявителя предоставить судебное решение, касавшееся алиментов в отношении младшего сына заявителя. После того, как заявитель объяснил, что алименты на ребенка были зафиксированы в нотариально удостоверенном соглашении, прокурор попросил предоставить копию этого соглашения. Он предупредил заявителя, что, если тот откажется предоставить требуемые документы, будут допрошены его соседи.

39. Заявитель позвонил своему представителю в Европейском суде и, следуя ее совету, отказался удовлетворить требования прокурора или отвечать на его дополнительные вопросы. Заявитель подписал письменное заявление по этому поводу. Прокурор тут же покинул квартиру.

40. Прокурор также допросил соседей заявителя, которые свидетельствовали, что заявитель и З. проживали вместе.

41. По утверждениям властей Российской Федерации, проверка установила, что заявитель и З. повторно поженились 1 апреля 2008 г. и родили четвертого ребенка 5 августа 2010 г. В декабре 2008 года заявитель оставил военную службу по состоянию здоровья. Заявитель и З. в настоящее время проживают вместе с их четырьмя детьми и родителями З.

II. Применимое национальное законодательство

42. Конституция Российской Федерации гарантирует равенство прав и свобод человека и гражданина, в частности, независимо от пола, социального статуса и должностного положения. Мужчина и женщина имеют равные права и свободы и равные возможности (части 2 — 3 статьи 19).

43. Конституция Российской Федерации также гарантирует защиту государством материнства и детства, а также семьи. Забота о детях, их воспитание — равное право и обязанность обоих родителей (части 1 — 2 статьи 38).

44. Трудовой кодекс Российской Федерации от 30 декабря 2001 г. предусматривает, что женщинам предоставляются «отпуска по беременности и родам» (декретные отпуска) продолжительностью 70 дней до родов и 70 календарных дней после родов (статья 255). Кроме того, женщинам предоставляется отпуск по уходу за ребенком до достижения им возраста трех лет. Отпуска по уходу за ребенком могут быть использованы полностью или по частям также отцом ребенка, бабушкой, дедом, другим родственником или опекуном, фактически осуществляющим уход за ребенком. На период отпуска по уходу за ребенком за работником сохраняется место работы (должность). Отпуска по уходу за ребенком засчитываются в трудовой стаж (статья 256).

45. Федеральный закон от 29 декабря 2006 г. № 255-ФЗ «Об обеспечении пособиями по временной нетрудоспособности, по беременности и родам граждан, подлежащих обязательному социальному страхованию» предусматривает, что в период декретного отпуска застрахованной женщине выплачивается пособие по беременности и родам в размере 100% среднего заработка (статья 11). В первые полтора года отпуска по уходу за ребенком лицо, осуществляющее уход за ребенком, получает ежемесячное пособие, выплачиваемое государственным Фондом социального страхования, в размере 40% от зарплаты, но не менее 1500 рублей (примерно 37,5 евро) за первого ребенка и 3000 рублей (примерно 75 евро) за каждого из последующих детей (пункт 2 статьи 11). Во второй половине отпуска по уходу за ребенком социальные платежи или пособия не выплачиваются <*>.

---

<*> Выплачивается незначительная компенсация за счет работодателя (прим. переводчика).

46. Федеральный закон от 27 мая 1998 г. № 76-ФЗ «О статусе военнослужащих» предусматривает, что военнослужащим-женщинам предоставляются отпуск по беременности и родам, а также отпуск по уходу за ребенком в порядке, установленном Трудовым кодексом Российской Федерации (пункт 13 статьи 11). Аналогичное положение в отношении военнослужащих-мужчин отсутствует.

47. Федеральный закон «О статусе военнослужащих» также устанавливает, что военнослужащие-женщины и военнослужащие, воспитывающие детей без отца (матери), пользуются социальными гарантиями и компенсациями в соответствии с федеральными законами и иными нормативными правовыми актами об охране семьи, материнства и детства (пункт 9 статьи 10).

48. Согласно Положению о порядке прохождения военной службы, утвержденному Указом Президента Российской Федерации от 16 сентября 1999 г. № 1237, военнослужащим-женщинам предоставляются отпуск по беременности и родам, а также отпуск по уходу за ребенком. При этом на них распространяются дополнительные льготы, гарантии и компенсации, установленные федеральными законами и иными нормативными правовыми актами Российской Федерации. Военнослужащему-мужчине, проходящему военную службу по контракту, однократно предоставляется дополнительный отпуск сроком до трех месяцев a) в случае смерти жены при родах, а также b) если он воспитывает одного или нескольких детей в возрасте до 14 лет (детей-инвалидов в возрасте до 16 лет) без матери (в случае ее смерти или гибели, лишения ее родительских прав, длительного ее пребывания в лечебном учреждении и в других случаях отсутствия материнского попечения о детях) (статья 32).

III. Применимые международные и сравнительные материалы

A. Документы ООН

1. Конвенция о ликвидации всех форм дискриминации в отношении женщин

49. Статья 5 Конвенции о ликвидации всех форм дискриминации в отношении женщин (далее — CEDAW), принятая в 1979 году Генеральной Ассамблеей ООН и ратифицированная Российской Федерацией в 1981 году, предусматривает следующее:

«Государства-участники принимают все соответствующие меры с целью:»

(a) изменить социальные и культурные модели поведения мужчин и женщин с целью достижения искоренения предрассудков и упразднения обычаев и всей прочей практики, которые основаны на идее неполноценности или превосходства одного из полов или стереотипности роли мужчин и женщин;

(b) обеспечить, чтобы семейное воспитание включало в себя правильное понимание материнства как социальной функции и признание общей ответственности мужчин и женщин за воспитание и развитие своих детей при условии, что во всех случаях интересы детей являются преобладающими».

50. Пункт 1 статьи 16 указанной Конвенции предусматривает в соответствующей части следующее:

«Государства-участники принимают все соответствующие меры для ликвидации дискриминации в отношении женщин во всех вопросах, касающихся брака и семейных отношений, и, в частности, обеспечивают на основе равенства мужчин и женщин:»

... d) одинаковые права и обязанности мужчин и женщин как родителей, независимо от их семейного положения, в вопросах, касающихся их детей; во всех случаях интересы детей являются преобладающими...».

51. В своих заключительных замечаниях по поводу периодических докладов, представленных Российской Федерацией, принятых 30 июля 2010 г., Комитет CEDAW, в частности, указал следующее:

«20. Комитет повторно выражает свою озабоченность по поводу сохранения практики, обычаев, патриархального отношения и укоренившихся стереотипов относительно роли женщин и мужчин во всех сферах жизни. В этом отношении Комитет обеспокоен тем, что государство-участник систематически подчеркивает роль женщин как матерей и лиц, осуществляющих уход. Комитет озабочен тем... что до сих пор государство-участник не совершило эффективных и систематических действий для изменения или устранения стереотипов и негативных традиционных ценностей и практик.»

21. Комитет предлагает государству-участнику без промедления ввести в действие комплексную стратегию, включающую пересмотр законодательства и определяющую цели и сроки, по изменению и искоренению традиционных практик и стереотипов, которые носят дискриминационный характер в отношении женщин... Комитет отмечает, что для полной имплементации Конвенции и достижения равенства между мужчинами и женщинами требуется изменение подхода к женщинам прежде всего как к женам и матерям и отношение к ним как к индивидуальностям и личностям, равным мужчинам в обществе...».

2. Документы Международной организации труда

52. Статья 1 Конвенции Международной организации труда (далее — МОТ) № 111 «О дискриминации в области труда и занятости», принятой в 1958 году и ратифицированной Российской Федерацией в 1961 году, предусматривает следующее:

«1. В целях настоящей Конвенции термин „дискриминация“ включает:»

a) всякое различие, недопущение или предпочтение, проводимое по признаку расы, цвета кожи, пола, религии, политических убеждений, иностранного происхождения или социального происхождения, приводящее к уничтожению или нарушению равенства возможностей или обращения в области труда и занятий;

b) всякое другое различие, недопущение или предпочтение, приводящее к уничтожению или нарушению равенства возможностей в области труда и занятий, определяемое соответствующим членом по консультации с представительными организациями предпринимателей и трудящихся, где таковые существуют, и с другими соответствующими органами.

2. Любое различие, недопущение или предпочтение в отношении определенной работы, основанной на специфических требованиях таковой, не считается дискриминацией...».

53. Пункт 1 статьи 3 Конвенции МОТ № 156 «О равном обращении и равных возможностях для трудящихся мужчин и женщин: трудящиеся с семейными обязанностями», принятой в 1981 году и ратифицированной Российской Федерацией в 1998 году, предусматривает следующее:

«Для обеспечения подлинного равенства обращения и возможностей для трудящихся мужчин и женщин одна из целей национальной политики каждого члена организации заключается в том, чтобы лица с семейными обязанностями, которые выполняют или желают выполнять оплачиваемую работу, могли осуществлять свое право на это, не подвергаясь дискриминации и, насколько это возможно, гармонично сочетая профессиональные и семейные обязанности».

54. Статья 22 Рекомендации № 165, дополняющей Конвенцию МОТ № 156, предусматривает следующее:

«1) В течение определенного периода, непосредственно после окончания отпуска по материнству, мать или отец ребенка должны иметь возможность получать отпуск (родительский отпуск) с сохранением работы и всех связанных с ней прав.»

2. Продолжительность указанного периода, который следует за отпуском по материнству, а также продолжительность и условия отпуска, о котором упоминается в подпункте 1 настоящего пункта, должны определяться в каждой стране одним из способов, предусмотренных пунктом 3 настоящей Рекомендации.

3. Указанный в подпункте 1 настоящего пункта отпуск может вводиться постепенно».

B. Документы Совета Европы

1. Социальная хартия

55. Пересмотренная Европейская социальная хартия была ратифицирована Российской Федерацией в 2009 году. Российская Федерация провозгласила, что считает себя связанной положениями, в частности, статьи 27, которая предусматривает следующее:

«Для обеспечения реализации права на равенство возможностей и на равное обращение трудящихся — мужчин и женщин с семейными обязанностями, а также работников с семейными обязанностями и всех остальных работников Стороны обязуются:»

...2. Предоставить возможность одному из родителей получить отпуск по воспитанию ребенка, продолжительность которого должна определяться национальным законодательством, коллективными договорами или практикой».

2. Резолюции и рекомендации Парламентской Ассамблеи

56. В своей Резолюции № 1274 (2002) «Об отпуске по уходу за ребенком» Парламентская Ассамблея указала следующее:

«1. Отпуск по уходу за ребенком был впервые введен в Европе более столетия назад в качестве ключевого элемента социальной и трудовой политики для женщин, работающих в момент родов. Его целью являлись защита здоровья матерей и обеспечение возможности ухода за детьми.»

2. С тех пор отпуск по уходу за ребенком видоизменился для удовлетворения потребностей не только женщин, но и мужчин, желающих совмещать работу и семейную жизнь, и обеспечения благосостояния их детей.

3. Вопрос об отпуске по уходу за ребенком тесно связан с вопросом роли мужчин в семейной жизни, поскольку он обеспечивает реальное партнерство в разделении обязанностей между женщинами и мужчинами в личной и публичной сферах...».

57. Парламентская Ассамблея также отметила, что отпуск по уходу за ребенком используется в государствах-участниках по-разному. Она также предложила государствам-участникам, в частности:

«Принять необходимые меры для обеспечения того, чтобы их законодательство признавало различные типы семейных структур, если это еще не сделано, и, соответственно, ввести принцип оплачиваемого отпуска по уходу за ребенком, включая отпуск усыновителя;»

ii. Учредить целесообразные структуры в целях использования отпуска по уходу за ребенком, включая отпуск усыновителя...»

58. В своей Рекомендации № 1769 (2006) «Необходимость сочетания трудовой деятельности и семейной жизни» Парламентская Ассамблея отметила, что цель обеспечения сочетания трудовой деятельности и семейной жизни еще далеко не достигнута во многих государствах — членах Совета Европы и эта ситуация в первую очередь затрагивает интересы женщин, поскольку именно на них лежит основная ответственность за ведение домашнего хозяйства, воспитание детей и зачастую уход за нетрудоспособными родителями и другими пожилыми родственниками. Поэтому Парламентская Ассамблея предложила Комитету министров обратиться с рекомендацией к государствам-членам, призвав их, в частности:

«...8.3. Принимать меры, облегчающие сочетание трудовой деятельности и семейной жизни, ориентированные как на женщин, так и на мужчин, в том числе...»

8.3.5 Выплачивать соответствующее вознаграждение/компенсацию за время отпуска по беременности и родам;

8.3.6. Ввести, если это еще не сделано, оплачиваемый отпуск для отцов новорожденных, и предлагать мужчинам использовать его...

8.3.8. Ввести оплачиваемый социально защищенный отпуск по рождению ребенка, который может гибко использоваться отцом и матерью, уделяя особое внимание тому, чтобы мужчины действительно использовали его».

3. Рекомендации Комитета министров

59. В своей Рекомендации № R (96)5 «О сочетании трудовой деятельности и семейной жизни» Комитет министров, признавая необходимость инновационных мер для обеспечения сочетания трудовой деятельности и семейной жизни, рекомендовал государствам-участникам:

«I. Принять меры в рамках общей политики содействия равным возможностям и равному обращению, позволяющие женщинам и мужчинам в отсутствие дискриминации лучше сочетать свою трудовую деятельность и семейную жизнь.»

II. Принять и реализовать меры и общие принципы, изложенные в приложении к настоящей рекомендации, способом, который представляется им наиболее целесообразным для достижения этой цели в свете национальных обстоятельств и предпочтений».

60. В отношении материнского, отцовского отпусков и отпуска по уходу за ребенком приложение к вышеупомянутой Рекомендации разъясняет следующее:

«...12. Женщины должны иметь право на правовую защиту в случае беременности, и в частности на адекватный отпуск по беременности и родам, адекватную выплату или пособие в этот период и на защиту труда.»

13. Отцам новорожденных должен также разрешаться краткосрочный отпуск для пребывания с семьями. Кроме того, отец и мать должны иметь право на отпуск по уходу за ребенком в период, определяемый национальными властями, без утраты трудовых или любых сопутствующих прав, предусмотренных в законодательстве о социальной защите или труде. Должна существовать возможность для использования такого отпуска по уходу за ребенком частично и его разделения между родителями.

14. Меры, изложенные в пункте 13, должны также распространяться на лиц, усыновивших детей.

15. Возвращение к работе по окончании периода отпуска по уходу за ребенком должно облегчаться, например, путем возможностей профессиональной ориентации и обучения».

61. Рекомендация № Rec (2007)17 Комитета министров государствам-участникам «О стандартах и механизмах гендерного равенства», в частности, предлагает:

«...Правительствам государств-участников принять или усилить необходимые меры для обеспечения на практике гендерного равенства, в полном объеме принимая во внимание следующие принципы и стандарты...»

B. Стандарты в конкретных сферах

...5. Сочетание личной/семейной жизни и профессиональной/общественной жизни

34. Гендерные стереотипы и строгое разделение гендерных ролей влияют на социальные модели, возлагающие на женщин основную ответственность за семейную и личную жизнь (в сфере неоплачиваемого труда), а на мужчин в общественной сфере и профессиональной работе (в сфере оплачиваемого труда). Такое разделение влечет сохранение неравного распределения хозяйственной и семейной ответственности, являющееся одной из основных причин дискриминации женщин на рынке труда и их ограниченного социального и политического участия.

35. Сбалансированное представительство женщин и мужчин в профессиональной/общественной жизни и личной/семейной жизни, следовательно, является ключевой сферой для гендерного равенства и имеет существенное значение для развития общества. С другой стороны, сочетание работы и общественной жизни с семейной и личной жизнью, обеспечивающее самореализацию в публичной, профессиональной, общественной и семейной жизни, является предпосылкой значимого качества жизни для всех: женщин и мужчин, девочек и мальчиков — и для полной реализации прав человека в политической, экономической, культурной и социальной сферах.

36. Элементы, указывающие на политическую волю и приверженность государств гендерному равенству в этом отношении, включают следующие:

...iii. Принятие/наличие и исполнение законодательства о защите материнства и отцовства, включая положения об оплачиваемом отпуске по беременности и родам, оплачиваемом отпуске по уходу за ребенком, одинаково доступном обоим родителям, и оплачиваемом непередаваемом отцовском отпуске, а также конкретные меры, доступные в одинаковой степени женщинам и мужчинам, допускающие исполнение семейных обязанностей, включая уход и содействие больным или инвалидным детям или иждивенцам».

62. Наконец, в Рекомендации № Rec (2010)4 «По вопросам прав человека у военнослужащих» Комитет министров предложил правительствам государств-участников обеспечить, в частности, чтобы «принципы, изложенные в приложении к данной рекомендации, соблюдались в национальном законодательстве и практике по отношению к военнослужащим». Принцип 39 приложения к этой Рекомендации предусматривает, что «военнослужащие, являющиеся родителями несовершеннолетних детей, пользуются правом на материнский или отцовский отпуск, соответствующие детские пособия, доступ к детским садам и адекватным системам детского здравоохранения и образования».

C. Документы Европейского союза

1. Директивы Совета Европейского союза

63. Директива Совета № 96/34/EC от 3 июня 1996 г. о рамочном соглашении относительно отпуска по уходу за ребенком, заключенном Союзом промышленных и предпринимательских конфедераций Европы (UNICE), Европейским центром предприятий с публичным участием и предприятий всеобщего экономического интереса (CEEP) и Европейской конфедерацией профсоюзов (ETUC), которое было введено в действие 14 декабря 1995 г. этими межотраслевыми представительными организациями, в частности, предусматривает следующее:

«Статья 2. Отпуск по уходу за ребенком»

1. Настоящее соглашение предусматривает с учетом пункта 2.2, что работники и работницы имеют индивидуальное право на отпуск по уходу за ребенком на основании рождения или усыновления ребенка в целях осуществления ухода за этим ребенком в течение не менее чем трех месяцев, до определенного, не более чем восьмилетнего возраста, установленного государствами-участниками и/или менеджментом и трудом.

2. Для содействия равным возможностям и равному обращению с мужчинами и женщинами стороны настоящего соглашения находят, что право на отпуск по уходу за ребенком, предусмотренное пунктом 2.1, должно в принципе предоставляться на непередаваемой основе...»

64. Директива Совета 2010/18/EU от 8 марта 2010 г. о применении пересмотренного Рамочного соглашения об отпуске по уходу за ребенком, заключенного Союзом промышленных и предпринимательских конфедераций Европы (BUSINESSEUROPE <*>), Европейской Ассоциацией ремесленников, мелких и средних предприятий (UEAPME), Европейским центром предприятий с публичным участием и предприятий всеобщего экономического интереса и Европейской конфедерацией профсоюзов, заменила Директиву № 96/34/EC. Пересмотренное Рамочное соглашение предусматривает следующее:

---

<*> До 2007 г. — UNICE (прим. переводчика).

«Статья 2. Отпуск по уходу за ребенком»

1. Настоящее соглашение наделяет работников и работниц индивидуальным правом на отпуск по уходу за ребенком на основании рождения или усыновления ребенка в целях осуществления ухода за этим ребенком до определенного, не более чем восьмилетнего возраста, установленного государствами-участниками и/или социальными партнерами.

2. Отпуск предоставляется не менее чем на четыре месяца и в целях содействия равным возможностям и равному обращению с мужчинами и женщинами, в принципе предоставляется на непередаваемой основе. Для обеспечения более справедливого использования отпуска обоими родителями по крайней мере один из четырех месяцев предоставляется на непередаваемой основе. Порядок применения непередаваемого периода устанавливается на уровне страны за счет законодательства и/или коллективных соглашений, принимающих во внимание существующие положения об отпусках в государствах-участниках».

2. Прецедентная практика Суда Европейского союза

65. Дело «Жозеф Грисмар против Министерства экономики, финансов и промышленности, Министерства публичных функций, государственной реформы и демократизации» (Joseph Griesmar v. Ministre de l'Economie, des Finances et de l'Industrie, Ministre de la Fonction publique, de la Reforme de l'Etat et de la Democratisation) затрагивает вопрос о служебном зачете на детей, который предоставляется только служащим женского пола в соответствии с пенсионной системой для гражданских и военных служащих. В своем Решении от 29 ноября 2001 г. Суд Европейского союза отметил, что предоставление такого зачета не было связано с отпуском по уходу за ребенком или с неудобствами, причиняемыми карьере гражданских служащих — женщин вследствие отсутствия на работе в послеродовой период. Данный зачет связан с иным периодом, а именно посвященным уходу за детьми. В этой связи Суд Европейского союза установил, что положение гражданских служащих мужского и женского полов является сопоставимым в отношении ухода за детьми. В частности, тот факт, что гражданские служащие — женщины в большей степени затронуты профессиональными неудобствами, связанными с уходом за детьми, поскольку это функция, обычно исполняемая женщинами, не исключает сопоставления их положения с ситуацией гражданского служащего — мужчины, который принял на себя исполнение функции ухода за своими детьми и испытывает те же карьерные неудобства.

66. Суд Европейского союза также отметил, что французское законодательство предусматривает различие в обращении по признакам пола в отношении гражданских служащих мужского пола, которые фактически исполняют функцию по уходу за своими детьми. Эта мера не является оправданной, поскольку не имеет характера, позволяющего компенсировать карьерные неудобства, которым подвергались гражданские служащие — женщины, путем содействия этим женщинам в осуществлении своей профессиональной деятельности на основе равенства с мужчинами. Напротив, данная мера сводилась к предоставлению гражданским служащим — женщинам, являющимся матерями, служебного зачета на дату выхода на пенсию, без компенсации проблем, с которыми они могли сталкиваться в процессе профессиональной деятельности. Таким образом, французское законодательство нарушило принцип равной оплаты, поскольку лишило права на зачет гражданских служащих — мужчин, которые могли доказать, что исполняли функцию воспитания детей.

67. Решение, принятое Судом Европейского союза 30 сентября 2010 г. по делу «Рока Альварес против „Сеса Старт Эспанья ETT“ (Roca Alvarez v. Sesa Start Espana ETT), затрагивает вопрос о том, составляет ли дискриминацию по признаку пола отказ в „отпуске на кормление грудью“ (получасовое уменьшение рабочего дня в целях вскармливания ребенка) работающим отцам, в то время как работающие матери имеют право на такой отпуск. Суд Европейского союза установил, что положение работника и работницы, отца и матери малолетнего ребенка, сопоставимы в отношении их возможной потребности в уменьшении рабочего дня в целях ухода за их ребенком. Испанское законодательство предусматривает различие по признаку пола между работающими матерями и отцами.»

68. Что касается оправданности такого различия в обращении, Суд Европейского союза указал, во-первых, что данный отпуск был связан с биологическим фактом вскармливания грудью, право на него возникало даже в случаях искусственного вскармливания. Поэтому он мог рассматриваться как время, посвященное исключительно ребенку, и мера, сочетающая семейную жизнь и работу после декретного отпуска. Кормление и уход за ребенком могли осуществляться как отцом, так и матерью. Следовательно, отпуск, по-видимому, предоставлялся работникам в качестве родителей ребенка. Таким образом, он не мог рассматриваться как обеспечивающий защиту биологического состояния женщины после беременности или защиту особых отношений между матерью и ее ребенком.

69. Во-вторых, данная мера не составляла допустимое преимущество, предоставляемое женщине с целью улучшения ее конкурентоспособности на рынке труда и осуществления карьеры на равных основаниях с мужчиной. Напротив, тот факт, что только работающая женщина могла пользоваться этим отпуском, тогда как мужчина с тем же статусом не мог его использовать, закреплял традиционное распределение ролей мужчин и женщин, сохраняя для мужчин вспомогательную роль по отношению к женщинам в отношении исполнения родительских обязанностей. Отказ в этом праве работающим отцам только на том основании, что мать ребенка не работает, мог иметь следствием ограничение матери самозанятой деятельностью и возложение на нее бремени, вытекающего из рождения ребенка, тогда как отец ребенка не мог бы облегчить это бремя. Соответственно, данная мера не могла бы рассматриваться как устраняющая или уменьшающая существующее неравенство в обществе или достигающая действительного, а не формального равенства путем уменьшения реального неравенства, возникающего в обществе, и, таким образом, предотвращающая или компенсирующая неудобства для профессиональной карьеры данных лиц.

70. Суд Европейского союза заключил, что соответствующие положения испанского законодательства несовместимы с правом Европейского союза.

D. Сравнительно-правовые материалы

71. Европейский суд провел сравнительное исследование законодательства 33 государств-участников Совета Европы (Албании, Армении, Австрии, Азербайджана, Бельгии, Боснии и Герцеговины, Болгарии, Хорватии, Кипра, Чехии, Эстонии, Финляндии, бывшей югославской Республики Македония, Франции, Грузии, Германии, Греции, Италии, Латвии, Литвы, Люксембурга, Мальты, Молдавии, Нидерландов, Польши, Португалии, Румынии, Сербии, Испании, Швеции, Швейцарии, Турции и Соединенного Королевства).

72. Сравнительное исследование свидетельствует о том, что в отношении гражданских лиц в двух государствах (Армении и Швейцарии) право на отпуск по уходу за ребенком имеют только женщины. В одном государстве (Турции) мужчины, работающие в частном секторе, не имеют права на отпуск по уходу за ребенком, тогда как гражданские служащие — мужчины имеют право на такой отпуск. В одном государстве (Боснии и Герцеговине) мужчины могут брать отпуск по уходу за ребенком при наличии определенных условий (например, при отсутствии материнского ухода за ребенком). В одном государстве (Албании) законодательство не предусматривает права на отпуск по уходу за ребенком. В остальных 28 государствах мужчины и женщины пользуются равным правом на отпуск по уходу за ребенком.

73. В некоторых странах отпуск по уходу за ребенком является семейным правом, которое распределяется между родителями по их выбору (например, в Азербайджане, Грузии и Румынии). В других странах это индивидуальное право, и каждый родитель имеет право на определенную долю отпуска по уходу за ребенком (например, в Бельгии, Хорватии, Чехии, Люксембурге и Италии). В Швеции такое право является частично семейным, частично индивидуальным, каждый родитель имеет право на 60 дней отпуска, а остальное время распределяется по их выбору. В некоторых странах отпуск по уходу за ребенком является неоплачиваемым (например, в Австрии, Бельгии, Нидерландах, Испании и Соединенном Королевстве, на Кипре, Мальте), в других — оплачивается частично или полностью (например, в Азербайджане, Чехии, Люксембурге, Сербии и Португалии). Существуют разнообразные подходы к длительности отпуска по уходу за ребенком, которая колеблется от трех месяцев (в Бельгии) до трех лет (в Испании).

74. Что касается военнослужащих, то в одном государстве (Албании) они не наделены правом на отпуск по уходу за ребенком. В шести государствах (Армении, Азербайджане, Грузии, Молдавии, Швейцарии и Турции) только военнослужащие-женщины имеют право на такой отпуск. В трех государствах (Боснии и Герцеговине, Болгарии и Сербии) все военнослужащие-женщины имеют право на отпуск по уходу за ребенком, тогда как военнослужащие-мужчины имеют право на такой отпуск лишь в исключительных случаях, например если мать умерла, отказалась от ребенка, серьезно больна или не может осуществлять уход за ребенком по любой оправданной причине. В остальных 23 государствах военнослужащие — мужчины и женщины имеют равное право на отпуск по уходу за ребенком.

75. В некоторых государствах (например, в Австрии, Хорватии, на Кипре, в Эстонии, Финляндии, Италии, Люксембурге, на Мальте, в Польше, Португалии, Сербии и Швеции) отпуск по уходу за ребенком для военнослужащих, по-видимому, регулируется теми же общими положениями законодательства, что и для гражданских лиц. В других странах (например, в Чехии, Латвии, Греции, Литве, Румынии и Франции) отпуск по уходу за ребенком регулируется специальными положениями, которые, вероятно, не имеют существенной разницы по сравнению с правилами, применимыми к гражданским лицам. В пяти странах (Испании, Германии, Нидерландах, Бельгии и Соединенном Королевстве) специальные положения, регулирующие отпуск по уходу за ребенком для военнослужащих, содержат некоторые различия или ограничения, неприменимые к гражданским лицам. Например, законодательство Нидерландов предусматривает, что отпуск по уходу за ребенком может быть отложен, если того требуют «существенные интересы службы». В Германии военнослужащие пользуются в отношении отпуска по уходу за ребенком теми же правами, что и гражданские лица. Однако Министерство обороны может отказать военнослужащему в предоставлении отпуска по уходу за ребенком или отозвать его из отпуска по уходу за ребенком в связи с неотложными нуждами национальной обороны. Точно так же в Соединенном Королевстве военнослужащие, которые в принципе имеют то же право на отпуск по уходу за ребенком, что и гражданские лица, могут быть лишены права на отпуск по уходу за ребенком, если будет установлено, что это влияет на боеготовность вооруженных сил.

ПРАВО

I. Предполагаемое нарушение статьи 14 Конвенции во взаимосвязи со статьей 8 Конвенции

76. Заявитель жаловался на то, что отказ в предоставлении ему отпуска по уходу за ребенком являлся дискриминацией по признаку пола. Он ссылался на статью 14 Конвенции во взаимосвязи со статьей 8 Конвенции. Данные статьи предусматривают:

«Статья 8»

1. Каждый имеет право на уважение его личной и семейной жизни, его жилища и его корреспонденции.

2. Не допускается вмешательство со стороны публичных властей в осуществление этого права, за исключением случаев, когда такое вмешательство предусмотрено законом и необходимо в демократическом обществе в интересах национальной безопасности и общественного порядка, экономического благосостояния страны, в целях предотвращения беспорядков или преступлений, для охраны здоровья или нравственности или защиты прав и свобод других лиц...

Статья 14

Пользование правами и свободами, признанными в настоящей Конвенции, должно быть обеспечено без какой бы то ни было дискриминации по признаку пола, расы, цвета кожи, языка, религии, политических или иных убеждений, национального или социального происхождения, принадлежности к национальным меньшинствам, имущественного положения, рождения или по любым иным признакам».

A. Предварительные возражения властей Российской Федерации

77. Власти Российской Федерации выдвинули три предварительных возражения. Они утверждали, что заявитель не может считаться жертвой нарушения статьи 14 Конвенции во взаимосвязи со статьей 8 Конвенции, что жалоба должна быть исключена из списка дел, подлежащих рассмотрению Европейским судом, поскольку вопрос уже разрешен, и что жалоба представляет собой злоупотребление правом обращения в Европейский суд. Они ссылались на статью 34, пункт 3 статьи 35 и пункт 1 статьи 37 Конвенции, которые в соответствующих частях предусматривают следующее:

«Статья 34»

Суд может принимать жалобы от любого физического лица... или любой группы частных лиц, которые утверждают, что явились жертвами нарушения одной из Высоких Договаривающихся Сторон их прав, признанных в настоящей Конвенции или в Протоколах к ней.

Статья 35

...3. Суд объявляет неприемлемой любую индивидуальную жалобу, поданную в соответствии с положениями статьи 34, если он сочтет, что:

a) эта жалоба является несовместимой с положениями настоящей Конвенции или Протоколов к ней, явно необоснованной или является злоупотреблением правом подачи индивидуальной жалобы...

Статья 37

1. Суд может на любой стадии разбирательства принять решение о прекращении производства по делу, если обстоятельства позволяют сделать вывод о том, что:

a) заявитель более не намерен добиваться рассмотрения своей жалобы, или

b) спор был урегулирован, или

c) по любой другой причине, установленной Судом, если дальнейшее рассмотрение жалобы является неоправданным. Тем не менее Суд продолжает рассмотрение жалобы, если этого требует соблюдение прав человека, гарантированных настоящей Конвенцией и Протоколами к ней...»

78. Европейский суд рассмотрит возражения властей Российской Федерации последовательно по отдельности.

1. Что касается статуса жертвы

a) Постановление Палаты

79. Палата, рассмотревшая этот вопрос по своей инициативе, отметила, что в отсутствие признания национальными властями нарушения прав заявителя, предусмотренных Конвенцией, он по-прежнему может считаться жертвой предполагаемого дискриминационного обращения для целей статьи 34 Конвенции. Палата отметила, что отпуск по уходу за ребенком и материальная помощь были предоставлены заявителю ввиду его сложной семейной и финансовой ситуации. Таким образом, эти меры не могли быть истолкованы как признание по существу того, что его право не подвергаться дискриминации по признаку пола было нарушено. Кроме того, даже после того, как заявителю было в виде исключения разрешено взять отпуск по уходу за ребенком, национальные суды продолжали полагать, что в качестве военнослужащего он не имел права на отпуск по уходу за ребенком и что отсутствие права на такой отпуск не нарушало его права на равное обращение.

b) Доводы властей Российской Федерации

80. В Большой палате власти Российской Федерации утверждали, что заявителю был предоставлен отпуск по уходу за ребенком и он получил материальную помощь. Ему было предоставлено возмещение в связи с предполагаемым нарушением. Кроме того, вышеупомянутые меры могли рассматриваться как признание по существу нарушения его прав, гарантированных Конвенцией. Поэтому заявитель не мог утверждать, что является жертвой нарушения статьи 14 Конвенции во взаимосвязи со статьей 8 Конвенции.

c) Доводы заявителя

81. Заявитель утверждал, что национальные власти не признали нарушения Конвенции и не предоставили адекватного возмещения. Отпуск по уходу за ребенком продолжительностью два года вместо трех лет был предоставлен после годичной задержки, когда жалоба была коммуницирована властям Российской Федерации. Заявитель подвергался дисциплинарным взысканиям за частое отсутствие на службе в течение года, когда он был вынужден совмещать военную службу и уход за новорожденным ребенком. Кроме того, национальные суды признали, что отпуск по уходу за ребенком был предоставлен незаконно. Что касается материальной помощи, она была оказана со ссылкой на сложную семейную и финансовую ситуацию заявителя и не могла рассматриваться как компенсация за нарушение его права не подвергаться дискриминации.

d) Мнение Европейского суда

82. Европейский суд напоминает, что решение или мера, принятые в пользу заявителя, в принципе недостаточны для лишения его статуса «жертвы», пока власти страны не признают нарушение Конвенции прямо или по существу и не предоставят соответствующего возмещения (см., например, Постановление Европейского суда от 25 июня 1995 г. по делу «Амюур против Франции» (Amuur v. France), Reports of Judgments and Decisions 1996-III, § 36; Постановление Большой палаты по делу «Далбан против Румынии» (Dalban v. Romania), жалоба № 28114/95, § 44, ECHR 1999-VI, и Постановление Большой палаты от 2 ноября 2010 г. по делу «Сахновский против Российской Федерации» (Sakhnovskiy v. Russia), жалоба № 21272/03, § 67).

83. Большая палата отмечает, что стороны не выдвинули в своих письменных или устных объяснениях новых доводов по вопросу о статусе жертвы, которые не были бы рассмотрены Палатой. Соответственно, Европейский суд не усматривает оснований для отхода от вывода Палаты относительно статуса жертвы заявителя. Он находит, что в отсутствие признания, прямого или по существу, национальными властями нарушения прав заявителя, предусмотренных Конвенцией, заявитель вправе утверждать, что является жертвой предполагаемого дискриминационного обращения для целей статьи 34 Конвенции. Соответственно, Европейский суд отклоняет первое предварительное возражение властей Российской Федерации.

2. Применение подпункта «b» пункта 1 статьи 37 Конвенции

a) Постановление Палаты

84. Палата не нашла необходимым разрешать вопрос о том, устраняло ли ситуацию заявителя предоставление ему отпуска по уходу за ребенком и финансовой помощи в степени, требующей прекращения производства по его жалобе. Палата отметила, что в любом случае предполагаемая дискриминация в российском законодательстве военнослужащих-мужчин в отношении права на отпуск по уходу за ребенком затрагивала важный вопрос, представляющий всеобщий интерес, который еще не рассматривался Европейским судом. Палата полагала, что существуют особые обстоятельства, касающиеся соблюдения прав человека, гарантированных Конвенцией и Протоколами к ней, которые требуют продолжения рассмотрения жалобы по существу.

b) Доводы властей Российской Федерации

85. Как и при рассмотрении дела Палатой, власти Российской Федерации утверждали, что вопрос был эффективно разрешен, поскольку заявителю были предоставлены отпуск по уходу за ребенком и материальная помощь. Они ссылались на дело «Пизано против Италии» (Pisano v. Italy) (Постановление Большой палаты от 24 октября 2002 г. (о прекращении производства), жалоба № 36732/97, § 41 - 50) и просили Европейский суд исключить жалобу из списка дел в соответствии со статьей 37 Конвенции. По мнению властей Российской Федерации, не являлось оправданным продолжение рассмотрения дела на том основании, что оно затрагивает важный вопрос, представляющий всеобщий интерес. Задача Европейского суда заключается не в абстрактном рассмотрении соответствия российской правовой системы Конвенции, но в разрешении вопроса о том, имело ли место нарушение в конкретном представленном деле. Оценивая российское законодательство, Европейский суд покушался бы на суверенные права парламента и Конституционного Суда Российской Федерации.

c) Доводы заявителя

86. Заявитель утверждал, что в целях определения того, был ли «спор урегулирован» в значении подпункта «b» пункта 1 статьи 37 Конвенции, Европейский суд должен поочередно ответить на два вопроса: во-первых, он должен установить, сохраняются ли обстоятельства, обжалуемые заявителем, и, во-вторых, устранены ли последствия возможного нарушения Конвенции в связи с этими обстоятельствами (заявитель ссылался на дело «Шеванова против Латвии» (Shevanova v. Latvia) (о прекращении производства), жалоба № 58822/00, § 45, Постановление Большой палаты от 7 декабря 2007 г.). Ни один из этих критериев не был соблюден в настоящем деле. Прежде всего правовые положения, послужившие основой для отказа ему в отпуске по уходу за ребенком, и национальные судебные решения, отклонившие его требование по поводу отпуска по уходу за ребенком, остаются в силе. Вместе с тем нарушение прав заявителя не было в достаточной степени возмещено. Ему было предоставлено два года отпуска вместо трех лет, и допущена задержка на год. Заявитель не получил никакой компенсации за задержку или уменьшение продолжительности отпуска. Материальная помощь, полученная им, представляла собой социальную выплату в связи с его сложным финансовым положением. Кроме того, по мнению заявителя, власти Российской Федерации не могли ссылаться на решение командира войсковой части о предоставлении ему в виде исключения отпуска по уходу за ребенком и оказании материальной помощи, поскольку это решение было признано незаконным национальными судами. Наконец, заявитель поддержал вывод Палаты о том, что производство по делу не может быть прекращено в соответствии с подпунктом «b» пункта 1 статьи 37 Конвенции, поскольку оно «затрагивает важный вопрос, представляющий всеобщий интерес, который еще не был рассмотрен Европейским судом».

d) Мнение Европейского суда

87. Европейский суд напоминает, что в соответствии с подпунктом «b» пункта 1 статьи 37 Конвенции он может «на любой стадии разбирательства принять решение о прекращении производства по делу, если обстоятельства позволяют сделать вывод о том, что... спор был урегулирован...» Чтобы сделать вывод о применимости этого положения к настоящему делу, Европейский суд должен поочередно ответить на два вопроса: во-первых, сохраняются ли обстоятельства, обжалуемые заявителем, и, во-вторых, устранены ли последствия возможного нарушения Конвенции в связи с этими обстоятельствами (см. Постановление Большой палаты от 7 декабря 2007 г. по делу «Кафтаилова против Латвии» (Kaftailova v. Latvia) (о прекращении производства), жалоба № 59643/00, § 48).

88. В этом отношении существенно, что отпуск по уходу за ребенком был предоставлен заявителю с годичной задержкой и только на два года вместо трех лет. Таким образом, заявитель не мог осуществлять уход за своим ребенком в первый год его жизни, когда он наиболее нуждался в уходе. Заявитель не получил никакой компенсации за задержку в предоставлении отпуска по уходу за ребенком или за уменьшение его продолжительности, материальная помощь была оказана, как указывалось выше, в связи с его сложным финансовым положением. Соответственно, Европейский суд находит, что последствия возможного нарушения Конвенции не были в достаточной степени устранены, чтобы он мог заключить, что спор был урегулирован в значении подпункта «b» пункта 1 статьи 37 Конвенции.

89. Имеется еще одно основание для отклонения ходатайства властей Российской Федерации о прекращении производства по делу в соответствии с подпунктом «b» пункта 1 статьи 37 Конвенции. До принятия решения о прекращении производства по конкретному делу Европейский суд должен удостовериться, требует ли соблюдение прав человека, гарантированных настоящей Конвенцией, продолжения рассмотрения дела. Европейский суд напоминает в этом отношении, что его постановления направлены не только на разрешение дел, представленных на его рассмотрение, но, в более общем смысле, также на разъяснение, обеспечение и развитие положений, установленных Конвенцией, чтобы тем самым способствовать соблюдению государствами обязательств, принятых ими в качестве Договаривающихся Сторон (см. Постановление Европейского суда от 18 января 1978 г. по делу «Ирландия против Соединенного Королевства» (Ireland v. United Kingdom), § 154, Series A, № 25, Постановление Европейского суда от 6 ноября 1980 г. по делу «Гуццарди против Италии» (Guzzardi v. Italy), § 86, Series A, № 39, и Постановление Европейского суда по делу «Карнер против Австрии» (Karner v. Austria), жалоба № 40016/98, § 26, ECHR 2003-IX). Хотя изначальная цель конвенционной системы заключается в обеспечении индивидуального возмещения, ее миссия также состоит в разрешении вопросов публичной политики в общих интересах и, соответственно, в развитии общих стандартов защиты прав человека и распространении практики прав человека в пределах государств конвенционного сообщества (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Карнер против Австрии», § 26, Постановление Европейского суда по делу «Капитал банк АД» против Болгарии» (Capital Bank AD v. Bulgaria), жалоба № 49429/99, § 78 — 79, ECHR 2005-XII (извлечения), и Постановление Европейского суда от 7 января 2010 г. по делу «Ранцев против Кипра и Российской Федерации» (Rantsev v. Cyprus and Russia), жалоба № 25965/04, § 197).

90. Европейский суд полагает, что предмет настоящей жалобы — различие в обращении в соответствии с российским законодательством между военнослужащими — мужчинами и женщинами в отношении отпуска по уходу за ребенком — затрагивает важный вопрос, представляющий общий интерес не только для России, но и для других государств-участников Конвенции. Он напоминает в этой связи о сравнительно-правовых материалах, свидетельствующих о том, что подобное различие в обращении существует, по меньшей мере, в пяти государствах-участниках (см. § 74 настоящего Постановления), и об объяснениях третьей стороны, подчеркивавшей важность вопросов, затронутых в настоящем деле (см. § 119 - 123 настоящего Постановления). Таким образом, продолжение рассмотрения настоящей жалобы будет способствовать разъяснению, содействию и развитию стандартов конвенционной защиты.

91. Соответственно, имеются особые обстоятельства, касающиеся соблюдения прав человека, гарантированных настоящей Конвенцией и Протоколами к ней, которые требуют продолжения рассмотрения жалобы по существу.

92. Следовательно, Европейский суд отклоняет ходатайство властей Российской Федерации о прекращении производства по жалобе в соответствии с подпунктом «b» пункта 1 статьи 37 Конвенции.

3. Предполагаемое злоупотребление правом обращения в Европейский суд

a) Доводы властей Российской Федерации

93. В Большой палате власти Российской Федерации впервые выдвинули довод о том, что жалоба представляет собой злоупотребление правом обращения в Европейский суд. Они утверждали, что заявитель сознательно исказил соответствующие факты, пытаясь ввести в заблуждение Европейский суд. В частности, они утверждали, что развод заявителя с женой являлся мнимым. После развода заявитель и его дети продолжали проживать с родителями бывшей жены, и она не выплачивала им содержание. Имеются доказательства того, что жена регулярно разговаривала с детьми по телефону и иногда забирала их из школы или приводила к врачу. Она также выступала в качестве представителя заявителя в несвязанном судебном разбирательстве. По мнению властей Российской Федерации, из вышеизложенного следует, что заявитель и его жена продолжали супружеские отношения даже после развода, и что жена заявителя продолжала заботиться о детях. Соответственно, утверждение заявителя о том, что он являлся одиноким отцом троих детей, являлось ложным. Также имело значение, что в 2008 году заявитель повторно женился на своей бывшей жене, и у них родился четвертый ребенок. Наконец, чтобы подтвердить общую непорядочность заявителя, власти Российской Федерации сообщили о конфликте между ним и одним из его сослуживцев, а также о ссоре с председательствующим судьей по несвязанному гражданскому делу.

b) Доводы заявителя

94. Заявитель утверждал, что, во-первых, власти Российской Федерации выдвинули это возражение только в Большой палате. Таким образом, данное возражение являлось несвоевременным. Во-вторых, оскорбительные и ложные утверждения, выдвинутые против него властями Российской Федерации, не имеют значения для дела, рассматриваемого Европейским судом. В-третьих, заявитель действительно развелся со своей женой и получил опеку над их тремя детьми. То обстоятельство, что впоследствии он примирился с бывшей женой, не отменяет того факта, что в период, когда он просил о предоставлении отпуска по уходу за ребенком, он единолично осуществлял уход за своими тремя детьми. Заявитель никогда не скрывал своего повторного брака от властей. Его начальство было незамедлительно уведомлено о его браке и рождении четвертого ребенка.

c) Мнение Европейского суда

95. Европейский суд напоминает, что в соответствии с правилом 55 Регламента Суда любые доводы о неприемлемости жалобы должны быть, насколько позволяют их характер и обстоятельства, быть выдвинуты государством-ответчиком в его письменных или устных объяснениях по вопросу приемлемости жалобы (см. Постановление Большой палаты по делу «K. и T. против Финляндии» (K. and T. v. Finland), жалоба № 25702/94, § 145, ECHR 2001-VII, Постановление Большой палаты по делу «N.C. против Италии» (N.C. v. Italy), жалоба № 24952/94, § 44, ECHR 2002-X, и Постановление Большой палаты по делу «Морен против Германии» (Mooren v. Germany), жалоба № 11364/03, § 57 - 59, ECHR 2009-...).

96. Вопрос о злоупотреблении правом обращения в Европейский суд был впервые затронут властями Российской Федерации в их письменных объяснениях в Большой палате. Их объяснения касались событий, имевших место в 2005 и 2006 годах, то есть до подачи настоящей жалобы. Европейский суд не усматривает исключительных обстоятельств, которые могли бы освободить власти Российской Федерации от обязанности выдвинуть их предварительное возражение до принятия Палатой решения о приемлемости жалобы. Таким образом, власти Российской Федерации не вправе выдвигать его на данной стадии (см. аналогичную мотивировку в Постановлении Европейского суда от 25 сентября 1997 г. по делу «Айдын против Турции» ( Aydýn v. Turkey), § 60, Reports 1997-VI).

97. Соответственно, третье предварительное возражение властей Российской Федерации также должно быть отклонено.

B. Соблюдение статьи 14 Конвенции во взаимосвязи со статьей 8 Конвенции

1. Постановление Палаты

98. Со ссылкой на дело «Петровиц против Австрии» (Petrovic v. Austria) (Постановление от 27 марта 1998 г., § 26 — 29, Reports 1998-II) Палата установила, что заявитель вправе жаловаться на нарушение статьи 14 Конвенции. Палата также определила, что в качестве военнослужащего заявитель подвергался иному обращению по сравнению с гражданскими лицами, мужчинами и женщинами, а также военнослужащими-женщинами, которые имели право на отпуск по уходу за ребенком. Отказ заявителю в отпуске по уходу за ребенком, соответственно, был основан на сочетании двух признаков: статуса военнослужащего и пола. Палата также признала, что в отношениях с детьми в период отпуска по уходу за ребенком мужчины и женщины находились в аналогичном положении.

99. Палата отметила, что в деле «Петровиц против Австрии» (упоминавшемся выше) различие по признаку пола в отношении пособия по отпуску по уходу за ребенком не было признано нарушающим статью 14 Конвенции, поскольку в период, относящийся к обстоятельствам дела, отсутствовал европейский консенсус в этой сфере, и большинство государств-участников не предусматривали для отцов отпуска по уходу за ребенком или связанных с ним пособий. Палата также отметила, что после принятия постановления по делу Петровица правовая ситуация в отношении права на отпуск по уходу за ребенком в государствах-участниках изменилась. В абсолютном большинстве европейских стран законодательство в настоящее время предусматривает, что отпуск по уходу за ребенком могут использовать матери и отцы. По мнению Палаты, это свидетельствует о том, что общество совершило шаг к более равному распределению ответственности за воспитание детей между мужчинами и женщинами и что мужская функция осуществления ухода за ними приобрела признание. Таким образом, пришло время пересмотреть дело Петровица и установить, что отсутствует объективное или разумное оправдание для различия в обращении между мужчинами и женщинами, что касается права на отпуск по уходу за ребенком. Палата также осудила гендерные стереотипы в сфере воспитания детей.

100. Обращаясь к специальному военному контексту дела, Палата напомнила, что система военной дисциплины по своей природе предполагает возможность установления ограничений отдельных прав и свобод военнослужащих, которые не могут применяться к гражданским лицам. Так, широкие пределы усмотрения имеют государства, желающие установить ограничения прав военнослужащих, предусмотренных статьями 5, 9, 10 и 11 Конвенции. Однако более узкими являются пределы усмотрения государств в сфере семейной и личной жизни. Действительно, хотя государства вправе устанавливать определенные ограничения прав военнослужащих, предусмотренных статьей 8 Конвенции, при наличии реальной угрозы для оперативной эффективности вооруженных сил утверждения о существовании подобной угрозы должны быть «обоснованы конкретными примерами».

101. Палату не убедил довод властей Российской Федерации о том, что распространение права на отпуск по уходу за ребенком на военнослужащих-мужчин притом, что военнослужащие-женщины уже имеют такое право, окажет отрицательное влияние на боеспособность и оперативную эффективность вооруженных сил. Действительно, отсутствовали экспертные исследования или статистические данные о числе военнослужащих, которые могли бы потребовать предоставления трехлетнего отпуска по уходу за ребенком и желали бы сделать это. Кроме того, тот факт, что в вооруженных силах численность женщин уступала численности мужчин, по мнению Палаты, не мог оправдать менее благоприятного обращения с последними, что касается права на отпуск по уходу за ребенком. Наконец, довод о том, что военнослужащий-мужчина не лишен права уволиться из армии, если он желает лично ухаживать за своими детьми, является особенно спорным с учетом сложностей применения преимущественно военной квалификации и опыта в гражданской жизни. Палата с озабоченностью отметила, что военнослужащих — мужчин заставляют сделать трудный выбор между уходом за своими новорожденными детьми и продолжением военной карьеры, тогда как военнослужащие женского пола к такому выбору не принуждаются. Соответственно, Палата установила, что мотивы, приведенные властями Российской Федерации, не обеспечивали объективного или разумного оправдания для установления более строгих ограничений семейной жизни военнослужащих-мужчин, чем военнослужащих-женщин.

2. Доводы заявителя

102. Заявитель утверждал, что позиция властей Российской Федерации о том, что он не вправе ссылаться на статью 14 Конвенции во взаимосвязи со статьей 8 Конвенции, не соответствует последовательной прецедентной практике Европейского суда. Европейский суд неоднократно указывал, что отпуск по уходу за ребенком, так же как родительские и детские пособия, относится к сфере действия статьи 8 Конвенции и что статья 14 Конвенции во взаимосвязи со статьей 8 Конвенции является применимой (см. Постановление Европейского суда от 31 марта 2009 г. по делу «Веллер против Венгрии» (Weller v. Hungary), жалоба № 44399/05, § 29, Постановление Европейского суда от 25 октября 2005 г. по делу «Окпис против Германии» (Okpisz v. Germany), жалоба № 59140/00, § 32, Постановление Европейского суда от 25 октября 2005 г. по делу «Недзвецкий против Германии» (Niedzwiecki v. Germany), жалоба № 58453/00, § 31, и упоминавшееся выше дело «Петровиц против Австрии», § 29). Заявитель также утверждал, что отпуск по уходу за ребенком был необходим для его семейной жизни и интересов его детей. В связи с тем, что его бывшая жена не проявляла желания ухаживать за ними, заявителю было необходимо находиться дома и осуществлять за ними уход, что было бы невозможно в отсутствие отпуска по уходу за ребенком.

103. Кроме того, заявитель утверждал, что в отношении необходимости отпуска по уходу за ребенком в целях осуществления ухода за ними он находился в положении, аналогичном другим родителям, а именно военнослужащим-женщинам и гражданским лицам, мужчинам и женщинам. В качестве военнослужащего он подвергался иному обращению по сравнению с вышеупомянутыми категориями родителей, поскольку он не имел права на отпуск по уходу за ребенком. Военнослужащие-женщины, так же как гражданские мужчины и женщины, имели безусловное право на трехлетний отпуск по уходу за ребенком, тогда как военнослужащий-мужчина мог в лучшем случае требовать предоставления трехмесячного отпуска, если его жена умерла или по иным причинам не могла осуществлять уход за ребенком. Хотя заявителю в конце концов был предоставлен отпуск по уходу за ребенком, это не отменяло того факта, что он подвергался иному обращению по сравнению с другими родителями. В действительности предоставленный ему отпуск по уходу за ребенком был менее длительным и, по мнению национальных судов, был предоставлен незаконно. Таким образом, заявитель испытывал беспокойство в течение всего срока отпуска по уходу за ребенком, поскольку сознавал, что отпуск может быть прекращен, и он будет вынужден возвратиться на службу в любой момент. Наконец, заявитель также подвергался иному обращению по сравнению с военнослужащими-женщинами, поскольку ему приходилось выбирать между военной карьерой и семейной жизнью, тогда как военнослужащие-женщины не сталкивались с подобным выбором.

104. Заявитель утверждал, что довод о том, что женщины играют особую социальную роль в воспитании детей, основан на гендерных стереотипах. Что касается доктрины «позитивной дискриминации», она не могла быть использована для оправдания различия в обращении между мужчинами и женщинами в части права на отпуск по уходу за ребенком. Позитивные дискриминационные меры должны быть пропорциональны цели корректировки, компенсации или смягчения длящихся последствий страданий, перенесенных исторически ущемленной группой, такой как женщины (см. Постановление Европейского суда от 10 мая 2007 г. по делу «Ранки и Уайт против Соединенного Королевства» (Runkee and White v. United Kingdom), жалобы № 42949/98 и 53134/99, § 37 и 40 — 43, и Постановление Большой палаты по делу «Стек и другие против Соединенного Королевства» (Stec and Others v. United Kingdom), жалоба № 65731/01, § 61 и 66, ECHR 2006-VI). В отличие от смягчения исторической несправедливости, которую претерпели женщины, политика наделения только женщин правом на отпуск по уходу за ребенком закрепляла гендерные стереотипы, неравенство и страдания, вытекающие из традиционной роли женщин в домашнем хозяйстве, а не в оплачиваемом труде на рабочем месте. В результате эта политика составляла дискриминацию как мужчин (в семейной жизни), так и женщин (на рабочем месте). Заявитель заключил, что отсутствовало разумное или объективное оправдание для различия в обращении между мужчинами и женщинами, что касается права на отпуск по уходу за ребенком.

105. Что касается доводов, относящихся к боеготовности армии, заявитель указывал, что в соответствии с прецедентной практикой Европейского суда утверждения о наличии угрозы оперативной эффективности армии должны быть подкреплены доказательствами, действительность и адекватность которых подлежит тщательному контролю Европейского суда (он ссылался на Постановление Европейского суда по делу «Смит и Грейди против Соединенного Королевства» (Smith and Grady v. United Kingdom), жалобы № 33985/96 и 33986/96, § 89 — 112, ECHR 1999-VI, и Постановление Европейского суда от 27 сентября 1999 г. по делу «Лустиг-Прин и Беккет против Соединенного Королевства» (Lustig-Prean and Beckett v. United Kingdom), жалобы № 31417/96 и 32377/96, § 82 и 88 — 98). По мнению заявителя, власти Российской Федерации не представили доказательств того, что наделение военнослужащих-мужчин правом на отпуск по уходу за ребенком создаст угрозу для боеготовности армии. В частности, статистика, предоставленная властями Российской Федерации, не является определенной и, кроме того, не подкреплена документами. Количество детей в возрасте до трех лет, указанное властями Российской Федерации, по-видимому, также включает детей военнослужащих-женщин, а также административного персонала армии. В связи с этим невозможно установить число военнослужащих-мужчин, которые могли бы требовать отпуска по уходу за ребенком в тот или иной момент. Наиболее важно, что признание властей Российской Федерации отсутствия относимых статистических данных свидетельствует, что нормы, ограничивающие право на отпуск по уходу за ребенком военнослужащими-женщинами, не имели фактической основы во время их принятия и никогда не подвергались проверке с точки зрения фактов или пересмотру. По оценке заявителя, число военнослужащих-мужчин, которые могли бы требовать отпуска по уходу за ребенком в тот или иной момент, не превышало 3,47% военнослужащих-мужчин по контракту; кроме того, не все они проявляли намерение использовать отпуск по уходу за ребенком. Заявитель утверждал, что в соответствии с российским законодательством до 30% персонала воинской части могли брать отпуск в одно и то же время, и такая часть считалась полностью боеспособной.

106. Заявитель также утверждал, что хотя действительно женщины составляли меньшинство в вооруженных силах, они часто исполняли те же обязанности, что и военнослужащие-мужчины. В частности, начальником заявителя в 1999 году была женщина. Как показывают списки дежурного персонала, в определенные дни число женщин-военнослужащих на дежурстве в его части достигало 60%. Женщины-военнослужащие имели право на отпуск по уходу за ребенком, и это никогда не создавало проблем для оперативной эффективности армии. По его мнению, вместо количественного подхода властям Российской Федерации следовало применить качественный подход, учитывающий характер обязанностей каждого лица. Заявитель заключил, что власти Российской Федерации не представили разумного или объективного оправдания для различия в обращении между военнослужащими — мужчинами и женщинами, что касается отпуска по уходу за ребенком.

107. Кроме того, в ответ на довод властей Российской Федерации о том, что, заключив военный контракт, он согласился на ограничение его прав, заявитель утверждал, что Конвенция применима к представителям вооруженных сил, а не только к гражданским лицам (он ссылался на Постановление Европейского суда от 8 июня 1976 г. по делу «Энгел и другие против Нидерландов» (Engel and Others v. Netherlands), § 54, Series A, № 22, и упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Лустиг-Прин и Беккет против Соединенного Королевства», § 82). Вместе с тем заявитель полагал, что, хотя возможен отказ от конвенционных прав, подобный отказ, чтобы быть действительным, должен удовлетворять определенным условиям. Во-первых, отказ «не должен противоречить важному публичному интересу» (он ссылался на Постановление Большой палаты по делу «Эрми против Италии» (Hermi v. Italy), жалоба № 18114/02, § 73, ECHR 2006-XII). Во-вторых, он «должен быть установлен недвусмысленным образом и сделан с полным осознанием фактов, то есть на основе информированного согласия» (он ссылался на Постановление Большой палаты по делу «D.H. и другие против Чехии» (D.H. and Others v. Czech Republic), жалоба № 57325/00, § 202, ECHR 2007-...). По мнению заявителя, отказ, предполагаемый властями Российской Федерации в настоящем деле, не удовлетворял вышеупомянутым требованиям. Европейский суд уже указывал в контексте дискриминации, основанной на расовом признаке, что «ввиду фундаментальной важности запрета расовой дискриминации... никакой отказ от права не подвергаться расовой дискриминации не (мог быть) приемлем, поскольку он противоречил важному публичному интересу» (заявитель ссылался на упоминавшееся выше Постановление Большой палаты по делу «D.H. и другие против Чехии», § 204). Заявитель считал, что, поскольку запрет дискриминации по половому признаку имел то же фундаментальное значение (он ссылался на Постановление Европейского суда от 17 февраля 2011 г. по делу «Андрле против Чехии» (Andrle v. Czech Republic), жалоба № 6268/08, § 49, Постановление Европейского суда от 21 февраля 1997 г. по делу «Ван Ралте против Нидерландов» (Van Raalte v. Netherlands), § 39, Reports 1997-I, и Постановление Европейского суда от 28 мая 1985 г. по делу «Абдулазиз, Кабалес и Балкандали против Соединенного Королевства» (Abdulaziz, Cabales and Balkandali v. United Kingdom), § 78, Series A, № 94), право не подвергаться дискриминации по признаку пола также не допускало отказа от него. Кроме того, предполагаемый отказ не мог считаться недвусмысленным. Контракт, подписанный заявителем, представлял собой стандартный одностраничный <*> формуляр, который прямо не информировал военнослужащего о том, что он обязуется отказаться от права на отпуск по уходу за ребенком.

---

<*> Ранее (§ 10 настоящего Постановления) он характеризовался как двустраничный (прим. переводчика).

108. Наконец, заявитель отмечал, что российское законодательство не предусматривает индивидуализированного подхода к отпуску по уходу за ребенком в армии. Обстоятельства настоящего дела подтверждают это. Действительно, после того, как заявителю был предоставлен отпуск по уходу за ребенком ввиду сложной семейной ситуации, национальные суды признали данную меру незаконной. Заявитель утверждал, что приемлемым индивидуальным подходом было бы предоставлять отпуск по уходу за ребенком в зависимости от армейской должности лица, а не от пола. В частности, следовало учитывать, принимает ли войсковая часть участие в активных военных действиях или готовится ли она к таким действиям, а также положение лица в этой части. По мнению заявителя, не являлось логичным, что военнослужащая, занимающая важное должностное положение в части, имела право на автоматический отпуск по уходу за ребенком, тогда как военнослужащий, занимающий относительно незначительное военное положение, не имел такого права.

3. Доводы властей Российской Федерации

109. В своем ходатайстве о передаче дела власти Российской Федерации утверждали, что заявитель не мог ссылаться на статью 14 Конвенции во взаимосвязи со статьей 8 Конвенции. Статья 8 Конвенции не гарантирует права на отпуск по уходу за ребенком или пособий в связи с отпуском по уходу за ребенком. Оно по своей природе является социально-экономическим правом, предусмотренным Европейской социальной хартией, и не защищено Конвенцией. Соответственно, статья 14 Конвенции, которая не имеет самостоятельного значения, неприменима.

110. Власти Российской Федерации признали, что заявитель находился в аналогичном положении со всеми другими родителями, а именно военнослужащими-женщинами и гражданскими мужчинами и женщинами. Поскольку ему был предоставлен отпуск по уходу за ребенком, он не подвергался иному обращению по сравнению с ними.

111. Кроме того, власти Российской Федерации указывали, что военный персонал имел особый статус по причине поставленных перед ним задач по обеспечению обороны страны и безопасности государства. В связи с этим государство имело право установить ограничения их гражданских прав и свобод и вменить им особые обязанности. Выбор военной карьеры является добровольным, и, принимая присягу, военнослужащие соглашаются с системой военной дисциплины, которая по своей природе предполагает возможность применения ограничений, которые не применяются к гражданским лицам (они ссылались на Постановление Европейского суда от 1 июля 1997 г. по делу «Калач против Турции» ( Kalaç v. Turkey), § 28, Reports 1997-IV). Власти Российской Федерации также ссылались в этой связи на Решение Комиссии по правам человека от 19 июля 1968 г. по делу «W., X., Y. и Z. против Соединенного Королевства» (W., X., Y. and Z. v. United Kingdom) (жалобы № 3435/67, 3436/67, 3437/67 и 3438/67, Yearbook of the European Convention on Human Rights, том 11 (1968), с. 598), в котором Комиссия указала, что «понятие „уважения семейной жизни“ (не может) разумно допускать широкого толкования, позволяющего лицу — даже несовершеннолетнему <*> - освободиться от обязанностей по долгосрочному служебному соглашению, которое им добровольно заключено и предусматривает отделение от семьи за исключением периода отпуска».

---

<*> Некоторые заявители по цитируемому делу поступили на службу в военный флот в 15-летнем возрасте, и правительство с согласия Комиссии пыталось удерживать их на службе, несмотря на тяжелые заболевания родственников и попытки самоубийств. Жалоба была признана неприемлемой (прим. переводчика).

112. Власти Российской Федерации также утверждали, что государства имеют широкие пределы усмотрения в вопросах национальной безопасности, так же как в отношении общих мер экономической и социальной стратегии (они ссылались на Постановление Европейского суда от 21 февраля 1986 г. по делу «Джеймс и другие против Соединенного Королевства» (James and Others v. United Kingdom), § 46, Series A, № 98, и Постановление Европейского суда от 23 октября 1997 г. по делу «Нэшнл энд провиншл билдинг сосайети», «Лидс перманент билдинг сосайети» и «Йоркшир билдинг сосайети» против Соединенного Королевства» (National & Provincial Building Society, Leeds Permanent Building Society and Yorkshire Building Society v. United Kingdom), § 80, Reports 1997-VII). По причине непосредственного знания интересов общества и его потребностей национальные власти находятся в лучшем положении, чем международный суд, для оценки того, что отвечает «публичному интересу». Европейский суд должен уважать выбор политики законодателем, если он не является «явно необоснованным».

113. Власти Российской Федерации ссылались на постановление Конституционного Суда, который установил, что военная служба предъявляет специфические требования к лицам, поскольку требует непрерывного исполнения обязанностей военнослужащими и, соответственно, использование военнослужащими отпуска по уходу за ребенком в широких масштабах оказало бы отрицательное влияние на боеспособность и оперативную эффективность вооруженных сил. Этот вывод имел объективное и разумное оправдание по следующим причинам. Во-первых, как утверждали английские власти в деле W., X., Y. и Z. (упоминавшемся выше), «органы управления вооруженных сил (от которых зависит безопасность государства) (должны) обеспечить постоянное и эффективное комплектование таких сил для исполнения ими своих обязанностей». Во-вторых, с 1 января 2011 г. общая численность военнослужащих по контракту составляла 216600 человек. На ту же дату сотрудники военного и административного персонала имели 50519 детей в возрасте до трех лет. Власти Российской Федерации признавали, что не могут представить дополнительную статистику. В частности, отсутствовала статистика о численности военнослужащих, имеющих детей в возрасте до трех лет. Однако поскольку все военнослужащие относятся к «детородному» возрасту, эта численность может быть значительной.

114. Власти Российской Федерации признали, что не могут предоставить документов, относящихся к парламентским дебатам по вопросу об отпуске по уходу за ребенком для военнослужащих-мужчин. Ввиду того, что закон «О статусе военнослужащих» был принят за 13 лет до этого, то есть до ратификации Конвенции Россией, российский парламент не был обязан рассматривать с точки зрения Конвенции вопрос об оправданности различия в обращении, и Европейский суд не обладает юрисдикцией ratione temporis <*> для рассмотрения вопросов, относящихся к парламентским дебатам, предшествовавшим принятию данного закона.

---

<*> Ratione temporis (лат.) — «ввиду обстоятельств, связанных с временем», критерий времени, применяемый при оценке приемлемости жалобы Европейским судом (прим. переводчика).

115. Кроме того, власти Российской Федерации отмечали, что в ряде государств-участников Совета Европы военнослужащим-мужчинам не предоставлялся отпуск по уходу за ребенком. К числу таких стран относились Швейцария, Турция, Польша и Чехия. Кроме того, во многих странах отпуск по уходу за ребенком является намного менее продолжительным, чем в России. Поскольку в России длительность отпуска по уходу за ребенком составляла три года, подобное длительное отсутствие на службе оказывало бы отрицательное влияние на профессиональные навыки военнослужащих, часто связанных со сложным высокотехнологичным военным оборудованием, и по возвращении им бы потребовалась дорогостоящая переподготовка. При таких обстоятельствах являлось разумным использование отпуска по уходу за ребенком женами военнослужащих, чье отсутствие на работе имело бы не такие отрицательные последствия для общества. В частности, заявитель служил оператором радиоразведки в части, которая должна находиться в состоянии постоянной боевой готовности. В то же время национальные власти признавали, что должность заявителя могла быть занята женщиной, имевшей право на отпуск по уходу за ребенком.

116. В этой связи власти Российской Федерации указывали, что военнослужащим-женщинам в виде исключения предоставлено право на отпуск по уходу за ребенком ввиду следующих соображений. Во-первых, согласно современным научным исследованиям существуют особые биологические и психологические связи между матерью и новорожденным ребенком. Присутствие и уход матери в течение первого года жизни ребенка имеют особенное значение. Таким образом, интересам ребенка отвечает использование матерью отпуска по уходу за ребенком. Во-вторых, с учетом немногочисленности женщин в армии их отсутствие на службе не оказывало бы влияния на боеготовность. Действительно, 1 января 2011 г. в российской армии служили только 1948 военнослужащих-женщин. Соответственно, в 2011 году женщины составляли только 0,8% военного персонала (10% в 2008 году). Кроме того, большинство из них служили на должностях, непосредственно не связанных с воинской службой, таких как должности в медицинской, финансовой службах и войсках связи. С учетом вышеизложенного настоящее дело составляло оправданную позитивную дискриминацию женщин.

117. Власти Российской Федерации также утверждали, что российское законодательство предусматривает исключения из правил о том, что военнослужащие-мужчины не имели права на отпуск по уходу за ребенком. В частности, в соответствии с пунктом 7 статьи 32 Положения о порядке прохождения военной службы (см. § 48 настоящего Постановления) военнослужащий по контракту имел право на такой отпуск в следующих случаях: (a) в случае смерти жены при родах, а также (b) если он воспитывает одного или нескольких детей в возрасте до 14 лет (детей-инвалидов в возрасте до 16 лет) без матери (в случае ее смерти или гибели, лишения ее родительских прав, длительного ее пребывания в лечебном учреждении и в других случаях отсутствия материнского попечения о детях). Перечень исключений не являлся исчерпывающим. Власти Российской Федерации также ссылались на пункт 9 статьи 10 Федерального закона «О статусе военнослужащих» (см. § 47 настоящего Постановления), согласно которому военнослужащие, воспитывающие детей без отца (матери), пользуются социальными гарантиями и компенсациями в соответствии с федеральными законами и иными нормативными правовыми актами об охране семьи, материнства и детства. Власти Российской Федерации представили документы, содержащие статистику отпусков по уходу за ребенком военнослужащих и сотрудников милиции. Из статистической информации следовало, что был только один случай в 2007 году, когда военнослужащему был предоставлен отпуск по уходу за ребенком в течение полутора лет в связи с серьезным заболеванием его жены. В 2010 году другому военнослужащему был предоставлен трехмесячный отпуск, поскольку его сын остался без материнского попечения. Власти Российской Федерации также указали на 21 случай предоставления трехлетнего отпуска по уходу за ребенком сотрудникам милиции мужского пола. Основной критерий предоставления отпуска заключался в том, что дети военнослужащих остались без материнского попечения. Однако этот факт должен быть доказан. Поскольку заявитель не доказал, что его дети воспитываются без матери, его заявление об отпуске было отклонено. В то же время ему в конце концов был предоставлен отпуск по уходу за ребенком ввиду сложной семейной ситуации.

118. Наконец, власти Российской Федерации утверждали, что Палата вышла за пределы своей компетенции, когда обязала российские власти в соответствии со статьей 46 Конвенции изменить соответствующее законодательство. По их мнению, это был единичный случай, который не раскрывает системной проблемы в соответствии с Конвенцией. В задачу Европейского суда входит оценка абстрактной проблемы совместимости национального законодательства с Конвенцией, а не отмена или дача указаний об отмене правовых норм, оспариваемых заявителем.

4. Доводы третьей стороны

119. Центр прав человека Гентского университета указывал на опасность гендерных стереотипов. Данные стереотипы ограничивают жизненный выбор лиц и служат закреплению неравенства и соподчинения полов. Они в то же время являются причиной и проявлением дискриминационного обращения. Стереотипное отношение к мужчинам и женщинам и принуждение их к исполнению определенных гендерных ролей, в частности, влекут лишение поддержки этих лиц, как мужчин, так и женщин, не исполняющих традиционных ролей. Подобное отсутствие поддержки могло проявляться, например, в отказе в предоставлении им социальных благ. Гендерные стереотипы также рассматривались как оправдание для различия в обращении между мужчинами и женщинами. Однако Европейский суд неоднократно указывал, что предрассудки и стереотипы не являются достаточным оправданием для дискриминационного обращения (третья сторона ссылалась на Постановление Европейского суда по делу «Зарб Адами против Мальты» (Zarb Adami v. Malta), жалоба № 17209/02, § 81 и 82, ECHR 2006-VIII, Постановление Европейского суда по делу «L. и V. против Австрии» (L. and V. v. Austria), жалобы № 39392/98 и 39829/98, § 52, ECHR 2003-I, упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Лустиг-Прин и Беккет против Соединенного Королевства», § 90, и Постановление Европейского суда от 28 октября 1987 г. по делу «Инце против Австрии» (Inze v. Austria), § 44, Series A, № 126). Два стереотипа, лежащие в основе настоящего дела, заключались, во-первых, в традиционной идее о том, что женщины несут ответственность за домашнее хозяйство и детей, тогда как мужчины зарабатывают за пределами дома, и, во-вторых, в идее о том, что боевая и военная служба больше подходит для мужчин, чем для женщин.

120. Третья сторона также ссылалась на Конвенцию о ликвидации всех форм дискриминации в отношении женщин, в частности, на ее статью 5 (см. § 49 настоящего Постановления), которая возлагает на государств-участников обязанность изменить социальные и культурные модели поведения мужчин и женщин с целью достижения искоренения предрассудков и отмены обычаев и всей иной практики, которые основаны на идее неполноценности или превосходства одного из полов или стереотипности роли мужчин и женщин. Третья сторона утверждала, что, хотя настоящее дело затрагивает дискриминацию мужчины, CEDAW применима, поскольку Комитет CEDAW толкует ее как применимую ко «всем человеческим существам независимо от пола» и поскольку мужские стереотипы вредны не только для мужчин, но и для женщин. Стереотипы гендерных ролей заключают женщин в жилище, а мужчин вне его, тем самым создавая неудобства для обоих полов. Комитет CEDAW подчеркивает важность более чем формального равенства и стремится преодолевать структурные случаи дискриминации. Гендерные стереотипы и, в частности, глубоко укоренившийся стереотип женщины, занятой детьми, и мужчины-кормильца является одним из них.

121. Третья сторона также ссылалась на заключительные замечания по поводу периодических докладов, представленных Российской Федерацией, принятые 30 июля 2010 г. Комитетом CEDAW (см. § 51 настоящего Постановления). Комитет CEDAW, в частности, указал на свою озабоченность «по поводу сохранения практики, обычаев, патриархального отношения и укоренившихся стереотипов относительно роли женщин и мужчин во всех сферах жизни», а также по поводу того, что «государство-участник систематически подчеркивает роль женщин как матерей и лиц, осуществляющих уход». Комитет выразил мнение о том, что «требуется изменение подхода к женщинам, прежде всего, как к женам и матерям и отношения к ним как к индивидуальностям и личностям, равным мужчинам в обществе...».

122. Наконец, третья сторона утверждала, что настоящее дело касалось так называемой межсекционной дискриминации, то есть дискриминации по нескольким признакам, которые взаимодействуют между собой и порождают специфические виды дискриминации. По ее мнению, различие в обращении, на которое жалуется заявитель, не может быть сведено только к статусу военнослужащего или полу, но является следствием сочетания этих признаков. Если дискриминация по признаку пола и дискриминация по признаку статуса военнослужащего анализировались отдельно, стереотипы относительно военнослужащих-женщин отступили бы на задний план. Если один набор сравнений касается мужчин и женщин в целом, а другой — солдат и гражданских лиц, в этом уравнении не учитывались бы проблемы военнослужащих, а тем более военнослужащих-женщин.

123. В заключение третья сторона указывала на важность выявления гендерных стереотипов и признания их вредности. Государства должны нести ответственность за дискриминацию по признаку пола и закрепление неравенства полов на основании гендерных стереотипов.

5. Мнение Европейского суда

a) Общие принципы

124. Как уже устанавливал Европейский суд, статья 14 Конвенции только дополняет другие материально-правовые нормы Конвенции и Протоколов к ней. Она не имеет самостоятельного применения, поскольку действует только в отношении «пользования правами и свободами», которые признаны этими положениями. Хотя применение статьи 14 Конвенции не обязательно предполагает нарушение этих положений — в этом смысле она является автономной, — она не может применяться, если факты дела не относятся к сфере действия одной или нескольких статей Конвенции или Протоколов к ней. Запрещение дискриминации предусмотрено статьей 14 Конвенции и, таким образом, применимо ко всем правам и свободам, которые в соответствии с Конвенцией и Протоколами к ней обязано обеспечивать каждое государство-ответчик. Оно применимо также к тем дополнительным правам, вытекающим из общего смысла любой статьи Конвенции, которую государство-ответчик добровольно обязалось соблюдать. Данный принцип закрепился в прецедентной практике Европейского суда (см., в частности, Постановление Большой палаты от 22 января 2008 г. по делу «E.B. против Франции» (E.B. v. France), жалоба № 43546/02, § 47 - 48).

125. Европейский суд также отмечал, что не каждое различие в обращении составляет нарушение статьи 14 Конвенции. Должно быть установлено, что другие лица в аналогичной или достаточно сходной ситуации имеют преимущество и что это различие в обращении является дискриминационным (см. Постановление Европейского суда по делу «Юнал Текели против Турции» ( Ünal Tekeli v. Turkey), жалоба № 29865/96, § 49, ECHR 2004-X (извлечения)). Различие в обращении является дискриминационным, если нет никаких объективных или обоснованных причин для этого, иными словами, если это обращение не преследует законную цель или если отсутствует разумное отношение пропорциональности между применяемыми средствами и целью, которую необходимо достичь (см. упоминавшееся выше Постановление Большой палаты по делу «Стек против Соединенного Королевства», § 51).

126. Государство-участник пользуется определенными пределами усмотрения при оценке того, оправдывают ли различия ситуаций, которые в остальном являются аналогичными, различие обращения, и если да, в какой степени (см. Постановление Европейского суда от 16 сентября 1996 г. по делу «Гайгусуз против Австрии» (Gaygusuz v. Austria), § 42, Reports 1996-IV). Объем этих пределов колеблется в зависимости от обстоятельств, предмета и сопутствующей ситуации (см. Постановление Европейского суда от 28 ноября 1984 г. по делу «Расмуссен против Дании» (Rasmussen v. Denmark), § 40, Series A, № 87, и упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Инце против Австрии», § 41), однако окончательное решение, что касается требований Конвенции, остается за Европейским судом. Поскольку Конвенция является главной и передовой системой защиты прав человека, Европейский суд должен, тем не менее, учитывать изменяющиеся условия в государствах-участниках и реагировать, например, на любой возникающий консенсус, чтобы были соблюдены стандарты (см. Постановление Европейского суда от 31 марта 2009 г. по делу «Веллер против Венгрии» (Weller v. Hungary), жалоба № 44399/05, § 28, упоминавшееся выше Постановление Большой палаты по делу «Стек против Соединенного Королевства», § 63 и 64, упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Юнал Текели против Турции», § 54, и с необходимыми изменениями Постановление Большой палаты по делу «Стаффорд против Соединенного Королевства» (Stafford v. United Kingdom), жалоба № 46295/99, § 68, ECHR 2002-IV).

127. Европейский суд также напоминает, что достижение гендерного равенства в настоящее время является главной целью государств-участников Совета Европы, и только особо важные причины могут послужить тому, чтобы различие в обращении могло считаться совместимым с Конвенцией (см. Постановление Европейского суда от 22 февраля 1994 г. по делу «Бургхарц против Швейцарии» (Burghartz v. Switzerland), § 27, Series A, № 280-B, и Постановление Европейского суда от 24 июня 1993 г. по делу «Шулер-Зграгген против Швейцарии» (Schuler-Zgraggen v. Switzerland), § 67, Series A, № 263). В частности, ссылки на традиции, общие правила или преобладающее общественное мнение в отдельной стране являются недостаточными для оправдания различия в обращении по признаку пола. Например, государствам-участникам запрещено поощрять традиции, которые отводят мужчинам главенствующую, а женщине второстепенную роль в семье (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Юнал Текели против Турции», § 63).

128. Учитывая специфические особенности вооруженных сил, Европейский суд отмечает, что в ходе подготовки и последующего заключения Конвенции подавляющее большинство государств-участников имели вооруженные силы и, следовательно, систему военной дисциплины, предполагавшую возможность устанавливать для определенных прав и свобод военнослужащих ограничения, которые нельзя применять к гражданским лицам. Существование такой системы, которую государства-участники сохранили, не противоречит само по себе их обязательствам, налагаемым Конвенцией (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Энгел и другие против Нидерландов», § 57). Из этого следует, что каждое государство-участник вправе организовать свою собственную систему воинской дисциплины и в этом отношении пользуется пределами усмотрения. Надлежащее функционирование армии трудно представить без правовых норм, созданных для того, чтобы не допустить дестабилизирующей деятельности со стороны военнослужащих. Однако национальные власти не могут ссылаться на такие нормы, чтобы воспрепятствовать осуществлению отдельными военнослужащими права на уважение их личной жизни, поскольку это право применимо к военнослужащим, как и к остальным гражданам государства-участника (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Смит и Грейди против Соединенного Королевства», § 89, и упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Лустиг-Прин и Беккет против Соединенного Королевства», § 82).

b) Применение этих принципов в настоящем деле

i) Применима ли статья 14 Конвенции во взаимосвязи со статьей 8 Конвенции

129. Европейский суд должен прежде всего определить, относятся ли факты дела к сфере действия статьи 8 Конвенции и, следовательно, статьи 14 Конвенции. Он последовательно указывал, что статья 14 Конвенции применима, если «предмет неблагоприятного положения... составляет одну из форм осуществления гарантированного права...» или если оспариваемые меры «связаны с осуществлением гарантированного права...». Для применения статьи 14 Конвенции достаточно, чтобы факты дела относились к сфере действия одного или нескольких положений Конвенции (см. Постановление Большой палаты по делу «Тлимменос против Греции» (Thlimmenos v. Greece), жалоба № 34369/97, § 40, ECHR 2000-IV, упоминавшееся выше Постановление Большой палаты по делу «E.B. против Франции», § 47 - 48, и Постановление Европейского суда по делу «Фретте против Франции» ( Fretté v. France), жалоба № 36515/97, § 31, ECHR 2002-I, с дополнительными отсылками).

130. Действительно, статья 8 Конвенции не предусматривает права на отпуск по уходу за ребенком и не возлагает на государство позитивное обязательство по обеспечению пособий в связи с отпуском по уходу за ребенком. В то же время разрешение одному из родителей находиться дома для ухода за детьми, отпуск по уходу за ребенком и связанные с ним пособия содействуют семейной жизни и непременно затрагивают способ ее организации. Отпуск по уходу за ребенком и родительские пособия, таким образом, относятся к сфере действия статьи 8 Конвенции. Отсюда следует, что статья 14 Конвенции во взаимосвязи со статьей 8 Конвенции является применимой. Соответственно, если государство решает установить систему отпусков по уходу за ребенком, оно должно сделать это способом, совместимым со статьей 14 Конвенции (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Петровиц против Австрии», § 26 — 29).

ii) Имело ли место нарушение статьи 14 Конвенции во взаимосвязи со статьей 8 Конвенции

131. Европейский суд отмечает, что заявитель как военнослужащий не имел предусмотренного законом права на трехлетний отпуск по уходу за ребенком, тогда как военнослужащие-женщины были наделены этим правом. Следовательно, необходимо вначале рассмотреть вопрос, находился ли заявитель в аналогичном положении по отношению к женщинам-военнослужащим.

132. Европейский суд уже установил, что в отношении отпуска по уходу за ребенком и соответствующих пособий мужчины находятся в аналогичном положении по отношению к женщинам. В отличие от декретного отпуска, который обеспечивает женщине возможность восстановления после родов и вскармливания своего младенца, если она того желает, отпуск по уходу за ребенком и связанные с ним пособия относятся к последующему периоду, имеющему целью обеспечение заинтересованному родителю возможности нахождения дома и личного ухода за ребенком (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Петровиц против Австрии», § 36). Соответственно, Европейский суд не убежден доводом властей Российской Федерации относительно особых биологических и психологических связей между матерью и новорожденным ребенком в период после его рождения, которая якобы подтверждается современными научными исследованиями (см. § 116 настоящего Постановления). Сознавая различия, которые могут существовать между матерью и отцом в их отношениях с ребенком, Европейский суд заключает, что в части функции ухода за ребенком в период, соответствующий отпуску по уходу за ребенком, мужчины и женщины находятся «в сходном положении».

133. Из вышеизложенного следует, что для целей отпуска по уходу за ребенком заявитель как военнослужащий находился в аналогичном положении по отношению к военнослужащим-женщинам. Остается удостовериться, было ли различие в обращении между военнослужащими — мужчинами и женщинами объективно и разумно оправданно с точки зрения статьи 14 Конвенции.

134. В настоящем деле Европейский суд принимает во внимание особый контекст вооруженных сил. Он является особым, поскольку тесно связан с безопасностью страны, и поэтому имеет важнейшее значение для жизненных интересов государства. Государства пользуются широкими пределами усмотрения в вопросах, относящихся к национальной безопасности в целом и к вооруженным силам, в частности (см. прецедентную практику, процитированную в § 128 настоящего Постановления).

135. Европейский суд неоднократно признавал, что права военнослужащих, предусмотренные статьями 5, 9, 10 и 11 Конвенции, при определенных обстоятельствах могут быть ограничены в большей степени, чем это допустимо в отношении гражданских лиц. Так, в отношении статьи 14 Конвенции во взаимосвязи со статьей 5 Конвенции Европейский суд указывал, что применение лишения свободы как дисциплинарной санкции, допускаемое для военнослужащих, но не для гражданских лиц, не влечет дискриминации, несовместимой с Конвенцией, поскольку условия и требования военной жизни по своему характеру отличаются от гражданской (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Энгел и другие против Нидерландов», § 73). Кроме того, что касается статьи 9 Конвенции, Европейский суд отметил, что определенные ограничения поведения и позиций, связанных с религией, допустимы в армии, хотя не могут быть применены к гражданским лицам. Выбирая военную карьеру, военнослужащие добровольно соглашаются с системой военной дисциплины и ограничениями прав и свобод, которые она предполагает (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Калач против Турции», § 28, а также Постановление Европейского суда от 24 февраля 1998 г. по делу «Лариссис и другие против Греции» (Larissis and Others v. Greece), § 50 - 51, Reports 1998-I, относительно прозелитизма в армии). Точно так же при рассмотрении дел с точки зрения статьи 10 Конвенции Европейский суд указывал, что необходимо учитывать особые условия военной жизни и конкретные «обязанности» и ответственность, присущие военному персоналу, поскольку военнослужащие связаны обязанностью осмотрительности в отношении исполнения своих обязанностей (см. Постановление Европейского суда от 16 декабря 1992 г. по делу «Хаджианастассиу против Греции» (Hadjianastassiou v. Greece), § 39 и 46, Series A, № 252, и Постановление Европейского суда от 22 октября 2009 г. по делу «Пасько против Российской Федерации» (Pasko v. Russia), жалоба № 69519/01, § 86, касавшиеся раскрытия военнослужащим доверенной ему конфиденциальной информации). Европейский суд также установил, что различия между военнослужащими и гражданскими лицами в сфере свободы выражения мнения являются оправданными с точки зрения статьи 14 Конвенции различиями между условиями военной и гражданской жизни и, конкретно, «обязанностями» и «ответственностью» военнослужащих (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Энгел и другие против Нидерландов», § 103). Наконец, необходимо отметить, что пункт 2 статьи 11 Конвенции прямо указывает, что допускается введение законных ограничений осуществления военнослужащими права на свободу собрания и объединения с другими (см. Постановление Большой палаты от 12 ноября 2008 г. по делу «Демир и Байкара против Турции» (Demir and Baykara v. Turkey), жалоба № 34503/97, § 119).

136. В то же время Европейский суд подчеркивал, что положения Конвенции действуют и в военных казармах, и что военный персонал, как и другие лица, подпадающие под юрисдикцию государств-участников, имеет право на конвенционную защиту. Поэтому национальные власти не вправе ссылаться на специальный статус вооруженных сил для нарушения прав военнослужащих. Любые ограничения их конвенционных прав, чтобы быть оправданными, должны удовлетворять тесту необходимости в демократическом обществе (см., в отношении статьи 10 Конвенции, Постановление Европейского суда от 25 ноября 1997 г. по делу «Григориадес против Греции» (Grigoriades v. Greece), § 45 — 48, Reports 1997-VII, и Постановление Европейского суда от 19 декабря 1994 г. по делу «Ассоциация демократических солдат Австрии» и Губи против Австрии» (Vereinigung demokratischer Soldaten Osterreichs and Gubi v. Austria), § 36 - 40, Series A, № 302).

137. Кроме того, что касается ограничений семейной и личной жизни военнослужащих, особенно когда соответствующие ограничения затрагивают «наиболее сокровенную часть личной жизни лица», должны быть «особенно серьезные причины», чтобы подобное вмешательство могло удовлетворять требованиям пункта 2 статьи 8 Конвенции. В частности, должна существовать разумная пропорциональность между установленными ограничениями и законной целью защиты национальной безопасности. Такие ограничения приемлемы, только когда существует реальная угроза оперативной эффективности вооруженных сил. Утверждения об угрозе оперативной эффективности должны быть «подкреплены конкретными примерами» (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Смит и Грейди против Соединенного Королевства», § 89, и упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Лустиг-Прин и Беккет против Соединенного Королевства», § 82).

138. Обращаясь к обстоятельствам настоящего дела, Европейский суд отмечает, что власти Российской Федерации выдвинули несколько доводов для оправдания различия в обращении между военнослужащими — мужчинами и женщинами в отношении права на отпуск по уходу за ребенком. Европейский суд рассмотрит их поочередно.

139. Во-первых, что касается довода об особой социальной роли женщин в воспитании детей, Европейский суд отмечает, что в деле «Петровиц против Австрии» (упоминавшемся выше) он указывал на постепенную эволюцию общества в сторону более равного распределения обязанностей мужчин и женщин по воспитанию детей. В этом деле Европейский суд не нашел возможным установить, что различие по признаку пола в отношении пособий в связи с отпуском по уходу за ребенком, существовавшее в Австрии в 1980-х годах, нарушало статью 14 Конвенции во взаимосвязи со статьей 8 Конвенции. В частности, Европейский суд принял во внимание имевшуюся в период, относящийся к обстоятельствам дела, значительную неоднородность правовых систем государств-участников в сфере родительских пособий. В то же время он с удовлетворением отметил, что в 1990 году австрийское законодательство изменилось, и право на отпуск по уходу за ребенком было распространено на отцов. Австрийские власти не могли быть подвергнуты критике за постепенное, отражающее развитие общества в этой сфере, введение законодательства, которое в период, относящийся к обстоятельствам дела, являлось весьма прогрессивным для Европы (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Петровиц против Австрии», § 39 — 43). В недавнем деле «Веллер против Венгрии» Европейский суд установил, что отстранение биологических отцов от права на получение родительских пособий, на которое имели право матери, приемные отцы и опекуны, составляло дискриминацию по признаку родительского статуса (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Веллер против Венгрии», § 30 — 35).

140. Соответствующие международные и сравнительно-правовые материалы (см. § 49 - 75 настоящего Постановления) свидетельствуют о том, что развитие общества, которое началось в 1980-х годах, как признано в деле Петровица, значительно продвинулось с тех пор. Оно свидетельствует, что в большинстве европейских стран, включая Россию, сегодня законодательство предусматривает, что отпуск по уходу за ребенком может использоваться мужчинами и женщинами из числа гражданских лиц, тогда как страны, ограничивающие право на отпуск по уходу за ребенком только женщинами, находятся в незначительном меньшинстве (см. § 72 настоящего Постановления). Еще важнее для настоящего дела тот факт, что в значительном количестве государств-участников военнослужащие — мужчины и женщины имеют право на отпуск по уходу за ребенком (см. § 74 настоящего Постановления). Из вышеизложенного следует, что современные европейские общества сделали шаг в сторону более равного распределения между мужчинами и женщинами обязанностей по воспитанию детей и что воспитательная функция мужчины признается во все большей степени. Европейский суд не может пренебрегать распространением и последовательным развитием взглядов и сопутствующими правовыми изменениями в национальном законодательстве государств-участников по данному вопросу (см. с необходимыми изменениями упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Смит и Грейди против Соединенного Королевства», § 104).

141. Кроме того, Европейский суд полагает, что ссылка властей Российской Федерации на позитивную дискриминацию является ошибочной. Различие в обращении с военнослужащими — мужчинами и женщинами в части права на отпуск по уходу за ребенком явно не направлено на устранение неблагоприятного положения женщин в обществе или «фактического неравенства» мужчин и женщин (см. противоположный пример в упоминавшемся выше Постановлении Большой палаты по делу «Стек против Соединенного Королевства», § 61 и 66). Европейский суд соглашается с заявителем и третьей стороной в том, что такое различие имело следствием закрепление гендерных стереотипов и что оно являлось неблагоприятным как для карьеры женщин, так и для семейной жизни мужчин.

142. Различие в обращении также не может быть оправдано традициями, преобладающими в данной стране. Европейский суд уже устанавливал, что государство-участник не может поощрять традиционные гендерные роли и гендерные стереотипы (см. прецедентную практику, упомянутую в § 127 настоящего Постановления). Вместе с тем, согласно российскому законодательству и мужчинам, и женщинам из гражданских лиц может быть предоставлен отпуск по уходу за ребенком, и за семьей остается право выбора, кому из родителей брать отпуск по уходу за ребенком, Европейский суд не убежден доводом о том, что российское общество не готово согласиться с таким равенством между мужчинами и женщинами, служащими в вооруженных силах.

143. Европейский суд заключает из вышеизложенного, что ссылка на традиционное распределение гендерных ролей в обществе не может оправдывать исключение мужчин, включая военнослужащих, из числа лиц, которым предоставляется отпуск по уходу за ребенком. Европейский суд согласен с Палатой в том, что гендерные стереотипы, такие как восприятие женщин как основных лиц, осуществляющих уход за детьми, а мужчин как основных кормильцев в семье, не могут сами по себе являться достаточным оправданием для различий в обращении, так же как и аналогичных стереотипов, основанных на расе, происхождении, цвете кожи и сексуальной ориентации.

144. Европейский суд не убежден и вторым доводом властей Российской Федерации о том, что предоставление военнослужащим-мужчинам отпуска по уходу за ребенком негативно скажется на боеспособности и оперативной эффективности вооруженных сил, тогда как предоставление отпуска по уходу за ребенком военнослужащим-женщинам не несет такой угрозы, поскольку женщин в вооруженных силах меньше, чем мужчин. Нет никаких сведений о том, что российские власти когда-либо проводили экспертное исследование или статистический анализ, чтобы установить численность военнослужащих-мужчин, которым потребуется предоставлять трехлетний отпуск по уходу за ребенком в тот или иной период, и оценить, как это может повлиять на оперативную эффективность армии. С точки зрения Европейского суда, только тот факт, что все военнослужащие-мужчины имеют «детородный» возраст, как утверждают власти Российской Федерации (см. § 113 настоящего Постановления), недостаточен, чтобы оправдать различие в обращении между военнослужащими разного пола. Статистическая информация, предоставленная властями Российской Федерации по запросу Европейского суда, является неубедительной (см. § 113 и 114 настоящего Постановления), так как не отражает общей численности военнослужащих (военнослужащих, проходящих службу по контракту и призыву) или количество военнослужащих-мужчин, имеющих детей в возрасте до трех лет. Таким образом, она не позволяет установить даже приблизительный процент военнослужащих-мужчин, которым потребуется отпуск по уходу за ребенком в какой-либо период. Вместе с тем, в отсутствие исследований намерений военнослужащих-мужчин взять отпуск по уходу за ребенком или какой-либо статистической информации о гражданских лицах, невозможно провести оценку, сколько военнослужащих-мужчин могут действительно воспользоваться возможностью получения отпуска по уходу за ребенком. Довод властей Российской Федерации о том, что таких военнослужащих будет много, противоречит их же утверждению о том, что единичное дело не является особой системной проблемой в соответствии с Конвенцией (см. § 118 настоящего Постановления). При этих обстоятельствах Европейский суд не может принять довод властей Российской Федерации об угрозе оперативной эффективности армии, поскольку он «не подкреплен конкретными примерами» (см. обзор прецедентной практики в § 137 настоящего Постановления).

145. Кроме того, Европейский суд отмечает отсутствие гибкости в российском законодательстве в отношении отпуска по уходу за ребенком в войсках. Он не удовлетворен доводом властей Российской Федерации о том, что российское законодательство предусматривает исключения в норме о непредоставлении военнослужащим-мужчинам отпуска по уходу за ребенком. Пункт 7 статьи 32 Положения о порядке прохождения военной службы (см. § 48 настоящего Постановления), на который ссылаются власти Российской Федерации, предусматривает предоставление трехмесячного отпуска, который очевидно отличается от трехлетнего отпуска по уходу за ребенком. Из постановления Конституционного Суда Российской Федерации следует, что это положение не устанавливает обычного отпуска по уходу за ребенком, поскольку его целью является предоставление военнослужащему разумного срока для решения вопроса об организации ухода за ребенком и в зависимости от результатов о дальнейшем прохождении военной службы (см. § 34 настоящего Постановления). Что касается ссылки властей Российской Федерации на пункт 9 статьи 10 Федерального закона «О статусе военнослужащих» (см. § 47 настоящего Постановления), заявитель ссылался на данную правовую норму, однако национальные суды установили, что она не может служить основанием для предоставления трехлетнего отпуска по уходу за ребенком военнослужащему (см. § 17 и 26 настоящего Постановления). Кроме того, из постановления Конституционного Суда и решений национальных судов по делу заявителя следует, что российское законодательство не дает военнослужащему права на трехлетний отпуск по уходу за ребенком. В этой связи Европейский суд придает особое значение решениям суда первой и кассационной инстанций, которые указывали, что «военнослужащие мужского пола не имеют права на трехлетний отпуск по уходу за ребенком даже в случаях, когда дети остаются без материнской заботы» и что «военнослужащему мужского пола ни при каких обстоятельствах не может быть предоставлен отпуск по уходу за ребенком» (см. § 26 и 29 настоящего Постановления). Европейский суд также отмечает Решение от 8 декабря 2006 г., установившее, что предоставление заявителю в порядке исключения отпуска по уходу за ребенком является незаконным (см. § 32 настоящего Постановления).

146. Что касается примеров дел, в которых отпуск по уходу за ребенком предоставлялся военнослужащим-мужчинам, Европейский суд отмечает, что власти Российской Федерации привели только один такой пример (см. § 117 настоящего Постановления), и его недостаточно, с точки зрения Европейского суда, чтобы продемонстрировать существование устоявшейся национальной практики (см. аналогичный подход в Постановлении Европейского суда от 16 декабря 2010 г. по делу «Кожокар против Российской Федерации» (Kozhokar v. Russia), жалоба № 33099/08, § 93, и Постановлении Европейского суда по делу «Хорват против Хорватии» (Horvat v. Croatia), жалоба № 51585/99, § 44, ECHR 2001-VIII). Остальные примеры, приведенные властями Российской Федерации, касаются предоставления отпуска по уходу за ребенком сотрудникам милиции и, следовательно, не относятся к обстоятельствам настоящего дела. Таким образом, власти Российской Федерации не представили убедительных доказательств, показывающих, что исключение, на которое они ссылались, применяется на практике, или доказывающих, что военнослужащие-мужчины действительно могут получить отпуск по уходу за ребенком, если им это необходимо.

147. При этом Европейский суд согласен, что с учетом важности армии для защиты национальной безопасности отдельные ограничения по предоставлению отпуска по уходу за ребенком могут быть оправданы, если они не являются дискриминационными. С точки зрения Европейского суда, существуют другие средства достижения законной цели защиты национальной безопасности, чем ограничение предоставления отпуска по уходу за ребенком военнослужащим-женщинам или лишение всех военнослужащих возможности его получения. Фактически в значительном числе государств-участников военнослужащие обоих полов имеют право на получение отпуска по уходу за ребенком (см. § 74 настоящего Постановления). Европейский суд с особым интересом отмечает правовые нормы, определяющие предоставление отпуска по уходу за ребенком в таких странах, как Нидерланды, Германия и Соединенное Королевство (см. § 75 настоящего Постановления). Их пример показывает, что существуют способы, которые могут быть применимы для согласования законной озабоченности оперативной эффективностью армии и обеспечения равного обращения с военнослужащими обоих полов в сфере отпуска по уходу за ребенком.

148. Европейский суд принимает во внимание статью 1 Конвенции МОТ № 111 «О дискриминации в области труда и занятости», согласно которой всякое различие, недопущение или предпочтение в отношении определенной работы, основанной на специфических требованиях таковой, не считается дискриминацией (см. § 52 настоящего Постановления). Однако Европейский суд не убежден, что недопущение предоставления отпуска по уходу за ребенком в настоящем деле может рассматриваться как основанное на требованиях воинской службы. Действительно, военнослужащим-женщинам может предоставляться отпуск по уходу за ребенком, а запрет касается только военнослужащих-мужчин. В то же время Европейский суд полагает, что специфические требования, предъявляемые воинской службой, могут не допускать предоставления отпуска по уходу за ребенком любым военнослужащим обоих полов, если их тяжело заменить в несении службы вследствие таких факторов, как иерархическое положение, редкая техническая специальность и участие в активных боевых действиях. В России в противоположность этому предоставление отпуска по уходу за ребенком зависит исключительно от пола военнослужащего. Не допуская предоставления отпуска по уходу за ребенком военнослужащим-мужчинам, данное положение устанавливает полный запрет. Оно автоматически применяется ко всем военнослужащим-мужчинам, независимо от их положения в армии, возможности их замены или личной ситуации. Общий и автоматический запрет, применяемый к группе лиц на основании их пола, должен рассматриваться как выходящий за приемлемые пределы усмотрения, какими бы широкими они ни были, и несовместимый с требованиями статьи 14 Конвенции.

149. Европейский суд отмечает, что заявитель, служивший в должности оперативного дежурного группы боевого управления, мог быть заменен другими военнослужащими любого пола. Знаменательно, что подобные должности в войсковой части заявителя часто занимали военнослужащие-женщины и что его самого заменяли при исполнении его обязанностей военнослужащие-женщины (см. § 11 настоящего Постановления). В то же время военнослужащие-женщины имели безусловное право на трехлетний отпуск по уходу за ребенком. Заявитель в противоположность этому не имел такого права только потому, что был мужчиной и, таким образом, подвергался дискриминации по признаку пола.

150. Наконец, что касается довода властей Российской Федерации о том, что, подписав военный контракт, заявитель отказался от своего права не подвергаться такой дискриминации, Европейский суд полагает, что с учетом фундаментальной важности запрещения дискриминации по признаку пола не может считаться приемлемым, чтобы лица, подписавшие отказ от своих прав, могли подвергаться дискриминации, поскольку это будет противоречить важным публичным интересам (см. аналогичный подход в отношении расовой дискриминации — Постановление Большой палаты по делу «D.H. и другие против Чехии» (D.H. and Others v. Czech Republic), жалоба № 57325/00, § 204, ECHR 2007-IV).

151. С учетом вышеизложенного Европейский суд полагает, что недопущение использования отпуска по уходу за ребенком военнослужащими-мужчинами, в то время как военнослужащие-женщины имеют на него право, не может быть разумно или объективно оправдано. Европейский суд заключает, что различие в обращении, которому подвергся заявитель, должно быть приравнено к дискриминации по признаку пола.

152. Следовательно, имело место нарушение статьи 14 Конвенции во взаимосвязи со статьей 8 Конвенции.

II. Предполагаемое несоблюдение статьи 34 Конвенции

153. Заявитель жаловался на то, что посещение им прокурора незадолго до заседания Большой палаты составляло вмешательство в его право индивидуальной жалобы, предусмотренное статьей 34 Конвенции, которая в соответствующих частях предусматривает:

«Суд может принимать жалобы от любого физического лица... которые утверждают, что явились жертвами нарушения одной из Высоких Договаривающихся Сторон их прав, признанных в настоящей Конвенции или в Протоколах к ней. Высокие Договаривающиеся Стороны обязуются никоим образом не препятствовать эффективному осуществлению этого права».

A. Доводы сторон

1. Заявитель

154. Заявитель утверждал, что никаких оснований для прихода прокурора в его квартиру не было. Во-первых, он не скрывал от властей информации о женитьбе на своей бывшей жене и рождении их четвертого ребенка. Наоборот, он уведомил об этом свою войсковую часть. Если существовала необходимость в получении дополнительной информации от него, его можно было бы вызвать в прокуратуру повесткой, которая в деле отсутствовала. Утверждение властей Российской Федерации о том, что повестки были ему направлены, не подтверждены доказательствами. Кроме того, представляется важным, что ночные посещения являются незаконными согласно национальному законодательству. По мнению заявителя, из вышеизложенного следует, что единственной причиной ночных визитов было оказание на него давления перед заседанием Большой палаты в нарушение статьи 34 Конвенции (он ссылался на Постановление Европейского суда от 13 июля 2006 г. по делу «Попов против Российской Федерации» (Popov v. Russia), жалоба № 26853/04, § 249, Постановление Европейского суда от 13 апреля 2006 г. по делу «Федотова против Российской Федерации» (Fedotova v. Russia), жалоба № 73225/01, § 51, Постановление Европейского суда от 8 ноября 2007 г. по делу «Князев против Российской Федерации» (Knyazev v. Russia), жалоба № 25948/05, § 115, и Постановление Европейского суда от 31 января 2008 г. по делу «Рябов против Российской Федерации» (Ryabov v. Russia), жалоба № 3896/04, § 59). Фактически заявитель и его семья были встревожены и испуганы.

155. Что касается утверждения властей Российской Федерации о том, что заявитель исказил факты относительно прихода прокурора (см. § 157 настоящего Постановления), заявитель признал, что была допущена опечатка в возрасте одного из родителей его жены в копии жалобы на английском языке (версия на русском языке была верной). Тем не менее заявитель настаивал на том, что остальная информация, предоставленная им, была верной. По его мнению, власти Российской Федерации намеревались очернить его с целью ослабить его позиции.

2. Власти Российской Федерации

156. Власти Российской Федерации утверждали, что в действительности прокурор пришел к заявителю 31 марта 2011 г., в 21.00. Целью этого визита являлось не запугивание заявителя, а получение актуальной информации о его текущем положении, в частности, о месте проживания заявителя, его жены и их детей, а также о выплатах алиментов ребенку со стороны матери. Прокурор вызывал заявителя в прокуратуру на 30 или 31 марта 2011 г., так как заявитель не явился в назначенное время, прокурор пришел к нему домой. Заявитель, однако, отказался отвечать на вопросы прокурора, продемонстрировав неуважение к властям. Власти Российской Федерации считали, что национальные органы не препятствовали в осуществлении заявителем своего права на обращение в Европейский суд.

157. Наконец, ссылаясь на свои объяснения в отношении предполагаемого нарушения права на обращение в Европейский суд, власти Российской Федерации утверждали, что заявитель имел склонность к преувеличению и искажению информации. Так, посещение прокурора состоялось в 21.00, а не в 22.00. Заявитель, кроме того, лгал относительно возраста родителей его жены.

B. Мнение Европейского суда

158. Европейский суд напоминает, что особую важность для функционирования системы индивидуальных жалоб, установленной статьей 34 Конвенции, является возможность заявителей или потенциальных заявителей свободно общаться с Европейским судом, не подвергаясь какой-либо форме давления со стороны властей для отзыва или изменения своих жалоб (см., в частности, Постановление Европейского суда от 16 сентября 1996 г. по делу «Акдивар и другие против Турции» (Akdivar and Others v. Turkey), § 105, Reports 1996-IV, и Постановление Европейского суда от 18 декабря 1996 г. по делу «Аксой против Турции» (Aksoy v. Turkey), § 105, Reports 1996-VI). В этом контексте «давление» включает не только прямое принуждение и очевидные действия по устрашению, но и другие ненадлежащие косвенные действия или контакты, призванные воспрепятствовать использованию конвенционного средства защиты или заставить отказаться от него (см. Постановление Европейского суда от 25 мая 1998 г. по делу «Курт против Турции» (Kurt v. Turkey), § 159, Reports 1998-III).

159. Вопрос о том, составляли ли контакты властей и заявителя неприемлемую в значении статьи 34 Конвенции практику или нет, должен рассматриваться в свете конкретных обстоятельств дела. В этом смысле необходимо учитывать уязвимость заявителя и его подверженность влиянию со стороны властей (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Акдивар и другие против Турции», § 105, и упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Курт против Турции», § 160). Даже неформальные «беседы» с заявителем, не говоря уже об официальном допросе относительно страсбургского разбирательства, могут рассматриваться как форма устрашения (см. противоположный пример в Постановлении Большой палаты по делу «Сысоева и другие против Латвии» (Sisojeva and Others v. Latvia), жалоба № 60654/00, § 117 и последующие, ECHR 2007-II).

160. Европейский суд отмечал, что в принципе для властей государства-ответчика нецелесообразны прямые контакты с заявителем в связи с рассмотрением его дела в Европейском суде (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда от 31 января 2008 г. по делу «Рябов против Российской Федерации», § 59 - 65, упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Федотова против Российской Федерации», § 51, Постановление Европейского суда от 31 мая 2001 г. по делу «Акдениз и другие против Турции» (Akdeniz and Others v. Turkey), жалоба № 23954/94, § 118 — 121, Постановление Европейского суда от 28 октября 1998 г. по делу «Ассенов и другие против Болгарии» (Assenov and Others v. Bulgaria), § 169 — 171, Reports 1998-VIII, и Постановление Европейского суда от 28 июля 1998 г. по делу «Эрги против Турции» (Ergi v. Turkey), § 105, Reports 1998-IV). В частности, если власти государства-ответчика имеют основания полагать, что в конкретном деле право индивидуальной жалобы было нарушено, наиболее подходящим для государства-ответчика было бы обратиться в Европейский суд и уведомить его об этом. Допросы местных национальных властей также могут быть истолкованы заявителем как попытка запугать его (см. Постановление Большой палаты по делу «Танрыкулу против Турции» (Tanrikulu v. Turkey), жалоба № 23763/94, § 131 - 133, ECHR 1999-IV).

161. В то же время Европейский суд напоминает, что не каждое наведение справок властями о жалобе в Европейский суд может рассматриваться как «запугивание». Например, Европейский суд установил, что встречи властей с заявителем с целью заключить мировое соглашение не влекут за собой нарушение его права индивидуальной жалобы, если доказано, что меры, принимаемые государством-ответчиком в контексте заключения соглашений с заявителем, не имеют какой-либо формы давления, запугивания или принуждения (см. Постановление Европейского суда от 27 января 2011 г. по делу «Евгений Алексеенко против Российской Федерации» (Yevgeniy Alekseyenko v. Russia), жалоба № 41833/04, § 168 - 174). В других делах, касавшихся допроса местными национальными властями заявителя об обстоятельствах, ставших основой его заявления, Европейский суд не установил в отсутствие доказательств фактов давления или запугивания, что заявителю создавались препятствия при осуществлении его права индивидуальной жалобы (см. Решение Европейского суда от 9 июля 2002 г. по делу «Мануссос против Чехии и Германии» (Manoussos v. Czech Republic and Germany), жалоба № 46468/99, и Постановление Европейского суда от 21 февраля 2002 г. по делу «Матьяр против Турции» (Matyar v. Turkey), жалоба № 23423/94, § 158 — 159).

162. Возвращаясь к обстоятельствам настоящего дела, Европейский суд отмечает, что вечером 31 марта 2011 г. сотрудник местной военной прокуратуры прибыл в квартиру заявителя. Сотрудник прокуратуры утверждал, что он проводит проверку по запросу Уполномоченного Российской Федерации при Европейском суде по правам человека. Сотрудник прокуратуры задавал вопросы о семейной жизни заявителя и просил предоставить документы. Он пробыл в квартире заявителя примерно час и покинул ее только после того, как заявитель подписал письменное заявление об отказе отвечать на вопросы.

163. Европейский суд допускает, что заявитель и его семья испытывали страх после прихода прокурора к ним домой. Тем не менее не имеется данных о том, что посещение, которое, по-видимому, преследовало цель получения новой информации относительно семейного положения заявителя для подготовки объяснений властей Российской Федерации Европейскому суду (см. § 41 и 156 настоящего Постановления), и сопутствующие обстоятельства были направлены на то, чтобы принудить заявителя отозвать или изменить свою жалобу или иным образом вмешаться в эффективное осуществление его права на обращение в Европейский суд, или действительно имели такое следствие. Таким образом, нельзя считать установленным, что власти государства-ответчика препятствовали заявителю в осуществлении его права индивидуальной жалобы. Соответственно, государство-ответчик не допустило несоблюдения своих обязательств по статье 34 Конвенции.

III. Применение статьи 41 Конвенции

164. Статья 41 Конвенции предусматривает:

«Если Европейский суд объявляет, что имело место нарушение Конвенции или Протоколов к ней, а внутреннее право Высокой Договаривающейся Стороны допускает возможность лишь частичного устранения последствий этого нарушения, Европейский суд, в случае необходимости, присуждает справедливую компенсацию потерпевшей стороне».

A. Ущерб

165. Заявитель требовал 400000 евро в качестве компенсации морального вреда. В качестве компенсации материального ущерба он требовал 59855 рублей 12 копеек, ссылаясь на доходы, которые он получил бы, если бы не был подвергнут дисциплинарным взысканиям за свое отсутствие во время его отпуска по уходу за ребенком.

166. Власти Российской Федерации утверждали, что требования о компенсации материального ущерба не были подтверждены какими-либо документами. Заявитель не подвергался дисциплинарным взысканиям даже до рождения ребенка. Он, кроме того, получил материальную помощь в размере, превышающем ущерб, который он предположительно понес. Требование о компенсации морального вреда являлось чрезмерным. Заявителю был предоставлен отпуск по уходу за ребенком, он получил материальную помощь, следовательно, не испытал никаких страданий в связи с предполагаемым нарушением Конвенции.

167. Европейский суд отмечает, что заявитель не предоставил никаких документов, обосновывающих его требование о компенсации материального ущерба. Европейский суд, следовательно, отклоняет данное требование.

168. Что касается морального вреда, Европейский суд полагает, что заявитель испытал страдание и разочарование вследствие дискриминации по признаку пола, которой он подвергся. Оценивая указанные обстоятельства на справедливой основе, Европейский суд присуждает заявителю 3000 евро в качестве компенсации морального вреда, а также любой налог, подлежащий начислению на указанную выше сумму.

B. Судебные расходы и издержки

169. Ссылаясь на договор об оказании юридических услуг, заявитель требовал 5000 евро в качестве компенсации судебных расходов, понесенных им во время разбирательства дела в Большой палате.

170. Власти Российской Федерации полагали, что суммы, компенсации которых требовал заявитель, были чрезмерными. Заявителю были предоставлены 850 евро в порядке освобождения от оплаты юридической помощи Европейским судом. Дело не было сложным и не требовало большой работы со стороны представителей заявителя. Кроме того, согласно договору об оказании юридических услуг заявитель должен был выплатить своим представителям 160000 рублей, то есть примерно 4000 евро.

171. В соответствии с прецедентной практикой Европейского суда заявитель имеет право на возмещение расходов и издержек лишь в той мере, насколько было доказано, что они были действительно понесены, являлись необходимыми и были разумными по размеру. В настоящем деле, учитывая имеющиеся в его распоряжении документы и то обстоятельство, что заявителю были выплачены 850 евро в порядке освобождения от оплаты юридической помощи, Европейский суд признает разумным присудить заявителю 3150 евро в счет возмещения судебных расходов и издержек, понесенных в рамках разбирательства внутри страны, а также любой налог, обязанность уплаты которого может быть возложена на заявителя.

C. Процентная ставка при просрочке платежей

172. Европейский суд полагает, что процентная ставка при просрочке платежей должна определяться исходя из предельной кредитной ставки Европейского центрального банка плюс три процента.

НА ОСНОВАНИИ ИЗЛОЖЕННОГО СУД:

1. отклонил 16 голосами «за» и одним — «против» предварительные возражения властей Российской Федерации;

2. постановил 16 голосами «за» и одним — «против», что имело место нарушение статьи 14 Конвенции во взаимосвязи со статьей 8 Конвенции;

3. постановил 14 голосами «за» и тремя — «против», что государство-ответчик не допустило несоблюдения своих обязательств в соответствии со статьей 34 Конвенции;

4. постановил 14 голосами «за» и тремя — «против», что:

a) государство-ответчик обязано в течение трех месяцев со дня вступления настоящего Постановления в силу в соответствии с пунктом 2 статьи 44 Конвенции выплатить заявителю следующие суммы, подлежащие переводу в рубли по курсу, который будет установлен на день выплаты:

i) 3000 евро (три тысячи евро), а также любой налог, подлежащий начислению на указанную выше сумму, в качестве компенсации морального вреда;

ii) 3150 евро (три тысячи сто пятьдесят евро), а также любой налог, обязанность уплаты которого может быть возложена на заявителя в связи с этой суммой, в качестве компенсации судебных расходов и издержек;

b) с даты истечения указанного трехмесячного срока и до момента выплаты на эти суммы должны начисляться простые проценты, размер которых определяется предельной кредитной ставкой Европейского центрального банка, действующей в период неуплаты, плюс три процента;

5. отклонил единогласно оставшуюся часть требований заявителя о справедливой компенсации.

Совершено на английском и французском языках и вынесено на открытом слушании 22 марта 2012 г. в соответствии с пунктами 2 и 3 правила 77 Регламента Суда.

Йохан КАЛЛЕВАРТ

В соответствии с пунктом 2 статьи 45 Конвенции и пунктом 2 правила 74 Регламента Суда к Постановлению прилагаются следующие особые мнения:

a) частично совпадающее и частично не совпадающее особое мнение судьи Паулу Пинту ди Албукерки;

b) частично не совпадающее особое мнение судьи Здравки Калайджиевой;

c) частично не совпадающее особое мнение судьи Ангелики Нусбергер, к которому присоединилась судья Ольга Федорова;

d) несовпадающее особое мнение судьи Драголюба Поповича.

ЧАСТИЧНО СОВПАДАЮЩЕЕ И ЧАСТИЧНО НЕ СОВПАДАЮЩЕЕ ОСОБОЕ МНЕНИЕ СУДЬИ ПАУЛУ ПИНТУ ДИ АЛБУКЕРКИ

Дело Маркина затрагивает вопрос значения родителей на ранней стадии жизни ребенка и оправданности особого родительского статуса военнослужащих. Я присоединяюсь к решению Европейского суда об установлении нарушения статьи 8 Конвенции во взаимосвязи со статьей 14 Конвенции, хотя и по причинам, в существенной степени отличающимся от изложенных в Постановлении. Данные причины связаны с природой права на отпуск по уходу за ребенком, которое может быть надлежащим образом проанализировано только с учетом развития защиты социальных прав в Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее — Конвенция). Кроме того, нахожу необходимым по практическим и теоретическим причинам проанализировать отдельно двойственную природу дискриминации, которую заявитель претерпел как военнослужащий: в отношении военнослужащих-женщин (вопрос о дискриминации по признаку пола) и в отношении гражданских лиц мужского пола (вопрос о дискриминации по признаку профессии). Наконец, я не могу согласиться с выводом о том, что по делу не было допущено несоблюдение статьи 34 Конвенции.

Я выражаю несогласие в части вопроса о соблюдении статьи 34 Конвенции. Я нахожу вмешательство в право заявителя на уважение жилища в ночное время неприемлемым. Независимо от точного времени начала визита в дом заявителя не оспаривается, что это случилось ночью. Европейский суд неоднократно отказывался признавать допустимым любой связанный с этим контакт национальных властей с заявителем и его семьей в период рассмотрения жалобы Европейским судом. В настоящем деле тяжесть вмешательства усугубляли два фактора. Во-первых, вмешательство произошло ночью в жилище заявителя, иными словами, в пространстве, имевшем особо личный характер, и в период значительной уязвимости заявителя и его семьи. Во-вторых, информация, которую требовало предоставить должностное лицо, осуществлявшее проверку, могла быть получена в другом месте и иным способом. Власти избрали порочный метод для получения информации, в которой они нуждались. Если они не стремились к запугиванию, остается фактом, что их поведение было объективно запугивающим и воспринималось как таковое заявителем и его семьей, что повлекло несоблюдение требований статьи 34 Конвенции.

Отпуск по уходу за ребенком затрагивает следующий за декретным отпуском период санкционированного невыхода на работу, в течение которого трудовой договор, отношения и права, вытекающие из него, сохраняются. Право на отпуск по уходу за ребенком является конвенционным. Отпуск по уходу за ребенком относится не только к сфере действия статьи 8 Конвенции, содействующей семейной жизни и затрагивающей способ ее организации, но и непосредственно следует из нее. Отпуск по уходу за ребенком защищен статьей 8 Конвенции, поскольку является существенной гарантией связи родителя и его ребенка в период чрезвычайной уязвимости и особых потребностей последнего. Семейные связи, которые защищаются таким образом, могут быть основаны на биологической связи материнства или отцовства или на правовой связи усыновления или любой другой эквивалентной с правовой точки зрения связи. Право на отпуск по уходу за ребенком является фундаментальным конвенционным правом, относящимся к сердцевине семейных прав человека.

Таким образом, право на отпуск по уходу за ребенком имеет два дополнительных аспекта: во-первых, это социальное право, которое защищает положение работника по отношению к работодателю, и, во-вторых, это конвенционное право, которое защищает связь между родителем и ребенком. Иными словами, право на отпуск по уходу за ребенком является не новым конвенционным правом, а лишь дополнительным аспектом права на уважение семейной жизни, который Конвенция в качестве живого инструмента, безусловно, охватывает. Из данной мотивировки следуют определенные важные практические последствия. Прежде всего государства имеют позитивное обязательство по созданию правовой системы отпуска по уходу за ребенком, и, кроме того, отпуск по уходу за ребенком защищен статьей 8 Конвенции независимо от дискриминационного нарушения статьи 14 Конвенции.

Европейский суд предоставляет все более широкую защиту социальных прав с точки зрения Конвенции за счет ее статьи 14. Согласно утвердившейся практике статья 14 Конвенции охватывает не только пользование правами, предусмотренными Конвенцией, но и теми правами, которые «относятся к сфере» конвенционного положения и которые государство нашло нужным гарантировать, даже если при этом оно выходит за пределы требований самой Конвенции <1>. Основываясь на этом методе толкования, Европейский суд критиковал дискриминационное применение социальных прав, относящихся к сфере действия положений Конвенции <2>. Но социальные права вытекают также непосредственно из конвенционных положений без ссылки на дискриминационное обращение с заявителем, как, например, право на медицинское обслуживание лиц, находящихся под государственным контролем <3>, право на медицинское обслуживание каждого гражданина <4>, право на здоровую окружающую среду <5>, право на жилье <6> <7>, право на пенсию по старости <8> <9>, право на коллективные переговоры и право на забастовку <10>. Признано право на справедливую процедуру определения социальных прав лица <11>.

---

<1> Данный принцип был впервые сформулирован Европейским судом в деле, «относящемся к определенным аспектам законодательства об использовании языков в процессе образования в Бельгии» (существо жалобы) (Case «relating to certain aspects of the laws on the use of languages in education in Belgium» (merits) (Постановление от 23 июля 1968 г., p. 33, § 9, Series A, № 6). Иными словами, статья 14 Конвенции также применяется, когда «предмет неудобства... составляет одно из условий осуществления гарантированного права» (см. Постановление Европейского суда от 27 октября 1975 г. по делу «Национальный союз бельгийской полиции против Бельгии» (National Union of Belgian Police v. Belgium), § 45, Series A, № 19), или обжалуемые меры «связаны с осуществлением права, гарантированного» Конвенцией (см. Постановление Европейского суда от 6 февраля 1976 г. по делу «Шмидт и Дальстрем против Швеции» (Schmidt and Dahlström v. Sweden), § 39, Series A, № 21). Европейский суд дополнительно указал, что понятие дискриминации в значении статьи 14 Конвенции включает дела, в которых лицо или группа лиц подвергаются в отсутствие надлежащего оправдания менее благоприятному обращению, чем другие, даже если Конвенция не требует более благоприятного обращения (см. Постановление Европейского суда от 28 мая 1985 г. по делу «Абдулазиз, Кабалес и Балкандали против Соединенного Королевства» (Abdulaziz, Cabales and Balkandali v. United Kingdom), § 82, Series A, № 94).

<2> Таких как различные режимы освобождения от налогов для резидентов и нерезидентов (см. Постановление Европейского суда по делу «Дарбю против Швеции» (Darby v. Sweden), § 33 — 34, Series A, № 187), различные режимы оказания помощи в особых случаях для граждан и неграждан (см. Постановление Европейского суда от 16 сентября 1996 г. по делу «Гайгусуз против Австрии» (Gaygusuz v. Austria), § 50, Reports of Judgments and Decisions 1996-IV), различные обязательства по внесению взносов по социальному страхованию для неженатых бездетных мужчин в возрасте 45 лет и старше и незамужних женщин того же возраста (см. Постановление Европейского суда от 21 февраля 1997 г. по делу «Ван Ралте против Нидерландов» (Van Raalte v. Netherlands), § 43, Reports 1997-I), различные режимы пенсионного обеспечения для замужних женщин и женатых мужчин (см. Постановление Европейского суда по делу «Весселс-Бергервут против Нидерландов» (Wessels-Bergervoet v. Netherlands), жалоба № 34462/97, § 54, ECHR 2002-IV), различные режимы пенсионного обеспечения для бывших военнослужащих (см. Постановление Европейского суда от 26 ноября 2002 г. по делу «Бухень против Чехии» ( Bucheò v. Czech Republic), жалоба № 36541/97, § 74 — 76) и различные режимы пенсионного обеспечения для граждан и неграждан (см. Постановление Большой палаты по делу «Андреева против Латвии» (Andrejeva v. Latvia), жалоба № 55707/00, § 88 - 91, ECHR 2009-...).

<3> Данное право следует из статьи 3 Конвенции (см. Постановление Большой палаты по делу «Ильхан против Турции» ( Ýlhan v. Turkey), жалоба № 22277/93, § 87, ECHR 2000-VII, Постановление Большой палаты по делу «Кудла против Польши» ( Kud³a v. Poland), жалоба № 30210/96, § 91 - 94, ECHR 2000-XI, Постановление Европейского суда по делу «Муизель против Франции» (Mouisel v. France), жалоба № 67263/01, § 40 — 42, ECHR 2002-IX, Постановление Большой палаты от 10 марта 2009 г. по делу «Палади против Молдавии» (Paladi v. Moldova), жалоба № 39806/05, § 71, Постановление Европейского суда от 16 февраля 2010 г. по делу «V.D. против Румынии» (V.D. v. Romania), жалоба № 7078/02, § 94 — 99, и Постановление Европейского суда от 20 апреля 2010 г. по делу «Слюсарев против Российской Федерации» (Slyusarev v. Russia), жалоба № 60333/00, § 43).

<4> Данное право основано на статье 8 Конвенции (см. Постановление Европейского суда по делу «Гласс против Соединенного Королевства» (Glass v. United Kingdom), жалоба № 61827/00, § 74 - 83, ECHR 2004-II, Постановление Европейского суда по делу «Тысенц против Польши» ( Tysi¹c v. Poland), жалоба № 5410/03, § 107 — 108, ECHR 2007-I, и Постановление Большой палаты по делу «A, B и C против Ирландии» (A, B and C v. Ireland), жалоба № 25579/05, § 245, ECHR 2010-...) или на статье 2 Конвенции (см. Постановление Европейского суда от 23 марта 2010 г. по делу «Оял против Турции» (Oyal v. Turkey), жалоба № 4864/05, § 72).

<5> Данное право следует из статьи 8 Конвенции (см. Постановление Европейского суда от 9 декабря 1994 г. по делу «Лопес Остра против Испании» ( López Ostra v. Spain), § 51, Series A, № 303-C, Постановление Европейского суда от 19 февраля 1998 г. по делу «Гуэрра и другие против Италии» (Guerra and Others v. Italy), § 57 — 60, Reports 1998-I, Постановление Европейского суда от 8 июля 2003 г. по делу «Хаттон и другие против Соединенного Королевства» (Hatton and Others v. United Kingdom), § 96 - 99, Reports 2003-VIII, и Постановление Европейского суда от 26 июля 2011 г. по делу «Георгел и Георгета Стоическу против Румынии» (Georgel and Georgeta Stoicescu v. Romania), жалоба № 9178/03, § 61 - 62) или из статьи 2 Конвенции (см. Постановление Большой палаты по делу «Енерилдыз против Турции» ( Öneryýldýz v. Turkey), жалоба № 48939/99, § 90, ECHR 2004-XII). В случае конфликта социальных прав Европейский суд даже заключал, что позитивное обязательство государства по защите окружающей среды пользуется приоритетом по отношению к обязательству защиты образа жизни меньшинств при соответствующем планировании (см. Постановление Большой палаты по делу «Чапман против Соединенного Королевства» (Chapman v. United Kingdom), жалоба № 27238/95, § 96, 113 - 115, ECHR 2001-I).

<6> Уклонение от предоставления надлежащего жилья осуждалось в соответствии со статьей 3 Конвенции (см. Постановление Европейского суда по делу «Молдован и другие против Румынии» (Moldovan and Others v. Romania) (N 2), жалобы № 41138/98 и 64320/01, § 107 (g) и 110, ECHR 2005-VII, и Постановление Большой палаты от 21 января 2011 г. по делу «M.S.S. против Бельгии и Греции» (M.S.S. v. Belgium and Greece), жалоба № 30696/09, § 263 — 264) или в соответствии со статьей 8 Конвенции (см. Решение Европейского суда от 4 мая 1999 г. по делу «Мардзари против Италии» (Marzari v. Italy), жалоба № 36448/97, что касается «индивидуальных страданий от серьезной болезни», и Постановление Европейского суда от 9 октября 2007 г. по делу «Станкова против Словакии» ( Stanková v. Slovakia), жалоба № 7205/02, § 60 — 62, в котором мотивировка Конституционного суда была признана «убедительной»). Кроме того, Европейский суд оценивал публичную жилищную политику с точки зрения ее влияния на права собственников (см. Постановление Европейского суда от 21 февраля 1986 г. по делу «Джеймс и другие против Соединенного Королевства» (James and Others v. United Kingdom), § 46, Series A, № 98, Постановление Европейского суда от 19 декабря 1989 г. по делу «Меллахер и другие против Австрии» (Mellacher and Others v. Austria), § 45, Series A, № 169, Постановление Европейского суда от 28 сентября 1995 г. по делу «Спадеа и Склабрино против Италии» (Spadea and Scalabrino v. Italy), § 29, Series A, № 315-B, и Постановление Большой палаты по делу «Хуттен-Чапская против Польши» (Hutten-Czapska v. Poland), жалоба № 35014/97, § 224 - 225, 239, ECHR 2006-VIII).

<7> Право на жилье судья проиллюстрировал делами различной тематики, включая дела о сожжении дома цыган и о нападении на гражданку бродячих собак. К предоставлению жилья нуждающимся эти дела отношения не имеют (прим. переводчика).

<8> Европейский суд нашел, что «совершенно недостаточная» пенсия вызывает вопрос с точки зрения статьи 3 Конвенции (см. Решение Европейского суда от 23 апреля 2002 г. по делу «Лариошина против Российской Федерации» (Larioshina v. Russia), жалоба № 56869/00, и Решение Европейского суда от 18 июня 2009 г. по делу «Будина против Российской Федерации» (Budina v. Russia), жалоба № 45603/05) или в соответствии со статьей 2 Конвенции (см. Постановление Европейского суда от 25 октября 2005 г. по делу «Кутепов и Аникеенко против Российской Федерации» (Kutepov and Anikeyenko v. Russia), жалоба № 68029/01, § 62, и Решение Европейского суда от 1 декабря 2009 г. по делу «Хук и другие против Румынии и Германии» (Huc v. Romania and Germany), жалоба № 7269/05, § 59).

<9> Тем не менее соответствующие жалобы Европейский суд признает неприемлемыми, ссылаясь на то, что заявители не доказали, что недостаточный размер пенсии является жестоким обращением с ними (прим. переводчика).

<10> Европейский суд выводит право на коллективные переговоры, предусмотренное статьей 6 Европейской социальной хартии из свободы создания профсоюзов, установленной статьей 11 Конвенции, несмотря на тот факт, что государство-ответчик не признало статью 6 при ратификации Хартии (см. Постановление Большой палаты по делу «Демир и Байкара против Турции» (Demir and Baykara v. Turkey), жалоба № 34503/97, § 153 and 154, ECHR 2008-...). Этот подход был повторно применен в Постановлении Европейского суда от 21 апреля 2009 г. по делу «Энерджи Яппи-Ел Сен» против Турции» (Enerji Yapi-Yol Sen v. Turkey) (жалоба № 68959/01, § 24, 31 — 32), в котором было признано право на забастовку в соответствии со статьей 11 Конвенции.

<11> Например, порядок определения пособий по болезни (см. Постановление Европейского суда от 29 мая 1986 г. по делу «Фельдбругге против Нидерландов» (Feldbrugge v. Netherlands), § 40, Series A, № 99), пособий по социальному страхованию в соответствии с системой страхования от несчастных случаев в промышленности (см. Постановление Европейского суда от 29 мая 1986 г. по делу «Доймеланд против Германии» (Deumeland v. Germany), § 75, Series A, № 100) или реверсивные пенсии (см. Постановление Европейского суда от 24 августа 1993 г. по делу «Масса против Италии» (Massa v. Italy), § 26, Series A, № 265-B). Позитивное обязательство по учреждению судебной системы, обеспечивающей эффективную защиту социального права, уже раскрывалось Европейским судом (см. Постановление Европейского суда по делу «Даниленков и другие против Российской Федерации» (Danilenkov and Others v. Russia), жалоба № 67336/01, § 136, ECHR 2009-...).

Признание социальных прав Европейским судом с точки зрения Конвенции содержит два принципиальных противоречия. Отмечается, что, действуя таким образом, Европейский суд выходит за пределы своей компетенции и создает международно-правовые обязательства, на которые не давали согласия государства — участники Конвенции, поскольку учредители намеревались признать в Конвенции только гражданские и политические права <*>. Этот довод не является безупречным по двум причинам. Во-первых, он пренебрегает целью Конвенции как договора, который предусматривает «развитие» прав человека в свете Всеобщей декларации прав человека, содержащей экономические и социальные права. Это явное намерение выражено в преамбуле к Конвенции и подтверждается конвенционными положениями о праве на вступление в профсоюз и запрете принудительного труда, а также последующим принятием протоколов о праве на уважение собственности и праве на образование <**>. Кроме того, отсутствует бесспорная грань между гражданскими и социальными правами, и большинство гражданских прав имеют социальные и экономические производные <***>.

---

<*> См., например, Renucci, Traité de Droit Europeen des Droits de l'Homme, Paris, 2007, pp. 492 — 493. Явлением того же порядка следует считать критику, согласно которой отсутствует ясное определение права, которое «относится к сфере» положения Конвенции, отсутствует разграничение между делами, которые следует рассматривать с точки зрения статьи 14 Конвенции и статьи 1 Протокола № 12 к Конвенции, и, таким образом, любое право, установленное национальным законодательством, может быть искусственно отнесено «к сфере действия» самой Конвенции (например, Tomuschat, «Social rights under the European Charter on Human Rights», in Breitenmoser (Hrsg.), Human Rights, Democracy and the Rule of Law: Liber Amicorum Luzius Wildhaber, Zurich, 2007, p. 862 — 863, Sudre, «La protection des Droits Sociaux par la Cour Européenne des Droits de l'Homme: Un Exercise de „Jurisprudence Fiction“?», in Revue Trimestrelle des Droits de l'Homme, 55, 2003, p. 770, и Lucas-Albertini, Le Revirement de Jurisprudence de la Cour Européenne des Droits de l'Homme, Brussels, 2008, p. 326).

<**> О социальной составляющей Конвенции см., в частности, Pellonpää , «Economic, social and cultural rights», in MacDonald/Matscher/Petzold (eds.), The European system for the protection of human rights, Dordrecht, 1993, pp. 859 — 866, Costa, «La Cour Européenne des Droits de l'Homme et la Protection des Droits Sociaux», in Revue Trimestrelle des Droits de l'Homme, 21, 2010, pp. 212 — 216, и Eichenhofer, «Der sozialrechtliche Gehalt der EMRK-Menschenrechte», in Hohmann-Dennhardt/Masuch/Villiger, Festschrift für Renate Jaeger, Grundrechte und Solidarität , Durchsetzung und Verfahren, 2011, pp. 628 — 635.

<***> См. Постановление Европейского суда от 9 октября 1979 г. по делу «Эйри против Ирландии» (Airey v. Ireland), § 26, Series A, № 32. Дела, затрагивающие финансовые последствия для государства, не обязательно выпадают из юрисдикции Европейского суда, поскольку обеспечение основных гражданских прав предполагает публичные расходы. Таким примером является положение об оплачиваемой государством юридической и интерпретативной помощи. По сути гражданские и социальные права взаимозависимы и взаимосвязаны. Отсутствует водораздел между двумя различными наборами прав человека. В этом отношении см., например, преамбулу к Европейской социальной хартии, преамбулу к Факультативному протоколу к Международному пакту об экономических, социальных и культурных правах, Венскую декларацию и программу действий, принятую на Всемирной конференции по правам человека (A/CONF.157/23, 12 июля 1993, § 5), и Рекомендацию № 1415 Парламентской Ассамблеи Совета Европы от 23 июня 1999 г.

Во-вторых, данный довод не учитывает природу Конвенции как «живого инструмента», который развивается и приспосабливается к реальным обстоятельствам европейцев. В то время как подготовительные материалы в отношении Конвенции свидетельствуют об особой озабоченности ее составителей по поводу защиты гражданских и политических прав на континенте, незадолго до этого опустошенном войной и сопутствующими тяжкими нарушениями прав человека <*>, эта озабоченность не соответствует обстоятельствам европейцев в настоящее время. Стабилизация Конвенции не только отступала бы от общих правил толкования договора, которые отводят вспомогательную роль подготовительным материалам и отдают предпочтение букве, цели и предмету положения (см. пункт 1 статьи 31 Венской конвенции о праве международных договоров), но и не учитывало подлинные намерения составителей, а именно создание инструмента, гарантирующего права, которые являются практическими и эффективными, а не теоретическими и иллюзорными.

---

<*> См. Travaux préparatoires 1, p. 194.

Кроме того, утверждается, что по существу неясный и технический характер социальных прав делает их неисполнимыми в судебном порядке. Считается, что социальные права представляют собой цели политических стремлений или программ действия, обращенных к политическим и административным ветвям государственной власти и не подлежащих судебной проверке. Данный довод не учитывает понятия минимального содержания фундаментальных прав <1>. Социальные права, как и любые другие фундаментальные права, имеют минимальное содержание, которое может и должно определяться и применяться судами в соответствии с этой задачей, особенно в период финансовых сложностей, когда социальные права в первую очередь оказываются под ударом <2>. Если государство пользуется широким усмотрением при осуществлении целесообразных мер социальной политики, в задачу Европейского суда входит определение того, относятся ли они к границам «разумного» <3>. Разумность социальной политики государства оценивается с точки зрения пропорциональности в том смысле, что она должна не только равномерно распределяться среди различных социальных групп, но и уравновешивать фактическое неравенство, уделять особое внимание наиболее уязвимым социальным группам <4>. Например, мера социальной политики будет «неразумной», то есть непропорциональной, если она не учитывает наиболее нуждающихся лиц. Далее устанавливается соприкосновение применения «разумной» социальной политики и обязательной гарантии минимального содержания социального права <5>. Как красноречиво выражался судья Уильям Бреннан, «в этом случае общественная поддержка возвышается от простой благотворительной до средства насаждения всеобщего благополучия и обеспечивает блага свободы нам и нашему потомству» <6>.

---

<1> Следует учитывать понятие минимального содержания обязательств, разработанное Комитетом ООН по экономическим, социальным и культурным правам. В своем Общем комментарии № 3 Комитет выразил «мнение о том, что минимальное содержание обязательства должно обеспечивать удовлетворение по меньшей мере минимального содержательного уровня каждого из прав, обеспечиваемого каждым государством-участником» (см. Общий комментарий № 3, UN doc. E/1991/23, § 10, подтвержденный Общим комментарием № 12, UN doc. E/2000/22, § 17, Общий комментарий № 13, E/C.12/1999/10, § 57, Общий комментарий № 14, UN doc. E/C.12/2000/4, § 43 — 47, и Общий комментарий № 15, UN doc. E/C.12/2002/11, § 37 — 40, Общий комментарий № 17, E/C.12/GC/17, § 39, Общий комментарий № 18, E/C.12/GC/18, § 31, Общий комментарий № 19, E/C.12/GC/19, § 59, и Общий комментарий № 21, E/C.12/GC/21, § 55). Лимбургские принципы осуществления Международного пакта об экономических, социальных и культурных правах (UN Doc. E/CN.4/1987/19) и Маастрихтские руководящие принципы, касающиеся нарушений экономических, социальных и культурных прав (UN Doc. E/C.12/2000/13), дополнительно разъяснили обязательства государств в сфере экономических и социальных прав. В своей Резолюции № 1993/14 Комиссия по правам человека предложила государствам «рассмотреть определяющие особые национальные стандарты, направленные на осуществление минимального содержания обязательств, обеспечивающего достижение минимального содержательного уровня каждого из (экономических, социальных и культурных) прав». В ежегодном докладе за 1994 год Межамериканская комиссия по правам человека провозгласила, что «обязательство государств-участников соблюдать и защищать права человека в пределах своей юрисдикции, предусмотренные Американской декларацией и Американской конвенцией, обязывает их независимо от уровня экономического развития гарантировать минимальный уровень этих прав». Комитет министров Совета Европы (Рекомендация № R (2000) 3 от 19 января 2000 г.), а также Европейский комитет по социальным правам также отстаивают необходимость правовой защиты минимального уровня определенных социальных прав (что касается позиции Комитета, см. Mikkola, Social Human Rights in Europe, Porvoo, 2010, pp. 316 — 317). Наконец, известные специалисты по международному праву также поддерживают этот подход, см., например, Alston, «Out of the abyss: the challenges confronting the new U.N. Committee on Economic, Social and Cultural Rights», in Human Rights Quarterly, 9, 1987, pp. 352 — 353, Craven, The International Covenant on Economic, Social and Cultural Rights: A perspective on its development, Oxford, 1995, pp. 141 — 143, Liebenberg, «Adjudicating social rights under a transformative Constitution», in Langford (ed.), Social rights jurisprudence, Emerging trends in international and comparative law, Cambridge, 2008, pp. 89 — 91, Fredman, Human Rights Transformed, Positive rights and positive duties, Oxford, 2008, pp. 84 — 87, Tushnet, Weak Courts, Strong Rights, Princeton, 2009, pp. 242 — 247, и Kerdoun, «La Place des Droits Économiques , Sociaux et Culturels dans le Droit International des Droits de l'Homme», in Revue Trimestrelle des Droits de l'Homme, 22, 2011, p. 511.

<2> Подчеркивая этот пункт, Alexy в «A Theory of Constitutional Rights», Oxford, 2002, p. 344, пишет: «именно в эпоху кризиса даже минимальная конституционная защита социальных прав представляется обязательной». То же самое указано в Alston/Quinn, «The nature and scope of States Parties' obligations under the International Covenant on Economic, Social and Cultural Rights», in Human Rights Quarterly, 9, 1987, p. 164: «Меры по обеспечению уважения прав человека должны приниматься в плохие времена, так же как в хорошие. Действительно, в периоды наибольших тягот, экономического или политического характера, гарантии прав человека приобретают величайшее значение», и Dankwa/Flinterman/Leckie, «Commentary to the Maastricht Guidelines on Violations of Economic, Social and Cultural Rights», in Human Rights Quarterly, 20, 1998, p. 717: «Каждое государство, принявшее правовые обязательства... признает, что при любых обстоятельствах, включая периоды, характеризуемые недостаточностью ресурсов, основные минимальные обязательства и соответствующие существенные права должны сохраняться».

<3> Что касается оценки «разумности» выбора политики в сфере социальных прав, см. недавние дела «Валков и другие против Болгарии» (Valkov and Others v. Bulgaria), жалобы № 2033/04, 19125/04, 19475/04, 19490/04, 19495/04, 19497/04, 24729/04, 171/05 и 2041/05, § 91 — 97, Постановление от 25 октября 2011 г. (не вступившее в силу), «Бах против Соединенного Королевства» (Bah v. United Kingdom), жалоба № 56328/07, § 37 и 50, Постановление от 27 сентября 2011 г. и «Схейтемакер против Нидерландов» (Schuitemaker v. Netherlands), жалоба № 15906/08, Решение от 4 мая 2010 г. и постановления, упоминавшиеся выше в связи с правом на жилье. Принцип осуществления социальных прав в судебном порядке, существующий в европейском праве прав человека, поддерживается всеобщим правом прав человека (см. CESCR Общий комментарий № 3 упоминавшийся выше, § 4 — 5, Общий комментарий № 9, E/C.12/1998/24, § 10, упоминавшиеся выше Лимбургские принципы, § 19, и упоминавшиеся выше Маастрихтские принципы, § 22), межамериканским (Inter-American Court of Human Rights, Acevedo Buendia et al. v. Peru, 1 июля 2009 г., § 102 — 103, и Inter-American Commission on Human Rights, Report on Admissibility and Merits № 38/09, 27 марта 2009 г., § 140 — 147) и африканским правом прав человека (African Commission on Human and Peoples' Rights, The Social and Economic Rights Action Center for Economic and Social Rights (SERAC) v. Nigeria, Communication № 155/96, 27 мая 2002 г., § 61, 62, 64, 68, и Purohit and Moore v. Gambia, Communication № 241/2001, 29 мая 2003 г., § 81 — 83).

<4> См. дело, «относящееся к определенным аспектам законодательства об использовании языков в процессе образования в Бельгии» (существо жалобы), Постановление от 23 июля 1968 г., p. 34, § 10, Series A, № 6 («определенные правовые неравенства имеют целью только устранение фактических неравенств»), Постановление Большой палаты по делу «Стек и другие против Соединенного Королевства» (Stec and Others v. United Kingdom), жалоба № 65731/01, § 51 и 66, ECHR 2006-VI, Постановление Большой палаты по делу «D.H. и другие против Чехии» (D.H. and Others v. Czech Republic), жалоба № 57325/00, § 175, 181 - 182, ECHR 2007-IV, Постановление Большой палаты по делу «Оршуш и другие против Хорватии» ( Oršuš and Others v. Croatia), жалоба № 15766/03, § 147 — 148, 182, ECHR 2010-..., Постановление Европейского суда от 17 февраля 2011 г. по делу «Андрле против Чехии» (Andrle v. Czech Republic), жалоба № 6268/08, § 48, и Постановление Европейского суда от 23 марта 2010 г. по делу «Оял против Турции» (Oyal v. Turkey), жалоба № 4864/05. Тот же подход принят Европейским комитетом по социальным правам (International Association Autism-Europe v. France, Complaint № 13/2002, decision of 4 ноября 2003 г., § 53) после решений некоторых национальных судов, таких как Конституционный суд Германии (см. основополагающее решение от 18 июня 1975 г., BVerfGE 40, 133, о конституционном праве на «достойное существование»), Федеральный суд Швейцарии (см. дело V. v. Einwohnergemeinde X. und Regierungsrat des Kantons Bern, решение от 9 июня 2006 г., о предполагаемом конституционном праве на «минимальные условия существования») и в рамках переходной Конституции Конституционного суда Португалии (см. Decisions № 39/1984, 330/1989, 148/1994, 62/2002 и 509/2002, о конституционной гарантии минимального «социального дохода» и «социального минимума, достаточного для достойной жизни» в публичном секторе в отношении здоровья и образования). Этот европейский стандарт соответствует всеобщему стандарту прав человека (см. CESCR, упоминавшийся выше Общий комментарий № 3, § 12, «Statement by the Committee: An evaluation of the obligation to take steps to the „maximum of available resources“ under an optional protocol to the Covenant», E/C.12/2007/1, 10 мая 2007 г., § 4, упоминавшиеся выше Лимбургские принципы, § 39, и упоминавшиеся выше Маастрихтские руководящие принципы, § 20) и межамериканский критерий прав человека (Pueblo Bello Massacre v. Colombia, постановление от 31 января 2006 г., § 111, 123, Comunidad Indígena Yakye Axa v. Paraguay, постановление от 17 июня 2005 г., § 68, 167 — 168, и Villagrán — Morales et al. v. Guatemala, 19 ноября 1999 г., § 144, 191).

<5> Это сочетание критериев признано CESCR в «Statement by the Committee», упоминавшемся выше, § 8 (f), и Конституционным судом Южной Африки в «Government of the Republic of South Africa and Others v. Grootboom and Others», Case CCT 11/00, 4 октября 2000 г., § 33, 36, 44, «Minister of Health and Others v. Treatment Action Campaign and Others», Case CCT 8/02, 5 июля 2002 г., § 34, 79, и в «Mazibuko and Others v. City of Johannesburg and Others», CCT 39/09, 8 октября 2009 г., § 67, и the Joint Committee on Human Rights of the House of Lords, Twenty-Ninth Report: Economic and social rights, 10 августа 2008 г., § 172, 181. Следует отметить, что подобное сочетание не порождает полностью взаимозаменяемых критериев, поскольку тест «разумности» (или пропорциональности) не охватывает исключительно минимальные обязательства. Возможны дела, в которых минимальные обязательства исполнены, но государства все же не приняли меры разумной (пропорциональной) социальной политики.

<6> Goldberg v. Kelly, 397 U.S. 254, 1970.

Вышеизложенные соображения неизбежно ведут к следующему заключению: социальное право может быть выведено из конвенционного положения, даже если оно предусмотрено Европейской социальной хартией, и государство-участник не связано соответствующим положением этой Хартии <*>. Так, сам по себе факт того, что пункт 2 статьи 27 Европейской социальной хартии гарантирует право на отпуск по уходу за ребенком, не препятствует признанию отпуска по уходу за ребенком в качестве конвенционного права, предусмотренного статьей 8 Конвенции, даже если государство-участник не присоединилось к первой. В настоящем деле заслуживает внимания, что государство-участник приняло пункт 2 статьи 27 Европейской социальной хартии, как и почти все другие участники Конвенции, и это подтверждает неоспоримый характер права с точки зрения международного права. В подтверждение этого формирующегося с точки зрения Конвенции права могут быть приведены научные и правовые доводы.

---

<*> Известные правоведы указывали относительно защиты социальных прав, предусмотренных Европейской социальной хартией, в соответствии с Европейской конвенцией о защите прав человека и основных свобод (упоминавшееся выше Sudre, pp. 761 — 766, и Arandji — Kombé , «Quelques perspectives pour les 10 prochaines années ?», in Olivier De Schutter (coord.), The European Social Charter: A Social Constitution for Europe, Brussels, 2010, p. 159).

В научных исследованиях приводятся данные о первостепенном значении физических и психологических связей родителя и ребенка на самой ранней стадии жизни последнего. Эти исследования свидетельствуют об очевидных преимуществах отпуска по уходу за ребенком, включая уменьшение показателей младенческой смерти и долгосрочные последствия для познавательных и социоэмоциональных свойств ребенка. Иными словами, имеется взаимосвязь между отпуском по уходу за ребенком и состоянием здоровья и успеваемостью ребенка <*>. Если бы такое право на отпуск по уходу за ребенком не подлежало защите и реализации, общее благополучие ребенка могло бы существенно пострадать, и связь между родителем и ребенком была бы значительно ослаблена. Таким образом, отпуск по уходу за ребенком оказывается существенным инструментом социальной политики, обеспечивающим общее благополучие ребенка и здоровое развитие семейных связей.

---

<*> См., в частности, Cools/Fiva/Kirkebøen , Causal effects of paternity leave on children and parents, Discussion Papers № 657, Statistics Norway, 2011; Rege/Solli, The Impact of Paternity Leave on Long-term Father Involvement, Cesifo Working Paper № 3130, 2010; Lamb, The Role of Father in Child Development, Hoboken, 2010; Liu/Skans, «The duration of paid parental leave and children's scholastic performance», in The B.E. Journal of Economic Analysis and Policy, 2010, vol. 10; Han/Ruhm/Waldfogel, «Parental leave policies and parents' employment and leave taking», in Journal of Policy Analysis and Management, 2009, Vol. 28, № 1; Gupta/Smith/Verner, Child Care and Parental Leave in the Nordic Countries: A Model to Aspire to?, IZA Discussion Paper № 2014, 2006; Tanaka/Waldfogel, «Effects of parental leave and Work Hours on Fathers' Involvement with their Babies», in Community, Work and Family, 10, 2007, № 4; Tanaka, «Parental leave and Child Health Across OECD Countries», in The Economic Journal, 2005, 115, pp. 7 — 28; Ruhm, «Parental Employment and Child Cognitive Development», in Journal of Human Resources, 2004, vol. 39, pp. 155 — 192; Jaumotte, «Labour force participation women: empirical evidence on the role of policy and others determinants in OECD countries», OECD Economic Studies, 2004; Tamis-Lemonda/Cabrera, «Handbook of Father Involvement: Multidisciplinary Perspectives, Mahwah», NJ, 2002; Ermisch/Francesconi, «Family Structure and Mothers' Behaviour and Children's Achievements», in Journal of Population Economics, 2001, pp. 249 — 270). Отпуск по уходу за ребенком также обеспечивает повышение социальной мобильности для детей, происходящих из семей с низким доходом (Esping-Andersen, «Untying the Gordian Knot of Social Inheritance», Research in Social Stratification and Mobility, 21, 2004, pp. 115 — 39, and Waldfogel, «Social Mobility, Life Chances and the Early Years», CASE paper 88, 2004).

Помимо увеличивающихся научных данных о крайней важности отпуска по уходу за ребенком имеется также установившийся международный консенсус о признании права на отпуск по уходу за ребенком. Из 33 государств-участников Совета Европы только одно не предусматривает права на отпуск по уходу за ребенком вообще, два предусматривают право на отпуск по уходу за ребенком только для женщин, а все остальные предоставляют этот отпуск как мужчинам, так и женщинам. Военнослужащие обоих полов пользуются тем же правовым режимом, что и гражданские лица, или подобно им, за исключением пяти стран, в которых только военнослужащие-женщины имеют право на подобный отпуск. Политические органы Совета Европы закрепили этот консенсус в ряде резолюций и рекомендаций <1>. В рамках Европейского союза Директива ЕС об отпуске по уходу за ребенком (Директива Совета 96/34/EC от 3 июня 1996 г., пересмотренная Директивой Совета 2010/18/EU от 8 марта 2010 г.) образует обязательный стандарт для государств-участников Европейского союза, согласно которому отпуск по уходу за ребенком в принципе доступен для обоих родителей как непередаваемое индивидуальное право <2>. Данный консенсус в европейском праве прав человека отражен в международном трудовом праве, которое последовательно признает право на отпуск по уходу за ребенком с 1980-х годов, о чем свидетельствует ряд рекомендаций Международной организации труда: Рекомендация о работниках с семейными обязанностями (R165), 1981, § 22 (1) - (3), Рекомендация о работе на условиях неполного рабочего времени (R182), 1994, § 13, и Рекомендация об охране материнства (R191) <3>, 2000, § 10 (3) - (5). Наконец, универсальное право прав человека присоединяется к вышеупомянутому консенсусу. Комитет ООН по экономическим, социальным и культурным правам (CESCR) отмечает, что исполнение статьи 3 Международного пакта об экономических, социальных и культурных правах в отношении статьи 9 требует, в частности, установления адекватного отпуска в связи с родами для женщин, отцовского отпуска для мужчин и отпуска по уходу за ребенком для мужчин и женщин <4>.

---

<1> Резолюция № 1274 (2002) Парламентской Ассамблеи Совета Европы об отпуске по уходу за ребенком предлагает государствам-участникам гарантировать принцип оплачиваемого отпуска по уходу за ребенком, в том числе отпуска усыновителя. Та же идея содержится в Рекомендации № 1769 (2006) «Необходимость сочетания трудовой деятельности и семейной жизни», в которой Ассамблея подчеркнула, что отпуск по уходу за ребенком должен быть доступным отцам и матерям и что должно уделяться «особое внимание тому, чтобы мужчины действительно использовали его». Рекомендация Комитета министров № R (96) о сочетании трудовой деятельности и семейной жизни и Рекомендация Rec (2007) 17 о стандартах гендерного равенства говорят о том же праве с возможностью частичного использования отпуска и его разделения между родителями. Наконец, Рекомендация Rec (2010) 4 о правах персонала вооруженных сил прямо указывает на право военнослужащих обоих полов на отпуск по уходу за ребенком.

<2> Суд Европейского союза уже указывал, что статьи рамочного соглашения об отпуске по уходу за ребенком, прилагаемого к Директиве Совета, могут быть использованы лицами в национальном суде (дело C-537/07, Постановление от 16 июля 2009 г., Gomez Limon, и о природе этого права, Henion/Le Barbier-Le Bris/Del Sol, Droit Social Européen et International, Paris, 2010, pp. 326 — 327).

<3> Вероятно, судья имеет в виду Рекомендацию № 181, так как Рекомендация № 191 посвящена вопросу о химических веществах (прим. переводчика).

<4> Общий комментарий № 16 (2005), E/C.12/2005/4, 11 августа 2005 г., § 26.

Вследствие этого широкого международного консенсуса в европейском и всеобщем праве прав человека и международном трудовом праве подход, принятый Европейским судом в деле «Петровиц против Австрии» (Petrovic v. Austria), явно устарел. Основной довод, выдвигавшийся в то время, согласно которому большинство государств — участников Совета Европы не предусматривают отпуска по уходу за ребенком для отцов, не соответствует реалиям сегодняшнего дня. Однако логика требует, чтобы из нового консенсуса были сделаны выводы. Если верно, что не остается причин для различия по признаку пола в отношении отпуска по уходу за ребенком, тем более следует заключить, что право на отпуск по уходу за ребенком само по себе сегодня воспринимается почти всеми членами Совета Европы и международного сообщества в целом как неотъемлемая часть и составной элемент правовой защиты семьи и связи между родителем и ребенком. Таким образом, можно заключить, что оплата отпуска по уходу за ребенком, по-видимому, не возложит необязательное и неосуществимое бремя на государственные средства. Иными словами, не может больше делаться вывод о том, что стоимость защиты прав человека в этой конкретной сфере не вытекает из выбора законных представителей народа. Общая основа законодательства государств — участников Совета Европы и международных правовых стандартов раскрывает новый аспект права на уважение семейной жизни — аспект, который приобретает широкую демократическую легитимность.

Соответственно, имеется позитивное обязательство государств — участников Конвенции по обеспечению наличия в правовой системе отпуска по уходу за ребенком <*>. Государства вправе создать систему совместного использования мужчинами и женщинами права на отпуск по уходу за ребенком или индивидуального права на отпуск по уходу за ребенком, которое не может быть передано другому родителю. Для содействия равенству полов государства могут ввести отцовскую квоту на отпуск, которая может быть использована только отцом и теряет силу в случае ее неиспользования. Правила, установленные Директивой об отпуске по уходу за ребенком, обязательны лишь для стран Европейского союза, и Конвенция не устанавливает тот же правовой стандарт в отсутствие европейского консенсуса относительно конкретной формы, продолжительности и условий отпуска по уходу за ребенком среди всех государств — участников Совета Европы. И все же режим, регулирующий право на отпуск по уходу за ребенком, как и другие социальные права, не полностью относится на усмотрение политического большинства. Некоторые основные признаки этого права просматриваются в свете Конвенции, и такой режим, следовательно, подлежит контролю Европейского суда. Поскольку классическая ахиллесова пята социальных прав заключается в их эффективности и судебном принуждении, ясное определение компетенции законодательной и судебной власти в осуществлении социальных прав приобретает особое значение.

---

<*> Прецедентная практика Европейского суда признает наличие позитивных обязательств по содействию в обеспечении эффективной семейной жизни, начиная с дела Маркса («Маркс против Бельгии» (Marckx v. Belgium), Постановление от 13 июня 1979 г., § 31, Series A, № 31). Это обязательство может заключаться в обеспечении адекватной законодательной базы, которая практическим и эффективным образом содействует праву на уважение семейной жизни, что подтверждено, во-первых, в деле «X и Y против Нидерландов» (X and Y v. Netherlands) (Постановление от 26 марта 1985 г., § 23, 28 - 30, Series A, № 91). Что касается связи ребенка с его родителями, Европейский суд даже признал, что «государство должно действовать способом, позволяющим обеспечить развитие этой связи, и должны быть установлены правовые гарантии, способствующие интеграции ребенка в его семью с момента рождения и в дальнейшем» («Иглесиас Хиль и A.U.I. против Испании» (Iglesias Gil and A.U.I. v. Spain), жалоба № 56673/00, § 49, ECHR 2003-V). Межамериканский суд по правам человека подтвердил обязанность государства принимать «меры, требуемые для развития существования детей в достойных условиях» (Консультативное заключение OC-17/2002 от 28 августа 2002 г., § 80, и пункт 7 заключения).

Во-первых, право на отпуск по уходу за ребенком принадлежит всем гражданам без какого-либо различия по признакам пола или профессии. Вооруженные силы, полиция и государственные служащие не исключаются из числа пользователей этого фундаментального права <*>. То же касается работающих на условиях неполного рабочего времени, по срочному трудовому договору или временных работников. Осуществление права на отпуск по уходу за ребенком в частном секторе экономики является результатом горизонтального влияния системы защиты прав человека <**>.

---

<*> Это также является твердой позицией Европейского комитета по социальным правам, как показывают соответствующие доклады о ситуации в государствах-участниках в отношении пункта 2 статьи 27 Хартии.

<**> Международно-правовая ответственность может возникать в связи с действиями частных лиц, нарушающих экономические и социальные права (например, Африканская комиссия по правам человека и народов, SERAC v. Nigeria, упоминавшееся выше, Межамериканская комиссия по правам человека, Maya Indigenous Communities of the Toledo District v. Belize, доклад № 40/04, дело 12.053, и Комитет по ликвидации дискриминации в отношении женщин, A.T. v. Hungary, 2/2003, и Комитет по правам человека, Länsmann v. Finland № 2, Communication № 671/1995).

Во-вторых, право на отпуск по уходу за ребенком имеет минимальное содержание. Конечная цель гармонизации труда, личной и семейной жизни для работающих родителей и равенства мужчин и женщин в отношении возможностей рынка труда и обращения на работе должны учитываться при установлении формы, длительности и условий отпуска по уходу за ребенком. В конце периода отпуска по уходу за ребенком работники имеют право возвратиться на ту же работу или, если это невозможно, на эквивалентную работу, совместимую с их трудовым контрактом или отношениями. Права, приобретенные или приобретаемые работником на дату начала отпуска по уходу за ребенком, должны сохраняться до конца отпуска по уходу за ребенком. Работники должны быть защищены против менее благоприятного обращения или увольнения по признаку обращения или использования отпуска по уходу за ребенком. Государства вправе решать, предоставляется ли отпуск по уходу за ребенком на полной или частичной основе, по частям или в форме системы перерыва карьеры, а также поставить право на отпуск по уходу за ребенком в зависимость от трудовой квалификации и (или) длительности трудового стажа, но государства не могут, например, требовать избыточного периода стажа. Государства также могут определять обстоятельства, при которых работодатель вправе откладывать предоставление отпуска по уходу за ребенком, если это отложение в исключительных случаях оправдано чрезвычайными обстоятельствами, связанными с деятельностью организации-работодателя.

В-третьих, обеспечение права на отпуск по уходу за ребенком является обязательством результата, которого государство обязано достичь в разумный срок за счет адекватных законодательных инструментов <*>. Это право может быть ограничено или даже отменено при исключительных обстоятельствах <**>, поскольку государство не ограничено жестким принципом недопустимости ретрогрессии социальных прав, если ретрогрессивные меры преследуют цели общего благосостояния и применяются прогрессивно и пропорционально <***>.

---

<*> Социальные права обычно рассматриваются как корреспондирующие обязательствам поведения, государство обязывается принимать все разумные законодательные и административные меры с целью достижения прогрессивной реализации права в пределах имеющихся средств и без временных ограничений. Но признается также существование социальных прав, корреспондирующих обязательствам результата. В своем первом решении Европейский комитет по социальным правам указал, что соблюдение минимального трудового возраста 15 лет требует фактического подавления и эффективного наказания деятельности, противоречащей этому стандарту (International Commission of Jurists v. Portugal, жалоба № 1/1998, § 32). Позднее Комитет нашел, что одного лишь одобрения законодательных мер, предусматривающих образование и профессиональную ориентацию инвалидов, недостаточно, поскольку государства должны обеспечить, чтобы данные законодательные меры имели конкретный и практический эффект. Если реализация социального права является «исключительно сложной и особенно дорогостоящей», допускается некоторая гибкость, но социальное право должно быть реализовано в «разумный срок, с измеримым продвижением и в степени, согласующейся с максимальным использованием доступных ресурсов» (International Association Autism Europe v. France, упоминавшееся выше, § 53, и European Roma Rights Centre v. Bulgaria, жалоба № 31/2005, § 37). В частности, в некоторых делах может быть целесообразно устанавливать срок для введения адекватных законодательных изменений, что признал допустимым Европейский суд в деле «Шекерович и Пашалич против Боснии и Герцеговины» ( Šekeroviæ and Pašaliæ v. Bosnia and Herzegovina), жалобы № 5920/04 и 67396/09, Постановление от 8 марта 2011 г. В исключительных случаях обязательство результата может быть возложено на государство на неопределенный срок (Постановление Европейского суда от 23 марта 2010 г. по делу «Оял против Турции» (Oyal v. Turkey), жалоба № 4864/05).

<**> Социальное право может быть отменено, если оно предоставлено ошибочно (см. Постановление Европейского суда от 26 июля 2011 г. по делу «Ивашкевич против Польши» (Iwaszkiewicz v. Poland), жалоба № 30614/06, § 55) или на основании ложных утверждений получателя (см. Постановление Европейского суда от 28 апреля 2009 г. по делу «Расмуссен против Польши» (Rasmussen v. Poland), жалоба № 38886/05, § 71) или тоталитарным режимом для личной выгоды члена правящей партии (см. с необходимыми изменениями Постановление Европейского суда от 9 июня 2011 г. по делу «Тесарж и другие против Чехии» ( Tesaø and Others v. Czech Republic), жалоба № 37400/06, § 73), но отмена не может лишать получателя основных средств к существованию (см. Постановление Европейского суда от 15 сентября 2009 г. по делу «Москаль против Польши» (Moskal v. Poland), жалоба № 10373/05, § 73 — 75).

<***> Что касается оценки ретрогрессивного законодательства, см. упоминавшееся выше дело «Валков и другие против Болгарии», что касается ретрогрессии, следующей из коллективного договора, см. дело «Айспуруа Ортис и другие против Испании» (Aizpurua Ortiz and Others v. Spain), жалоба № 42430/05, Постановление от 2 февраля 2010 г. Европейский подход существенно близок стандарту всеобщего права прав человека (Международный суд ООН, Правовые последствия строительства стены на оккупированной палестинской территории, консультативное заключение, I.C.J. Reports 2004, § 136, CESCR Общий комментарий № 3, упоминавшийся выше, § 9, Общий комментарий № 13, упоминавшийся выше, § 45, Общий комментарий № 14, упоминавшийся выше, § 29, 32, Общий комментарий № 17, упоминавшийся выше, § 27, Общий комментарий № 18, упоминавшийся выше, § 21, Общий комментарий № 21, упоминавшийся выше, § 46, 65, «Statement by the Committee», упоминавшееся выше, 10 мая 2007 г., § 9 — 10, Комитет по ликвидации расовой дискриминации, Ms.L.R. et al. v. Slovakia, Communication № 31/2003, CERD/C/66/D/31/2003, § 10.7, что касается юридической литературы, Craven, цитированный выше, pp. 129 — 134) и межамериканскому стандарту прав человека (Межамериканская комиссия, доклад № 27/09, дело 12.249, существо дела, Jorge Odir Miranda Cortez et al. v. El Salvador, 20 марта 2009 г., § 106, и Межамериканский суд, Five Pensioners Case, постановление от 28 февраля 2003 г., § 147).

Дискриминация военнослужащих

С учетом минимального содержания конвенционного права на отпуск по уходу за ребенком, как указывалось выше, дискриминационный правовой режим отпуска по уходу за ребенком или дискриминационное применение режима отпуска по уходу за ребенком нарушает статью 8 Конвенции как таковую и во взаимосвязи со статьей 14 Конвенции. Это справедливо и в настоящем деле. Я нахожу, что отказ в отпуске по уходу за ребенком заявителю был основан на сочетании двух различных дискриминационных оснований: статуса военнослужащего и пола. Оспариваемая дискриминация имела двойственную правовую природу: имела место не только дискриминация по признаку пола между военнослужащими мужского и женского пола, поскольку с военнослужащими-женщинами обращались более благоприятно, чем с военнослужащими-мужчинами, но и дискриминация по признаку профессии, поскольку гражданские лица пользовались более благоприятным обращением, чем военнослужащие. Я рассмотрю отдельно эти два вида дискриминационного обращения, чтобы доказать, что менее благоприятное обращение с военнослужащими неоправданно в любом случае. В дополнение к теоретической значимости разделения различных оснований дискриминации главное практическое следствие будет иметь для целей статьи 46 Конвенции.

Дискриминация по признаку пола

Российское законодательство не признает права военнослужащих-мужчин на отпуск по уходу за ребенком, тогда как женщины наделены таким правом. Подобное различие предусмотрено законом независимо от фактических должностей и обязанностей мужчин и женщин в вооруженных силах. Бланкетный и общий характер данной правовой нормы, не допускающий сбалансированных решений в зависимости от функций персонала, свидетельствует о том, что эта категория граждан (военнослужащие) была исключена законодателем только по признаку их пола. Ни преобладание мужчин-военнослужащих в вооруженных силах, ни «особая роль матерей при воспитании детей» не могут служить оправданием для столь радикального различия в обращении. В действительности согласно статистике лишь минимальный процент мужского гражданского населения использует отпуск по уходу за ребенком в России. Если такой процент был бы достигнут в вооруженных силах, не имелось бы оснований ожидать заметных изменений в обычной жизни вооруженных сил. Кроме того, одна традиция не может оправдать какую-либо дискриминацию <*>. Дискриминационный характер этого режима особенно проявляется, если учитывать, что гражданское население, мужчины и женщины, пользуются одними и теми же льготами. Если российский законодатель готов допустить равенство между гражданскими мужчинами и женщинами, которые пользуются отпуском по уходу за ребенком одинаковой продолжительности, трудно понять, почему такое равенство не гарантировано для военнослужащих-мужчин.

---

<*> В этом отношении представляют особый интерес Венская декларация и программа действий, принятые на Всемирной конференции по правам человека, Вена, 25 июня 1993 г. (упоминавшиеся выше, часть I, глава III, § 18). См. также Маастрихтские руководящие принципы (упоминавшееся выше, § 8).

Дискриминация по признаку профессии

Дискриминационный характер правового режима отпуска по уходу за ребенком в России можно оценить также с другой стороны. Сравнение военнослужащих и гражданских лиц свидетельствует о том, что национальное законодательство проявляет большую щедрость в отношении последних. Оборонный характер функций мужчин, служащих в Вооруженных силах России, не является решающим доводом. Во-первых, не усматривается фактических данных о конкретной угрозе для оперативной эффективности вооруженных сил в связи с возможным использованием права на отпуск по уходу за ребенком военнослужащими-мужчинами. Во-вторых, существуют альтернативные решения для организации военного персонала, позволяющие заменять военнослужащих-мужчин при использовании ими отпуска по уходу за ребенком без ущерба для нормального функционирования службы и приостанавливать отпуск по уходу за ребенком при наличии чрезвычайных обстоятельств, таких как угроза войны.

Для соблюдения международно-правовых обязательств с точки зрения Конвенции должно быть найдено правовое решение, которое избегает дискриминации, основанной на признаках пола и профессии. Понижение родительского статуса военнослужащих-женщин до нынешнего статуса военнослужащих-мужчин не только неразумно уменьшит степень социальной защиты, доступной для военнослужащих-женщин, но и поставит весь военный персонал в неоправданно менее благоприятное положение по отношению к гражданским лицам. Такое решение не устранит проблемы дискриминации по признаку профессии.

С учетом характера права на отпуск по уходу за ребенком как составного элемента стандарта достойной жизни следует принять во внимание урок Монтескье относительно обязанности государства обеспечить каждому гражданину «образ жизни, который не вредит их здоровью» <*>. Гарантировав надлежащим образом всеобщее использование права на отпуск по уходу за ребенком, государство-ответчик одновременно обеспечит право детей на здоровое развитие и соблюдение фундаментального семейного права, а также базовые условия для всех работников.

---

<*> «Милостыня, подаваемая от времени до времени нищему, отнюдь не исчерпывает обязанностей со стороны государства: на нем лежит долг обеспечить всех граждан верными средствами к жизни: пищей, приличной одеждой, таким образом жизни, который не вредит их здоровью»//Монтескье. О духе законов. Кн. XXIII. Гл. XXIX. С. 1758.

ЧАСТИЧНО НЕ СОВПАДАЮЩЕЕ ОСОБОЕ МНЕНИЕ СУДЬИ ЗДРАВКИ КАЛАЙДЖИЕВОЙ

Как и большинство, я не вижу оснований ставить под сомнение заявление государства-ответчика о том, что посещение жилища Маркина заместителем военного прокурора поздним вечером 31 марта 2011 г. было связано с разбирательством дела заявителя в Европейском суде. Я разделяю мнение о том, что это посещение вызвало страх у заявителя и его семьи.

Однако в отличие от большинства я не могу отклонить жалобу заявителя на несоблюдение статьи 34 Конвенции на том основании, что «не имеется данных о том, что данное посещение... и сопутствующие обстоятельства были рассчитаны на то, чтобы принудить заявителя отозвать или изменить свою жалобу или иным образом вмешаться в эффективное осуществление его права на обращение в Европейский суд, или действительно имели такое следствие».

По моему мнению, эта мотивировка изменяет бремя доказывания в контексте негативных обязательств государств, обязывая лицо «доказать вне всякого разумного сомнения», что действия властей были направлены или «рассчитаны» на предупреждение свободного осуществления права на обращение в Европейский суд, гарантированное Конвенцией. В соответствии со статьей 34 Конвенции государства-участники обязуются «не препятствовать эффективному осуществлению этого права», даже если им злоупотребляют. При таких обстоятельствах власти должны представить убедительное объяснение цели контактов с заявителями в отношении конвенционного разбирательства и доказать, что их поведение было законным и необходимым для достижения законной цели в публичном интересе. Я не убеждена объяснениями государства-ответчика в этом отношении. Я также не могу понять отношение к конвенционному разбирательству фактов относительно последующей личной жизни заявителя: его повторной женитьбы в 2008 году и рождения четвертого ребенка от связи с З. в том же году или демобилизации из армии в 2010 году по состоянию здоровья. Фактически власти Российской Федерации не ссылались в Большой палате ни на какие выводы прокурора. При таких обстоятельствах последнее посещение и допрос «относительно конвенционного разбирательства» являлись необязательными. Независимо от того, имелось ли намерение воспрепятствовать Маркину в поддержании его жалобы в Европейском суде, он был уведомлен о том, что посещение было связано с ним, и оно осуществлялось так, что могло быть воспринято как угрожающее, вызывающее страх у него и его семьи. Этого достаточно, чтобы возложить на власти ответственность за неисполнение обязательства «не препятствовать эффективному осуществлению права» на обращение в Европейский суд, гарантированное статьей 34 Конвенции.

Я также не могу присоединиться к мнению большинства о том, что отсутствие фактического последствия в виде отзыва или изменения жалобы может рассматриваться как показатель того, в какой степени власти исполнили или не исполнили это обязательство. Подобный критерий грозит сделать осуществление права на обращение в Европейский суд зависимым от подверженности заявителей любой форме давления. Иными словами, оно зависело бы от того, способны ли заявители достаточно стойко переносить возникшее запугивание без отзыва или изменения их жалоб. Я не убеждена в том, что данный подход правильно отражает дух статьи 34 Конвенции.

ЧАСТИЧНО НЕ СОВПАДАЮЩЕЕ ОСОБОЕ МНЕНИЕ СУДЬИ АНГЕЛИКИ НУСБЕРГЕР, К КОТОРОМУ ПРИСОЕДИНИЛАСЬ СУДЬЯ ОЛЬГА ФЕДОРОВА

Я полностью поддерживаю решение большинства в настоящем деле. Вместе с тем я не могу согласиться с выводом Европейского суда в части статьи 41 Конвенции. Поскольку было установлено нарушение статьи 8 Конвенции во взаимосвязи со статьей 14 Конвенции, справедливо присудить заявителю компенсацию судебных расходов и издержек. Но при особых обстоятельствах дела я выступаю против дополнительного присуждения компенсации морального вреда.

Дело затрагивает равенство мужчин и женщин. В отсутствие какого-либо оправдания российское законодательство применяет к военнослужащим мужского и женского пола различное обращение в отношении отпуска по уходу за ребенком. Таким образом, для Европейского суда является делом принципа реагировать на такое неравенство, которое затрагивает фундаментальные ценности, воплощенные в Конвенции.

Однако в то время, как в настоящем деле заявитель действительно подвергся иному обращению по сравнению с женщинами, это не означает, что обращение с ним было хуже во всех отношениях. Напротив, хотя ему пришлось ждать год до предоставления ему отпуска по уходу за ребенком и он получил лишь добровольную выплату, а не оплату, основанную на законе, очевидно, что в конечном счете полученная им материальная помощь (5900 евро) была намного больше, чем могла бы получить военнослужащая на его месте (см. § 45 постановления: 40% денежного содержания за полтора года при минимальной оплате в 37,50 евро в месяц).

В деле о равенстве и неравенстве невозможно не принимать во внимание этот важный фактор. Поэтому я нахожу несколько странным присуждение 3000 евро в качестве компенсации морального вреда в дополнение к добровольной выплате, которую уже получил заявитель. Даже если он испытал страдания и разочарование вследствие дискриминации по признаку пола, это было в значительной степени компенсировано добровольной выплатой. «Чистая выгода» заявителя могла быть ошибочно понята как приглашение бороться за социальные выплаты в Страсбурге.

Таким образом, я придерживаюсь мнения о том, что подход Палаты был гораздо более мудрым. В настоящем деле установление нарушения могло бы составить достаточную справедливую компенсацию.

НЕСОВПАДАЮЩЕЕ ОСОБОЕ МНЕНИЕ СУДЬИ ДРАГОЛЮБА ПОПОВИЧА

К моему большому сожалению, я не могу присоединиться к большинству коллег в данном деле. Мое несогласие связано не с доводами, выдвинутыми большинством, а в основном с оценкой фактов. Оно затрагивает два различных аспекта. Один из них относится к статье 8 Конвенции во взаимосвязи со статьей 14 Конвенции, тогда как другой связан со статьей 34 Конвенции.

I. Статья 8 Конвенции во взаимосвязи со статьей 14 Конвенции

1. Заявитель указал, что он развелся с женой по взаимному согласию 6 октября 2005 г. Он утверждал, что его сожительство с бывшей женой прекратилось сразу после этого, что вынудило его осуществлять уход за их тремя детьми самостоятельно. Заявитель также сообщил Европейскому суду, что его жена уехала в другой город через несколько дней после развода, что фактически случилось только через шесть дней после рождения их третьего ребенка. На основе этих утверждений большинство пришло к выводу о том, что сожительство бывших супругов действительно прекратилось.

На этом этапе мое мнение расходится с мнением большинства, поскольку представляется, что многие существенные элементы сожительства бывших супругов сохранились, несмотря на их соглашение о разводе. Эти элементы таковы.

a) Бывшая жена заявителя предположительно подписала трудовой договор в городе, в который она должна была переехать. Однако договор не был надлежащим образом зарегистрирован властями. Остается неясным, породил ли он соответствующие последствия для целей трудового законодательства.

b) В паспорте бывшей жены заявителя не был поставлен штамп, подтверждающий ее развод.

c) Хотя соглашение о разводе предусматривало, что бывшая жена будет выплачивать детские пособия заявителю, она никогда этого не делала. Заявитель не реагировал на такое поведение бывшей жены каким-либо образом. Он никогда не требовал выплат с ее стороны, не предъявлял к ней требований, хотя по закону мог это сделать на основании соглашения о разводе.

d) Тот факт, что бывшая жена заявителя представляла его интересы в судебном разбирательстве по несвязанному делу, явно свидетельствует о сохранении взаимопонимания, которое заявитель отрицал только в отношении жалобы в Европейский суд.

e) Заявитель продолжал проживать в городе, в котором он жил со своей бывшей женой, и не изменил место жительства после развода, оставшись в квартире, в которой ранее проживал совместно с родителями бывшей жены, продолжавшими жить с заявителем и его детьми.

f) Вне всякого сомнения, проживание заявителя в той же квартире, в которой проживали родители бывшей жены, не прерывалось, и остается фактом, что во многих важных аспектах его дети оставались в неизменной среде, хотя их мать предположительно выехала в другой город.

g) События, связанные с разводом заявителя, начались 6 октября 2005 г., тогда как 1 апреля 2008 г. заявитель повторно женился на бывшей супруге.

h) Четвертый ребенок заявителя родился в августе 2010 года. Матерью ребенка являлась бывшая жена заявителя, с которой он развелся 6 октября 2005 г. и на которой повторно женился 1 апреля 2008 г.

На основании вышеупомянутых фактов я нахожу, что, несмотря на формальный развод, сожительство заявителя и матери его четырех детей по сути никогда не прекращалось.

К сожалению, данный аспект не был учтен большинством, хотя он требовал внимания Европейского суда, поскольку следовало рассмотреть вопрос о том, не объяснялось ли поведение заявителя стремлением к обходу законодательства страны.

Вышеупомянутые обстоятельства в совокупности вынуждают меня сделать вывод о том, что заявитель в настоящем деле не имел статуса жертвы.

2. Даже если предположить, что большинство сделало оправданный вывод о том, что заявитель, тем не менее, имел статус жертвы, заявителя следует считать утратившим его по следующим причинам.

a) Заявитель получил отпуск на службе в объеме, почти равном его требованию.

b) Помимо того, что заявитель получил отпуск на службе, власти добровольно выплатили ему значительную денежную сумму, соответствовавшую денежному содержанию более чем за шесть месяцев.

По этим причинам я нахожу возражение властей Российской Федерации относительно статуса жертвы заявителя в соответствии со статьей 8 Конвенции оправданным, и, на мой взгляд, это возражение подлежало удовлетворению. Следовательно, я полагаю, что в соответствии с подпунктом «b» пункта 1 статьи 37 Конвенции спор был урегулирован, и это, по моему мнению, должно было повлечь исключение жалобы из списка дел, подлежащих рассмотрению Европейским судом, что касается статьи 8 Конвенции во взаимосвязи со статьей 14 Конвенции.

II. Статья 34 Конвенции

3. Второй аспект моего несогласия с большинством связан с выводом о том, что в настоящем деле не было допущено несоблюдение статьи 34 Конвенции. Высокие Договаривающиеся Стороны обязуются никоим образом не препятствовать эффективному осуществлению права лица на обращение в Европейский суд.

Большая палата указала в Постановлении Европейского суда от 16 сентября 1996 г. по делу «Акдивар и другие против Турции» (Akdivar and Others v. Turkey) (§ 105, Reports of Judgments and Decisions 1996-IV), что ввиду их уязвимого положения лица, обращающиеся в Европейский суд, не должны претерпевать «поведение со стороны властей... составляющее воспрепятствование заявителям в нарушение (вышеупомянутого) положения».

Я полагаю, что поведение властей по отношению к заявителю в настоящем деле не соблюдало статью 34 Конвенции с учетом того толкования этого положения в деле Акдивара, которое я упомянул. Это мнение основано на том факте, что заявителя вечером в его жилище, в котором он проживал со своей семьей, посетило должностное лицо военной прокуратуры. Цель этого посещения согласно объяснениям властей Российской Федерации, представленным Европейскому суду, заключалась в выяснении некоторых фактов. Однако совокупность обстоятельств данного происшествия вынуждает меня заключить, что имело место несоблюдение статьи 34 Конвенции. Основания для этого вывода таковы.

a) О посещении должностного лица не было предварительного предупреждения. Его внезапный характер имел следствием ошеломление и оказание давления на заявителя.

b) Власти Российской Федерации не представили доказательств того, что заявителю предлагалось дать объяснения с целью выяснения фактов относительно его семейной ситуации вместо того, чтобы давать объяснения дома при внезапном посещении должностного лица государства.

c) Посещение должностного лица не имело основы в национальном законодательстве государства-ответчика. Оно осуществлялось по требованию Уполномоченного по правам человека при Европейском суде, что явно свидетельствует о наличии связи с жалобой, поданной в Европейский суд, и, соответственно, позволяет ставить вопрос о защите с точки зрения статьи 34 Конвенции.

d) Прокурор во время посещения предупредил заявителя, что, если он не представит определенных документов, которые он не был обязан представлять, расследование будет осуществляться путем допроса соседей заявителя.

Таковы элементы, которые я считаю достаточными для доказывания того, что заявителю препятствовали в осуществлении его права на обращение в Европейский суд согласно статье 34 Конвенции. Соответственно, я придерживаюсь мнения, что имело место несоблюдение статьи 34 Конвенции в настоящем деле.

EUROPEAN COURT OF HUMAN RIGHTS

GRAND CHAMBER

CASE OF KONSTANTIN MARKIN v. RUSSIA (Application No. 30078/06)

JUDGMENT <*>

(Strasbourg, 22.III.2012)

---

<*> This judgment is final but may be subject to editorial revision.

In the case of Konstantin Markin v. Russia,

The European Court of Human Rights, sitting as a Grand Chamber composed of:

Nicolas Bratza, President,

Jean-Paul Costa,

Françoise Tulkens,

Josep Casadevall,

Ján Šikuta ,

Dragoljub Popoviæ ,

Päivi Hirvelä ,

Nona Tsotsoria,

Ann Power-Forde,

Zdravka Kalaydjieva,

Iºýl Karakaº ,

Mihai Poalelungi,

Kristina Pardalos,

Guido Raimondi,

Angelika Nußberger ,

Paulo Pinto de Albuquerque, judges,

Olga Fedorova, ad hoc judge,

and Johan Callewaert, Deputy Grand Chamber Registrar,

Having deliberated in private on 8 June 2011 and on 1 February 2012,

Delivers the following judgment, which was adopted on the last-mentioned date:

PROCEDURE

1. The case originated in an application (No. 30078/06) against the Russian Federation lodged with the Court under Article 34 of the Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms («the Convention») by a Russian national, Mr Konstantin Aleksandrovich Markin («the applicant»), on 21 May 2006.

2. The applicant, who had been granted legal aid, was represented by Ms K. Moskalenko and Ms I. Gerasimova, lawyers practising in Moscow, and Ms N. Lisman, lawyer practising in Boston (the United States of America). The Russian Government («the Government») were represented by Mr G. Matyushkin, Representative of the Russian Federation at the European Court of Human Rights, and Ms O. Sirotkina, counsel.

3. The applicant complained of the domestic authorities' refusal to grant him parental leave because he belonged to the male sex.

4. The application was allocated to the First Section of the Court (Rule 52 § 1 of the Rules of Court). On 7 October 2010 a Chamber of that Section composed of the following judges: Christos Rozakis, Nina Vajiæ , Anatoly Kovler, Elisabeth Steiner, Khanlar Hajiyev, Dean Spielmann, Sverre Erik Jebens, and also of Søren Nielsen, Section Registrar, examined the admissibility and merits of the case (former Article 29 § 3 of the Convention, now Article 29 § 1). It declared the application partly admissible and found, by six votes to one, that there had been a violation of Article 14 of the Convention in conjunction with Article 8.

5. On 21 February 2011 the panel of five judges of the Grand Chamber decided to accept the Government's request that the case be referred to the Grand Chamber (Article 43 of the Convention and Rule 73).

6. The composition of the Grand Chamber was determined according to the provisions of Article 26 §§ 4 and 5 of the Convention and Rule 24.

7. The applicant and the Government each filed written observations (Rule 59 § 1) on the merits. In addition, third-party comments were received from the Human Rights Centre of the University of Ghent (Article 36 § 1 of the Convention and Rule 44 § 1 (b)).

8. A hearing took place in public in the Human Rights Building, Strasbourg on 8 June 2011 (Rule 59 § 3).

There appeared before the Court:

(a) for the Government

Mr G. Matyushkin, Representative of the Russian Federation at the European Court of Human Rights, Agent,

Ms O. Sirotkina, Counsel,

Ms I. Korieva,

Mr A. Shemet, Advisers;

(b) for the applicant

Ms K. Moskalenko,

Ms N. Lisman,

Ms I. Gerasimova, Counsel.

The Court heard addresses by Ms Sirotkina, Ms Moskalenko, Ms Gerasimova and Ms Lisman.

THE FACTS

I. The circumstances of the case

9. The applicant was born in 1976 and lives in Velikiy Novgorod.

10. On 27 March 2004 he signed a military service contract. The contract signed by the applicant was a standard two-page form stating, in particular, that he «undertook to serve under the conditions provided for by law».

11. At the material time the applicant was serving as a radio intelligence operator (оперативный дежурный группы боевого управления в составе оперативной группы радиоэлектронной разведки) in military unit No. 41480. Equivalent posts in his unit were held by servicewomen and he was often replaced in his duties by female personnel.

A. Parental leave proceedings

12. On 30 September 2005 the applicant's wife, Ms Z., gave birth to their third child. On the same day a court granted her petition for divorce.

13. On 6 October 2005 the applicant and Ms Z. entered into an agreement under which their three children would live with the applicant and Ms Z. would pay maintenance for them. The agreement was certified by a notary.

14. According to the applicant, several days later Ms Z. left for St Petersburg.

15. On 11 October 2005 the applicant asked the head of his military unit for three years' parental leave. On 12 October 2005 the head of the military unit rejected his request because three years' parental leave could be granted only to female military personnel. The applicant was allowed to take three months' leave. However, on 23 November 2005 he was recalled to duty.

16. The applicant challenged the decision of 23 November 2005 before a court. On 9 March 2006 the Military Court of the Pushkin Garrison annulled the decision and upheld the applicant's right to the remaining 39 working days of his three months' leave. On 17 April 2006 the Military Court of the Leningradskiy Command quashed the judgment and rejected the applicant's claims.

17. Meanwhile, on 30 November 2005, the applicant brought proceedings against his military unit claiming three years' parental leave. He submitted that he was the sole carer for his three children. He referred, in particular, to section 10 (9) of the Military Service Act (see paragraph 47 below).

18. During the hearing before the Military Court of the Pushkin Garrison the representatives of the military unit submitted that the applicant had not proved that he was the sole carer for his children. It was impossible for the applicant, who was serving in the army, studying at a University and participating in several sets of judicial proceedings, to take care of his children alone. There was evidence that Ms Z. and other people were helping him. The children were therefore not left without maternal care. The military unit's representatives also drew the court's attention to some inconsistencies in the applicant's submissions and the documents produced by him. For example, the children's address indicated in the notarial agreement was incorrect, Ms Z.'s employment contract was not registered as required by law, there was no divorce stamp in Ms Z.'s passport, and the applicant had not applied for child allowances or sued Ms Z. for her failure to pay child maintenance. In their opinion, the applicant's divorce was a sham with the aim of evading military service and receiving additional benefits from his military unit.

19. The court examined Ms Z.'s petition for divorce in which she stated that she had been living separately from the applicant since September 2005 and that she considered any further marital relationship impossible. It also examined the judicial decision confirming the divorce, the notarial agreement according to which the children were to live with the applicant and Ms Z.'s employment contract signed in St Petersburg. It also studied the record of a hearing held on 27 February 2006 in an unrelated civil case, from which it appeared that Ms Z. had represented the applicant.

20. The applicant stated that he and his children lived in Novgorod together with Ms Z.'s parents. Although Ms Z. helped him occasionally with the children (for example she had done babysitting for the youngest child on 31 January 2006 while he attended a hearing), it was he who took everyday care of them. Ms Z. did not pay child maintenance because her income was too low. Ms Z. had indeed represented him at the hearing of 27 February 2006, which concerned a claim lodged jointly by the couple before the divorce. Ms Z. had agreed to continue her assistance until the end of the proceedings.

21. Ms Z. testified that she lived in St Petersburg, while the children lived with the applicant in Novgorod. She did not participate in the care of the children. She did not pay child maintenance because her salary was minimal.

22. Ms Z.'s father stated that after the divorce his daughter had left for St Petersburg, while the applicant and the children continued to live together with him and his wife in the flat belonging to them. Although his daughter occasionally talked to the children over the phone, she did not participate in their care. The applicant was the sole carer for the children. He took them to school and to the doctor's, cooked for them, took them for walks and supervised their education.

23. Ms Z.'s employer testified that Ms Z. worked for her in St Petersburg. She knew that employment contracts had to be registered. She had attempted to register Ms Z.'s employment contract with the Tax Authority. The Tax Authority had refused to register the contract, informing her that she had to register it with the Town Administration. However, at the Town Administration she had been told that it was the Tax Authority which was responsible for registering employment contracts. As she had found herself in a vicious circle, she had stopped her fruitless attempts to register the contract. Ms Z. had returned to work two weeks after the childbirth. She knew that Ms Z.'s children lived with their father in Novgorod, but she did not know further details about Ms Z.'s relations with her ex-husband or her children. A couple of times she had heard Ms Z. talking to her eldest child over the phone.

24. The teacher of the applicant's second child stated that in September 2005 both the applicant and Ms Z. would take the child to school. However, after the birth of the third child and the divorce it was always the applicant who had brought the child to school in the morning and picked him up in the evening. It was the applicant who had come to the school parties. In reply to her questions about his mother, the child had said that his mother had left for St Petersburg where she was working. She thought that the applicant was a good father; the child evidently loved him. At the same time, he never spoke about his mother.

25. The children's doctor testified that on 6 October 2005 Ms Z. had brought the youngest child for an examination. From 1 November 2005 onwards it was always the applicant who had taken the children to the doctor's. The children were healthy and good care was taken of them.

26. On 14 March 2006 the Military Court of the Pushkin Garrison dismissed the applicant's claim for three years' parental leave as having no basis in domestic law. The court held that only female military personnel were entitled to three years' parental leave, while male military personnel had no such entitlement even in those cases where their children were left without maternal care. In such cases a serviceman was entitled either to an early termination of his service for family reasons, or to three months' leave. The applicant had made use of the second opportunity.

27. The court further held that, in any event, the applicant had failed to prove that he was the sole carer for his children and that they lacked maternal care. It followed from the evidence examined at the hearing that even after the divorce the applicant and Ms Z. had continued their marital relationship. They lived together, both took care of their children and defended the interests of their family. The applicant's allegations to the contrary were therefore false and aimed at misleading the court. It was essential that Ms Z. had not been deprived of parental authority. She was not in any other way prevented from taking care of her children and it was irrelevant whether they lived with her or not.

28. The applicant appealed, alleging that the refusal to grant him three years' parental leave had violated the principle of equality between men and women guaranteed by the Constitution. He further submitted that the factual findings made by the first-instance court were irreconcilable with the evidence examined at the hearing.

29. On 27 April 2006 the Military Court of the Leningradskiy Command upheld the judgment on appeal. It did not examine the applicant's allegation that the factual findings made by the first-instance court had been incorrect. Instead it held that under domestic law «male military personnel were not in any circumstances entitled to parental leave». It further added that the applicant's «reflections on equality between men and women... [could] not serve as a basis for quashing the first-instance judgment, which [was] correct in substance».

30. While the court proceedings were pending the applicant was disciplined several times for systematic absences from his place of work.

31. By order of 24 October 2006 the head of military unit No. 41480 granted parental leave to the applicant until 30 September 2008, the third birthday of his youngest son. On 25 October 2006 the applicant received financial aid in the amount of 200,000 Russian roubles (RUB), equivalent to approximately 5,900 euros (EUR). In a letter of 9 November 2006 the head of military unit No. 41480 informed the applicant that the financial aid was granted to him «in view of [his] difficult family situation, the necessity of taking care of three minor children and the absence of other sources of income».

32. On 8 December 2006 the Military Court of the Pushkin Garrison issued a decision in which it criticised the head of military unit No. 41480 for granting the applicant three years' parental leave and thereby disregarding the judgment of 27 April 2006 in which it had been found that the applicant was not entitled to such leave. The court drew the attention of the head of the military unit to the unlawfulness of his order.

B. The Constitutional Court's judgment

33. On 11 August 2008 the applicant applied to the Constitutional Court, claiming that the provisions of the Military Service Act concerning the three-year parental leave were incompatible with the equality clause in the Constitution.

34. On 15 January 2009 the Constitutional Court rejected his application. The relevant parts of its judgment read as follows:

«2.1. ...military service is a special type of public service which ensures the defence of the country and the security of the State, it is therefore performed in the public interest. Persons engaged in military service exercise constitutionally important functions and therefore possess a special legal status which is based on the necessity for a citizen of the Russian Federation to perform his duty and obligation in order to protect the Fatherland.»

When establishing a special legal status for military personnel, the federal legislature is entitled, within its discretionary powers, to set up limitations on their civil rights and freedoms and to assign special duties...

...by signing a military service contract a citizen... voluntarily chooses a professional activity which entails, firstly, limitations on his civil rights and freedoms inherent in this type of public service, and, secondly, performance of duties to ensure the defence of the country and the security of the State. Accordingly, military personnel undertake to abide by the statutory requirements limiting their rights and freedoms and imposing on them special public obligations.

...by voluntarily choosing this type of service citizens agree to the conditions and limitations related to the acquired legal status. Therefore, the imposition by the federal legislature of limitations on the rights and freedoms of such citizens is not in itself incompatible with [the Constitution] and is in accordance with ILO Discrimination (Employment and Occupation) Convention No. 111 of 25 June 1958, which provides that any distinction, exclusion or preference in respect of a particular job based on the inherent requirements thereof shall not be deemed to be discrimination (Article 1 § 2).

2.2 Under section 11 (13) of [the Military Service Act] parental leave is granted to female military personnel in accordance with the procedure specified in federal laws and regulations of the Russian Federation. A similar provision is contained in Article 32 § 5 of the Regulations on military service, which also provides that during parental leave a servicewoman retains her position and military rank.

A serviceman under contract is entitled to leave of up to three months if his wife dies in delivery or if he is bringing up a child or children under 14 years old (handicapped children under 16 years old) left without maternal care (in the event of the mother's death, withdrawal of parental authority, lengthy illness or other situations where his children have no maternal care). The purpose of such leave is to give the serviceman a reasonable opportunity to arrange for the care of his child and, depending on the outcome, to decide whether he wishes to continue the military service. If the serviceman decides to take care of his child himself, he is entitled to early termination of his service for family reasons...

The law in force does not give a serviceman the right to three years' parental leave. Accordingly, servicemen under contract are prohibited from combining the performance of their military duties with parental leave. This prohibition is based, firstly, on the special legal status of the military, and, secondly, on the constitutionally important aims justifying limitations on human rights and freedoms in connection with the necessity to create appropriate conditions for efficient professional activity of servicemen who are fulfilling their duty to defend the Fatherland.

Owing to the specific demands of military service, non-performance of military duties by military personnel en masse must be excluded as it might cause detriment to the public interests protected by law. Therefore, the fact that servicemen under contract are not entitled to parental leave cannot be regarded as a breach of their constitutional rights or freedoms, including their right to take care of, and bring up, children guaranteed by Article 38 § 2 of the Constitution of the Russian Federation. Moreover, this limitation is justified by the voluntary nature of the military service contract.

By granting, on an exceptional basis, the right to parental leave to servicewomen only, the legislature took into account, firstly, the limited participation of women in military service and, secondly, the special social role of women associated with motherhood. [Those considerations] are compatible with Article 38 § 1 of the Constitution of the Russian Federation. Therefore, the legislature's decision cannot be regarded as breaching the principles of equality of human rights and freedoms or equality of rights of men and women, as guaranteed by Article 19 §§ 2 and 3 of the Constitution of the Russian Federation.

It follows from the above that section 11 (13) of [the Military Service Act], granting the right to parental leave to female military personnel only, does not breach the applicant's constitutional rights...

2.4 As servicemen having minor children are not entitled to parental leave, they are also not entitled to receive monthly child-care allowances payable to those who take care of children under the age of a year and a half...»

The Constitutional Court concluded that the provisions challenged by the applicant were compatible with the Constitution.

C. Prosecutor's visit on 31 March 2011

35. On an unspecified date in March 2011 the Representative of Russia at the European Court of Human Rights asked the local military prosecutor's office to conduct an inquiry into the applicant's family situation. In particular, he asked the prosecutor to find out where the applicant, Ms Z. and their children were currently living and whether Ms Z. paid child maintenance.

36. According to the Government, the applicant was summoned to the prosecutor's office for 30 or 31 March 2011. The applicant stated that he had not received any summons.

37. As the applicant had failed to be present at the appointed time, the prosecutor decided to visit him at home. According to the applicant, the prosecutor arrived at his flat at 10 p.m. on 31 March 2011, waking up and frightening his children. The Government submitted that the prosecutor had visited the applicant at 9 p.m. and had remained for an hour.

38. The prosecutor informed the applicant that he was conducting an inquiry at the request of the Representative of Russia at the European Court of Human Rights. He noted the residents of the flat. He then requested the applicant to produce a court judgment concerning child maintenance in respect of his youngest son. After the applicant had explained that the child maintenance had been fixed by a notarial agreement, the prosecutor requested a copy of that agreement. He warned the applicant that if he refused to produce the requested documents, his neighbours would be questioned.

39. The applicant called his representative before the Court and, following her advice, refused to comply with the prosecutor's orders or answer his further questions. He signed a written statement to that effect. The prosecutor immediately left.

40. The prosecutor also questioned the applicant's neighbours, who testified that the applicant and Ms Z. were living together.

41. According to the Government, the inquiry established that the applicant and Ms Z. had remarried on 1 April 2008 and had had a fourth child on 5 August 2010. In December 2008 the applicant had terminated his military service for health reasons. The applicant and Ms Z. were currently living together with their four children and Ms Z.'s parents.

II. Relevant domestic law

42. The Russian Constitution guarantees equality of rights and freedoms of everyone regardless of, in particular, sex, social status or employment position. Men and women have equal rights and freedoms and equal opportunities (Article 19 §§ 2 — 3).

43. The Constitution also guarantees protection of motherhood and the family by the State. The care and upbringing of children is an equal right and obligation of both parents (Article 38 §§ 1 — 2).

44. The Labour Code of 30 December 2001 provides that women are entitled to a so-called «pregnancy and delivery leave» (maternity leave) of 70 days before the childbirth and 70 days after it (Article 255). Further, women are entitled to a three-year «child-care leave» (parental leave). Parental leave may also be taken in full or in part by the father of the child, his/her grandmother, grandfather, a guardian or any relative who is actually taking care of the child. The person on parental leave retains his/her employment position. The period of parental leave is counted for seniority purposes (Article 256).

45. The Federal Law on Obligatory Social Insurance of Sick Leave or Maternity Leave (No. 255-FZ of 29 December 2006) provides that during maternity leave the woman receives a maternity allowance, payable by the State Social Insurance Fund, amounting to 100% of her salary (section 11). During the first year and a half of the parental leave the person who is taking care of the child receives monthly child-care allowances, payable by the State Social Insurance Fund, amounting to 40% of the salary, but no less than RUB 1,500 (approximately EUR 37.5) for the first child and RUB 3,000 (approximately EUR 75) for each of the subsequent children (section 11 (2)). During the second year and a half of the parental leave no social-insurance payments or allowances are available.

46. The Federal Law on the Status of Military Personnel (No. 76-FZ of 27 May 1998, «the Military Service Act») provides that female military personnel are entitled to maternity leave and to parental leave in accordance with the Labour Code (section 11 (13)). There is no similar provision in respect of male personnel.

47. The Act also provides that female military personnel, as well as military personnel bringing up children left without maternal/paternal care, are entitled to social benefits in accordance with federal laws and other legal acts concerning protection of family, motherhood and childhood (section 10 (9)).

48. Under the Regulations on military service, enacted by Presidential Decree No. 1237 of 16 September 1999, a servicewoman is entitled to maternity leave, to three years' parental leave, and to all related social benefits and allowances. A serviceman under contract is entitled to three months' leave in one of the following cases: (a) his wife has died in childbirth, or (b) he is bringing up a child or children under 14 years old (handicapped children under 16 years old) left without maternal care (in the event of the mother's death, withdrawal of parental authority, lengthy illness or other situations where his children have no maternal care) (Article 32).

III. Relevant international and comparative material

A. United Nations documents

1. The Convention on the Elimination of All Forms of Discrimination against Women

49. Article 5 of the Convention on the Elimination of All Forms of Discrimination against Women (CEDAW), adopted in 1979 by the UN General Assembly and ratified by Russia in 1981, provides as follows:

«States Parties shall take all appropriate measures:»

(a) To modify the social and cultural patterns of conduct of men and women, with a view to achieving the elimination of prejudices and customary and all other practices which are based on the idea of the inferiority or the superiority of either of the sexes or on stereotyped roles for men and women;

(b) To ensure that family education includes a proper understanding of maternity as a social function and the recognition of the common responsibility of men and women in the upbringing and development of their children, it being understood that the interest of the children is the primordial consideration in all cases.»

50. Its Article 16 § 1 provides, as far as relevant, as follows:

«States Parties shall take all appropriate measures to eliminate discrimination against women in all matters relating to marriage and family relations and in particular shall ensure, on a basis of equality of men and women:»

...

(d) The same rights and responsibilities as parents, irrespective of their marital status, in matters relating to their children; in all cases the interests of the children shall be paramount;...»

51. In its Concluding Observations on the periodic reports submitted by the Russian Federation, adopted on 30 July 2010, the CEDAW Committee stated, in particular, as follows:

«20. The Committee reiterates its concern at the persistence of practices, traditions, patriarchal attitudes and deep-rooted stereotypes regarding the roles, responsibilities and identities of women and men in all spheres of life. In this respect, the Committee is concerned at the State party's repeated emphasis on the role of women as mothers and caregivers. The Committee is concerned... that, thus far, the State party has not taken effective and systematic action to modify or eliminate stereotypes and negative traditional values and practices.»

21. The Committee urges the State party to put in place without delay a comprehensive strategy, including the review and formulation of legislation and the establishment of goals and timetables, to modify or eliminate traditional practices and stereotypes that discriminate against women... The Committee notes that a shift from a focus on women primarily as wives and mothers to individuals and actors equal to men in society is required for the full implementation of the Convention and the achievement of equality of women and men...»

2. International Labour Organisation documents

52. Article 1 of International Labour Organisation (ILO) Convention No. C111 concerning Discrimination in Respect of Employment and Occupation, adopted in 1958 and ratified by the Russian Federation in 1961, reads as follows:

«1. For the purpose of this Convention the term discrimination includes»

(a) any distinction, exclusion or preference made on the basis of race, colour, sex, religion, political opinion, national extraction or social origin, which has the effect of nullifying or impairing equality of opportunity or treatment in employment or occupation;

(b) such other distinction, exclusion or preference which has the effect of nullifying or impairing equality of opportunity or treatment in employment or occupation as may be determined by the Member concerned after consultation with representative employers' and workers' organisations, where such exist, and with other appropriate bodies.

2. Any distinction, exclusion or preference in respect of a particular job based on the inherent requirements thereof shall not be deemed to be discrimination...»

53. Article 3 § 1 of ILO Convention No. 156 concerning Equal Opportunities and Equal Treatment for Men and Women Workers: Workers with Family Responsibilities, adopted in 1981 and ratified by the Russian Federation in 1998, reads as follows:

«With a view to creating effective equality of opportunity and treatment for men and women workers, each Member shall make it an aim of national policy to enable persons with family responsibilities who are engaged or wish to engage in employment to exercise their right to do so without being subject to discrimination and, to the extent possible, without conflict between their employment and family responsibilities.»

54. Article 22 of Recommendation No. 165 supplementing that Convention provides as follows:

«(1) Either parent should have the possibility, within a period immediately following maternity leave, of obtaining leave of absence (parental leave), without relinquishing employment and with rights resulting from employment being safeguarded.»

(2) The length of the period following maternity leave and the duration and conditions of the leave of absence referred to in subparagraph (1) of this Paragraph should be determined in each country by one of the means referred to in Paragraph 3 of this Recommendation.

(3) The leave of absence referred to in subparagraph (1) of this Paragraph may be introduced gradually.»

B. Council of Europe documents

1. The Social Charter

55. The revised European Social Charter was ratified by the Russian Federation in 2009. The Russian Federation declared that it considered itself bound, among others, by Article 27 which reads as follows:

«With a view to ensuring the exercise of the right to equality of opportunity and treatment for men and women workers with family responsibilities and between such workers and other workers, the Parties undertake:»

...

2. to provide a possibility for either parent to obtain, during a period after maternity leave, parental leave to take care of a child, the duration and conditions of which should be determined by national legislation, collective agreements or practice.»

2. Resolutions and recommendations by the Parliamentary Assembly

56. In its Resolution 1274 (2002) on Parental leave, the Parliamentary Assembly stated as follows:

«1. Parental leave was first introduced in Europe more than a century ago as a key element of social and employment policies for women in work at the time of childbirth. Its purpose was to protect the health of mothers and to enable them to look after their children.»

2. Parental leave has since been adapted to meet the needs not only of women but also of men who wish to balance work and family life and ensure their children's well-being.

3. The issue of parental leave is closely linked to that of the role of men in family life, since it permits a genuine partnership in the sharing of responsibilities between women and men in both the private and public sphere...»

57. The Parliamentary Assembly further noted that parental leave was not applied equally in all member States. It therefore urged the Member States, in particular:

«i. to take the necessary steps to ensure that their legislation recognises different types of family structures, if they have not already done so, and, accordingly, to introduce the principle of paid parental leave including adoption leave;»

ii. to set up suitable structures for the implementation of parental leave, including adoption leave...»

58. In its Recommendation 1769 (2006) on the need to reconcile work and family life the Parliamentary Assembly noted that the aim of reconciling work and family life was far from being achieved in many Council of Europe member States and that this situation primarily penalised women, since they still carried most of the responsibility for running the home, bringing up young children and very often looking after their dependent parents or other elderly dependants. It therefore invited the Committee of Ministers to address a recommendation to the member States asking them, in particular:

«8.3. to take measures making it easier to reconcile work and family life which target women and men, including:»

...

8.3.5. providing adequate remuneration/compensation during maternity leave;

8.3.6. introducing, if they have not yet done so, paid paternity leave and encouraging men to take it;

...

8.3.8. introducing paid, socially-covered parental leave, which may be used flexibly by the father and mother, taking special care to ensure that men are actually able to use it».

3. Recommendations by the Committee of Ministers

59. In its Recommendation No. R (96) 5 on reconciling work and family life, the Committee of Ministers, acknowledging the need for innovative measures to reconcile working life and family life, recommended that member States

«I. Take action, within the framework of a general policy promoting equal opportunities and equal treatment, to enable women and men, without discrimination, to better reconcile their working and family lives;»

II. Adopt and implement the measures and general principles described in the appendix to this recommendation in the manner they consider the most appropriate to achieve this goal in the light of national circumstances and preferences.»

60. In respect of maternity, paternity and parental leave the appendix to the aforementioned Recommendation explains as follows:

«12. Women should be entitled to legal protection in the event of pregnancy, and, in particular, an adequate period of maternity leave, adequate pay or allowance during this period and job protection.»

13. The fathers of newly born children should also be allowed a short period of leave to be with their families. In addition, both the father and the mother should have the right to take parental leave during a period to be determined by the national authorities without losing either their employment or any related rights provided for in social protection or employment regulations. The possibility should exist for such parental leave to be taken part-time and to be shared between parents.

14. The measures described in paragraph 13 should apply equally for the benefit of persons adopting a child.

15. The return to work at the end of a period of parental leave should be facilitated by, for example, vocational guidance and training facilities».

61. Recommendation Rec (2007) 17 of the Committee of Ministers to member States on gender equality standards and mechanisms recommended, in particular, that

«...the governments of member states take or reinforce necessary measures to implement gender equality in practice, taking fully into account the following principles and standards:»

...

B. Standards in specific areas:

...

5. Reconciliation of private/family life and professional/public life

34. Gender stereotypes and a strong division of gender roles influence social models that tend to see women as mainly responsible for family and private life (in the area of unpaid work) and men in the public sphere and professional work (in the area of paid work). Such division leads to the persistence of unequally shared domestic and family responsibilities, being one of the major reasons for discrimination against women in the labour market and for their limited social and political participation.

35. The balanced participation of women and men in professional/public life and in private/family life is, therefore, a key area for gender equality and is essential for the development of society. On the other hand, reconciliation of work and public life with family and private life, promoting self-fulfilment in public, professional, social and family life, is a precondition for a meaningful quality of life for all, women and men, girls and boys, and for the full enjoyment of human rights in the political, economic, cultural and social spheres.

36. Elements indicating states' political will and commitment to gender equality in this regard include the following:

...

iii. Adoption/existence and enforcement of legislation on maternity and paternity protection, including provisions on paid maternity leave, paid parental leave equally accessible to both parents, and paid non-transferable paternity leave, as well as specific measures addressed equally to women and men workers, to allow the fulfilment of family responsibilities, including care and assistance to sick or disabled children or dependants».

62. Finally, in Recommendation Rec (2010) 4 on the human rights of members of the armed forces, the Committee of Ministers recommended that the Governments of the member States should ensure, in particular, that «the principles set out in the appendix to this recommendation [were] complied with in national legislation and practice relating to members of the armed forces». Principle 39 of the appendix to that Recommendation provides that «members of the armed forces who are parents of young children should enjoy maternity or paternity leave, appropriate childcare benefits, access to nursery schools and to adequate children's health and education systems».

C. European Union documents

1. The Council Directives

63. Council Directive 96/34/EC of 3 June 1996 on the Framework Agreement on parental leave concluded by UNICE [Union of Industrial and Employers' Confederations of Europe], CEEP [European Centre of Enterprises with Public Participation and of Enterprises of General Economic Interest] and the ETUC [European Trade Union Confederation] gave effect to that agreement, which had been entered into on 14 December 1995 between those cross-industry representative organisations and which provided, in particular, as follows:

«Clause 2: Parental leave»

1. This agreement grants, subject to clause 2.2, men and women workers an individual right to parental leave on the grounds of the birth or adoption of a child to enable them to take care of that child, for at least three months, until a given age up to 8 years to be defined by Member States and/or management and labour.

2. To promote equal opportunities and equal treatment between men and women, the parties to this agreement consider that the right to parental leave provided for under clause 2.1 should, in principle, be granted on a non-transferable basis...»

64. Council Directive 2010/18/EU of 8 March 2010 on the application of the revised Framework Agreement on parental leave between BUSINESSEUROPE, UEAPME, CEEP and the ETUC replaced Directive 96/34/EC. The revised Framework Agreement provides as follows:

«Clause 2: Parental leave»

1. This agreement entitles men and women workers to an individual right to parental leave on the grounds of the birth or adoption of a child to take care of that child until a given age up to eight years to be defined by Member States and/or social partners.

2. The leave shall be granted for at least a period of four months and, to promote equal opportunities and equal treatment between men and women, should, in principle, be provided on a non-transferable basis. To encourage a more equal take-up of leave by both parents, at least one of the four months shall be provided on a non-transferable basis. The modalities of application of the non-transferable period shall be set down at national level through legislation and/or collective agreements taking into account existing leave arrangements in the Member States.»

2. Case-law of the European Court of Justice

65. The case of Joseph Griesmar v. Ministre de l'Economie, des Finances et de l'Industrie, Ministre de la Fonction publique, de la Réforme de l'Etat et de la Démocratisation , deals with the issue of service credit for children being awarded only to female civil servants in accordance with the French civil and military retirement pension scheme. In its judgment of 29 November 2001 the European Court of Justice (ECJ) observed that the grant of that credit was not linked to maternity leave or to the disadvantages which a female civil servant incurred in her career as a result of being absent from work during the period following the birth of a child. This credit was linked to a separate period, namely that devoted to bringing up the children. In this connection, the ECJ found that the situations of a male civil servant and a female civil servant were comparable as regard the bringing-up of children. In particular, the fact that female civil servants were more affected by the occupational disadvantages entailed in bringing up children, because this was a task generally carried out by women, did not prevent their situation from being comparable to that of a male civil servant who had assumed the task of bringing up his children and had thereby been exposed to the same career-related disadvantages.

66. Further, the ECJ noted that French legislation introduced a difference in treatment on grounds of sex in regard to male civil servants who had in fact assumed the task of bringing up their children. That measure was not justified because it was not of a nature such as to offset the disadvantages to which the careers of female civil servants were exposed by helping those women conduct their professional life on an equal footing with men. On the contrary, that measure was limited to granting female civil servants who were mothers a service credit at the date of their retirement, without providing a remedy for the problems which they might encounter in the course of their professional career. The French legislation therefore infringed the principle of equal pay inasmuch as it excluded male civil servants who were able to prove that they had assumed the task of bringing up their children from entitlement to the credit.

67. The judgment adopted by the ECJ on 30 September 2010 in the case of Roca Álvarez v. Sesa Start España ETT deals with the question whether the denial of «breast-feeding leave» (a half-hour reduction in the working day for the purpose of feeding a baby) to employed fathers, while employed mothers were entitled to such leave, amounted to discrimination on grounds of sex. The ECJ found that the positions of a male and a female worker, father and mother of a young child, were comparable with regard to their possible need to reduce their daily working time in order to look after their child. The Spanish legislation established a difference on grounds of sex, as between mothers whose status was that of an employed person and fathers with the same status.

68. As concerns justification for such a difference in treatment, the ECJ considered, firstly, that the leave at issue had been detached from the biological fact of breastfeeding, entitlement to it being granted even in cases of bottle feeding. It could be therefore considered as time purely devoted to the child and as a measure which reconciled family life and work following maternity leave. Feeding and devoting time to the child could be carried out just as well by the father as by the mother. Therefore that leave seemed to be accorded to workers in their capacity as parents of the child. It could not therefore be regarded as ensuring the protection of the biological condition of the woman following pregnancy or the protection of the special relationship between a mother and her child.

69. Secondly, the measure at issue did not constitute a permissible advantage given to women with a view to improving their ability to compete on the labour market and to pursue a career on an equal footing with men. On the contrary, the fact that only a woman whose status was that of an employed person could take that leave, whereas a man with the same status could not, was liable to perpetuate a traditional distribution of the roles of men and women by keeping men in a role subsidiary to that of women in relation to the exercise of their parental duties. To refuse entitlement to the leave at issue to fathers whose status was that of an employed person, on the sole ground that the child's mother did not have that status, could have as its effect that the mother would have to limit her self-employed activity and bear the burden resulting from the birth of her child alone, without the child's father being able to ease that burden. Consequently, a measure at issue could not be considered to be a measure eliminating or reducing existing inequalities in society, nor as a measure seeking to achieve substantive as opposed to formal equality by reducing the real inequalities that could arise in society and thus to prevent or compensate for disadvantages in the professional careers of the relevant persons.

70. The ECJ concluded that the relevant provisions of Spanish law were incompatible with EU law.

D. Comparative law material

71. The Court conducted a comparative study of the legislation of thirty-three member States of the Council of Europe (Albania, Armenia, Austria, Azerbaijan, Belgium, Bosnia and Herzegovina, Bulgaria, Croatia, Cyprus, the Czech Republic, Estonia, Finland, the «Former Yugoslav Republic of Macedonia», France, Georgia, Germany, Greece, Italy, Latvia, Lithuania, Luxembourg, Malta, Moldova, the Netherlands, Poland, Portugal, Romania, Serbia, Spain, Sweden, Switzerland, Turkey and the United Kingdom).

72. The comparative study suggests that as far as civilians are concerned, in two States (Armenia and Switzerland) entitlement to parental leave is limited to women. In one State (Turkey) men working in the private sector are not entitled to parental leave, while male civil servants are entitled to such leave. In one State (Bosnia and Herzegovina) men may take parental leave under certain conditions only (for example, absence of maternal care of the child). In one State (Albania) no parental leave entitlement is provided by law. In the remaining twenty-eight States both men and women are equally entitled to parental leave in civilian life.

73. In some countries parental leave is a family entitlement to be divided between parents as they choose (for example in Azerbaijan, Georgia and Romania). In other countries it is an individual entitlement, with each parent entitled to a certain portion of parental leave (for example in Belgium, Croatia, the Czech Republic, Luxembourg and Italy). In Sweden the entitlement is partly family, partly individual, with 60 days reserved for each parent and the rest divided between them as they choose. In some countries parental leave is unpaid (for example Austria, Belgium, Cyprus, Malta, the Netherlands, Spain and the United Kingdom). In others parental leave is paid either in part or in full (for example Azerbaijan, the Czech Republic, Luxembourg, Serbia and Portugal). There are also varied approaches to the length of parental leave, ranging from three months (Belgium) to three years (Spain).

74. As regards military personnel, it appears that in one State (Albania) military personnel are not expressly entitled to parental leave. In six States (Armenia, Azerbaijan, Georgia, Moldova, Switzerland and Turkey) only servicewomen are entitled to such leave. In three States (Bosnia, Herzegovina, Bulgaria and Serbia) all servicewomen are entitled to parental leave, while servicemen are entitled to such leave only in exceptional cases, for example if the mother has died, has abandoned the child, is seriously ill or is unable to take care of the child for any other justified reason. In the remaining twenty-three States both servicemen and servicewomen are equally entitled to parental leave.

75. In some countries (for example Austria, Croatia, Cyprus, Estonia, Finland, Italy, Luxembourg, Malta, Poland, Portugal, Serbia and Sweden) parental leave for military personnel seems to be governed by the same general provisions as those applicable to civilians. In other countries (for example the Czech Republic, Latvia, Greece, Lithuania, Romania and France) parental leave is regulated by specific provisions which do not, however, contain any significant differences as compared to the rules applicable to civilians. In five countries (Spain, Germany, the Netherlands, Belgium and the United Kingdom) the specific provisions governing parental leave for military personnel contain certain differences or restrictions not applicable to civilians. For example, legislation in the Netherlands provides that parental leave may be postponed where «important interests of the service» so require. In Germany military personnel benefit from the same statutory entitlements as civilians in terms of parental leave. However, the Ministry of Defence may oppose the attribution of parental leave to a serviceperson or recall a serviceperson on parental leave to duty on grounds of imperative needs of national defence. Similarly, in the United Kingdom, service personnel, who in principle have the same entitlement to parental leave as civilians, may not be able to take parental leave at their convenience if it is considered to affect the combat effectiveness of the armed forces.

THE LAW

I. Alleged violation of Article 14 of the Convention taken in conjunction with Article 8

76. The applicant complained that the refusal to grant him parental leave amounted to discrimination on grounds of sex. He relied on Article 14 of the Convention taken in conjunction with Article 8 of the Convention. The relevant provisions read as follows:

Article 8

«1. Everyone has the right to respect for his private and family life, his home and his correspondence.»

2. There shall be no interference by a public authority with the exercise of this right except such as is in accordance with the law and is necessary in a democratic society in the interests of national security, public safety or the economic well-being of the country, for the prevention of disorder or crime, for the protection of health or morals, or for the protection of the rights and freedoms of others.»

Article 14

«The enjoyment of the rights and freedoms set forth in [the] Convention shall be secured without discrimination on any ground such as sex, race, colour, language, religion, political or other opinion, national or social origin, association with a national minority, property, birth or other status.»

A. The Government's preliminary objections

77. The Government raised three preliminary objections. They submitted that the applicant could not claim to be a victim of a breach of Article 14 in conjunction with Article 8, that the application should be struck out of the Court's list of cases because the matter had been effectively resolved and that the application constituted an abuse of the right of individual petition. They relied on Articles 34, 35 § 3 and 37 § 1 of the Convention, the relevant parts of which read as follows:

Article 34

«The Court may receive applications from any person... claiming to be the victim of a violation by one of the High Contracting Parties of the rights set forth in the Convention or the Protocols thereto...»

Article 35

«...3. The Court shall declare inadmissible any individual application submitted under Article 34 if it considers that:»

(a) the application is incompatible with the provisions of the Convention or the Protocols thereto, manifestly ill-founded, or an abuse of the right of individual application...»

Article 37

«1. The Court may at any stage of the proceedings decide to strike an application out of its list of cases where the circumstances lead to the conclusion that»

(a) the applicant does not intend to pursue his application; or

(b) the matter has been resolved; or

(c) for any other reason established by the Court, it is no longer justified to continue the examination of the application.

However, the Court shall continue the examination of the application if respect for human rights as defined in the Convention and the Protocols thereto so requires...»

78. The Court will examine each of the Government's objections in turn.

1. Victim status

(a) The Chamber judgment

79. The Chamber, which raised the matter of its own motion, noted that in the absence of an acknowledgment by the national authorities of a breach of the applicant's rights under the Convention, he could still claim to be the victim of the alleged discriminatory treatment for the purposes of Article 34 of the Convention. The Chamber noted that the parental leave and the financial aid had been granted by reference to the applicant's difficult family and financial situations. Those measures could not therefore be interpreted as acknowledging, in substance, that his right not to be discriminated against on account of sex had been breached. Moreover, even after the applicant had been allowed, exceptionally, to take parental leave, the domestic courts had continued to hold that, being a serviceman, he had no statutory entitlement to parental leave and that his ineligibility for such leave did not breach his right to equal treatment.

(b) The Government's submissions

80. Before the Grand Chamber the Government argued that the applicant had been granted parental leave and received financial aid. He had therefore been afforded redress for the alleged violation. Moreover, the above measures could be seen as an acknowledgment in substance of a violation of his rights under the Convention. The applicant could not therefore claim to be a victim of a breach of Article 14 in conjunction with Article 8.

(c) The applicant's submissions

81. The applicant submitted that the domestic authorities had not acknowledged a violation of the Convention and had not provided adequate redress. The parental leave of two years instead of three had been granted with a one-year delay after the application had been communicated to the Government. The applicant had been disciplined for his frequent absences from work during the year in which he had had to combine his military service with the care for his new-born child. Moreover, the domestic courts had declared that the parental leave had been granted unlawfully. As to the financial aid, it had been paid by reference to the applicant's difficult family and financial situations and could not therefore be regarded as compensation for a violation of his right not to be discriminated against.

(d) The Court's assessment

82. The Court reiterates that a decision or measure favourable to the applicant is not in principle sufficient to deprive him of his status as a «victim» unless the national authorities have acknowledged, either expressly or in substance, and then afforded redress for, the breach of the Convention (see, for example, Amuur v. France, 25 June 1996, § 36, Reports of Judgments and Decisions 1996-III; Dalban v. Romania [GC], No. 28114/95, § 44, ECHR 1999-VI; and Sakhnovskiy v. Russia [GC], No. 21272/03, § 67, 2 November 2010).

83. The Grand Chamber notes that the parties have not put forward any new arguments on the issue of victim status in their written or oral submissions in the proceedings before it which were not examined by the Chamber. It therefore sees no reason to depart from the Chamber's finding as to the applicant's victim status. It finds that in the absence of an acknowledgment, either expressly or in substance, by the national authorities of a breach of the applicant's rights under the Convention, he may claim to be the victim of the alleged discriminatory treatment for the purposes of Article 34 of the Convention. Accordingly, it rejects the Government's first preliminary objection.

2. Application of Article 37 § 1 (b) of the Convention

(a) The Chamber judgment

84. The Chamber did not find it necessary to decide whether the granting of parental leave and of financial aid to the applicant had sufficiently redressed his situation such as to warrant the striking-out of his application. It observed that in any event the alleged discrimination under Russian law against male military personnel as regards entitlement to parental leave involved an important question of general interest, which the Court had not yet examined. It considered that there were special circumstances regarding respect for human rights as defined in the Convention and its Protocols which required the further examination of the application on the merits.

(b) The Government's submissions

85. As they did before the Chamber, the Government submitted that the matter had been effectively resolved because the applicant had been granted parental leave and had received financial aid. They referred to the case of Pisano v. Italy ([GC] (striking out), No. 36732/97, §§ 41 — 50, 24 October 2002) and asked the Court to strike the application out of its list of cases in accordance with Article 37. It was not justified, in their opinion, to continue the examination of the case on the ground that it involved an important question of general interest. The Court's task was not to examine in abstracto whether the Russian legal system complied with the Convention, but to examine whether there had been a violation in the particular case before it. By assessing Russia's legislation, the Court would encroach upon the sovereign powers of the Parliament and the Constitutional Court.

(c) The applicant's submissions

86. The applicant submitted that in order to conclude that «the matter [had] been resolved» within the meaning of Article 37 § 1 (b) of the Convention, the Court had to answer two questions in turn: firstly, it had to ask whether the circumstances complained of by the applicant still obtained and, secondly, whether the effects of a possible violation of the Convention on account of those circumstances had also been redressed (he referred to Shevanova v. Latvia (striking out) [GC], No. 58822/00, § 45, 7 December 2007). Neither of those two criteria was met in his case. Firstly, the legal provisions which had served as a basis for refusing him parental leave and the domestic decisions rejecting his application for parental leave remained in force. Secondly, the violation of his rights had not been sufficiently redressed. He had been granted two years of leave instead of three and there had been a delay of one year. He had not received any compensation for the delay or the reduction in length. The financial assistance received by him had been a welfare benefit paid in connection with his difficult financial circumstances. Moreover, in the applicant's view, the Government could not take advantage of the decision by the head of the military unit to grant him parental leave and pay financial assistance on an exceptional basis, because that decision had been declared unlawful by the domestic courts. Finally, the applicant supported the Chamber's finding that the case could not be struck out under Article 37 § 1 (b) because it «involved an important question of general interest which [had] not yet been examined by the Court».

(d) The Court's assessment

87. The Court reiterates that, under Article 37 § 1 (b) of the Convention, it may «at any stage of the proceedings decide to strike an application out of its list of cases where the circumstances lead to the conclusion that ...the matter has been resolved...». To be able to conclude that this provision applies to the instant case, the Court must answer two questions in turn: firstly, it must ask whether the circumstances complained of by the applicant still obtain and, secondly, whether the effects of a possible violation of the Convention on account of those circumstances have also been redressed (see Kaftailova v. Latvia (striking out) [GC], No. 59643/00, § 48, 7 December 2007).

88. In this respect it is significant that parental leave was granted to the applicant with a one-year delay and for only two years instead of three. The applicant was therefore unable to take care of his child during the first year of the child's life when it most needed care. He had not received any compensation for the delay in granting parental leave or for the reduction of its length, the financial assistance having been granted, as noted above, by reason of his difficult financial situation. Accordingly, the Court considers that the effects of a possible violation of the Convention have not been sufficiently redressed for it to conclude that the matter has been resolved within the meaning of Article 37 § 1 (b).

89. There is, however, a further ground for rejecting the Government's request to strike the application out under Article 37 § 1 (b) of the Convention. Before taking a decision to strike out a particular case, the Court must verify whether respect for human rights as defined in the Convention requires it to continue the examination of the case. The Court reiterates in this respect that its judgments serve not only to decide those cases brought before it but, more generally, to elucidate, safeguard and develop the rules instituted by the Convention, thereby contributing to the observance by the States of the engagements undertaken by them as Contracting Parties (see Ireland v. the United Kingdom, 18 January 1978, § 154, Series A No. 25; Guzzardi v. Italy, 6 November 1980, § 86, Series A No. 39; and Karner v. Austria, No. 40016/98, § 26, ECHR 2003-IX). Although the primary purpose of the Convention system is to provide individual relief, its mission is also to determine issues on public-policy grounds in the common interest, thereby raising the general standards of protection of human rights and extending human rights jurisprudence throughout the community of the Convention States (see Karner, cited above, § 26; Capital Bank AD v. Bulgaria, No. 49429/99, §§ 78 to 79, ECHR 2005-XII (extracts); and Rantsev v. Cyprus and Russia, No. 25965/04, § 197, 7 January 2010).

90. The Court considers that the subject matter of the present application — the difference in treatment under Russian law between servicemen and servicewomen as regards entitlement to parental leave — involves an important question of general interest not only for Russia but also for other States Parties to the Convention. It refers in this connection to the comparative law material showing that a similar difference in treatment exists in at least five of the States Parties (see paragraph 74 above) and to the submissions of the third party stressing the importance of the issues raised by the present case (see paragraphs 119 to 123 below). Thus, further examination of the present application would contribute to elucidating, safeguarding and developing the standards of protection under the Convention.

91. Accordingly, there are special circumstances regarding respect for human rights as defined in the Convention and its Protocols which require the further examination of the application on its merits.

92. The Court therefore rejects the Government's request for the application to be struck out under Article 37 § 1 (b) of the Convention.

3. Alleged abuse of the right of individual petition

(a) The Government's submissions

93. Before the Grand Chamber the Government argued for the first time that the application constituted an abuse of the right of individual petition. They submitted that the applicant had deliberately distorted the relevant facts in an attempt to mislead the Court. In particular, they argued that the applicant's divorce from his wife had been a sham. After the divorce the applicant and his children had continued to live with his former wife's parents and she had never paid any maintenance to them. There was evidence that she had regularly talked to her children over the phone and had occasionally picked them up from school or taken them to the doctor's. She had also acted as the applicant's representative in an unrelated set of court proceedings. In the Government's opinion, it followed from the above that the applicant and his wife had continued their marital relationship even after the divorce and that the applicant's wife had continued to take care of the children. Accordingly, the applicant's statement that he was a single father of three children was false. It was also relevant that in 2008 the applicant had remarried his former wife and they had had a fourth child together. Finally, to show the applicant's general dishonesty, the Government referred to a conflict between him and one of his colleagues and to a quarrel he had had with a presiding judge in an unrelated civil case.

(b) The applicant's submissions

94. The applicant submitted, firstly, that the Government had raised this objection for the first time before the Grand Chamber. The objection had therefore been raised too late. Secondly, the scurrilous false allegations made by the Government against him were irrelevant for the case before the Court. Thirdly, the applicant had indeed divorced his wife and had obtained custody of their three children. The fact that he had later been reconciled with his ex-wife could not alter the fact that at the time when he had asked for parental leave he had been the sole carer for his three children. He had never concealed his remarriage from the authorities. His superiors had been immediately notified of this marriage and the birth of a fourth child.

(c) The Court's assessment

95. The Court reiterates that, according to Rule 55 of the Rules of Court, any plea of inadmissibility must, in so far as its character and the circumstances permit, be raised by the respondent Contracting Party in its written or oral observations on the admissibility of the application (see K. and T. v. Finland [GC], No. 25702/94, § 145, ECHR 2001-VII; N.C. v. Italy [GC], No. 24952/94, § 44, ECHR 2002-X; and Mooren v. Germany [GC], No. 11364/03, §§ 57 — 59, ECHR 2009-...).

96. The issue of the abuse of the right of individual petition was raised by the Government for the first time in their written submissions before the Grand Chamber. Their submissions relate to the events which had occurred in 2005 and 2006, that is before the present application was lodged. The Court sees no exceptional circumstances which could have dispensed the Government from the obligation to raise their preliminary objection before the adoption of the Chamber's decision on admissibility. The Government are therefore estopped from raising it at this stage (see, for similar reasoning, Aydýn v. Turkey, 25 September 1997, § 60, Reports 1997-VI).

97. Accordingly, the Government's third preliminary objection must be also dismissed.

B. Compliance with Article 14 taken in conjunction with Article 8

1. The Chamber judgment

98. Referring to the case of Petrovic v. Austria (27 March 1998, §§ 26 — 29, Reports 1998-II), the Chamber found that the applicant could rely on Article 14 of the Convention. It further found that, being a serviceman, the applicant had been treated differently from civilians, both men and women, as well as servicewomen, who were all entitled to parental leave. The denial of parental leave to the applicant had accordingly been based on a combination of two grounds: military status plus sex. It further found that in their relations with their children during the period of parental leave men and women were in an analogous situation.

99. The Chamber noted that, in the Petrovic v. Austria case (cited above), a distinction on the basis of sex with respect to parental leave allowances had been found not to be in violation of Article 14 because at the material time there was no European consensus in this field, as the majority of Contracting States did not provide for parental leave or related allowances for fathers. The Chamber further noted that since the adoption of the judgment in the Petrovic case the legal situation as regards parental leave entitlements in the Contracting States had evolved. In an absolute majority of European countries the legislation now provided that parental leave might be taken by both mothers and fathers. In the Chamber's opinion, this showed that society had moved towards a more equal sharing between men and women of responsibility for the upbringing of their children and that men's caring role had gained recognition. It was therefore time to overrule the Petrovic case and to hold that there was no objective or reasonable justification for the difference in treatment between men and women as regards entitlement to parental leave. The Chamber further condemned gender stereotypes in the sphere of child-raising.

100. Turning then to the special military context of the case, the Chamber reiterated that a system of military discipline, by its very nature, implied the possibility of placing limitations on certain of the rights and freedoms of the members of the armed forces which could not be imposed on civilians. Thus, a wide margin of appreciation was afforded to States wishing to impose restrictions on the rights of military personnel under Articles 5, 9, 10 and 11 of the Convention. The States, however, had a narrower margin of appreciation in the sphere of family and private life. Indeed, although States were allowed to impose certain restrictions on the Article 8 rights of military personnel where there was a real threat to the armed forces' operational effectiveness, assertions as to the existence of such a threat had to be «substantiated by specific examples».

101. The Chamber was not convinced by the Government's argument that the extension of the parental leave entitlement to servicemen, where servicewomen already had such entitlement, would have a negative effect on the fighting power and operational effectiveness of the armed forces. Indeed, there was no expert study or statistical research on the number of servicemen who would be in a position to take three years' parental leave at any given time and who would be willing to do so. Further, the fact that in the armed forces women were less numerous than men could not, in the Chamber's opinion, justify the disadvantaged treatment of the latter as regards entitlement to parental leave. Finally, the argument that a serviceman was free to resign from the army if he wished to take personal care of his children was particularly questionable, given the difficulty in directly transferring essentially military qualifications and experience to civilian life. The Chamber noted with concern that servicemen were forced to make a difficult choice between caring for their new-born children and pursuing their military career, while no such choice was faced by servicewomen. Accordingly, it found that the reasons adduced by the Government had not provided objective or reasonable justification for imposing much stronger restrictions on the family life of servicemen than on that of servicewomen.

2. The applicant's submissions

102. The applicant submitted that the Government's position that he could not rely on Article 14 taken together with Article 8 was inconsistent with the Court's long-established case-law. The Court had held on many occasions that parental leave, as well as parental and child benefits, came within the scope of Article 8 and that Article 14, taken together with Article 8, was applicable (see Weller v. Hungary, No. 44399/05, § 29, 31 March 2009; Okpisz v. Germany, No. 59140/00, § 32, 25 October 2005; Niedzwiecki v. Germany, No. 58453/00, § 31, 25 October 2005; and Petrovic, cited above, § 29). He further argued that parental leave had been necessary to promote his family life and the interests of his children. As his ex-wife had been unwilling to take care of them, it had been necessary for the applicant to stay at home and look after them, which would have been impossible without parental leave.

103. The applicant further argued that, as regards the need to take parental leave in order to be able to take care of his child, he was in a situation analogous to that of other parents, namely servicewomen and civilian men and women. As a serviceman, he had been treated differently from the above classes of parents as he had not been entitled to parental leave. Servicewomen, as well as civilian men and women, all had an unconditional entitlement to three years' parental leave, while a serviceman could at most claim three months' leave if his wife was dead or otherwise incapable of taking care of the child. Although the applicant had been ultimately granted parental leave, it could not alter the fact that he had been treated differently from other parents. In fact, his parental leave had been of a shorter duration and, according to the domestic courts, had been granted unlawfully. The applicant had therefore felt anxiety during the entire duration of the parental leave, as he had known that the leave could be cancelled and he could be recalled to duty at any time. Finally, the applicant had also been treated differently from servicewomen in that he had had to make a difficult choice between his military career and family life, while servicewomen were not faced with such a choice.

104. The applicant submitted that the argument that women had a special social role in the upbringing of children was based on gender stereotypes. As to the «positive discrimination» doctrine, it could not be used to justify a difference in treatment between men and women as regards entitlement to parental leave. Positive discrimination measures had to be proportionately tailored to the aim of correcting, compensating for, or mitigating the continuing effects of a hardship suffered by a historically disadvantaged group, such as women (see Runkee and White v. the United Kingdom, Nos. 42949/98 and 53134/99, §§ 37 and 40 — 43, 10 May 2007, and Stec and Others v. the United Kingdom [GC], No. 65731/01, §§ 61 and 66, ECHR 2006-VI). Far from mitigating any historic disadvantage suffered by women, a policy whereby only women were entitled to take parental leave perpetuated gender stereotypes, inequality and hardship arising out of women's traditional role of caring for the family in the home rather than earning money in the workplace. As a result, that policy discriminated both against men (in family life) and against women (in the workplace). The applicant concluded that there was no reasonable or objective justification for the difference in treatment between men and women as regards entitlement to parental leave.

105. As to the arguments relating to the fighting capacity of the army, the applicant submitted that under the Court's case-law assertions as to the existence of a threat to the operational effectiveness of the army had to be substantiated by evidence whose validity and adequacy was subject to careful scrutiny by the Court (he referred to Smith and Grady v. the United Kingdom, Nos. 33985/96 and 33986/96, §§ 89 — 112, ECHR 1999-VI, and Lustig-Prean and Beckett v. the United Kingdom, Nos. 31417/96 and 32377/96, §§ 82 and 88 — 98, 27 September 1999). In his opinion, the Government had not provided evidence showing that an extension of the parental leave entitlement to servicemen would create a threat to the fighting capacity of the army. In particular, the statistics provided by the Government were not conclusive and were not moreover supported by any document. The number of children under the age of three indicated by the Government apparently also included the children of servicewomen and those of administrative army personnel. It was therefore impossible to establish the number of servicemen who would be in a position to take parental leave at any given time. Most importantly, the Government's admission that there was no relevant statistical information in their possession showed that the legal provisions limiting the parental leave entitlement to servicewomen had no factual foundation at the time of their adoption and had never been subjected to any factually-based review or update. According to the applicant's estimation the number of servicemen who would be in a position to take parental leave at any given time would not exceed 3.47% of servicemen under contract; moreover, not all of them would be willing to take parental leave. The applicant submitted that under Russian law up to 30% of the personnel of a military unit were allowed to take leave at the same time and such military unit was considered to be fully operational.

106. The applicant further submitted that although it was true that women were few in number in the armed forces, they often performed the same duties as servicemen. In particular, the applicant's superior in 1999 had been a woman. As shown by the lists of personnel on duty, on certain days the number of servicewomen on duty in his unit had reached 60%. These servicewomen were entitled to take parental leave and this had never created any concerns for the operational effectiveness of the army. In his opinion, instead of a purely quantitative approach, the Government should have adopted a qualitative one taking account of the nature of each person's duties. The applicant concluded that the Government had not provided a reasonable or objective justification for the difference in treatment between servicemen and servicewomen as regards entitlement to parental leave.

107. Further, in reply to the Government's argument that by signing a military contract he had agreed to a limitation of his rights, the applicant submitted that the Convention applied to members of the armed forces and not only to civilians (he referred to Engel and Others v. the Netherlands, 8 June 1976, § 54, Series A No. 22, and Lustig-Prean and Beckett, cited above, § 82). He further argued that although it was possible to waive Convention rights, such a waiver, to be valid, had to satisfy certain conditions. Firstly, a waiver «must not run counter to any important public interest» (he referred to Hermi v. Italy [GC], No. 18114/02, § 73, ECHR 2006-XII). Secondly, it «must be established in an unequivocal manner, and be given in full knowledge of the facts, that is to say on the basis of informed consent» (he referred to D.H. and Others v. the Czech Republic [GC], No. 57325/00, § 202, ECHR 2007-...). In the applicant's opinion, the waiver alleged by the Government in the present case did not satisfy the above requirements. The Court had already held, in the context of discrimination based on race, that «in view of the fundamental importance of the prohibition of racial discrimination... no waiver of the right not to be subjected to racial discrimination [could] be accepted, as it would be counter to an important public interest» (he referred to D.H. and Others, cited above, § 204). He argued that as the prohibition of sex discrimination was of the same fundamental importance (he referred to Andrle v. the Czech Republic, No. 6268/08, § 49, 17 February 2011; Van Raalte v. the Netherlands, 21 February 1997, § 39, Reports 1997-I; and Abdulaziz, Cabales and Balkandali v. the United Kingdom, 28 May 1985, § 78, Series A No. 94), the right not to be discriminated against on account of sex could not be waived either. Further, the alleged waiver could not be considered unequivocal. The contract signed by the applicant was a standard one-page form which did not expressly inform the signatory that he undertook to renounce his right to parental leave.

108. Finally, the applicant submitted that Russian law did not leave any room for an individualised approach to parental leave in the army. The circumstances of the present case illustrated this amply. Indeed, after the applicant had been granted parental leave in view of his difficult family situation, the domestic courts had declared that measure unlawful. The applicant argued that an acceptable individualised approach would be to grant parental leave depending on the person's position in the army rather than on sex. In particular, account should be taken of whether his or her unit was involved in active military actions or was being prepared for such actions and of his or her position in the unit. In the applicant's view, it was illogical that a servicewoman who held an important military position in the unit had an automatic entitlement to parental leave, while a serviceman in a relatively insignificant military position had no such entitlement.

3. The Government's submissions

109. In their request for referral the Government argued that the applicant could not rely on Article 14 taken together with Article 8. Article 8 did not guarantee a right to parental leave or parental leave allowances. These were by their very nature social and economic rights covered by the European Social Charter. They were not protected by the Convention. Accordingly, Article 14, which had no independent existence, was inapplicable.

110. The Government conceded that the applicant was in an analogous situation to all other parents — namely servicewomen and civilian men and women. As he had been granted parental leave, he had not been treated differently from them.

111. Further, the Government submitted that military personnel had a special status because their task was to ensure the defence of the country and the security of the State. The State was therefore entitled to set up limitations on their civil rights and freedoms and to assign special duties. The choice of military career was voluntary and, by signing a military service contract and by taking the oath of allegiance, servicemen accepted a system of military discipline that by its very nature implied the possibility of being subjected to limitations which could not be imposed on civilians (they referred to Kalaç v. Turkey, 1 July 1997, § 28, Reports 1997-IV). They also referred in this connection to the case of W., X., Y. and Z. v. the United Kingdom (Nos. 3435/67, 3436/67, 3437/67 and 3438/67, Commission decision of 19 July 1968, Yearbook of the European Convention on Human Rights, Vol. 11 (1968), p. 598) in which the Commission found that «the term „respect for family life“ [could not] reasonably be given such a wide interpretation as to allow an individual — even a minor — to free him from the obligations under a long-term service engagement freely entered into but involving a separation from his family except for periods of leave».

112. The Government further argued that States had a wide margin of appreciation in matters of national security, as well as in matters relating to general measures of economic and social strategy (they referred to James and Others v. the United Kingdom, 21 February 1986, § 46, Series A No. 98, and National & Provincial Building Society, Leeds Permanent Building Society and Yorkshire Building Society v. the United Kingdom, 23 October 1997, § 80, Reports 1997-VII). Because of their direct knowledge of the society and its needs, the national authorities were better placed than the international judge to appreciate what was «in the public interest». The Court should respect the legislature's policy choice unless it was «manifestly without reasonable foundation».

113. They referred to the judgment of the Constitutional Court, which had found that military service imposed specific demands in so far as it required uninterrupted performance of duties by servicemen and that, consequently, the taking of parental leave by servicemen on a large scale would have a negative effect on the fighting power and operational effectiveness of the armed forces. That finding had had an objective and reasonable justification for the following reasons. Firstly, as argued by the British Government in the case of W., X., Y. and Z. (cited above), «the authorities responsible for the administration of the armed forces (upon which the security of the State depends) [had to] ensure the continuous and efficient manning of such forces if they [were] to meet their commitments». Secondly, as of 1 January 2011 the total number of military personnel under contract was 216,600 persons. On the same date, there were 50,519 children under the age of three in the care of military and administrative army personnel. The Government submitted that they were unable to provide any further statistics. In particular, there were no statistics on the number of servicemen having children under the age of three. However, as all servicemen were of a «childbearing» age, that number might be significant.

114. The Government admitted that they were also unable to provide any document relating to the parliamentary debate on parental leave for military personnel. Given that the Military Service Act had been adopted 13 years earlier, that is before the ratification of the Convention by Russia, the Russian Parliament had no obligation under the Convention to address the question of justification for the difference in treatment and the Court had no jurisdiction ratione temporis to examine the issues relating to the parliamentary debate preceding the enactment of the law in question.

115. Further, the Government submitted that in a number of member States of the Council of Europe parental leave was not available to servicemen. Such countries included Switzerland, Turkey, Bulgaria, Poland and the Czech Republic. Moreover, in many countries parental leave was much shorter than in Russia. Given that in Russia parental leave was three years, such a long absence from service would have a negative impact on servicemen's military skills, often involving the use of complicated high technology military equipment, and costly refresher training would be needed on their return. In such circumstances, it was reasonable that parental leave should be taken by servicemen's wives, whose absence from work would have less negative consequences for society. In particular, the applicant served as a radio intelligence operator in a unit which was required to be in a state of permanent combat readiness. At the same time, they admitted that the applicant's position could be held by a woman, who would be entitled to parental leave.

116. In this connection, the Government submitted that servicewomen were exceptionally granted an entitlement to parental leave in view of the following considerations. Firstly, according to modern scientific research, there existed a special biological and psychological connection between the mother and the newborn child. The mother's presence and care during the first year of the child's life was particularly important. It was therefore in the child's interest that the mother took parental leave. Secondly, given that there were few women in the army, their absence from service would have no impact on fighting capacity. Indeed, on 1 January 2011 there had been only 1,948 servicewomen in the Russian army. Accordingly, in 2011 women represented only 0.8 % of military personnel (10% in 2008). Moreover, a majority of them served in positions not directly involving military duties, such as positions in the medical, financial or communications departments. In view of the above, the present case concerned a justified positive discrimination of women.

117. The Government also argued that Russian law provided for exceptions to the rule that servicemen were not entitled to parental leave. In particular, in accordance with Article 32 § 7 of the Regulations on military service (see paragraph 48 above), a serviceman under contract was entitled to such leave in one of the following cases: (a) his wife had died in childbirth, or (b) he was bringing up a child or children under 14 years old (handicapped children under 16 years old) left without maternal care (in the event of the mother's death, withdrawal of parental authority, lengthy illness or other situations where his children had no maternal care). The list of exceptions was not an exhaustive one. The Government also referred to section 10 (9) of the Military Service Act (see paragraph 47 above) according to which military personnel bringing up children left without maternal/paternal care were entitled to social benefits in accordance with federal laws and other legal instruments concerning the protection of family, motherhood and childhood. They produced documents showing the statistics for parental leave granted to servicemen and to policemen. It can be seen from the statistical information that there had been only one case, in 2007, where a serviceman had been granted parental leave of one year and a half in connection with his wife's serious illness. In 2010 another serviceman had been granted three months' special leave because his son had been left without maternal care. The Government also referred to twenty-one cases in which three years' parental leave had been granted to male police officers. The main criterion for granting leave was therefore the fact that a serviceman's children were left without maternal care. This fact, however, had to be proven. As the applicant had failed to prove that his children lacked maternal care, his application for leave had been refused. At the same time, he had ultimately been granted parental leave in view of his difficult family situation.

118. Finally, the Government submitted that the Chamber had acted outside its competence when it had ordered, under Article 46 of the Convention, that the Russian authorities should amend the relevant legislation. In their opinion, this was an isolated case which did not disclose any systemic problem under the Convention. It was not the Court's task to assess an abstract problem of compatibility of domestic legislation with the Convention, let alone abolish, or give directions to abolish, the legal provisions contested by the applicant.

4. The third party's submissions

119. The Human Rights Centre of the University of Ghent denounced the danger of gender stereotypes. Such stereotypes limited individuals' life-choices and served to perpetuate gender inequality and subordination. They were at the same time the cause and manifestation of discriminatory treatment. Stereotyping men and women and confining them to certain traditional gender roles resulted, in particular, in a lack of support for those people, both men and women, who did not fulfil traditional roles. Such lack of support could be manifested, for example, through denial of social benefits to them. Gender stereotypes were also often referred to as a justification for the difference in treatment between men and women. The Court had, however, held on several occasions that prejudices and stereotypes were not sufficient justification for discriminatory treatment (they referred to Zarb Adami v. Malta, No. 17209/02, §§ 81 and 82, ECHR 2006-VIII; L. and V. v. Austria, Nos. 39392/98 and 39829/98, § 52, ECHR 2003-I; Lustig-Prean and Beckett, cited above, § 90; and Inze v. Austria, 28 October 1987, § 44, Series A No. 126). The two stereotypes underlying the present case were, firstly, the traditional idea that women were responsible for the household and children, with men earning money outside the home and, secondly, the idea that fighting and military service were for men rather than for women.

120. The third party also referred to the Convention on the Elimination of All Forms of Discrimination against Women (CEDAW), in particular to its Article 5 (see paragraph 49 above), which imposed an obligation on States Parties to address gender stereotypes by modifying the social and cultural patterns of conduct of men and women, with a view to achieving the elimination of prejudices and customary and all other practices which were based on the idea of the inferiority or the superiority of either of the sexes or on stereotyped roles for men and women. The third party argued that although the present case concerned discrimination against a man, the CEDAW was relevant because the CEDAW Committee had interpreted it as applying to «all human beings regardless of sex» and because stereotypes of men were harmful not only to men but also to women. Gender role stereotypes locked women into the home and men out of it, thereby disadvantaging both sexes. The CEDAW Committee had stressed the importance of more than purely formal equality and had sought to combat the structural causes of discrimination. Gender stereotyping, and in particular the deeply rooted female-caregiver/male breadwinner stereotype, was one of them.

121. The third party also referred to the Concluding Observations on the periodic reports submitted by the Russian Federation, adopted on 30 July 2010 by the CEDAW Committee (see paragraph 51 above). The CEDAW Committee had stated, in particular, that it was concerned by «the persistence of practices, traditions, patriarchal attitudes and deep-rooted stereotypes regarding the roles, responsibilities and identities of women and men in all spheres of life... [and by] the State party's repeated emphasis on the role of women as mothers and caregivers». The Committee was of the opinion «that a shift from a focus on women primarily as wives and mothers to individuals and actors equal to men in society [was] required for the full implementation of the Convention and the achievement of equality of women and men.»

122. Finally, the third party submitted that the present case involved so-called intersectional discrimination, that is discrimination based on several grounds which interacted with each other and produced specific types of discrimination. In their opinion, the difference in treatment of which the applicant complained could not be reduced to either military status or sex, but was rather the result of a combination of those two grounds. If discrimination on the basis of sex and discrimination on the basis of military status were analysed separately, the stereotypes concerning military servicewomen would recede to the background. If one set of comparisons concerned men and women in general, and the other set of comparisons concerned soldiers and civilians, then nowhere in that equation could the concerns of military servicemen, and even less so of servicewomen, be recognised directly.

123. In conclusion, the third party submitted that it was important to identify gender stereotypes and recognise their harm. States should be held accountable when they discriminated on grounds of sex and perpetuated gender inequality on the basis of gender stereotypes.

5. The Court's assessment

(a) General principles

124. As the Court has consistently held, Article 14 complements the other substantive provisions of the Convention and its Protocols. It has no independent existence since it has effect solely in relation to «the enjoyment of the rights and freedoms» safeguarded thereby. Although the application of Article 14 does not presuppose a breach of those provisions — and to this extent it is autonomous — there can be no room for its application unless the facts at issue fall within the ambit of one or more of them. The prohibition of discrimination enshrined in Article 14 thus extends beyond the enjoyment of the rights and freedoms which the Convention and the Protocols thereto require each State to guarantee. It applies also to those additional rights, falling within the general scope of any Convention Article, for which the State has voluntarily decided to provide. This principle is well entrenched in the Court's case-law (see, among many other authorities, E.B. v. France [GC], No. 43546/02, §§ 47 — 48, 22 January 2008).

125. The Court has also held that not every difference in treatment will amount to a violation of Article 14. It must be established that other persons in an analogous or relevantly similar situation enjoy preferential treatment and that this distinction is discriminatory (see Ünal Tekeli v. Turkey, No. 29865/96, § 49, ECHR 2004-X (extracts)). A difference of treatment is discriminatory if it has no objective and reasonable justification; in other words, if it does not pursue a legitimate aim or if there is not a reasonable relationship of proportionality between the means employed and the aim sought to be realised (see Stec and Others, cited above, § 51).

126. The Contracting States enjoy a certain margin of appreciation in assessing whether and to what extent differences in otherwise similar situations justify a difference in treatment (see Gaygusuz v. Austria, 16 September 1996, § 42, Reports 1996-IV). The scope of the margin of appreciation will vary according to the circumstances, the subject matter and its background (see Rasmussen v. Denmark, 28 November 1984, § 40, Series A No. 87, and Inze, cited above, § 41), but the final decision as to the observance of the Convention's requirements rests with the Court. Since the Convention is first and foremost a system for the protection of human rights, the Court must however have regard to the changing conditions in Contracting States and respond, for example, to any emerging consensus as to the standards to be achieved (see Weller v. Hungary, No. 44399/05, § 28, 31 March 2009; Stec and Others, cited above, §§ 63 and 64; Ünal Tekeli, cited above, § 54; and, mutatis mutandis, Stafford v. the United Kingdom [GC], No. 46295/99, § 68, ECHR 2002-IV).

127. The Court further reiterates that the advancement of gender equality is today a major goal in the member States of the Council of Europe and very weighty reasons would have to be put forward before such a difference of treatment could be regarded as compatible with the Convention (see Burghartz v. Switzerland, 22 February 1994, § 27, Series A No. 280-B, and Schuler-Zgraggen v. Switzerland, 24 June 1993, § 67, Series A No. 263). In particular, references to traditions, general assumptions or prevailing social attitudes in a particular country are insufficient justification for a difference in treatment on grounds of sex. For example, States are prevented from imposing traditions that derive from the man's primordial role and the woman's secondary role in the family (see Ünal Tekeli, cited above, § 63).

128. Regarding the specific context of the armed forces, the Court notes that during the preparation and subsequent conclusion of the Convention, the vast majority of the Contracting States possessed defence forces and, in consequence, a system of military discipline that by its very nature implied the possibility of placing on some of the rights and freedoms of the members of those forces limitations incapable of being imposed on civilians. The existence of such a system, which those States have retained since then, does not in itself run counter to their obligations under the Convention (see Engel and Others, cited above, § 57). It follows that each State is competent to organise its own system of military discipline and enjoys a margin of appreciation in this respect. The proper functioning of an army is hardly imaginable without legal rules designed to prevent service personnel from undermining it. However, the national authorities cannot rely on such rules to frustrate the exercise by individual members of the armed forces of their right to respect for their private lives, which right applies to service personnel as it does to others within the jurisdiction of the State (see Smith and Grady, cited above, § 89, and Lustig-Prean and Beckett, cited above, § 82).

(b) Application of these principles to the present case

(i) On whether Article 14 read in conjunction with Article 8 is applicable

129. The Court must determine at the outset whether the facts of the case fall within the scope of Article 8 and hence of Article 14 of the Convention. It has repeatedly held that Article 14 of the Convention is pertinent if «the subject matter of the disadvantage... constitutes one of the modalities of the exercise of a right guaranteed...», or if the contested measures are «linked to the exercise of a right guaranteed...». For Article 14 to be applicable, it is enough for the facts of the case to fall within the ambit of one or more of the provisions of the Convention (see Thlimmenos v. Greece [GC], No. 34369/97, § 40, ECHR 2000-IV; E.B., cited above, §§ 47 — 48; and Fretté v. France, No. 36515/97, § 31, ECHR 2002-I, with further references).

130. It is true that Article 8 does not include a right to parental leave or impose any positive obligation on States to provide parental leave allowances. At the same time, by enabling one of the parents to stay at home to look after the children, parental leave and related allowances promote family life and necessarily affect the way in which it is organised. Parental leave and parental allowances therefore come within the scope of Article 8 of the Convention. It follows that Article 14, taken together with Article 8, is applicable. Accordingly, if a State does decide to create a parental leave scheme, it must do so in a manner which is compatible with Article 14 of the Convention (see Petrovic, cited above, §§ 26 — 29).

(ii) On whether there was a breach of Article 14 taken in conjunction with Article 8

131. The Court observes that the applicant, being a serviceman, had no statutory right to three years' parental leave, while servicewomen were entitled to such leave. It must therefore first consider whether the applicant was in an analogous situation to servicewomen.

132. The Court has already found that, in so far as parental leave and parental leave allowances are concerned, men are in an analogous situation to women. Indeed, in contrast to maternity leave which is intended to enable the woman to recover from the childbirth and to breastfeed her baby if she so wishes, parental leave and parental leave allowances relate to the subsequent period and are intended to enable a parent concerned to stay at home to look after an infant personally (see Petrovic, cited above, § 36). The Court is therefore not convinced by the Government's argument concerning the special biological and psychological connection between the mother and the newborn child in the period following the birth, which is said to be confirmed by modern scientific research (see paragraph 116 above). Whilst being aware of the differences which may exist between mother and father in their relationship with the child, the Court concludes that, as far as the role of taking care of the child during the period corresponding to parental leave is concerned, men and women are «similarly placed».

133. It follows from the above that for the purposes of parental leave the applicant, a serviceman, was in an analogous situation to servicewomen. It remains to be ascertained whether the difference in treatment between servicemen and servicewomen was objectively and reasonably justified under Article 14.

134. The Court does not lose sight of the special armed forces context of the present case. It is special because it is intimately connected with the nation's security and is, accordingly, central to the State's vital interests. A wide margin of appreciation is afforded to the States in matters relating to national security in general and the armed forces in particular (see case-law cited in paragraph 128 above).

135. The Court has accepted on several occasions that the rights of military personnel under Articles 5, 9, 10 and 11 of the Convention may in certain circumstances be restricted to a greater degree than would be permissible in the case of civilians. Thus, as far as Article 14 taken together with Article 5 is concerned, the Court has found that the use of deprivation of liberty as a disciplinary sanction that might be imposed on military personnel, but not on civilians, did not result in any discrimination incompatible with the Convention, because the conditions and demands of military life were by nature different from those of civil life (see Engel and Others, cited above, § 73). Further, with respect to Article 9, the Court has remarked that certain restrictions on conduct and attitudes motivated by religion, although they could not be imposed on civilians, were acceptable in the army. In choosing to pursue a military career, members of the armed forces have accepted of their own accord a system of military discipline and the limitations of rights and freedoms implied by it (see Kalaç , cited above, § 28, and also Larissis and Others v. Greece, 24 February 1998, §§ 50 — 51, Reports 1998-I, concerning proselytising in the army). Similarly, when examining cases under Article 10, the Court has held that it is necessary to take into account the special conditions attaching to military life and the specific «duties» and «responsibilities» incumbent on military personnel, as members of the armed forces are bound by an obligation of discretion in relation to anything concerning the performance of their duties (see Hadjianastassiou v. Greece, 16 December 1992, §§ 39 and 46, Series A No. 252, and Pasko v. Russia, No. 69519/01, § 86, 22 October 2009, both concerning disclosure by a serviceman of confidential information entrusted to him). The Court has also found that distinctions between military personnel and civilians in the field of freedom of expression are justified under Article 14 by the differences between the conditions of military and civil life and, more specifically, by the «duties» and «responsibilities» peculiar to members of the armed forces (see Engel and Others, cited above, § 103). Finally, it must be noted that Article 11 § 2 states explicitly that it is permissible to impose lawful restrictions on the exercise by members of the armed forces of the right to freedom of assembly and association (see Demir and Baykara v. Turkey [GC], No. 34503/97, § 119, 12 November 2008).

136. At the same time, the Court has also stressed that the Convention does not stop at the gates of army barracks and that military personnel, like all other persons within the jurisdiction of the Contracting States, are entitled to Convention protection. It is therefore not open to the national authorities to rely on the special status of the armed forces for the purpose of frustrating the rights of military personnel. Any restrictions on their Convention rights, to be justified, must satisfy the test of necessity in a democratic society (see, in respect of Article 10, Grigoriades v. Greece, 25 November 1997, §§ 45 — 48, Reports 1997-VII, and Vereinigung demokratischer Soldaten Österreichs and Gubi v. Austria, 19 December 1994, §§ 36 — 40, Series A No. 302).

137. Further, in respect of restrictions on the family and private life of military personnel, especially when the relevant restrictions concern «a most intimate part of an individual's private life», there must exist «particularly serious reasons» before such interferences can satisfy the requirements of Article 8 § 2 of the Convention. In particular, there must be a reasonable relationship of proportionality between the restrictions imposed and the legitimate aim of protecting national security. Such restrictions are acceptable only where there is a real threat to the armed forces' operational effectiveness. Assertions as to a risk to operational effectiveness must be «substantiated by specific examples» (see Smith and Grady, cited above, § 89, and Lustig-Prean and Beckett, cited above, § 82).

138. Turning now to the circumstances of the present case, the Court notes that the Government advanced several arguments to justify the difference in treatment between servicemen and servicewomen as regards entitlement to parental leave. The Court will examine them in turn.

139. Firstly, as regards the argument relating to the special social role of women in the raising of children, the Court observes that already in the Petrovic v. Austria case (cited above) it noted the gradual evolution of society towards a more equal sharing between men and women of responsibilities for the upbringing of their children. In that case the Court did not consider it possible to find that a distinction on the basis of sex with respect to parental leave allowances, which had existed in Austria in the 1980s, was in violation of Article 14 taken in conjunction with Article 8. It took into account, in particular, the great disparity at the material time between the legal systems of the Contracting States in the sphere of parental benefits. At the same time it noted with satisfaction that the Austrian legislation had been changed in 1990 so that eligibility for parental leave allowances had been extended to fathers. The Austrian authorities could not therefore be criticised for having introduced in a gradual manner, reflecting the evolution of society in that sphere, legislation which was at the material time very progressive in Europe (see Petrovic, cited above, §§ 39 — 43). In the more recent case of Weller v. Hungary the Court found that the exclusion of natural fathers from the entitlement to receive parental allowances, when mothers, adoptive parents and guardians were entitled to them, amounted to discrimination on grounds of parental status (see Weller, cited above, §§ 30 — 35).

140. The relevant international and comparative-law material (see paragraphs 49 to 75 above) demonstrates that the evolution of society — which began in the 1980s as acknowledged in the Petrovic case — has since significantly advanced. It shows that in a majority of European countries, including in Russia itself, the legislation now provides that parental leave may be taken by civilian men and women, while the countries limiting the parental leave entitlement to women are in a small minority (see paragraph 72 above). Even more important for the present case is the fact that in a significant number of the member States both servicemen and servicewomen are also entitled to parental leave (see paragraph 74 above). It follows from the above that contemporary European societies have moved towards a more equal sharing between men and women of responsibility for the upbringing of their children and that men's caring role has gained recognition. The Court cannot overlook the widespread and consistently developing views and associated legal changes to the domestic laws of Contracting States concerning this issue (see, mutatis mutandis, Smith and Grady, cited above, § 104).

141. Further, the Court considers that the Government's reference to positive discrimination is misconceived. The different treatment of servicemen and servicewomen as regards entitlement to parental leave is clearly not intended to correct the disadvantaged position of women in society or «factual inequalities» between men and women (contrast Stec and Others, cited above, §§ 61 and 66). The Court agrees with the applicant and the third party that such difference has the effect of perpetuating gender stereotypes and is disadvantageous both to women's careers and to men's family life.

142. Similarly, the difference in treatment cannot be justified by reference to traditions prevailing in a certain country. The Court has already found that States may not impose traditional gender roles and gender stereotypes (see the case-law cited in paragraph 127 above). Moreover, given that under Russian law civilian men and women are both entitled to parental leave and it is the family's choice to decide which parent should take parental leave to take care of the new-born child, the Court is not convinced by the assertion that Russian society is not ready to accept similar equality between men and women serving in the armed forces.

143. The Court concludes from the above that the reference to the traditional distribution of gender roles in society cannot justify the exclusion of men, including servicemen, from the entitlement to parental leave. The Court agrees with the Chamber that gender stereotypes, such as the perception of women as primary child-carers and men as primary breadwinners, cannot, by themselves, be considered to amount to sufficient justification for a difference in treatment, any more than similar stereotypes based on race, origin, colour or sexual orientation.

144. Nor is the Court persuaded by the Government's second argument, namely that the extension of the parental leave entitlement to servicemen would have a negative effect on the fighting power and operational effectiveness of the armed forces, while the granting of parental leave to servicewomen does not entail such risk because in the armed forces women are less numerous than men. There is no indication that any expert study or statistical research was ever made by the Russian authorities to evaluate the number of servicemen who would be in a position to take three years' parental leave at any given time and would be willing to do so, and to assess how this would affect the operational effectiveness of the army. In the Court's view the mere fact that all servicemen are of a «childbearing» age, as asserted by the Government (see paragraph 113 above), is insufficient to justify the difference in treatment between servicemen and servicewomen. The statistical information submitted by the Government at the request of the Court is inconclusive (see paragraphs 113 and 114 above). It does not indicate either the total number of military personnel (both military personnel under contract and conscripts) or the number of servicemen having children under the age of three. It therefore does not help to establish, even approximately, the percentage of servicemen that would be eligible to take parental leave at any given time. Nor is it possible, in the absence of any survey of servicemen's willingness to take parental leave or any statistical information on the take-up rates among the civilian population, to make an assessment of how many servicemen would actually make use of the entitlement to parental leave. The Government's claim that such servicemen would be numerous contradicts their argument that this is an isolated case not disclosing any systemic problem under the Convention (see paragraph 118 above). In such circumstances the Court cannot accept the Government's assertion as to the risk to operational effectiveness of the army because it has not been «substantiated by specific examples» (see the case-law in paragraph 137 above).

145. Further, the Court notes the rigidity of the Russian legal provisions on parental leave in the army. It is not persuaded by the Government's argument that Russian law provides for exceptions to the rule that servicemen are not entitled to parental leave. Article 32 § 7 of the Regulations on military service (see paragraph 48 above), to which the Government referred, provides for three months' special leave, which is clearly different from three years' parental leave. It can be seen from the Constitutional Court's judgment that it is not a substitute for normal parental leave because its purpose is to give the serviceman a reasonable opportunity to arrange for the care of his child and, depending on the outcome, to decide whether he wishes to continue the military service (see paragraph 34 above). As regards the Government's reference to section 10 (9) of the Military Service Act (see paragraph 47 above), the applicant relied on that legal provision in the domestic proceedings, but the national courts found that it could not serve as a basis for granting three years' parental leave to a serviceman (see paragraphs 17 and 26 above). Further, it is clear from the Constitutional Court's judgment and from the judgments of the domestic courts in the applicant's case that Russian law does not give a serviceman the right to three years' parental leave. In this connection the Court takes particular note of the first-instance and appeal judgments, which state that «male military personnel have no entitlement to three years' parental leave even in those cases where their children are left without maternal care» and that «male military personnel are not in any circumstances entitled to parental leave» (see paragraphs 26 and 29 above). It also takes note of the judicial decision of 8 December 2006 finding that the military unit's decision to grant the applicant parental leave on an exceptional basis was unlawful (see paragraph 32 above).

146. As to the examples of cases where parental leave was granted to servicemen, the Court notes that only one such example was provided by the Government (see paragraph 117 above) and this does not suffice, in the Court's view, to show the existence of settled domestic practice (see, for a similar approach, Kozhokar v. Russia, No. 33099/08, § 93, 16 December 2010, and Horvat v. Croatia, No. 51585/99, § 44, ECHR 2001-VIII). The remaining examples referred to by the Government concern the granting of parental leave to police officers and are therefore irrelevant for the present case. Accordingly, the Government did not submit convincing evidence to show that the exception to which they referred operated in practice or to prove that a case-by-case assessment was indeed possible and that servicemen were granted parental leave when their particular situation so required.

147. That being said, the Court accepts that, given the importance of the army for the protection of national security, certain restrictions on the entitlement to parental leave may be justifiable, provided they are not discriminatory. In the Court's opinion there are means to attain the legitimate aim of protecting national security other than by limiting the parental leave entitlement to servicewomen while excluding all servicemen from such entitlement. Indeed, in a significant number of the member States both servicemen and servicewomen are entitled to parental leave (see paragraph 74 above). The Court notes with particular interest the legal provisions on parental leave existing in such countries as the Netherlands, Germany and the United Kingdom (see paragraph 75 above). Their example illustrates that there are techniques which can be employed to accommodate legitimate concerns about the operational effectiveness of the army and yet afford military personnel equal treatment in the sphere of parental leave.

148. The Court takes note of Article 1 of ILO Convention No. C111 concerning Discrimination in Respect of Employment and Occupation according to which any distinction, exclusion or preference in respect of a particular job based on the inherent requirements thereof shall not be deemed to be discrimination (see paragraph 52 above). It is however not convinced that the exclusion from the entitlement to parental leave in the present case may be regarded as being based on an inherent requirement of military service. Indeed, female military personnel are entitled to parental leave and the exclusion concerns only servicemen. At the same time it considers that, having regard to the specific demands imposed by military service, it may be justifiable to exclude from the entitlement to parental leave any personnel, male or female, who may not easily be replaced in their duties owing to such factors as, for example, their hierarchical position, rare technical qualifications or involvement in active military actions. In Russia, by contrast, the entitlement to parental leave depends exclusively on the sex of the military personnel. By excluding servicemen from the entitlement to parental leave, the provision imposes a blanket restriction. It applies automatically to all servicemen, irrespective of their position in the army, the availability of a replacement or their individual situation. Such a general and automatic restriction applied to a group of people on the basis of their sex must be seen as falling outside any acceptable margin of appreciation, however wide that margin might be, and as being incompatible with Article 14.

149. The Court observes that the applicant, who served as a radio intelligence operator, was capable of being replaced by either servicemen or servicewomen. It is significant that equivalent posts in the applicant's unit were often held by servicewomen and that he himself was frequently replaced in his duties by servicewomen (see paragraph 11 above). Those servicewomen had an unconditional entitlement to three years' parental leave. The applicant, by contrast, did not have such entitlement, and that was only because he was a man. He was therefore subjected to discrimination on grounds of sex.

150. Finally, as regards the Government's argument that by signing a military contract the applicant had waived his right not to be discriminated against, the Court considers that, in view of the fundamental importance of the prohibition of discrimination on grounds of sex, no waiver of the right not to be subjected to discrimination on such grounds can be accepted as it would be counter to an important public interest (see D.H. and Others v. the Czech Republic [GC], No. 57325/00, § 204, ECHR 2007-IV, for a similar approach in respect of racial discrimination).

151. In view of the foregoing, the Court considers that the exclusion of servicemen from the entitlement to parental leave, while servicewomen are entitled to such leave, cannot be said to be reasonably or objectively justified. The Court concludes that this difference in treatment, of which the applicant was a victim, amounted to discrimination on grounds of sex.

152. There has therefore been a violation of Article 14 taken in conjunction with Article 8.

II. alleged violation of Article 34 of the Convention

153. The applicant complained that the prosecutor's visit to his home shortly before the Grand Chamber hearing amounted to a hindrance to the exercise of his right of individual petition under Article 34 of the Convention, which reads, in so far as relevant, as follows:

«The Court may receive applications from any person... claiming to be the victim of a violation by one of the High Contracting Parties of the rights set forth in the Convention or the Protocols thereto. The High Contracting Parties undertake not to hinder in any way the effective exercise of this right.»

A. Submissions by the parties

1. The applicant

154. The applicant submitted that there had been no reason for the prosecutor to come to his flat. Firstly, he had not concealed the information about his remarriage to his former wife and the birth of their fourth child from the authorities. On the contrary, he had informed the head of his military unit about these facts. If it had been necessary to obtain further information from him, he could have been summoned to the prosecutor's office, which was not the case. The Government's allegation that summonses had been sent to him were not supported by any evidence. Moreover, it was significant that night visits were unlawful under domestic law. In the applicant's opinion, it was clear from the above that the sole purpose of the night visit was to put pressure on him before the Grand Chamber hearing in violation of Article 34 of the Convention (he referred to Popov v. Russia, No. 26853/04, § 249, 13 July 2006; Fedotova v. Russia, No. 73225/01, § 51, 13 April 2006; Knyazev v. Russia, No. 25948/05, § 115, 8 November 2007; and Ryabov v. Russia, No. 3896/04, § 59, 31 January 2008). Indeed, the applicant and his family had felt intimidated and frightened.

155. As regards the Government's claim that he had distorted the facts surrounding the visit (see paragraph 157 below), the applicant confirmed that there had been a typing error in respect of his parents-in-law's age in the English version of his submissions (the Russian version had been correct). He however insisted that the remaining information provided by him was accurate. In his opinion, the Government had attempted to denigrate him in order to weaken his case.

2. The Government

156. The Government confirmed that a prosecutor had indeed visited the applicant at 9 p.m. on 31 March 2011. The purpose of the visit, however, had not been to intimidate the applicant, but to obtain up-to-date information about his situation, in particular about the places where he, his wife and their children currently lived and about the payment of child maintenance by the mother. The prosecutor had summoned the applicant to come to his office on 30 or 31 March 2011. As the applicant had failed to be there at the appointed time, the prosecutor had visited him at home. The applicant had, however, refused to reply to the prosecutor's questions, thereby showing disrespect for the authorities. The Government concluded that the Russian authorities had not in any way hindered the applicant's right of petition.

157. Finally, referring to their submissions in respect of the alleged abuse of the right of petition, the Government alleged that the applicant had a tendency to exaggerate and distort information. Thus, the visit had been made at 9 p.m. and not at 10 p.m. as claimed by the applicant. The applicant had moreover lied about the age of his parents-in-law.

B. The Court's assessment

158. The Court reiterates that it is of the utmost importance for the effective operation of the system of individual petition instituted by Article 34 that applicants or potential applicants should be able to communicate freely with the Court without being subjected to any form of pressure from the authorities to withdraw or modify their complaints (see, among other authorities, Akdivar and Others v. Turkey, 16 September 1996, § 105, Reports 1996-IV, and Aksoy v. Turkey, 18 December 1996, § 105, Reports 1996-VI). In this context, «pressure» includes not only direct coercion and flagrant acts of intimidation but also other improper indirect acts or contacts designed to dissuade or discourage applicants from pursuing a Convention remedy (see Kurt v. Turkey, 25 May 1998, § 159, Reports 1998-III).

159. Whether or not contacts between the authorities and an applicant are tantamount to unacceptable practice from the standpoint of Article 34 must be determined in the light of the particular circumstances of the case. In this respect, regard must be had to the vulnerability of the complainant and his or her susceptibility to influence exerted by the authorities (see Akdivar and Others, cited above, § 105, and Kurt, cited above, § 160). Even an informal «interview» with the applicant, let alone his or her formal questioning in respect of the Strasbourg proceedings, may be regarded as a form of intimidation (contrast Sisojeva and Others v. Latvia [GC], No. 60654/00, §§ 117 et seq., ECHR 2007-I).

160. The Court has emphasised on several occasions that it was in principle not appropriate for the authorities of a respondent State to enter into direct contact with an applicant in connection with his case before the Court (see Ryabov v. Russia, cited above, §§ 59 — 65; Fedotova, cited above, § 51; Akdeniz and Others v. Turkey, No. 23954/94, §§ 118 — 121, 31 May 2001; Assenov and Others v. Bulgaria, 28 October 1998, §§ 169 — 171, Reports 1998-VIII; and Ergi v. Turkey, 28 July 1998, § 105, Reports 1998-IV). In particular, if a Government had reason to believe that in a particular case the right of individual petition had been abused, the appropriate course of action was for that Government to alert the Court and to inform it of its misgivings. Questioning by the local authorities can very well be interpreted by the applicant as an attempt to intimidate him (see Tanrýkulu v. Turkey [GC], No. 23763/94, §§ 131 — 133, ECHR 1999-IV).

161. At the same time the Court reiterates that not every enquiry by the authorities about an application pending before the Court can be regarded as «intimidation». For example, the Court has found that the authorities' contacts with an applicant for the purpose of securing a friendly-settlement agreement do not amount to hindrance of the exercise of his right of individual petition, provided that steps taken by a State in the context of settlement negotiations with an applicant do not involve any form of pressure, intimidation or coercion (see Yevgeniy Alekseyenko v. Russia, No. 41833/04, §§ 168 — 174, 27 January 2011). In other cases concerning questioning by the local authorities of an applicant about the circumstances underlying his application, the Court was also unable to find, in the absence of evidence of pressure or intimidation, that the applicant was hindered in the exercise of his right of individual petition (see Manoussos v. the Czech Republic and Germany (dec.), No. 46468/99, 9 July 2002, and Matyar v. Turkey, No. 23423/94, §§ 158 — 159, 21 February 2002).

162. Turning to the circumstances of the present case the Court notes that in the evening of 31 March 2011 an official from the local military prosecutor's office came to the applicant's flat. The official stated that he was conducting an inquiry at the request of the Representative of the Russian Federation at the European Court of Human Rights. He asked questions about the applicant's family life and requested him to produce documents. The official remained in the flat for about an hour and left only after the applicant had signed a written statement refusing to answer his questions.

163. The Court accepts that the applicant and his family felt intimidated and frightened by the prosecutor's visit to their home. However, there is no evidence that the visit — which apparently pursued the aim of obtaining up-to-date information about the applicant's family situation for the purpose of the Government's submissions to the Court (see paragraphs 41 and 156 above) — and the circumstances attending it were calculated to induce the applicant to withdraw or modify his complaint or otherwise interfere with the effective exercise of his right of individual petition, or indeed had this effect. Thus, the authorities of the respondent State cannot be held to have hindered the applicant in the exercise of his right of individual petition. Accordingly, the respondent State has not breached its obligations under Article 34 of the Convention.

III. Application of Article 41 of the Convention

164. Article 41 of the Convention provides:

«If the Court finds that there has been a violation of the Convention or the Protocols thereto, and if the internal law of the High Contracting Party concerned allows only partial reparation to be made, the Court shall, if necessary, afford just satisfaction to the injured party.»

A. Damage

165. The applicant claimed 400,000 euros (EUR) in respect of non-pecuniary damage. In respect of pecuniary damage, he claimed 59,855.12 Russian roubles (RUB), representing the bonuses he would have received if he had not been subjected to disciplinary sanctions for his absence during his parental leave.

166. The Government submitted that the claim for pecuniary damage was not substantiated by any documents. The applicant had been subjected to disciplinary sanctions even before the birth of his child. He had moreover received financial aid in an amount exceeding the losses allegedly sustained by him. The claim for non-pecuniary damage was excessive. The applicant had been granted parental leave and had received financial aid. He had not therefore suffered any distress in connection with the alleged violation of the Convention.

167. The Court observes that the applicant did not submit any documents to substantiate his claim for pecuniary damage. It therefore rejects that claim.

168. As regards non-pecuniary damage, the Court considers that the applicant must have suffered distress and frustration as a result of the discrimination on grounds of sex to which he had been subjected. Making its assessment on an equitable basis, the Court awards the applicant EUR 3,000 for non-pecuniary damage, plus any tax that may be chargeable on the above amount.

B. Costs and expenses

169. Relying on a legal fee agreement, the applicant claimed EUR 5,000 for legal fees incurred before the Grand Chamber.

170. The Government considered the amounts claimed by the applicant to be excessive. The applicant was granted legal aid. The case was not a complex one and did not require much work on the part of the representatives. Moreover, according to the legal fee agreement, the applicant was to pay his representatives RUB 160,000, that is about EUR 4,000.

171. According to the Court's case-law, an applicant is entitled to reimbursement of his costs and expenses in so far as it has been shown that these have been actually and necessarily incurred and are reasonable as to quantum. In the present case, regard being had to the documents in its possession and to the fact that legal aid was paid to the applicant, the Court considers it reasonable to award the sum of EUR 3,150, plus any tax that may be chargeable to the applicant on that amount.

C. Default interest

172. The Court considers it appropriate that the default interest should be based on the marginal lending rate of the European Central Bank, to which should be added three percentage points.

FOR THESE REASONS, THE COURT

1. Dismisses, by sixteen votes to one, the Government's preliminary objections;

2. Holds, by sixteen votes to one, that there has been a violation of Article 14 of the Convention taken in conjunction with Article 8 of the Convention;

3. Holds, by fourteen votes to three, that the respondent State has not failed to comply with its obligations under Article 34 of the Convention;

4. Holds, by fourteen votes to three,

(a) that the respondent State is to pay the applicant, within three months, the following amounts, to be converted into Russian roubles at the rate applicable at the date of settlement:

(i) EUR 3,000 (three thousand euros), plus any tax that may be chargeable, in respect of non-pecuniary damage;

(ii) EUR 3,150 (three thousand one hundred and fifty euros), plus any tax that may be chargeable to the applicant, in respect of costs and expenses;

(b) that from the expiry of the above-mentioned three months until settlement simple interest shall be payable on the above amounts at a rate equal to the marginal lending rate of the European Central Bank during the default period plus three percentage points;

5. Dismisses, unanimously, the remainder of the applicant's claim for just satisfaction.

Done in English and in French, and delivered at a public hearing in the Human Rights Building, Strasbourg, on 22 March 2012.

In accordance with Article 45 § 2 of the Convention and Rule 74 § 2 of the Rules of Court, the following separate opinions are annexed to this judgment:

(a) partly concurring and partly dissenting opinion of Judge Pinto de Albuquerque;

(b) partly dissenting opinion of Judge Kalaydjieva;

(c) partly dissenting opinion of Judge Nußberger joined by Judge Fedorova;

(d) dissenting opinion of Judge Popoviæ .

PARTLY CONCURRING, PARTLY DISSENTING OPINION OF JUDGE PINTO DE ALBUQUERQUE

The Markin case is about the place of parents at the early stage of the child's life and the justification for a special parental status of servicemen. I concur with the decision of the Court regarding the finding of a violation of Article 8 in conjunction with Article 14, although for reasons significantly different from those adduced in the judgment. These reasons relate to the nature of the right to parental leave, which can only be properly assessed in the light of the evolving protection of social rights by the European Convention on Human Rights (the «Convention»). In addition, I find it important, for both practical and theoretical reasons, to analyse separately the double nature of the discrimination suffered by the applicant as a serviceman: in relation to servicewomen (the sexual discrimination issue) and in relation to civilian men (the professional discrimination issue). Finally, I dissent on the finding that there has been no violation of Article 34.

I dissent as far as the complaint based on Article 34 is concerned. I find the interference with the applicant's right to peaceful enjoyment of his house during the night unacceptable. Regardless of the precise hour the visit to the applicant's house began, it is not disputed that it went on through the night. The Court has repeatedly repudiated any related contact by the national authorities with the applicant and his family while the complaint is pending before the Court. In the present case, two elements compound the gravity of the interference. Firstly, the interference took place during the night in the applicant's home, in other words, in a space of particular intimacy and at a time of significant vulnerability for the applicant and his family. Secondly, the information which was required by the enquiring official could have been obtained elsewhere and in another manner. The authorities chose the wrong method to gather the information they were looking for. If they did not intend to intimidate, the fact remains that their behaviour was objectively intimidating and was felt as such by the applicant and his family, thus resulting in a breach of Article 34.

Parental leave is a period of time, immediately subsequent to maternity leave, of authorised absence from work, during which the employment contract or relationship and the rights resulting from it are safeguarded. The right to parental leave is a Convention right. Parental leave does not only come within the scope of Article 8 of the Convention, by promoting family life and affecting the way in which it is organised. It derives directly from Article 8. Parental leave is protected by Article 8 of the Convention in as much as it is an essential guarantee of the bond between a parent and his or her child at a time of particular vulnerability and special need for the child. The family ties which are thus protected may be based on a biological relationship of motherhood or fatherhood, or a legal relationship of adoption, or any other legally equivalent relationship. The right to parental leave is a fundamental Convention right which belongs to the core of the human rights of the family.

The right to parental leave thus has two complementary facets: firstly, it is a social right, which safeguards the position of a worker with regard to his or her employment, and secondly it is also a Convention right, which protects the bond between parent and child. In other words, the right to parental leave is not an ex novo Convention right, but an additional facet of the right to respect for family life which the Convention as a living instrument certainly encompasses. Some major practical consequences flow from this reasoning. Firstly, States have a positive obligation to create a legal system of parental leave. Secondly, parental leave is protected by Article 8 of the Convention independently of any discriminatory infringement of Article 14.

The Court has been increasingly open to admitting the protection of social rights under the Convention through its Article 14. According to an established jurisprudence, Article 14 covers not only the enjoyment of the rights foreseen by the Convention but also those rights that «fall within the ambit» of a Convention provision and that a State has chosen to guarantee, even if in so doing it goes beyond the requirements of the Convention itself <1>. Based on this method of interpretation, the Court has reproached the discriminatory application of social rights which come within the ambit of Convention provisions <2>. But social rights have also been derived directly from Convention provisions without any reference to discriminatory treatment of the applicant, such as the right to medical treatment for people under the State's authority <3>, the right to medical treatment for every citizen <4>, the right to a healthy environment <5>, the right to housing <6>, the right to an old-age pension <7>, the right to collective negotiations and the right to strike <8>. An additional right to a fair procedure in the determination of one's social rights has been established <9>.

---

<1> This principle was expressed for the first time by the Court in the Case «relating to certain aspects of the laws on the use of languages in education in Belgium» (merits), 23 July 1968, p. 33, § 9, Series A No. 6). In other words, Article 14 also applies when «the subject-matter of the disadvantage... constitutes one of the modalities of the exercise of a right guaranteed» (National Union of Belgian Police v. Belgium, 27 October 1975, § 45, Series A No. 19) or the measures complained of are «linked to the exercise of a right guaranteed» by the Convention (Schmidt and Dahlström v. Sweden, 6 February 1976, § 39, Series A No. 21). The Court has added that the notion of discrimination within the meaning of Article 14 includes cases where a person or group is treated, without proper justification, less favourably than another, even though the more favourable treatment is not called for by the Convention (Abdulaziz, Cabales and Balkandali v. the United Kingdom, 28 May 1985, § 82, Series A No. 94).

<2> Such as different tax exemption regimes for residents and non-residents (Darby v. Sweden, 23 October 1990, §§ 33 — 34, Series A no. 187), different emergency assistance regimes for nationals and non-nationals (Gaygusuz v. Austria, 16 September 1996, § 50, Reports of Judgments and Decisions 1996-IV), different contributory obligations for unmarried childless men aged 45 or over and unmarried childless women of the same age (Van Raalte v. the Netherlands, 21 February 1997, § 43, Reports 1997-I), different pension entitlement regimes of married women and married (Wessels-Bergervoet v. the Netherlands, No. 34462/97, § 54, ECHR 2002-IV), different pension entitlement regimes for former servicemen ( Bucheò v. the Czech Republic, No. 36541/97, §§ 74 — 76, 26 November 2002) and different pension entitlement regimes for nationals and non-nationals (Andrejeva v. Latvia [GC], No. 55707/00, §§ 88 — 91, ECHR 2009).

<3> This right has been construed upon Article 3 ( Ýlhan v. Turkey [GC], No. 22277/93, § 87, ECHR 2000-VII; Kud³a v. Poland [GC], No. 30210/96, §§ 91 — 94, ECHR 2000-XI; Mouisel v. France, No. 67263/01, §§ 40 — 42, ECHR 2002-IX; Paladi v. Moldova [GC], No. 39806/05, § 71, 10 March 2009; V.D. v. Romania, No. 7078/02, §§ 94 — 99, 16 February 2010; and Slyusarev v. Russia, No. 60333/00, § 43, 20 April 2010).

<4> This right has been based on Article 8 (Glass v. the United Kingdom, No. 61827/00, §§ 74 — 83, ECHR 2004-II; Tysi¹c v. Poland, No. 5410/03, §§ 107 — 108, ECHR 2007-I; and A, B and C v. Ireland [GC], No. 25579/05, § 245, ECHR 2010) or on Article 2 (Oyal v. Turkey, No. 4864/05, § 72, 23 March 2010).

<5> This right has been derived from Article 8 ( López Ostra v. Spain, 9 December 1994, § 51, Series A No. 303-C; Guerra and Others v. Italy, 19 February 1998, §§ 57 — 60, Reports 1998-I; Hatton and Others v. the United Kingdom, 8 July 2003, §§ 96 — 99, Reports 2003-VIII; and Georgel and Georgeta Stoicescu v. Romania, No. 9178/03, §§ 61 — 62, 26 July 2011) or from Article 2 ( Öneryýldýz v. Turkey [GC], No. 48939/99, § 90, ECHR 2004-XII). In a case of conflicting social rights, the Court has even decided that the State's positive obligation to protect the environment prevails over the obligation to protect a minority's way of life in the relevant regulatory planning framework (Chapman v. the United Kingdom [GC], No. 27238/95, §§ 96, 113 — 115, ECHR 2001-I).

<6> The failure to provide proper housing has been censured under Article 3 (Moldovan and Others v. Romania (No. 2), Nos. 41138/98 and 64320/01, §§ 107 (g) and 110, ECHR 2005-VII, and M.S.S. v. Belgium and Greece [GC], No. 30696/09, §§ 263 — 264, 21 January 2011) or under Article 8 (Marzari v. Italy (dec.), No. 36448/97, 4 May 1999, with regard to an «individual suffering from a severe disease», and Stanková v. Slovakia, No. 7205/02, §§ 60 — 62, 9 October 2007, which finds the reasoning of the Constitutional Court «convincing»). The Court has even been prepared to assess public policies on housing from the perspective of their impact on the rights of owners (James and Others v. the United Kingdom, 21 February 1986, § 46, Series A No. 98; Mellacher and Others v. Austria, 19 December 1989, § 45, Series A No. 169; Spadea and Scalabrino v. Italy, 28 September 1995, § 29, Series A No. 315-B; and Hutten-Czapska v. Poland [GC], No. 35014/97, §§ 224 — 225, 239, ECHR 2006-VIII).

<7> The Court considered that a «wholly insufficient» pension raised an issue under Article 3 (Larioshina v. Russia (dec.), No. 56869/00, 23 April 2002, and Budina, v. Russia (dec.), No. 45603/05, 18 June 2009) or under Article 2 (Kutepov and Anikeyenko v. Russia, No. 68029/01, § 62, 25 October 2005, and Huc v. Romania and Germany (dec.), No. 7269/05, § 59, 1 December 2009).

<8> The Court derived the right to collective negotiations foreseen by Article 6 of the European Social Charter from the freedom to form trade unions, as provided for in Article 11 of the Convention, in spite of the fact that the respondent State had not accepted Article 6 when it ratified the Charter (Demir and Baykara v. Turkey [GC], No. 34503/97, §§ 153 and 154, ECHR 2008). This approach was reiterated in Enerji Yapi-Yol Sen v. Turkey (No. 68959/01, §§ 24, 31 — 32, 21 April 2009), which acknowledged the right to strike under Article 11 of the Convention.

<9> Such as procedures for the determination of sickness allowances (Feldbrugge v. the Netherlands, 29 May 1986, § 40, Series A No. 99), social security allowances based on an industrial-accident insurance scheme (Deumeland v. Germany, 29 May 1986, § 75, Series A No. 100) or reversionary pensions (Massa v. Italy, 24 August 1993, § 26, Series A No. 265-B). The positive obligation to establish a judicial system which ensures effective protection of a social right has already been determined by the Court (Danilenkov and Others v. Russia, No. 67336/01, § 136, ECHR 2009).

The acknowledgment of social rights under the Convention by the Court faces two principled critiques. It has been pointed out that, by doing so, the Court oversteps its remit and imposes international obligations which the Contracting Parties to the Convention did not agree upon, since the founding fathers intended to recognise in the Convention only civil and political rights <>. This argument is flawed for two reasons. Firstly, it ignores the purpose of the Convention as a treaty which envisages the «development» of human rights in the light of the Universal Declaration on Human Rights, where economic and social rights are foreseen. This clear intention is expressed in the preamble to the Convention and is confirmed by the Convention provisions on the right to join a trade union and the prohibition of forced labour, and the subsequent adoption of protocols on the right to property and the right to education <>. In addition, there is no unequivocal dividing line between civil rights and social rights, and most of the civil rights have social and economic derivations <>.

---

<*> See, for instance, Renucci, Traité de Droit Européen des Droits de l'Homme, Paris, 2007, pp. 492 — 493. In the same vein there is the criticism according to which, since there is no clear definition of a right which «falls within the ambit» of a provision of the Convention, no dividing line has been drawn between those cases which should be dealt with under Article 14 of the Convention and those that should be examined in accordance with Article 1 of Protocol No. 12, and therefore any right set forth by national law could artificially be considered to «fall within the ambit» of the Convention itself (for example, Tomuschat, «Social rights under the European Charter on Human Rights», in Breitenmoser (Hrsg.), Human Rights, Democracy and the Rule of Law: Liber Amicorum Luzius Wildhaber, Zürich , 2007, p. 862 — 863, Sudre, «La protection des Droits Sociaux par la Cour Européenne des Droits de l'Homme: Un Exercise de „Jurisprudence Fiction“?», in Revue Trimestrelle des Droits de l'Homme, 55, 2003, p. 770, and Lucas-Albertini, Le Revirement de Jurisprudence de la Cour Européenne des Droits de l'Homme, Brussels, 2008, p. 326).

<**> See on the social content of the Convention, among others, Pellonpää , «Economic, social and cultural rights», in MacDonald/Matscher/Petzold (eds.), The European system for the protection of human rights, Dordrecht, 1993, pp. 859 — 866, Costa, «La Cour Européenne des Droits de l'Homme et la Protection des Droits Sociaux», in Revue Trimestrelle des Droits de l'Homme, 21, 2010, pp. 212 — 216, and Eichenhofer, «Der sozialrechtliche Gehalt der EMRK-Menschenrechte», in Hohmann-Dennhardt/Masuch/Villiger, Festschrift für Renate Jaeger, Grundrechte und Solidarität , Durchsetzung und Verfahren, 2011, pp. 628 — 635.

<***> See Airey v. Ireland, 9 October 1979, § 26, Series A No. 32. Cases involving financial implications for the State are not necessarily off limits for the Court, since the implementation of basic civil rights does imply public costs. The provision of State-paid legal and interpretative assistance is a good example. In fact, civil and social rights are interdependent and interrelated. There is no watertight division into two separate sets of human rights. In this sense, see, for instance, the preamble to the European Social Charter, the preamble to the Optional Protocol to the International Covenant on Economic, Social and Cultural Rights, the Vienna Declaration and Programme of Action, proclaimed by the World Conference on Human Rights (A/CONF.157/23, 12 July 1993, § 5), and Recommendation 1415 of 23 June 1999 of the Parliamentary Assembly of the Council of Europe.

Secondly, the disputed argument neglects the nature of the Convention as a «living instrument», which evolves and adapts to the actual circumstances of Europeans. Whilst the preparatory work in respect of the Convention shows a special concern of the founding fathers for the protection of civil and political rights on a continent recently devastated by war and the concomitant grave human rights breaches <*>, that concern does not correspond to the circumstances of Europeans today. The petrification of the Convention would not only depart from the common rules of treaty interpretation, which leave a supplementary role to the preparatory work and give preference to the letter, purpose and object of the provision (see Article 31 (1) of the Vienna Convention on the Law of Treaties), it would also ultimately disregard the true intention of the founding fathers, namely to create an instrument for the guarantee of rights that are practical and effective, not theoretical and illusory.

---

<*> See Travaux préparatoires 1, p. 194.

It is also argued that the inherently vague and technical nature of social rights makes them judicially unenforceable. Social rights are said to be mere aspirational policy goals or action programmes directed at the political and administrative branches of the State and not lending themselves to any judicial review. This argument overlooks the notion of a minimum core of fundamental rights <1>. Social rights, as any other fundamental rights, have a minimum core which can and should be determined and enforced by courts, according this task the greatest relevance especially in times of financial hardship, when social rights are the first to be neglected <2>. If wide latitude is given to the State to take the appropriate social policy measures, the Court's role is to determine whether they fall within the bounds of «reasonableness» <3>. The reasonableness of State social policy is assessed in terms of its proportionality in the sense that it must not only cater even-handedly for all social groups, but must also counterbalance factual inequalities and pay special attention to the most vulnerable social groups <4>. For instance, a social policy measure will be «unreasonable», i.e. disproportionate, if it makes no provision for those most in need. A point of confluence is then found between the implementation of a «reasonable» social policy and the obligatory guarantee of the minimum core of the social right <5>. As Justice William Brennan so eloquently put it, «public assistance, then, is not mere charity, but a means to „promote the general Welfare, and secure the Blessings of Liberty to ourselves and our Posterity“ <6>.»

---

<1> The notion of minimum core obligations as developed by the United Nations Committee on Economic, Social and Cultural Rights must be taken in account. In its General Comment No 3, the Committee was «of the view that a minimum core obligation to ensure the satisfaction of, at the very least, minimum essential levels of each of the rights [was] incumbent upon every State party.» (see General Comment No. 3, UN doc. E/1991/23, § 10, confirmed by General Comment No. 12, UN doc. E/2000/22, § 17, General comment No. 13, E/C.12/1999/10, § 57, General Comment No. 14, UN doc. E/C.12/2000/4, §§ 43 — 47, and General Comment No. 15, UN doc. E/C.12/2002/11, §§ 37 — 40, General Comment No. 17, E/C.12/GC/17, § 39, General Comment No. 18, E/C.12/GC/18, § 31, General Comment No. 19, E/C.12/GC/19, § 59, and General Comment No. 21, E/C.12/GC/21, § 55). The Limburg Principles on the Implementation of the ICESCR (UN Doc. E/CN.4/1987/19) and the Maastricht Guidelines on Violations of Economic, Social and Cultural Rights (UN Doc. E/C.12/2000/13) have further clarified States' obligations in the field of economic and social rights. In its Resolution 1993/14, the Commission on Human Rights urged States to «consider identifying specific national benchmarks designed to give effect to the minimum core obligation to ensure the satisfaction of minimum essential levels of each of the [economic, social and cultural] rights». In its Annual Report of 1994, the Inter-American Commission on Human Rights declared that «the obligation of member States to observe and defend the human rights of individuals within their jurisdictions, as set forth in both the American Declaration and the American Convention, obligates them, regardless of the level of economic development, to guarantee a minimum threshold of these rights». The Committee of Ministers of the Council of Europe (Recommendation R (2000) 3, of 19 January 2000), as well as the European Committee of Social Rights, also defended the need for legal protection of a minimum level of certain social rights (for the position of the Committee, see Mikkola, Social Human Rights in Europe, Porvoo, 2010, pp. 316 — 317). Finally, renowned international law scholars have supported this approach, such as Alston, «Out of the abyss: the challenges confronting the new U.N. Committee on Economic, Social and Cultural Rights», in Human Rights Quarterly, 9, 1987, pp. 352 — 353, Craven, The International Covenant on Economic, Social and Cultural Rights: A perspective on its development, Oxford, 1995, pp. 141 — 143, Liebenberg, «Adjudicating social rights under a transformative Constitution», in Langford (ed.), Social rights jurisprudence, Emerging trends in international and comparative law, Cambridge, 2008, pp. 89 — 91, Fredman, Human Rights Transformed, Positive rights and positive duties, Oxford, 2008, pp. 84 — 87, Tushnet, Weak Courts, Strong Rights, Princeton, 2009, pp. 242 — 247, and Kerdoun, «La Place des Droits Économiques , Sociaux et Culturels dans le Droit International des Droits de l'Homme», in Revue Trimestrelle des Droits de l'Homme, 22, 2011, p. 511.

<2> Stressing this point, Alexy, in A Theory of Constitutional Rights, Oxford, 2002, p. 344, writes: «it is precisely in times of crisis that even a minimal constitutional protection of social rights seems indispensable». The exact same thought may be found in Alston/Quinn, «The nature and scope of States Parties' obligations under the International Covenant on Economic, Social and Cultural Rights», in Human Rights Quarterly, 9, 1987, p. 164: «Endeavours to ensure respect for human rights must be pursued in bad times as well as the good times. Indeed, it is in periods of extreme hardship, whether of an economic or political nature, that human rights guarantees assume their greatest relevance», and Dankwa/Flinterman/Leckie, «Commentary to the Maastricht Guidelines on Violations of Economic, Social and Cultural Rights», in Human Rights Quarterly, 20, 1998, p. 717: «Every State that has accepted legal obligations ...agrees that under all circumstances, including periods characterized by resource scarcity, basic minimum obligations and corresponding essential rights remain in place».

<3> For the assessment of the «reasonableness» of policy choices on social rights, see the recent cases of Valkov and Others v. Bulgaria, Nos. 2033/04, 19125/04, 19475/04, 19490/04, 19495/04, 19497/04, 24729/04, 171/05 and 2041/05, §§ 91 — 97, 25 October 2011 (not final); Bah v. the United Kingdom, No. 56328/07, §§ 37 and 50, 27 September 2011; and Schuitemaker v. the Netherlands (dec), No. 15906/08, 4 May 2010; and those mentioned above on the right to housing. The principle of the judiciability of social rights in European human rights law is shared by universal human rights law (see CESCR General Comment No. 3, cited above, §§ 4 — 5, General Comment No. 9, E/C.12/1998/24, § 10, the Limburg Principles, cited above, § 19, and the Maastricht Guidelines, cited above, § 22) and Inter-American human rights law (Inter-American Court of Human Rights, Acevedo Buendia et al. v. Peru, 1 July 2009, §§ 102 — 103, and Inter-American Commission on Human Rights, Report on Admissibility and Merits No. 38/09, 27 March 2009, §§ 140 — 147) and African human rights law (African Commission on Human and Peoples' Rights, The Social and Economic Rights Action Center for Economic and Social Rights (SERAC) v. Nigeria, Communication No. 155/96, 27 May 2002, §§ 61, 62, 64, 68, and Purohit and Moore v. Gambia, Communication No. 241/2001, 29 May 2003, §§ 81 — 83).

<4> See Case «relating to certain aspects of the laws on the use of languages in education in Belgium» (merits), 23 July 1968, p. 34, § 10, Series A No. 6 («certain legal inequalities tend only to correct factual inequalities»), Stec and Others v. the United Kingdom [GC], No. 65731/01, §§ 51 and 66, ECHR 2006-VI, D.H. and Others v. the Czech Republic [GC], No. 57325/00, §§ 175, 181 — 182, ECHR 2007-IV, Oršuš and Others v. Croatia [GC], No. 15766/03, §§ 147 — 148, 182, ECHR 2010, Andrle v. the Czech Republic, No. 6268/08, § 48, 17 February 2011, and Oyal v. Turkey, No. 4864/05, 23 March 2010. The same approach has been adopted by the European Committee of Social Rights (International Association Autism-Europe v. France, Complaint No. 13/2002, decision of 4 November 2003, § 53), following in the footsteps of some national courts, such as the German Constitutional Court (see the ground-breaking Decision of 18 June 1975, BVerfGE 40, 133, on a constitutional right to a « menschenwürdigen Existenzminimums»), the Swiss Federal Court (see the leading case of V. v. Einwohnergemeinde X. und Regierungsrat des Kantons Bern, Decision of 9 June 2006, on an implied constitutional right to «conditions minimales d'existence») and within the framework of a transformative Constitution the Portuguese Constitutional Court (see Decisions 39/1984, 330/1989, 148/1994, 62/2002 and 509/2002, on the constitutional guarantee of a minimum «social income» and of a «social minimum adequate for a decent life» in the public sector with regard to health and education). This European standard corresponds to the universal human rights standard (see CESCR, General Comment No 3, cited above, § 12, «Statement by the Committee: An evaluation of the obligation to take steps to the „maximum of available resources“ under an optional protocol to the Covenant», E/C.12/2007/1, 10 May 2007, § 4, the Limburg Principles, cited above, § 39, and the Maastricht Guidelines, cited above, § 20) and the Inter-American human rights criterion (Pueblo Bello Massacre v. Colombia, judgment of 31 January 2006, §§ 111, 123, Comunidad Indígena Yakye Axa v. Paraguay, judgment of 17 June 2005, §§ 68, 167 — 168, and Villagrán — Morales et al. v. Guatemala, 19 November 1999, §§ 144, 191).

<5> This confluence of criteria has been admitted by the CESCR, in its «Statement by the Committee», cited above, § 8 (f), and the Constitutional Court of South Africa in Government of the Republic of South Africa and Others v. Grootboom and Others, Case CCT 11/00, 4 October 2000, §§ 33, 36, 44, Minister of Health and Others v. Treatment Action Campaign and Others, Case CCT 8/02, 5 July 2002, §§ 34, 79, and in Mazibuko and Others v. City of Johannesburg and Others, CCT 39/09, 8 October 2009, § 67, and the Joint Committee on Human Rights of the House of Lords, Twenty-Ninth Report: Economic and social rights, 10 August 2008, §§ 172, 181. It should be noted that this confluence does not produce perfectly overlapping criteria, since the «reasonableness» (or proportionality) test does not cover exclusively minimum obligations. There may be cases where minimum obligations are met, but States are still failing to provide «reasonable» (proportionate) social policy measures.

<6> Goldberg v. Kelly, 397 U.S. 254, 1970.

The preceding considerations lead inevitably to the following conclusion: a social right can legitimately be derived from a Convention provision, even when such right is foreseen in the European Social Charter and the Contracting Party is not bound by the relevant provision of that Charter <*>. Thus, the fact alone that Article 27 § 2 of the European Social Charter guarantees the right to parental leave does not impede the acknowledgment of parental leave as a Convention right under Article 8 of the Convention, even if the Contracting Party has not accepted the former. In the instant case, it is noteworthy that the respondent State has accepted Article 27 § 2 of the European Social Charter, like almost all other States parties to the Convention, and this enhances the undisputed nature of the right in the face of international law. Scientific and legal arguments can be presented to evidence this evolving right in the light of the Convention.

---

<*> Renowned legal scholars have pointed precisely in the direction of the protection of social rights foreseen by the European Social Charter under the European Convention on Human Rights (Sudre, cited above, pp. 761 — 766, and Arandji — Kombé , «Quelques perspectives pour les 10 prochaines années ?», in Olivier De Schutter (coord.), The European Social Charter: A Social Constitution for Europe, Brussels, 2010, p. 159).

Evidence of the paramount importance of the physical and psychological relationship between parent and child at the very early stage of the child's life has been put forward in scientific studies. These studies have shown clear benefits of parental leave, including reduced infant mortality rates and long-term effects on children's cognitive and socio-emotional outcomes. In other words, there is a trade-off between parental leave and the child's health and academic performance <*>. Were such a right to parental leave not protected and effected, the general well-being of the child would be significantly prejudiced and the bond between parent and child would be considerably weakened. Parental leave has thus proved to be an essential instrument of social policy to guarantee the general well-being of the child and the healthy development of family ties.

---

<*> See, among others, Cools/Fiva/Kirkebøen , Causal effects of paternity leave on children and parents, Discussion Papers No. 657, Statistics Norway, 2011; Rege/Solli, The Impact of Paternity Leave on Long-term Father Involvement, Cesifo Working Paper No. 3130, 2010; Lamb, The Role of Father in Child Development, Hoboken, 2010; Liu/Skans, «The duration of paid parental leave and children's scholastic performance», in The B.E. Journal of Economic Analysis and Policy, 2010, vol. 10; Han/Ruhm/Waldfogel, «Parental leave policies and parents' employment and leave taking», in Journal of Policy Analysis and Management, 2009, Vol. 28, No. 1; Gupta/Smith/Verner, Child Care and Parental Leave in the Nordic Countries: A Model to Aspire to?, IZA Discussion Paper No. 2014, 2006; Tanaka/Waldfogel, «Effects of Parental Leave and Work Hours on Fathers' Involvement with their Babies», in Community, Work and Family, 10, 2007, No. 4; Tanaka, «Parental Leave and Child Health Across OECD Countries», in The Economic Journal, 2005, 115, pp. 7 — 28; Ruhm, «Parental Employment and Child Cognitive Development», in Journal of Human Resources, 2004, vol. 39, pp. 155 — 192; Jaumotte, Labour force participation of women: empirical evidence on the role of policy and others determinants in OECD countries, OECD Economic Studies, 2004; Tamis-Lemonda/Cabrera, Handbook of Father Involvement: Multidisciplinary Perspectives, Mahwah, NJ, 2002; Ermisch/Francesconi, «Family Structure and Mothers' Behaviour and Children's Achievements», in Journal of Population Economics, 2001, pp. 249 — 270). Parental leave also facilitates upward social mobility for children coming from low income families (Esping-Andersen, «Untying the Gordian Knot of Social Inheritance», Research in Social Stratification and Mobility, 21, 2004, pp. 115 — 39, and Waldfogel, Social Mobility, Life Chances and the Early Years, CASE paper 88, 2004).

Besides the mounting scientific evidence as to the utmost importance of parental leave, there is also an established international consensus on the recognition of a right to parental leave. Out of thirty-three member States of the Council of Europe, only one does not provide for parental leave at all, two States provide for parental leave only in the case of women and all the remaining States grant parental leave to both men and women. Servicemen and servicewomen benefit from a legal regime that is the same as, or similar to, that of civilians, except in five countries where only servicewomen are entitled to such leave. The political institutions of the Council of Europe have enshrined this consensus in a number of resolutions and recommendations <>. Within the European Union, the EU Directive on parental leave (Council Directive 96/34/EC of 3 June 1996, revised by Council Directive 2010/18/EU of 8 March 2010) represents the binding standard for member States of the Union, according to which parental leave is, in principle, available to both parents as a non-transferable, individual entitlement <>. This consensus in European human rights law is reflected in international labour law, which has repeatedly acknowledged the right to parental leave since the nineteen-eighties, as evidenced by a number of recommendations of the International Labour Organisation (ILO): the Workers with Family Responsibilities Recommendation (R165), 1981, § 22 (1) — (3), the Part-Time Work Recommendation (R182), 1994, § 13, and the Maternity Protection Recommendation (R191), 2000, § 10 (3) — (5). Lastly, universal human rights law has joined the aforementioned consensus. The United Nations Committee on Economic, Social and Cultural Rights (CESCR) has noted that the implementation of Article 3 of the International Covenant on Economic, Social and Cultural Rights, in relation to Article 9, requires, inter alia, guaranteeing adequate maternity leave for women, paternity leave for men, and parental leave for both men and women <>.

---

<*> Resolution 1274 (2002) of the Parliamentary Assembly of the Council of Europe on parental leave urged member States to guarantee the principle of paid parental leave including adoption leave. The same message was sent in Recommendation 1769 (2006) on the need to reconcile work and family life, where the Assembly stressed that parental leave should be made available to both fathers and mothers, «taking special care to ensure that men are actually able to use it». Committee of Ministers Recommendation No. R (96) on reconciling work and family life and Recommendation Rec (2007) 17 on gender equality standards reiterated the same right, with the possibility of taking the leave on a part-time basis and of sharing it between parents. Finally, Recommendation Rec (2010) 4 on the human rights of members of the armed forces stated clearly the right of servicemen and servicewomen to enjoy maternity and paternity leave.

<**> The Court of Justice of the European Union has already decided that clauses of the framework agreement on parental leave annexed to the Council Directive can be relied on by individuals before a national court (case C-537/07, judgment of 16 July 2009, Gomez Limon, and on the nature of this right, Henion/Le Barbier-Le Bris/Del Sol, Droit Social Européen et International, Paris, 2010, pp. 326 — 327).

<***> General comment No. 16 (2005), E/C.12/2005/4, 11 August 2005, § 26.

As a result of this wide international consensus in European and universal human rights law and international labour law, the approach taken by the Court in the case of Petrovic v. Austria is manifestly outdated. The basic argument presented at that time, according to which the majority of member States of the Council of Europe did not provide for parental leave for fathers, does not correspond to the reality any more today. But coherence demands that conclusions must be drawn from this new consensus. If it is correct to conclude that no reason remains for a distinction on the basis of sex with respect to parental leave, it is all the more to be concluded that the right to parental leave itself is now understood by almost all members States of the Council of Europe and the international community in general as an integral part and a constitutive element of the legal protection of the family and the parent-child relationship. Therefore, it can be inferred that the cost of parental leave is not likely to place an unnecessary and impractical burden on the State's resources. In other words, the argument can no longer be made that the cost of human rights protection in this particular area does not derive from the choices of the legitimate representatives of the people. The common ground between laws of member States of the Council of Europe and international legal standards reveals a new facet of the right to respect for family life — a facet which has gained broad democratic legitimacy.

Consequently, there is a positive obligation for the Contracting Parties to the Convention to provide for a legal system of parental leave <*>. States are free to create a system of shared entitlement of men and women to parental leave or an individual right to parental leave, which cannot be transferred to the other parent. In order to promote gender equality, States may approve a paternity quota of leave that can only be taken by the father and is lost if he does not use it. Although the rules set by the Directive on parental leave are binding for countries in the European Union, the Convention does not impose the same legal standard in view of the lack of a European consensus as to the exact form, duration and conditions of parental leave among all member States of the Council of Europe. Yet the regime governing the right to parental leave, as those that govern any other social rights, is not entirely subject to the discretion of political majorities. Some fundamental features of this right can be ascertained in the light of the Convention and such a regime is therefore subject to the supervision of the Court. The classical Achilles heel of social rights being their effectiveness and judicial enforceability, a clear definition of the scope of competences of the legislature and the judiciary in the implementation of social rights is of the utmost importance.

---

<*> It is standing case-law of the Court to acknowledge the existence of positive obligations for the States to promote and guarantee the effective enjoyment of family life, going back to the Marckx case (Marckx v. Belgium, 13 June 1979, § 31, Series A No. 31). This obligation may consist in providing for an adequate legislative framework which promotes in practical and effective terms the right to respect for family life, as was firstly affirmed in the case of X and Y v. the Netherlands (26 March 1985, §§ 23, 28 — 30, Series A No. 91). In regard to the bond between the child and his or her parents, the Court has even admitted that «the State must act in a manner calculated to enable that tie to be developed and legal safeguards must be established that render possible as from the moment of birth or as soon as practicable thereafter, the child's integration in his family» (Iglesias Gil and A.U.I. v. Spain, No. 56673/00, § 49, ECHR 2003-V). More specifically, the Inter-American Court of Human Rights has affirmed the State's obligation to adopt the «the measures required for children's existence to develop under decent conditions» (Advisory Opinion OC-17/2002 of 28 August 2002, § 80, and point 7 of the Opinion).

Firstly, the right to parental leave benefits all citizens without any distinction based on sex or professional status. The armed forces, the police and domestic servants are not excluded from the beneficiaries of this fundamental right <*>. The same applies to part-time workers, fixed-term contract workers or persons with a contract of employment or employment relationship with a temporary agency. The implementation of the right to parental leave within the private sector of the economy is the result of the horizontal effect of the human rights protection system <**>.

---

<*> This has also been the firm position of the European Committee on Social Rights, as shown by the respective reports on the situation in the contracting States with regard to Article 27 § 2 of the Charter.

<**> International liability may be engaged for State omission with regard to private actors' conduct contrary to economic and social rights (for example, African Commission on Human and Peoples' Rights, SERAC v. Nigeria, cited above, Inter-American Commission on Human Rights, Maya Indigenous Communities of the Toledo District v. Belize, report No. 40/04, Case 12.053, and Committee on the Elimination of Discrimination of Women, A.T. v. Hungary, 2/2003, and Human Rights Committee, Länsmann v. Finland No. 2, Communication No. 671/1995).

Secondly, the right to parental leave has a minimum content. The ultimate objective of reconciliation of work, private and family life for working parents, and equality between men and women with regard to labour market opportunities and treatment at work, must be borne in mind when establishing the form, duration and conditions of parental leave. At the end of a period of parental leave, workers have the right to return to the same job or, if that is not possible, to an equivalent job consistent with their employment contract or relationship. Rights acquired or in the process of being acquired by the worker on the date on which parental leave starts must be maintained as they stand until the end of parental leave. Workers must be protected against less favorable treatment or dismissal on the grounds of an application for, or the taking of, parental leave. States are free to decide whether parental leave is granted on a full-time or part-time basis, in a piecemeal manner or in the form of a time-credit system, as well as to make entitlement to parental leave subject to a period of work qualification and/or a length of service qualification, but States may not, for instance, require an excessive qualifying period. States are also free to define the circumstances in which an employer is allowed to postpone the granting of parental leave as long as postponement is exclusively justified by extraordinary reasons related to the operation of the employer's organisation.

Thirdly, to guarantee the right to parental leave is an obligation of result, which the State is bound to achieve within a reasonable period of time through adequate legislative instruments <>. This right may be restricted or even annulled in exceptional circumstances <>, since the State is not constrained by a rigid principle of non-retrogression of social rights as long as retrogressive measures pursue general welfare aims and are implemented progressively and proportionately <>.

---

<*> Social rights are usually viewed as corresponding to obligations of conduct, the State being bound to take all reasonable legislative and administrative measures in order to achieve the progressive realisation of the right within available resources and without any time constraint. But the existence of social rights corresponding to obligations of result is also accepted. In its very first decision, the European Committee of Social Rights decided that the respect for the minimum labour age of 15 years required the de facto suppression and the effective punishment of all the practices contrary to this standard (International Commission of Jurists v. Portugal, Complaint No. 1/1998, § 32). Later, the Committee considered that the mere act of approval of legislative measures to provide handicapped people with education and professional orientation was not enough, since States should ensure that these legislative measures do have a concrete and practical effect. When the implementation of a social right was «exceptionally complex and particularly expensive», some flexibility was admitted, but the social right should be implemented in «reasonable time, with measurable progress and to an extent consistent with the maximum use of available resources» (International Association Autism Europe v. France, cited above, § 53, and European Roma Rights Centre v. Bulgaria, Complaint No. 31/2005, § 37). In particular, a time-limit for the introduction of adequate legislative changes may be appropriate in certain cases, as the Court allowed in the case of Šekeroviæ and Pašaliæ v. Bosnia and Herzegovina, Nos. 5920/04 and 67396/09, 8 March 2011. In exceptional cases, an obligation of result may be imposed on the State for an indefinite period of time (Oyal v. Turkey, No. 4864/05, 23 March 2010).

<**> A social right may be annulled if it was granted on an erroneous basis (Iwaszkiewicz v. Poland, No. 30614/06, § 55, 26 July 2011) or a false statement of the beneficiary (Rasmussen v. Poland, No. 38886/05, § 71, 28 April 2009) or by a totalitarian regime for the personal benefit of a member of the ruling party (see, mutatis mutantis, Tesaø and Others v. the Czech Republic, No. 37400/06, § 73, 9 June 2011), but the annulment may not deprive the beneficiary of his or her basic means of subsistence (Moskal v. Poland, No. 10373/05, §§ 73 — 75, 15 September 2009).

<***> For an assessment of retrogressive legislation, see Valkov and Others v. Bulgaria, cited above, and for retrogression resulting from a collective agreement see Aizpurua Ortiz and Others v. Spain, No. 42430/05, 2 February 2010. The European approach is substantively close to the universal human rights standard (International Court of Justice, Legal Consequences of the Construction of a Wall in the Occupied Palestinian Territory, Advisory Opinion, I.C.J. Reports 2004, § 136, CESCR General Comment No. 3, cited above, § 9, General Comment No. 13, cited above, § 45, General Comment No. 14, cited above, §§ 29, 32, General Comment No. 17, cited above, § 27, General Comment No. 18, cited above, § 21, General Comment No. 21, cited above, §§ 46, 65, «Statement by the Committee», cited above, 10 May 2007, §§ 9 — 10, Committee on the Elimination of Racial discrimination, Ms.L.R. et al. v. Slovakia, Communication No. 31/2003, CERD/C/66/D/31/2003, § 10.7, and among legal scholars, Craven, quoted above, pp. 129 — 134) and the Inter-American human rights standard (Inter-American Commission, report № 27/09, case 12.249, merits, Jorge Odir Miranda Cortez et al. v. El Salvador, 20 March 2009, § 106, and Inter-American Court, Five Pensioners Case, judgment of 28 February 2003, § 147).

Discrimination against servicemen

In view of the minimum core of the Convention right to parental leave, as described above, a discriminatory legal regime of parental leave or the discriminatory application of a regime of parental leave will breach Article 8 taken separately and in conjunction with Article 14. This is true in the present case. I find that the denial of parental leave to the applicant was based on a combination of two different discriminatory grounds: military status and sex. The impugned discrimination has a two-fold legal nature: there is not only sex discrimination between servicemen and servicewomen, since servicewomen are better treated than servicemen, but also discrimination based on professional status, since civilian men are better treated than servicemen. I will deal separately with these two kinds of discriminatory treatment, with the purpose of showing that the less favourable treatment of servicemen lacks justification in any event. In addition to the theoretical importance of separating the different grounds of discrimination, a major practical consequence will be relevant for the purposes of Article 46.

Discrimination based on sex

Russian servicemen do not have a statutory right to parental leave, while servicewomen do have such a right. The discrepancy is established by the law between men and women, independently of their actual ranks and duties within the armed forces. The blanket and general nature of the legal provision in question, which does not allow for balanced solutions according to the functions of different service personnel, shows that a category of citizens (servicemen) was singled out by the legislature only on account of their gender. Neither the preponderance of servicemen in the armed forces nor the «special role of mothers in the upbringing of children» can be invoked to justify such a radical difference in treatment. In fact, only a minimal percentage of civilian men take parental leave in Russia, according to the statistics. If such a percentage is replicated in the armed forces, no major changes are to be expected in the normal life of the military services. Furthermore, tradition alone does not suffice to justify any discrimination <*>. The discriminatory character of this regime stands out when one takes into account that civilians, both men and women, are all entitled to the same legal benefits. If the Russian legislature is prepared to accept equality between civilian men and women who benefit from the same period of parental leave, it is difficult to understand why such equality is not guaranteed between servicemen and servicewomen.

---

<*> Of particular interest in this regard is the Vienna Declaration and Programme of Action, adopted by the World Conference on Human Rights, Vienna, 25 June 1993 (cited above, Part I, chap III, § 18). In the same vein, the Maastricht Guidelines (cited above, § 8).

Discrimination based on professional status

The discriminatory nature of the legal regime of parental leave in Russia can also be viewed from another perspective. A comparison between servicemen and civilian men shows that the first are treated with less generosity by the national law. The defensive nature of the functions of the men engaged by the Russian armed forces is not a decisive argument. Firstly, no factual evidence was presented of any concrete danger to the operational effectiveness of the armed forces due to the possible parental leave taken by servicemen. Secondly, there are alternative solutions for the organisation of military personnel to allow for servicemen who take their parental leave to be replaced without prejudice to the normal functioning of the services and to suspend parental leave in case of exceptional circumstances, such as the imminence of a war.

In order to comply with international obligations under the Convention, a legal solution must be found that avoids discrimination based both on sex and professional status. Lowering the parental status of servicewomen to the current status of their fellow servicemen would not only unreasonably diminish the degree of social protection afforded to servicewomen, but it would also put all military personnel in an unjustified lesser legal standing in relation to civilians. Such a solution would not solve the problem of discrimination based on professional status.

In view of the nature of the right to parental leave as a constituent element of a dignified life standard, one should recall the lesson of Montesquieu on the State's obligation to provide to every citizen «a way of life which does not counter health» <*>. By properly guaranteeing the general enjoyment of the right to parental leave, the respondent State will simultaneously ensure the right of children to a healthy development and comply with a fundamental family right and a basic assurance for all workers.

---

<*> «Quelques aumônes que l'on fait \text{а} un homme nu dans les rues, ne remplissent point les obligations de l'État , qui doit \text{а} tous les citoyens une subsistance assurée , la nourriture, un vêtement convenable, et un genre de vie qui ne soit point contraire \text{а} la santé », Montesquieu, De l'Esprit des lois, Livre XXIII, chap. XXIX, 1758.

PARTLY DISSENTING OPINION OF JUDGE KALAYDJIEVA

Like the majority, I see no reason to question the respondent Government's statement that the Deputy Military Prosecutor's visit to Mr Markin's home in the late evening of 31 March 2011 was related to the applicant's proceedings before the Court. I share the conclusion that this visit caused intimidation and fear to the applicant and his family.

Unlike the majority, however, I am unable to dismiss the applicant's complaints under Article 34 because «there [was] no evidence that th[is] visit ...and the circumstances attending it were calculated to induce the applicant to withdraw or modify his complaint or otherwise interfere with the effective exercise of his right of individual petition, or indeed had this effect».

In my view this reasoning shifts the burden of proof in the context of States parties' negative obligations, by requiring an individual to «prove beyond doubt» that the authorities' action was intended, or «calculated», to prevent the free exercise of the right of individual petition guaranteed by the Convention. Under Article 34 States parties undertake «not to hinder in any way the effective exercise» of this right — even if it is exercised in an abusive manner. In such circumstances the authorities should be required to provide a plausible explanation for the purpose of any contacts with applicants with regard to pending Convention proceedings and to demonstrate that their conduct was lawful and necessary in the pursuit of a legitimate aim in the public interest. I am not persuaded by the respondent Government's explanations in this regard. I also fail to understand the relevance to the Convention proceedings of facts concerning the applicant's subsequent personal life — the fact that he remarried in 2008 and had a fourth child with Ms Z. later that year, or that he left the army in 2010 for health reasons. In fact the Government did not rely on any of the prosecutor's findings before the Grand Chamber. In these circumstances, the late visit and questioning «related to the Convention proceedings» remain unwarranted. Regardless of whether there was an intention to dissuade Mr Markin from pursuing his complaints before the Court, he was informed that the visit was related to them and it was carried out in a manner which clearly could have been perceived as threatening, thus causing feelings of intimidation and fear to him and his family. This suffices to render the authorities accountable for a failure to respect their undertaking «not to hinder in any way the effective exercise» of the right of individual petition as guaranteed by Article 34 of the Convention.

I am also unable to adhere to the majority's view that the absence of an achieved effect of withdrawal or amendment of complaints may be regarded as indicative for the extent to which the authorities succeeded, or failed, in meeting this undertaking. Such a criterion risks making the exercise of the right of individual petition dependent on the threshold of tolerance by applicants to any form of pressure. In other words, it would depend on whether they are able or sufficiently courageous to sustain the resulting intimidation without withdrawing or modifying their complaints. I am not convinced that this approach would reflect the spirit of Article 34 correctly.

PARTLY DISSENTING OPINION OF JUDGE NUßBERGER JOINED BY JUDGE FEDOROVA

I wholeheartedly support the decision of the majority in the present case. However, I cannot agree with the Court's finding under Article 41. As a violation of Article 8 in conjunction with Article 14 has been found, it is fair to grant the applicant costs and expenses. But in the specific circumstances of the case I am opposed to an award for non-pecuniary damage in addition.

The case is about equality between men and women. Without any reasonable justification Russian law treats servicemen and servicewomen differently for the purposes of parental leave. It is therefore a question of principle for the Court to react to such an inequality, which touches upon the fundamental values enshrined in the Convention.

However, whilst it is true that in the present case the applicant was treated differently from women, that does not mean that his treatment was worse in every respect. On the contrary, even though he had to wait for a year before being granted parental leave and even though he received only an ex gratia payment and not a payment based on law, it is obvious that ultimately the financial aid he was awarded (5,900 euros) was far greater than what a servicewoman would have received in his place (see paragraph 45 of the judgment: 40% of the salary for only a year and a half with a minimum amount of 37.50 euros per month).

In a case about equality and inequality it is impossible not to take into account this important factor. Therefore, I find it somewhat paradoxical to award 3,000 euros for non-pecuniary damage in addition to the ex gratia payment the applicant has already received. Even if he has suffered distress and frustration as a result of discrimination on grounds of sex, this has been largely compensated for by the ex gratia payment. The applicant's «net gain» might be misunderstood as an invitation to fight for social benefits in Strasbourg.

Therefore I am of the opinion that the Chamber's approach was much wiser. In the present case, the finding of a violation would have constituted in itself sufficient just satisfaction.

Much to my regret I could not follow the majority of colleagues in this case. My disagreement is not based on the arguments the majority developed, but mostly on the assessment of facts. It concerns two different aspects. One of these pertains to Article 8 in conjunction with Article 14 of the Convention, whereas the other is related to Article 34 of the Convention.

I. Article 8 in conjunction with Article 14 of the Convention

(1) The applicant stated he had divorced his wife by way of mutual agreement on 6 October 2005. He alleged that his community of life with his ex-spouse had ceased immediately afterwards, thus obliging him to raise their three children alone. He also submitted to the Court that his wife had left for another city several days after the divorce, which in fact occurred only six days after she had given birth to their third child. On the basis of such submissions the majority found that the community of life of the former spouses had effectively ceased.

At this point my finding runs counter to that of the majority, for it seems that many significant elements of the common life of the former spouses persisted, despite the fact that they had agreed to divorce. These elements are the following.

(a) The applicant's ex-spouse allegedly signed an employment contract in the city to which she purported to have moved. However the contract has never been duly registered with the authorities. It remains unclear whether it has ever produced proper effects for the purposes of labour law.

(b) The applicant's ex-spouse has never obtained a passport stamp confirming the divorce.

(c) Although it was stipulated in the divorce agreement that the ex-wife should pay child allowances to the applicant, she has never done so. The applicant has not reacted to this behaviour of his former wife in any possible way. He has neither demanded payments from her, nor brought any action against her, as he was entitled to do according to the law, on the basis of the divorce agreement.

(d) The fact that the applicant's ex-spouse represented him in a case before a court of law in an unrelated matter clearly shows the persistence of their mutual understanding, of which the applicant denied the existence exclusively in respect of matters concerning his application to this Court.

(e) The applicant continued to live in the city in which he had lived with his ex-spouse and did not change address after the divorce, for he remained in the apartment that had previously been shared with his ex-wife's parents, who continued living with the applicant and his children.

(f) It is beyond any doubt that the applicant's lodging in the same apartment as his ex-spouse's parents has never been interrupted, and this is a fact that in many important aspects has maintained an unaltered environment for his children, even though their mother had allegedly left for another city.

(g) The events concerning the applicant's divorce started on 6 October 2005, whereas on 1 April 2008 the applicant remarried his former spouse.

(h) The applicant's fourth child was born in August 2010. The child's mother is the lady the applicant had divorced on 6 October 2005 and whom he remarried on 1 April 2008.

On the grounds of the above-mentioned facts I find that, despite a formal divorce, the community of life between the applicant and the mother of his four children has never been substantially interrupted.

Regretfully, this point was not elucidated by the majority, although it warranted the Court's attention, as it had to be considered whether the applicant's behaviour was not guided by the idea of acting in fraudem legis domesticae.

The circumstances mentioned above, taken in their entirety, thus lead me to find that the applicant in the present case did not have victim status.

(2) Even assuming that the majority were justified in finding that the applicant nevertheless had victim status, he should be considered to have lost it for the following reasons.

(a) The applicant obtained leave from service to an extent which almost equalled his demand.

(b) Apart from the fact that the applicant was indeed granted leave from service, he was awarded by the authorities a considerable amount of money on an ex gratia basis, corresponding to more than six months' worth of salary.

For the reasons I have thus set out, I find the Government's objection as to the applicant's victim status under Article 8 of the Convention to be justified and in my view the objection should be sustained. Consequently I consider that under Article 37 § 1 (b) of the Convention the matter has been resolved, and this should in my opinion have led to the striking out of the application from the Court's list in so far as it concerned Article 8 of the Convention, taken together with Article 14.

II. Article 34 of the Convention

(3) The second aspect of my disagreement with the majority is related to its finding that there has been no violation of Article 34 of the Convention in the present case. The Contracting Parties are obliged by that provision not to hinder in any way the effective exercise of the right of individual application to the Court.

The Grand Chamber held in Akdivar and Others v. Turkey (16 September 1996, § 105, Reports of Judgments and Decisions 1996-IV) that, owing to their vulnerable position, applicants to this Court must not be exposed to «behaviour on the part of the authorities... amounting to a hindrance in respect of the applicants in breach of [the above-mentioned] provision».

I consider the conduct of the authorities vis — à - vis the applicant in the present case to be in violation of Article 34 of the Convention, as interpreted in the light of the rule in Akdivar that I have just quoted. This opinion is based on the fact that the applicant was visited one evening at his home, where he lived with his family, by an official belonging to the Military Prosecutor's service. The purpose of the visit, according to the Government's submissions to the Court, consisted in clarifying certain facts. However, the whole set of circumstances concerning this particular event leads me to conclude that there has been a violation of Article 34 of the Convention. The reasons for such a conclusion are the following.

---