Постановление ЕСПЧ от 31.05.2011
Актуально на 03.11.2026.
Как цитировать: Постановление ЕСПЧ от 31.05.2011. 5829/04. 31.05.2011. https://bukva.ai/docs/postanovlenie-582904
«Дело „Ходорковский (Khodorkovskiy) против Российской Федерации“ (жалоба № 5829/04) [рус., англ.]»
с английского] <*>
ЕВРОПЕЙСКИЙ СУД ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА
ДЕЛО «ХОДОРКОВСКИЙ (KHODORKOVSKIY) ПРОТИВ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ» (Жалоба № 5829/04)
ПОСТАНОВЛЕНИЕ
<*> Перевод с английского Г.А. Николаева.
По делу «Ходорковский против Российской Федерации» Европейский суд по правам человека (бывшая Первая секция), заседая Палатой в составе:
Христоса Розакиса, Председателя Палаты,
а также при участии Серена Нильсена, Секретаря Секции Суда,
заседая за закрытыми дверями 10 мая 2011 г.,
ПРОЦЕДУРА
1. Дело было инициировано жалобой № 5829/04, поданной против Российской Федерации в Европейский суд по правам человека (далее — Европейский суд) в соответствии со статьей 34 Конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее — Конвенция) гражданином Российской Федерации Михаилом Борисовичем Ходорковским (далее — заявитель) 9 февраля 2004 г.
2. Интересы заявителя представляли К. Москаленко, адвокат, практикующий в Москве, Вольфганг Певкерт, адвокат, практикующий в Страсбурге, Николас Блейк и Джонатан Глассон, адвокаты, практикующие в Лондоне. Власти Российской Федерации были первоначально представлены бывшими Уполномоченными Российской Федерации при Европейском суде по правам человека П.А. Лаптевым и В.В. Милинчук, а впоследствии Уполномоченным Российской Федерации при Европейском суде по правам человека Г.О. Матюшкиным.
3. Заявитель, в частности, утверждал, что условия в следственных изоляторах, в которых он содержался, и в помещении суда во время судебного разбирательства противоречили статье 3 Конвенции, что его задержание и последующее содержание под стражей в период следствия противоречили статье 5 Конвенции и что уголовное преследование являлось политически мотивированным в нарушение статьи 18 Конвенции.
4. Решением от 7 мая 2009 г. Европейский суд признал жалобу частично приемлемой.
5. Заявитель и власти Российской Федерации подали дополнительные письменные объяснения (пункт 1 правила 59 Регламента Суда) по существу жалобы. После того, как Палата решила, что слушание по существу дела не требуется (пункт 3 правила 59 Регламента Суда, последняя часть), стороны представили в письменной форме возражения на объяснения друг друга.
ФАКТЫ
I. Обстоятельства дела
6. Заявитель родился в 1963 году. Он содержался в исправительной колонии в Краснокаменске Читинской области, а в настоящее время содержится под стражей в Москве в связи с другим уголовным делом против него <*>.
<*> Имеется в виду, что он содержался там в момент вынесения Постановления (прим. переводчика).
A. Предпринимательская и политическая деятельность заявителя
7. До своего задержания в 2003 году заявитель был предпринимателем и одним из богатейших лиц в России. Он являлся членом правления и мажоритарным акционером «ЮКОСа», крупной нефтяной компании (далее — компания, ликвидирована в 2007 году). Он также контролировал ряд других горнодобывающих, промышленных и финансовых компаний, аффилированных с «ЮКОСом» (далее — группа «ЮКОС»). Многие из этих компаний были созданы в результате приватизации государственных предприятий в середине 1990-х годов.
8. В период 2002 — 2003 годов группа «ЮКОС» осуществляла ряд широкомасштабных предпринимательских проектов. Так, «ЮКОС» участвовал в переговорах о слиянии с «Сибнефтью», другой крупной российской нефтяной компанией, и американской компанией «Эксон-мобайл». «ЮКОС» также планировал построить трубопровод в Северном Ледовитом океане для поставок природного газа в западную часть Европы. Наконец, «ЮКОС» и государственная компания «Роснефть» боролись за контроль над некоторыми нефтяными месторождениями.
9. В то же время заявитель занимался политической деятельностью. В начале 2003 года он заявил, что предоставит значительные средства для поддержки оппозиционных партий «Яблоко» и СПС (Союз правых сил). Он также сделал ряд публичных заявлений, критиковавших предполагаемые антидемократические тенденции в российской внутренней политике. Заявитель финансировал некоммерческую организацию фонд «Открытая Россия» с целью продвижения определенных политических ценностей в российском обществе.
B. Дело «Апатита»
10. Одной из компаний, аффилированных с «ЮКОС», являлся «Апатит», крупное горнодобывающее предприятие, производящее апатитовый концентрат. «ЮКОС» контролировал 20% акций «Апатита».
11. «Апатит» был приватизирован в 1994 году. В последующие годы власти предпринимали несколько попыток возвратить «Апатит» под государственный контроль, утверждая, что покупатели не выплатили денежные средства, причитавшиеся в соответствии с договором приватизации. В марте 2002 года Лебедев, один из высших руководителей группы «ЮКОС» и друг заявителя, предложил от имени покупателей заключить мировое соглашение. Орган управления имуществом принял это предложение, и 19 ноября 2002 г. было заключено мировое соглашение, которое было утверждено арбитражным судом.
12. В ноябре 2002 года главы администраций Смоленской, Тульской и Тамбовской областей обратились в письменной форме к занимавшему в то время должность Генерального прокурора Российской Федерации В.В. Устинову. В своем обращении они жаловались на то, что «Апатит» злоупотребляет своим доминирующим положением на рынке апатитового концентрата и повышает цены на фосфатные удобрения, что, в свою очередь, провоцирует рост цен на продукты питания. Они также утверждали, что «Апатит» использовал различные схемы для уклонения от налогов или сведения их к минимуму, и просили Генерального прокурора Устинова возвратить «Апатит» под государственный контроль и применить антимонопольные меры с целью уменьшения цен на продукцию «Апатита».
13. В декабре 2002 года губернатор Псковской области обратился в письменной форме к В.В. Путину, являвшемуся в то время Президентом Российской Федерации. Он обратил внимание Президента на мировое соглашение относительно акций «Апатита» и утверждал, что его условия противоречат интересам государства, поскольку сумма, полученная государством по этому соглашению, была значительно меньше рыночной цены акций.
14. 16 декабря 2002 г. занимавший в то время должность Президента России В.В. Путин издал Распоряжение № Пр-2178 о сборе информации о приобретении акций «Апатита». В частности, он задал вопросы, есть ли нарушения действующего законодательства, допущенные при продаже акций АО «Апатит», и был ли причинен ущерб государству мировым соглашением, утвержденным Арбитражным судом Москвы в 2002 году.
15. Была проведена широкомасштабная проверка с участием премьер-министра, Генерального прокурора, представителей Министерств финансов, природных ресурсов, промышленности и науки и по налогам и сборам. В январе 2003 года Генеральный прокурор России сообщил Президенту России в письменной форме, что приватизация «Апатита» и его коммерческая деятельность выглядят сомнительными и что требуется дополнительная проверка.
16. 28 апреля 2003 г. Генеральный прокурор России в письменной форме сообщил Президенту России заключение Генеральной прокуратуры РФ о том, что дальнейшая проверка не требуется. Проверкой не установлено, что «Апатит» злоупотреблял своим положением на рынке или что сумма мирового соглашения с органом управления имуществом являлась несправедливой. Условия мирового соглашения были одобрены Председателем Правительства России М.М. Касьяновым. Налоговые платежи постоянно контролировались Министерством по налогам и сборам. Хотя «Апатит» и его аффилированные лица ранее подвергались различным штрафам и финансовым санкциям и продолжалась новая проверка, Генеральная прокуратура России не усмотрела оснований для возбуждения уголовного дела в этом отношении.
17. Тем не менее 20 июня 2003 г. против «Апатита» было возбуждено уголовное дело, и позднее ситуация с приобретением акций «Апатита» составила одно из основных обвинений против заявителя. В последующие месяцы пределы расследования расширились: следственная группа выявила доказательства уклонения от уплаты налогов и мошенничества в коммерческой деятельности компаний, аффилированных с «ЮКОСом».
18. 2 июля 2003 г. Лебедев был задержан в связи с делом «Апатита».
19. 4 июля 2003 г. заявителя вызвали в Генеральную прокуратуру России и допросили в качестве свидетеля по делу «Апатита».
20. Летом и осенью 2003 года обвинение провело несколько обысков в помещениях «ЮКОСа» и в конторе Дреля, адвоката заявителя, а также обыскало штаб-квартиру политической партии «Яблоко». Кроме того, несколько высших руководителей «ЮКОСа» и аффилированных компаний были задержаны, а другие покинули Россию. Некоторые из уехавших выбрали местом жительства Соединенное Королевство. Органы преследования требовали их выдачи России, но английские суды отказали на том основании, что их преследование имело политические мотивы, и в России они будут лишены права на справедливое судебное разбирательство. Заявитель представил копии решений английских судов, вынесенных в разбирательстве об экстрадиции.
21. В то же время высокопоставленные работники Генеральной прокуратуры России открыто заявляли, что могут быть предъявлены обвинения другим высшим руководителям «ЮКОСа» и аффилированных компаний. Заявитель не покинул страну и продолжал свою деятельность, включая деловые поездки по России и за границу.
C. Задержание заявителя и его содержание под стражей в период следствия и суда
1. Задержание заявителя в Новосибирске 25 октября 2003 г.
22. 23 октября 2003 г., когда заявитель отсутствовал в Москве, находясь в деловой поездке в восточной части России, следователь вызвал его на допрос в качестве свидетеля в Москве 24 октября 2003 г., в 12.00. Повестка была доставлена по месту работы заявителя 23 октября, в 15.00, следователями Ф. и Ш. Сотрудники заявителя сообщили им, что заявитель будет отсутствовать в Москве до 28 октября 2003 г., и направили в Генеральную прокуратуру России телеграмму, разъясняющую причины отсутствия заявителя в Москве.
23. 24 октября 2003 г. Ф. и Ш. представили докладную записку руководителю следственной группы К., в которой информировали его об отсутствии заявителя. В тот же день, после неявки заявителя на допрос, следователь К. распорядился о его приводе для допроса и дал указание милиции об исполнении этого распоряжения.
24. Рано утром 25 октября 2003 г. группа вооруженных сотрудников правоохранительных органов вошла на борт самолета заявителя, находившегося на взлетной полосе в Новосибирске, задержала заявителя и вылетела с ним в Москву.
25. Адвокат заявителя обжаловал постановление о его приводе в Басманном районном суде Москвы. Адвокат утверждал, что у заявителя была уважительная причина для неявки на допрос: он находился за пределами города в деловой поездке и не получал повестки лично. В качестве свидетеля он не был лишен права на поездки. 27 января 2004 г. суд отклонил жалобу. Суд указал, что не представлялось возможным вручить повестку от 23 октября 2003 г. непосредственно заявителю, поэтому заявитель был уведомлен о допросе через сотрудников «ЮКОСа». Суд заключил, что постановление от 24 октября 2003 г. о приводе заявителя в Москву для допроса было вынесено в соответствии с Уголовно-процессуальным кодексом и Конституцией РФ.
2. Первое постановление о содержании под стражей (25 октября 2003 г.)
26. По прибытии в Москву заявитель был доставлен к следователю 25 октября 2003 г., в 11.00. Следователь разъяснил ему, почему он был задержан, и допросил его в качестве свидетеля в связи с налогом на доходы заявителя в 1998 — 2000 годах. Затем заявитель был уведомлен о том, что он обвиняется в совершении ряда преступлений, а именно в мошенническом приобретении акций «Апатита» в 1998 году, присвоении выручки «Апатита», присвоении имущества «ЮКОСа» и уклонении от уплаты корпоративных налогов и налогов на доходы физического лица, предположительно допущенном «ЮКОСом» и лично заявителем в 1999 — 2000 годах. Следователь составил перечень обвинений против заявителя, который насчитывал 35 страниц и был прочитан заявителем в 14.20. Затем заявитель был допрошен в качестве обвиняемого по этому делу, но отказался давать показания в отсутствие одного из своих адвокатов. После допроса 25 октября 2003 г., в 15.00, следователь подал в Басманный районный суд ходатайство о заключении заявителя под стражу на время следствия. Ходатайство состояло из девяти страниц и, как утверждает заявитель, было подготовлено заранее.
27. Суд заслушал это ходатайство в 16.35 Заявителю оказывал помощь один из его адвокатов — Дрель. Обвинение просило провести закрытое заседание, сославшись на материалы дела, которые не подлежали разглашению. Защита просила об открытом заседании, но суд по ходатайству прокурора решил провести закрытое заседание в интересах прав обвиняемого. Суд заслушал прокурора, заявителя и защитника заявителя и рассмотрел некоторые документы из материалов дела, предоставленных стороной обвинения. Защита утверждала, что заявитель своевременно явился на допрос, когда был впервые вызван в июле 2003 года, и что он не мог явиться на второй допрос по уважительной причине, поскольку не был уведомлен о повестке лично. Защита просила освободить заявителя под залог. Однако, как отметили власти Российской Федерации, защита не указала размер предложенного залога.
28. В конце заседания, которое продолжалось около пяти часов, суд вынес постановление о заключении под стражу, сославшись на статью 108 Уголовно-процессуального кодекса (см. ниже раздел «Применимое национальное законодательство»). Суд кратко перечислил обвинения против заявителя, доводы, выдвинутые сторонами, и процессуальный обзор дела. Основными причинами для заключения под стражу были названы следующие:
«(Заявитель) обвиняется в тяжких преступлениях, наказываемых более чем двумя годами лишения свободы, совершенных в сговоре с другими лицами и в течение длительного периода. Обстоятельства преступлений, сведения о личности (заявителя) и его положение руководителя „ЮКОСа“ позволяют предполагать, что если он останется на свободе, то сможет оказывать влияние на свидетелей и других участников уголовного судопроизводства, сокрыть или уничтожить доказательства... или совершить новые преступления.»
Сообщники (заявителя) скрылись от следствия. (Заявитель) также может скрыться, поскольку имеет заграничный паспорт и денежные средства в иностранных банках».
29. Суд упомянул семейное положение заявителя, его проживание в Москве и его состояние здоровья и установил, что не имеется оснований для избрания более мягкой меры пресечения. Что касается утверждения заявителя о том, что обвинение не предоставило доказательств его причастности к предполагаемым преступлениям, суд отметил следующее:
«Этот довод... не подлежит рассмотрению по существу, поскольку уголовное дело находится на стадии предварительного следствия, и суд не может высказывать мнение о виновности (заявителя), доказательств его вины или правильности правовой квалификации действий Ходорковского».
30. В постановлении суда не указывался срок предварительного заключения заявителя.
31. 3 ноября 2003 года заявитель был освобожден от должности главы «ЮКОСа».
32. 5 ноября адвокат заявителя передал стороне обвинения заграничные паспорта заявителя.
33. 6 ноября 2003 г. адвокаты заявителя обжаловали постановление о заключении под стражу. Они, в частности, утверждали, что причины для заключения под стражу были недостаточными, что закрытое заседание являлось незаконным и что заявитель не совершил никаких преступлений.
34. 11 ноября 2003 г. Московский городской суд оставил постановление о заключении под стражу без изменения. Заседание было закрытым, заявитель отсутствовал, но его адвокаты в нем участвовали. Городской суд расширил мотивировку районного суда:
«(Заявитель) владеет крупной долей в „Груп Менатеп Лтд.“, компании, зарегистрированной в Гибралтаре... имеет финансовое влияние (и) пользуется авторитетом в публичных органах и компаниях. Сотрудники компаний, контролируемых (заявителем), зависят от него в финансовом и иных отношениях...».
35. Городской суд также установил, что материалы дела содержат достаточные данные для подозрения заявителя в совершении вменяемых ему преступлений. Кроме того, он установил, что национальное законодательство допускает закрытое рассмотрение дел с целью сохранения секретности материалов предварительного расследования и защиты интересов обвиняемого. Городской суд также не установил срок содержания под стражей.
3. Изъятие записки у адвоката заявителя
36. 10 ноября 2003 г. заявитель был обвинен в ряде дополнительных преступлений, включая злоупотребление доверием, присвоение имущества, уклонение от уплаты налогов, мошенничество в крупном размере и подделка официальных документов.
37. 11 ноября 2003 г. Артюхова, один из адвокатов заявителя, посетила его в изоляторе. Когда она уходила, надзиратели обыскали ее и изъяли записку с соображениями по делу, которые она подготовила накануне, а также печатный проект правовой позиции по делу Лебедева.
38. Как утверждали власти Российской Федерации, Артюхова получила от заявителя записку «Задание для защиты». Это «задание» содержало следующие указания (по-видимому, власти Российской Федерации цитировали эту записку): «обеспечить дачу Лебедевым отрицательных или уклончивых ответов по поводу участия в РТТ <*>, побеседовать со свидетелями по поводу их показаний 6 ноября 2003 г., проверить показания свидетелей защиты на предмет отсутствия указаний на умысел». В нем также содержались указания по поводу инвестиционной деятельности и налоговых платежей. Должностные лица изолятора также изъяли у Артюховой 16-страничный печатный меморандум, озаглавленный «Предварительный уголовно-правовой анализ обвинений по делу П.П. Лебедева».
<*> Возможно, имеется в виду совместное предприятие «Рашн траст энд трейд», оказывавшее бухгалтерские услуги заявителю (прим. переводчика).
39. Власти Российской Федерации предоставили датированную 11 ноября 2003 г. докладную записку должностного лица изолятора, который участвовал в обыске. Согласно записке обыск был назначен инспектором Б. В докладной записке инспектор Б. указал, что он назначил обыск, так как имел достаточные основания полагать, что Артюхова проносила запрещенные вещи. Власти Российской Федерации также предоставили докладную записку инспектора Ф., который информировал руководство о том, что видел, что заявитель и Артюхова «передавали друг другу блокнот с некими записями, а также делали в нем записи во время свидания».
40. Как утверждает заявитель, записка была составлена Артюховой. В ней указывалось следующее:
«- Кодиров (сокамерник заявителя) повторно ждет адвоката Соловьева;»
- проработать вопрос санкций по поводу нарушений правил содержания в СИЗО (активные <...> пассивные формы поведения (например, голодовки);
- проработать вопрос о получении денег за консультации по приобретению акций различными компаниями в инвестиционной деятельности;
- экспертиза подписей, проработать этот вопрос, поскольку предоставленные документы не подлинники, а ксерокопии (экспертиза ксерокопий подписи М.Б.);
- проработать вопрос со свидетелями Дондоновым, Воструховым, Шапошниковым (допрос 6 ноября 2003 г. — по обстоятельствам);
- по поводу участия в РТТ Лебедев должен дать отрицательный (неопределенный) ответ;
- полномочия управляющих «Роспрома» и «Менатепа» — показать объем полномочий, каким образом назначены;
- контроль свидетелей защиты (бывших менеджеров и управляющих «Роспрома», «Менатепа», позиция около 100, суть показаний <*>:
<*> В оригинале скобка не закрыта (прим. переводчика).
Необходимо проработать показания свидетелей Федорова, Шапошникова, Мишеля Субмера, налоговиков.
Другое — провести западными аудиторскими и юридическими фирмами аудит личных средств следующего содержания: «Я имею право на получение доходов по решению собрания акционеров совета... в случае...».
41. 25 ноября 2003 г. адвокаты заявителя были уведомлены об окончании предварительного следствия. Защита была ознакомлена с материалами уголовного дела для подготовки к судебному разбирательству.
42. Власти Российской Федерации предоставили копию докладной записки следователя К. на имя Б., начальника общего департамента Министерства юстиции, относительно происшествия 11 ноября 2003 г. К. уведомил Б., что записка, изъятая у Артюховой, содержит указания заявителя группе защитников относительно тактики защиты и, в частности, направлена на обеспечение координации действий с Лебедевым, сообвиняемым заявителя. Согласно утверждению К., заявитель «продиктовал» записку Артюховой. К. заключил, что эта записка имела доказательную ценность по уголовному делу заявителя.
4. Второе постановление о содержании под стражей (23 декабря 2003 г.)
43. 28 ноября 2003 г. защита ходатайствовала перед Генеральным прокурором России об изменении меры пресечения, ссылаясь на то, что предварительное следствие окончено, все свидетели допрошены, и отсутствует даже теоретическая возможность вмешательства заявителя в разбирательство. Защита также утверждала, что нет оснований полагать, что заявитель продолжит заниматься предполагаемой преступной деятельностью или скроется от правосудия. Предлагались также поручительство и залог. 3 декабря 2003 г. Генеральная прокуратура отклонила ходатайство об освобождении.
44. 17 декабря 2003 г. сторона обвинения просила Басманный суд продлить срок содержания заявителя под стражей до 30 марта 2004 г. Обвинение ссылалось на «записку, изъятую у одного из адвокатов (заявителя), содержащую указания Ходорковского об оказании давления на свидетелей обвинения». Прокурор, по-видимому, ссылался на записку, изъятую у Артюховой. Ходатайство обвинения о продлении срока содержания под стражей имело значительный объем и было тщательно мотивировано, оно насчитывало свыше 300 страниц.
45. Вечером в пятницу 19 декабря 2003 г. адвокаты заявителя узнали, что суд рассмотрит ходатайство в понедельник 22 декабря 2003 г., в 10.00. Адвокаты не получили копии ходатайства до заседания.
46. Заседание началось в 15.05 22 декабря 2003 г. Защита просила об отложении заседания на 24 декабря, но суд вместо этого объявил двухчасовой перерыв для подготовки адвокатами своих выступлений. В течение двух часов адвокаты оставались в зале судебных заседаний и получали указания от заявителя, содержавшегося в клетке, в присутствии конвойных и сотрудников суда.
47. Суд решил провести закрытое заседание. Адвокаты заявителя возражали против этого, ссылаясь, в частности, на тот факт, что Генеральный прокурор России ранее публично заявлял, что в деле заявителя отсутствуют материалы, требующие рассмотрения в закрытых заседаниях. Суд отклонил ходатайство заявителя об открытом судебном заседании, не приведя никаких мотивов.
48. В заседании защита представила документы в поддержку ее позиции о том, что заявитель более не является членом правления «ЮКОСа», не имеет акций «ЮКОСа» или иных компаний, которые, по мнению обвинения, участвовали в оспариваемых аферах, и что до своего задержания он постоянно проживал в Московской области. На этом основании защита утверждала, что заявитель не скроется. Однако суд отказался рассматривать документы, представленные защитой.
49. Вечером 22 декабря 2003 г. заседание было отложено. Оно было возобновлено 23 декабря 2003 г. В этот день защита получила копию ходатайства стороны обвинения о продлении срока содержания под стражей. В то же время обвинение представило в суд новые доказательства, включая записку, изъятую у Артюховой. Суд принял записку Артюховой в качестве доказательства. Защита просила об отложении заседания на день для изучения этих документов. Она также оспаривала их допустимость, утверждая, что документы получены в нарушение тайны общения адвоката с клиентом. Кроме того, защита отмечала, что не имеет достаточной информации о происхождении данного документа, но суд решил, что часового перерыва будет достаточно.
50. На следующий день представительница заявителя Москаленко просила суд отложить заседание на один день, чтобы защита могла изучить новые материалы, представленные стороной обвинения. Суд решил сделать перерыв на полтора часа, но отказал в отложении до следующего дня.
51. 23 декабря 2003 г. суд продлил срок содержания заявителей под стражей до 25 марта 2004 г. в основном по тем же причинам, что и ранее. Районный суд рассмотрел семейное положение заявителя и «личное поручительство», предложенное несколькими лицами, которые гарантировали явку заявителя в судебное разбирательство. Однако эти факторы не убедили районный суд в возможности освобождения заявителя. Районный суд сослался на тот факт, что предполагаемые сообщники заявителя скрылись от правосудия и что заявитель контролировал коммерческие структуры, причастные к предполагаемым преступлениям, и поэтому мог их использовать для продолжения своей преступной деятельности или оказания влияния на свидетелей, работавших в этих структурах. Суд отметил, что заявитель имел заграничный паспорт и лично владел акциями в иностранной компании и через трастовую компанию. Кроме того, суд указал, что заявитель пытался запугивать свидетелей. Он прямо не ссылался на записку Артюховой, но упомянул ее при изложении доводов обвинения. Суд также учел необходимость проведения дополнительных следственных действий. Он заключил, что в случае освобождения заявитель сможет скрыться от правосудия, оказать влияние на свидетелей и продолжить свою деятельность.
52. 30 декабря 2003 г. адвокаты заявителя обжаловали это постановление. Жалоба была получена Московским городским судом через суд первой инстанции 14 января 2004 г.
53. 15 января 2004 г. Московский городской суд оставил постановление без изменения. Заседание в Московском городском суде было открытым, и в нем участвовали адвокаты заявителя. Заявитель не присутствовал в заседании. С этого момента вопросы содержания под стражей в деле заявителя рассматривались в открытых заседаниях. В определении от 15 января 2004 г. Московский городской суд, в частности, указал, что нижестоящий суд имел доказательства того, что заявитель пытался оказывать давление на свидетелей.
5. Третье постановление о содержании под стражей (19 марта 2004 г.)
54. В неустановленную дату сторона обвинения просила Басманный районный суд вновь продлить срок содержания заявителя под стражей на том основании, что заявитель нуждается в дополнительном времени для ознакомления с материалами дела. В поддержку своего ходатайства прокурор сослался на «изъятие у одного из обвиняемых записки, содержащей инструкции Ходорковского об оказании давления на свидетелей обвинения».
55. 19 марта 2004 г. состоялось заседание суда. Защитники жаловались на то, что не имели возможности встречаться с заявителем наедине для получения инструкций, поскольку заявитель был уведомлен об этом в день заседания и не имел достаточного времени для ознакомления с новыми материалами дела, представленными прокурором. Они сами были уведомлены о заседании за день до него. Защитники просили об отложении на три дня. Они также представили в суд заключение экспертизы почерка, свидетельствующее о том, что документ, изъятый у А., был написан ею, а не заявителем. Защита также утверждала, что заявитель не склонен скрываться. В подтверждение этого защита ссылалась на одного из сообвиняемых К., который дал письменное обязательство не покидать место жительства и не скрылся. Защита указала, что паспорта заявителя были переданы стороне обвинения и что его семья повторно предлагала внести за него залог. По мнению защиты, было бы абсурдно полагать, что заявитель продолжит заниматься преступной деятельностью, поскольку он обвинялся не в насильственных, а в экономических преступлениях: он не мог бы совершать такие преступления, если бы был освобожден на условиях домашнего ареста. Сторона обвинения возражала против освобождения заявителя на условиях домашнего ареста.
56. Рассмотрев материалы дела и заслушав стороны, суд продлил срок содержания под стражей до 25 мая 2004 г. в основном по тем же причинам, что и ранее. В поддержку своих заключений суд сослался на тот факт, что некоторые сообвиняемые заявителя скрылись из России, что заявитель имел несколько заграничных паспортов, владел значительным количеством акций иностранной компании и мог оказывать давление на свидетелей обвинения. Суд также указал, что некоторые свидетели находились в зависимости от заявителя. В постановлении о содержании под стражей суд, однако, не упоминал угрозу того, что в случае освобождения заявитель продолжит заниматься преступной деятельностью. Районный суд также отметил, что содержание под стражей не может быть заменено на личное поручительство, поскольку суд не вправе принимать такое решение в соответствии со статьей 109 Уголовно-процессуального кодекса.
57. Власти Российской Федерации утверждали, что жалобы заявителя на постановление о содержании под стражей от 19 марта 2004 г. были получены районным судом 25 марта (жалоба Падвы) и 2 апреля 2004 г. (жалоба Москаленко). 27 апреля 2004 г. материалы дела были направлены районным судом в Московский городской суд. Стороны были уведомлены о дате и месте заседания суда кассационной инстанции. 12 мая Московский городской суд оставил Постановление от 19 марта 2004 г. без изменения.
6. Постановления о содержании под стражей от 20 мая и 8 июня 2004 г., ходатайство об освобождении от 16 июня 2004 г.
58. 14 мая 2004 г. обвинение передало дело в Мещанский районный суд для судебного разбирательства.
59. 20 мая 2004 г. Мещанский районный суд решил провести предварительное слушание 28 мая и указал, что заявитель должен оставаться под стражей. Определение было вынесено в закрытом заседании и в отсутствие заявителя и его защитников или стороны обвинения. Мотивы продления срока содержания под стражей не были указаны, и не был определен срок содержания под стражей.
60. 26 мая 2004 г. одна из защитников заявителя, Москаленко, подала жалобу на Определение от 20 мая 2004 г. Она, в частности, жаловалась на то, что заседание по вопросу о содержании под стражей было проведено в отсутствие заявителя или его защитника и что решение о продлении срока содержания под стражей не указывало мотивов. После получения отзыва прокуратуры Мещанский районный суд направил жалобу в Московский городской суд. Жалоба заявителя на определение от 20 мая 2004 г. была отклонена Московским городским судом 21 июня 2004 г. Представляется, что ни заявитель, ни его защитники не участвовали в заседании 21 июня 2004 г. Как утверждали власти Российской Федерации, повестки были направлены шестерым защитникам, представлявшим интересы заявителя. Москаленко повестка не была направлена, поскольку ее доверенность не давала ей права представлять интересы заявителя в суде кассационной инстанции. Власти Российской Федерации не предоставили копии повесток. Московский городской суд установил, что определение от 20 мая 2004 г. было вынесено компетентным судом в соответствии с действующим законодательством. Он не привел мотивов продления срока содержания под стражей заявителя.
61. Предварительное слушание в суде первой инстанции состоялось 28 мая и 8 июня 2004 г. В последнюю дату суд решил начать судебное разбирательство 16 июня 2004 г. и объединить дела заявителя и Лебедева в одно производство. Он также решил, что в период судебного разбирательства заявитель должен содержаться под стражей. Мотивы этого решения не указывались, и суд не установил срока содержания под стражей. Москаленко обжаловала это решение, в частности, утверждая, что определение от 8 июня 2004 г. о содержании заявителя под стражей являлось немотивированным. 29 июля 2004 г. определение о содержании под стражей от 8 июня 2004 г. было оставлено без изменения Московским городским судом. Городской суд указал в своем определении, что проверил материалы дела, рассмотрел доводы сторон и заключил, что решение суда первой инстанции о содержании под стражей не нарушает уголовно-процессуального законодательства. Городской суд также отметил, что с учетом материалов дела суд первой инстанции не усмотрел оснований для отмены или изменения меры пресечения в виде содержания под стражей на период судебного разбирательства. Как утверждал заявитель, Москаленко не могла участвовать в заседании по медицинским причинам. Однако заявитель, несколько его защитников и адвокаты, представлявшие интересы Лебедева, присутствовали в этом заседании.
62. 16 июня 2004 г., в начале судебного разбирательства, адвокат заявителя просил суд первой инстанции освободить заявителя из-под стражи, поскольку он содержался под стражей незаконно. Суд отклонил это ходатайство. В своем определении суд указал, что в период следствия мера пресечения в виде содержания под стражей была избрана и продлена Басманным районным судом. Мещанский районный суд счел, что он не вправе давать оценку постановлениям о содержании под стражей. Мещанский районный суд также отметил, что 20 мая 2004 г., после поступления уголовного дела из прокуратуры, он оставил без изменения меру пресечения, избранную ранее. Данное решение было подтверждено 8 июня 2004 г. Оно не было отменено, и только суд кассационной инстанции мог проверять законность ранее вынесенного решения о содержании под стражей. Суд заключил, что не усматриваются «нарушения действующего законодательства, которые препятствовали бы содержанию заявителя под стражей».
63. Москаленко обжаловала это определение, но 29 июля 2004 г. Московский городской суд оставил без изменения указанное определение и более раннее определение того же суда от 8 июня 2004 г. (см. выше).
7. Постановления о содержании под стражей от 1 ноября 2004 г., 28 января и 24 марта 2005 г.
64. В неустановленную дату сторона обвинения просила суд продлить срок содержания заявителя под стражей в связи с продолжением судебного разбирательства.
65. 1 ноября 2004 г. Мещанский районный суд провел открытое заседание в присутствии заявителя и его защитников. В этом заседании адвокаты заявителя просили суд рассмотреть альтернативные меры пресечения. Рассмотрев объяснения сторон, районный суд продлил срок содержания заявителя под стражей до 14 февраля 2005 г., в основном по тем же мотивам, которые Басманный суд приводил ранее, на стадии предварительного следствия (однако без упоминания наличия у заявителя имущества за границей). В решении о содержании под стражей указывалось, что имеются основания полагать, что заявитель может пытаться оказывать давление на свидетелей и что содержание под стражей является единственной целесообразной мерой.
66. 9 ноября 2004 г. заявитель обжаловал решение о продлении срока содержания под стражей. Жалоба была отклонена Московским городским судом 1 декабря 2004 г.
67. 28 января 2005 г. Мещанский районный суд продлил срок содержания заявителя под стражей до 14 мая 2005 г., повторив мотивы, приведенные в вынесенных ранее решениях по этому вопросу. Суд, в частности, повторил, что заявитель пытался оказать влияние на свидетелей по делу, что многие свидетели работают в компаниях, аффилированных с ним, что заявитель имеет международные связи и что другие подозреваемые покинули Россию. Адвокаты заявителя в этом заседании просили суд рассмотреть альтернативные меры пресечения. Жалоба заявителя на данное решение была отклонена Московским городским судом 17 февраля 2005 г.
68. 24 марта 2005 г. суд продлил срок предварительного заключения заявителя до 14 июля 2005 г., вновь в основном с той же мотивировкой. В постановлении о содержании под стражей районный суд отметил, что к тому времени стороны окончили представление доказательств, и разбирательство находится в стадии прений, за которой должны следовать последнее слово обвиняемых и совещание суда. Однако не исключается возможность возобновления исследования судом доказательств при необходимости. Кроме того, суд предположил, что прения, выступления и совещание займут значительное время ввиду сложности дела и числа его участников. Жалоба заявителя на это решение не дала результата, поскольку Московский городской суд отклонил ее 21 апреля 2005 г.
69. 31 мая 2005 г. заявитель был признан виновным в соответствии с предъявленными ему обвинениями и приговорен к девяти годам лишения свободы. 22 сентября 2005 г. Московский городской суд оставил приговор в основном без изменения, но исключил некоторые пункты обвинения и уменьшил наказание до восьми лет. Через некоторое время заявитель был переведен в исправительную колонию в Читинской области, где он в настоящее время отбывает наказание.
D. Условия содержания под стражей, контакты с адвокатами заявителя
1. Условия в следственных изоляторах № 99/1 и 77/1
70. С 25 по 27 октября 2003 г. заявитель содержался в следственном изоляторе № 77/1 в Москве, известном как «Матросская тишина». С 27 октября 2003 г. по 8 августа 2005 г. заявитель содержался в следственном изоляторе № 99/1 в Москве, который являлся блоком специального назначения в «Матросской тишине». Впоследствии и до своего перевода в исправительную колонию заявитель вновь содержался в следственном изоляторе № 77/1. 9 октября 2005 г. заявитель был направлен для отбытия наказания в исправительную колонию ФГУ № ИК-10 в Краснокаменске Читинской области.
71. Заявитель указал, что с 27 октября 2003 г. по 18 июня 2005 г. он содержался в камерах № 501, 503 и 506. В этих камерах перегородка, отделяющая туалет от остальной площади камеры, не превышала 85 см в высоту. Заявитель настаивал на том, что перегородка не была достаточно высокой для обеспечения его уединения при пользовании туалетом. Он утверждал, что туалет не был отделен или звукоизолирован и позволял сокамерникам видеть и слышать все происходящее в туалете. Запах от туалета чувствовался во всей камере. Заявитель должен был получать питание в подобных условиях. Тюремная администрация не предоставляла занавесок для отделения туалета от остальной площади камеры. Заявитель отметил, что занавес (или признаки занавеса) отсутствуют на фотографиях камер № 501, 503 и 506, предоставленных властями Российской Федерации. Кровать заявителя находилась очень близко к туалету. Только 18 июня 2005 г., после окончания судебного разбирательства и признания заявителя виновным, он был переведен в отремонтированную камеру № 610, где высота перегородки составляла 175 см.
72. Как утверждал заявитель, его камера в следственном изоляторе № 99/1 вмещала четыре-пять человек. Таким образом, на каждого заключенного приходилось не более 4 кв. м пространства камеры, на котором находились кровати, письменный стол, который служил также обеденным столом, унитаз и раковина. Заявитель содержался в такой камере 23 часа в день в течение почти двух лет. В следственном изоляторе № 77/1 в камере совместно с заявителем находились 15 человек.
73. Летом в непроветриваемых камерах следственных изоляторов было очень жарко: температура превышала + 30 °C — а зимой было слишком холодно — примерно + 18 °C. Последствия отсутствия вентиляции были особенно тяжелыми, поскольку заявитель являлся некурящим и постоянно был вынужден вдыхать табачный дым. Несколько раз заявитель лишался прогулки, так как находился в суде. Кроме того, прогулочные зоны представляли собой огороженные дворы с крышей в верхней части следственного изолятора, поэтому заявитель не имел доступа к свежему воздуху на этих прогулках. Размеры некоторых прогулочных зон были крайне незначительными — от 12 до 16 кв. м. Заявитель мог принимать душ только раз в неделю.
74. Заявитель также указывал, что власти последовательно отказывали независимым наблюдателям в проверке условий его содержания под стражей. Так, власти отказали в разрешении специальному докладчику Парламентской Ассамблеи Совета Европы (далее — ПАСЕ) на посещение заявителя, начальник следственного изолятора отказал российскому члену парламента в посещении заявителя и осмотре условий его содержания под стражей. 22 января 2004 г. российский член парламента Столяров направил запрос начальнику изолятора № ИЗ-99/1 с просьбой разрешить проверку «условий содержания Михаила Борисовича Ходорковского». Согласно российскому законодательству члены российского парламента имеют неограниченное право на посещение следственных изоляторов и исправительных колоний. Однако когда Столяров посетил следственный изолятор 30 января 2004 г., начальник следственного изолятора незаконно отказал ему в доступе к заявителю. Кроме того, заявитель был лишен медицинской помощи в связи с проблемами с желудком.
75. 9 ноября 2004 г. и 7 февраля 2005 г. в своих жалобах в Московский городской суд на решения от 1 ноября 2004 г. и 28 января 2005 г. о продлении срока его содержания под стражей в период судебного разбирательства заявитель описал неудовлетворительные условия своего содержания. 1 декабря 2004 г. и 17 февраля 2005 г. Московский городской суд отклонил жалобы заявителя. Эти решения не содержали анализа утверждений заявителя относительно условий его содержания под стражей. Заявитель также описал условия его содержания под стражей в своей кассационной жалобе на приговор Мещанского районного суда 31 мая 2005 г.
b) Версия властей Российской Федерации
76. Как утверждали власти Российской Федерации, в следственном изоляторе № ИЗ-77/1 заявитель содержался в камерах № 276 и 144. Камера № 276, в которой заявитель содержался три дня после своего прибытия, имела размер 20,44 кв. м. Заявитель находился в ней с четырьмя другими лицами. Камера № 144 имела размер 52,7 кв. м. Заявитель содержался там с 8 августа по 9 октября 2005 г. с 13 лицами.
77. Камеры в следственном изоляторе № 99/1 также не были переполнены. В следственном изоляторе № 99/1 заявитель имел отдельное спальное место и 4,4 — 5,9 кв. м личного пространства в каждой камере, в которой он содержался. Власти Российской Федерации предоставили документ с указанием площади и количества спальных мест в каждой камере, в которой содержался заявитель. Согласно информации, предоставленной властями Российской Федерации, средняя площадь камер составляла от 3 до 5 кв. м. Заявитель содержался в камерах № 501, 503 и 506. 18 июня 2005 г. он был переведен в отремонтированную камеру № 610.
78. Все камеры имели окна, электрическое освещение, горячее и холодное водоснабжение, туалет. Хотя электрическое освещение не выключалось ночью, оно имело меньшую мощность, чем днем. Туалет был отделен от остальной площади камеры перегородкой высотой 175 см (камера № 610) и 85 см (камеры № 501, 503, 506), поэтому лицо, пользующееся унитазом, не было видно сокамерникам или через глазок в двери. Власти Российской Федерации предоставили фотографии камер, в которых содержался заявитель, и туалетных кабинок. В объяснениях, предоставленных после признания жалобы приемлемой, власти Российской Федерации указали, что во всех камерах перегородка имела высоту не менее одного метра.
79. Все камеры были оборудованы телевизорами, холодильниками, электрическим чайником и вентилятором в дополнение к стандартной мебели (кроватям, табуреткам, столам, продуктовым шкафам, вешалкам, корзинам для мусора и умывальникам). Камеры надлежащим образом отапливались и проветривались через открытые окна и систему принудительной вентиляции, которая всегда функционировала. Камеры ежедневно осматривались сотрудниками изолятора, которые проверяли работу всех систем. Заявитель не предъявлял жалоб на температуру или вентиляцию в камерах, в которых он содержался.
80. Заявителю выдавались постельные и столовые принадлежности, ему разрешалось иметь собственное постельное белье.
81. Заявитель имел право на ежедневную часовую прогулку в одном из десяти дворов, оборудованных металлическими укрытиями и скамьями. Когда он поздно прибывал в следственный изолятор после судебных заседаний, то не выводился на прогулку. Согласно информации, предоставленной властями Российской Федерации, в следственном изоляторе № 99/1 имелись десять прогулочных дворов (площадью от 15,9 до 36,6 кв. м, средняя площадь составляла примерно 29 кв. м). Каждый прогулочный двор был оборудован крышей и скамьями. Власти Российской Федерации также предоставили несколько документов, указывающих число лиц в каждой камере, пользовавшихся правом прогулок. Данные документы касались примерно 20 камер и датировались 18 — 19 ноября 2003 г., 28 — 29 апреля, 30 — 31 июля, 28 — 29 сентября 2004 г. и 6 — 7 августа 2005 г. Власти Российской Федерации также предоставили документы о качестве и количестве питания для заключенных. Они также предоставили копию медицинской карты заявителя, свидетельствующей о том, что в период заключения заявитель не имел серьезных проблем со здоровьем, хотя имели место некоторые медицинские инциденты, и во многих случаях заявитель осматривался врачами.
82. Заявитель также мог принимать душ в течение 15 минут раз в неделю, а за дополнительную плату и чаще, посещать фитнес-центр, стирать белье и постельные принадлежности, а также получать дополнительные услуги. Так, он посещал фитнес-центр тюрьмы 59 раз. В фитнес-центре он мог принимать душ. Последнее посещение фитнес-центра состоялось 23 июля 2005 г.
83. Три раза в сутки заявитель получал горячее питание в соответствии с установленным стандартом. В дни судебных заседаний он получал сухое питание или в качестве альтернативы ему разрешалось принимать продукты, передаваемые ему родственниками.
84. Власти Российской Федерации указали, что в следственных изоляторах заявитель осматривался врачом, использовавшим специальное медицинское оборудование. В частности, врачи осматривали его с целью установления того, требуется ли дополнительное обследование внутренних органов.
85. В поддержку своих объяснений власти Российской Федерации предоставили также доклады должностных лиц тюрьмы, датированные 2006 годом, которые подтверждали вышеизложенную информацию относительно санитарных условий в камерах, в которых содержался заявитель. Власти Российской Федерации также предоставили копию личного счета заявителя, который свидетельствовал о том, что он получал деньги от своих родственников и мог тратить их, в частности, на питание, дополнительное посещение душа или спортивного зала или на аренду дополнительного оборудования.
2. Условия в зале судебных заседаний <*>
<*> Так в оригинале. Здесь и далее в пункте «E» отсутствует нумерация (прим. переводчика).
Во время судебного разбирательства заявитель сидел на деревянной скамье в небольшой клетке в зале судебных заседаний. Он должен был давать указания своим адвокатам через решетку, в то время как рядом с ним всегда находился конвойный. Когда заявитель покидал клетку, его всегда пристегивали наручниками к конвойному. Как утверждает заявитель, в дни судебных заседаний он получал мало питания, не пользовался прогулкой и не имел доступа к свежему воздуху. Власти Российской Федерации признавали, что в дни судебных заседаний заявитель не мог пользоваться прогулкой, поскольку он возвращался в следственный изолятор поздно, когда все прогулочные дворы были закрыты. Заявитель всегда получал горячее питание и, в зависимости от времени его отбытия из следственного изолятора, сухой паек.
E. Реакция Международных организаций, неправительственных организаций и политических деятелей на уголовное преследование заявителя
Дело заявителя привлекло повышенное внимание общественности в России и за границей. В ходе судебного разбирательства и впоследствии многие публичные лица и влиятельные организации выражали сомнения относительно справедливости уголовного разбирательства против заявителя и его коллег. Заявитель предоставил подтверждающие это документы.
Так, по мнению заявителя, его утверждения подкрепляются комментариями ведущих российских политиков и иностранных правительств, выводами специального докладчика ПАСЕ, ПАСЕ, которая заключила, что обстоятельства дела заявителя выходят «далеко за рамки исполнения уголовного судопроизводства и имеют целью, в том числе, ослабление открыто выражавшего свое мнение политического оппонента, запугивание других состоятельных лиц и возвращение себе контроля над стратегическими экономическими активами» (Резолюция 1418 (2005), принятая 25 января 2005 г.), Решением Лондонского суда по делам экстрадиции в деле «Чернышева и Маруев против Российской Федерации», в котором судья заключил, что «более чем вероятно, что преследование Ходорковского является политически мотивированным» и что «президент В.В. Путин дал указание о... преследовании Ходорковского», предоставлением 6 апреля 2005 г. властями Соединенного Королевства политического убежища лицам, тесно связанным с заявителем, которые также получили статус беженцев. Заявитель также ссылался на Решения Никосийского окружного суда (Кипр) от 10 апреля 2008 г. в деле об экстрадиции относительно бывших управляющих «ЮКОСа» и некоторые другие решения, принятые в европейских странах. Заявитель полагал, что в этих разбирательствах суды установили, что преследование его и его коллег являлось политически мотивированным.
II. Применимое национальное законодательство и практика
A. Предварительное заключение
86. Уголовно-процессуальный кодекс 2001 года предусматривает:
«Статья 101. Постановление и определение об избрании меры пресечения»
1. Об избрании меры пресечения... судья выносит постановление, а суд — определение, содержащее указание на преступление, в котором подозревается или обвиняется лицо, и основания для избрания этой меры пресечения.
Статья 108. Заключение под стражу
1. Заключение под стражу в качестве меры пресечения применяется по судебному решению в отношении подозреваемого или обвиняемого при невозможности применения иной, более мягкой, меры пресечения... При избрании меры пресечения в виде заключения под стражу в постановлении судьи должны быть указаны конкретные, фактические обстоятельства, на основании которых судья принял такое решение...
3. При необходимости избрания в качестве меры пресечения заключение под стражу следователь... возбуждает перед судом соответствующее ходатайство....
4. (Ходатайство) подлежит рассмотрению единолично судьей районного суда или военного суда соответствующего уровня с обязательным участием подозреваемого или обвиняемого, прокурора, защитника, если последний участвует в уголовном деле, по месту производства предварительного расследования либо месту задержания подозреваемого в течение восьми часов с момента поступления материалов в суд... Неявка без уважительных причин сторон, своевременно извещенных о времени судебного заседания, не является препятствием для рассмотрения ходатайства, за исключением случаев неявки обвиняемого...
7. Рассмотрев ходатайство, судья выносит одно из следующих постановлений:
-
об избрании в отношении подозреваемого или обвиняемого меры пресечения в виде заключения под стражу;
-
о продлении срока задержания... на срок не более 72 часов с момента вынесения судебного решения по ходатайству одной из сторон для представления ею дополнительных доказательств обоснованности или необоснованности избрания меры пресечения в виде заключения под стражу...
9. Повторное обращение в суд с ходатайством о заключении под стражу одного и того же лица по тому же уголовному делу после вынесения судьей постановления об отказе в избрании этой меры пресечения возможно лишь при возникновении новых обстоятельств, обосновывающих необходимость заключения лица под стражу.
Статья 109. Сроки содержания под стражей
1. Содержание под стражей при расследовании преступлений не может превышать двух месяцев.
2. В случае невозможности закончить предварительное следствие в срок до двух месяцев и при отсутствии оснований для изменения или отмены меры пресечения этот срок может быть продлен судьей районного суда или военного суда соответствующего уровня в порядке, установленном частью 3 статьи 108 настоящего Кодекса, на срок до шести месяцев. Дальнейшее продление срока может быть осуществлено в отношении лиц, обвиняемых в совершении тяжких и особо тяжких преступлений, только в случаях особой сложности уголовного дела и при наличии оснований для избрания этой меры пресечения судьей того же суда по ходатайству следователя, внесенному с согласия прокурора...
3. Срок содержания под стражей свыше 12 месяцев может быть продлен до 18 месяцев лишь в исключительных случаях в отношении лиц, обвиняемых в совершении особо тяжких преступлений, (судьей) по ходатайству следователя, внесенному с согласия Генерального прокурора Российской Федерации или его заместителя.
4. Дальнейшее продление срока не допускается...
13. Рассмотрение судом ходатайства (обвинения) о продлении срока содержания обвиняемого под стражей в его отсутствие не допускается, за исключением случаев нахождения обвиняемого на стационарной судебно-психиатрической экспертизе и иных обстоятельств, исключающих возможность его доставления в суд, что должно быть подтверждено соответствующими документами. При этом участие защитника обвиняемого в судебном заседании является обязательным.
Статья 110. Отмена или изменение меры пресечения
1. Мера пресечения отменяется, когда в ней отпадает необходимость, или изменяется на более строгую или более мягкую, когда изменяются основания для избрания меры пресечения...
2. Отмена или изменение меры пресечения производится по постановлению дознавателя, следователя или судьи либо по определению суда.
3. Мера пресечения, избранная в ходе досудебного производства прокурором, следователем либо дознавателем может быть отменена или изменена только с согласия прокурора.
1. В случае неявки по вызову без уважительных причин... свидетель может быть подвергнут приводу.
2. Привод состоит в принудительном доставлении лица к дознавателю, следователю, прокурору или в суд.
3. При наличии причин, препятствующих явке по вызову в назначенный срок, лица, указанные в части первой настоящей статьи, незамедлительно уведомляют орган, которым они вызывались.
4. Постановление дознавателя, следователя, прокурора или судьи или определение суда о приводе перед его исполнением объявляется лицу, которое подвергается приводу, что удостоверяется его подписью на постановлении или определении.
5. Привод не может производиться в ночное время, за исключением случаев, не терпящих отлагательства.
6. Не подлежат приводу несовершеннолетние в возрасте до четырнадцати лет, беременные женщины, а также больные, которые по состоянию здоровья не могут оставлять место своего пребывания, что подлежит удостоверению врачом.
Действия (бездействие) и решения органа дознания, дознавателя, начальника подразделения дознания, следователя, руководителя следственного органа, прокурора и суда могут быть обжалованы в установленном настоящим Кодексом порядке участниками уголовного судопроизводства, а также иными лицами в той части, в которой производимые процессуальные действия и принимаемые процессуальные решения затрагивают их интересы.
Статья 188. Порядок вызова на допрос
...3. Лицо, вызываемое на допрос, обязано явиться в назначенный срок либо заранее уведомить следователя о причинах неявки. В случае неявки без уважительных причин лицо, вызываемое на допрос, может быть подвергнуто приводу...
Статья 227. Полномочия судьи по поступившему в суд уголовному делу
1. По поступившему уголовному делу судья принимает одно из следующих решений:
i) о направлении уголовного дела по подсудности или <*>;
<*> Здесь и в некоторых других местах Европейский суд вводит собственную нумерацию цитируемых пунктов (прим. переводчика).
ii) о назначении предварительного слушания;
iii) о назначении судебного заседания.
2. Решение судьи оформляется постановлением...
3. Решение принимается в срок не позднее 30 суток со дня поступления уголовного дела в суд. В случае, если в суд поступает уголовное дело в отношении обвиняемого, содержащегося под стражей, судья принимает решение в срок не позднее 14 суток со дня поступления уголовного дела в суд...
Статья 228. Вопросы, подлежащие выяснению по поступившему в суд уголовному делу
По поступившему уголовному делу судья должен выяснить в отношении каждого из обвиняемых следующее:
i) подсудно ли уголовное дело данному суду;
ii) вручены ли копии обвинительного заключения или обвинительного акта;
iii) подлежит ли отмене или изменению избранная мера пресечения;
iv) подлежат ли удовлетворению заявленные ходатайства...
Статья 231. Назначение судебного заседания
1. При отсутствии оснований для принятия решений, предусмотренных пунктами (1) или (2) части 1 статьи 227 настоящего Кодекса, судья выносит постановление о назначении судебного заседания без проведения предварительного слушания... В постановлении... разрешаются следующие вопросы:
... (vi) о мере пресечения, за исключением случаев избрания меры пресечения в виде домашнего ареста или заключения под стражу...
Статья 255. Меры пресечения в период судебного разбирательства <*>
<*> Слова «в период судебного разбирательства» добавлены Европейским судом для ясности (прим. переводчика).
1. В ходе судебного разбирательства суд вправе избрать, изменить или отменить меру пресечения в отношении подсудимого.
2. Если заключение под стражу избрано подсудимому в качестве меры пресечения, то срок содержания его под стражей со дня поступления уголовного дела в суд и до вынесения приговора не может превышать шести месяцев, за исключением случаев, предусмотренных частью 3 настоящей статьи.
3. Суд, в производстве которого находится уголовное дело, по истечении шести месяцев со дня поступления уголовного дела в суд вправе продлить срок содержания подсудимого под стражей. При этом продление срока содержания под стражей допускается только по уголовным делам о тяжких и особо тяжких преступлениях и каждый раз не более чем на три месяца...
Статья 376. Назначение судебного заседания суда кассационной инстанции <*>
<*> Слова «суда кассационной инстанции» добавлены Европейским судом для ясности (прим. переводчика).
1. При поступлении уголовного дела с кассационными жалобой или представлением судья назначает дату, время и место судебного заседания.
2. О дате, времени и месте рассмотрения уголовного дела судом кассационной инстанции стороны должны быть извещены не позднее 14 суток до дня судебного заседания. Вопрос о вызове осужденного, содержащегося под стражей, решается судом.
3. Осужденный, содержащийся под стражей... заявивший о своем желании присутствовать при рассмотрении (жалобы), вправе участвовать в судебном заседании непосредственно либо изложить свою позицию путем использования систем видеоконференц-связи. Вопрос о форме участия осужденного в судебном заседании решается судом...
1. Разбирательство уголовных дел во всех судах открытое, за исключением случаев, предусмотренных настоящей статьей.
2. Закрытое судебное разбирательство допускается на основании определения или постановления суда в случаях, когда:
(i) разбирательство уголовного дела в суде может привести к разглашению государственной или иной охраняемой федеральным законом тайны;
(ii) рассматриваются уголовные дела о преступлениях, совершенных лицами, не достигшими возраста 16 лет;
(iii) рассмотрение уголовных дел о преступлениях против половой неприкосновенности и половой свободы личности и других преступлениях может привести к разглашению сведений об интимных сторонах жизни участников уголовного судопроизводства либо сведений, унижающих их честь и достоинство;
(iv) этого требуют интересы обеспечения безопасности участников судебного разбирательства, их близких родственников, родственников или близких лиц;
В определении или постановлении суда о проведении закрытого разбирательства должны быть указаны конкретные, фактические обстоятельства, на основании которых суд принял данное решение...».
87. 8 апреля 2004 г. Конституционный Суд Российской Федерации вынес Определение № 132-О, в котором указал, что статьи 108 и 109 Уголовно-процессуального кодекса следует толковать в смысле права обвиняемого на участие в любом заседании по вопросу его содержания под стражей, в частности, при назначении судьей судебного заседания в соответствии со статьей 231 Кодекса.
88. 22 марта 2005 г. Конституционный Суд Российской Федерации принял Постановление № 4-П. В частности, Конституционный Суд указал:
«Ограничение свободы возможно только по судебному решению, принимаемому судом в судебном заседании... при условии обеспечения содержащемуся под стражей обвиняемому возможности довести до суда свою позицию, запрет на вынесение вне судебного заседания решения о применении заключения под стражу в качестве меры пресечения должен распространяться на все судебные решения — касающиеся как первичного избрания этой меры пресечения, так и сохранения содержания под стражей, избранного ранее».
89. 22 января 2004 г. Конституционный Суд вынес Определение № 66-О по жалобе на отказ Верховного Суда Российской Федерации в разрешении заключенному участвовать в заседании суда кассационной инстанции по вопросу содержания под стражей. Он указал:
«Положения статьи 376 УПК Российской Федерации, регламентирующие участие осужденного, содержащегося под стражей, в заседании суда кассационной инстанции... не могут рассматриваться как лишающие содержащегося под стражей обвиняемого... права путем личного участия в судебном заседании или иным предусмотренным законом способом изложить суду кассационной инстанции свое мнение по существу вопросов, связанных с рассмотрением жалобы или представления на промежуточное судебное решение, затрагивающее его конституционные права и свободы...».
B. Конфиденциальность контактов адвоката и клиента в тюрьмах
90. Федеральный закон от 15 июля 1995 г. № 103-ФЗ «О содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений» (далее — Закон о содержании под стражей), действовавший в период, относящийся к обстоятельствам дела, предусматривает в статье 18, что подозреваемым и обвиняемым предоставляются конфиденциальные свидания с защитником. Данная статья не уточняет, вправе ли защитник и клиент делать записи во время таких свиданий и обмениваться документами. Свидания подозреваемого или обвиняемого с его защитником могут иметь место в условиях, позволяющих сотруднику места содержания под стражей видеть их, но не слышать. Статья 18 устанавливает, что свидание немедленно прерывается в случае попытки передачи подозреваемому или обвиняемому «запрещенных к хранению и использованию предметов, веществ и продуктов питания» либо передачи «сведений, которые могут препятствовать установлению истины по уголовному делу или способствовать совершению преступления».
91. Статья 20 Закона о содержании под стражей предусматривает, что вся переписка подозреваемых и обвиняемых осуществляется только через администрацию места содержания под стражей и подвергается цензуре. Администрация места содержания под стражей вправе вскрывать и просматривать корреспонденцию. Корреспонденция, адресованная прокурору, в суд, Уполномоченному по правам человека в Российской Федерации, в Европейский суд по правам человека, цензуре не подлежит, но адвокаты не упоминаются в этом перечне (подробности см. в Постановлении Европейского суда от 9 октября 2008 г. по делу «Моисеев против Российской Федерации» (Moiseyev v. Russia), жалоба № 62936/00, § 117). Представляется (см. нижеследующие пункты), что Закон о содержании под стражей обычно толковался тюремной администрацией как позволяющий ей изымать и осматривать корреспонденцию между заключенным и его адвокатом.
92. Статья 34 Закона о содержании под стражей предусматривает следующее:
«При наличии достаточных оснований подозревать лиц в попытке проноса запрещенных предметов, веществ (или) продуктов питания сотрудники мест содержания под стражей вправе производить досмотр вещей и одежды, изъятие предметов, веществ и продуктов питания, запрещенных к хранению и использованию подозреваемыми и обвиняемыми».
93. Правила внутреннего распорядка следственных изоляторов уголовно-исполнительной системы, утвержденные Приказом № 189 Министерства юстиции от 14 октября 2005 г., содержат пункт 146, который устанавливает, что адвокатам запрещается проносить в СИЗО и пользоваться во время свидания компьютерами, аудио-, видео- и множительной аппаратурой в отсутствие разрешения тюремной администрации. 31 октября 2007 г. Верховный Суд Российской Федерации признал это положение незаконным (Определение от 29 января 2008 г.).
94. 29 ноября 2010 г. Конституционный Суд Российской Федерации выявил конституционно-правовой смысл вышеизложенных положений Закона о содержании под стражей. Конституционный Суд указал, что Закон может вводить определенные ограничения тайны контактов адвоката с клиентом, включая цензуру их переписки. Однако такие ограничения не должны быть произвольными, должны преследовать законную цель и быть пропорциональными ей. Законные цели могут включать предотвращение преступлений, недопущение угроз свидетелям или воспрепятствования иным путем производству по уголовному делу. Общее правило заключается в том, что переписка адвоката с клиентом является привилегированной и не подлежит цензуре. Любое отступление от этого правила допустимо только при исключительных обстоятельствах, когда власти имеют веские основания полагать, что адвокат и/или его клиент злоупотребляют правилом конфиденциальности. Кроме того, Конституционный Суд указал, что тюремная администрация должна иметь «достаточные и разумные основания полагать», что переписка имеет незаконное содержание, и она может проверить эту переписку только в присутствии заинтересованных лиц и на основании письменного мотивированного решения. Результаты проверки также должны фиксироваться. В то же время Конституционный Суд постановил, что любая корреспонденция, переданная заключенным своему адвокату «не через администрацию места содержания под стражей», как это предусмотрено федеральным законом, может быть проверена тюремной администрацией.
ПРАВО
I. Предполагаемое нарушение статьи 3 Конвенции в части условий содержания заявителя под стражей
95. Заявитель жаловался на условия в следственных изоляторах № ИЗ-99/1 и ИЗ-77/1 Москвы, в которых он содержался с 25 октября 2003 г. по 9 октября 2005 г. Он ссылался на статью 3 Конвенции, которая предусматривает:
«Никто не должен подвергаться ни пыткам, ни бесчеловечному или унижающему достоинство обращению или наказанию».
A. Замечания властей Российской Федерации
96. Власти Российской Федерации утверждали в своих объяснениях, что заявитель содержался в приемлемых условиях (см. их описание условий содержания под стражей в разделе «Факты» настоящего Постановления). Они также утверждали, что заявитель не обращался с жалобами в органы, перечисленные в статье 21 Закона о содержании под стражей. Власти Российской Федерации отмечали, что условия в камерах были приемлемыми как до, так и после ремонтных работ, проведенных в 2005 году. Ремонт 2005 года имел чисто косметический характер, его целью было изменение внешнего вида камер.
97. Что касается отказа в разрешении специальному докладчику ПАСЕ и депутату российского парламента посетить заявителя в целях инспекции условий его содержания под стражей, власти Российской Федерации утверждали следующее: ходатайство специального докладчика ПАСЕ было адресовано Министерству юстиции, в ведении которого находились следственные изоляторы. Однако не предполагалось, что Министерство юстиции разрешит посещение заключенного без санкции следователя или иного органа, в производстве которого находится уголовное дело в отношении данного заключенного. Специальный докладчик ПАСЕ не имела специального статуса в соответствии с российским законодательством, который позволил бы ей посещать заявителя без предварительного разрешения. При таких обстоятельствах Мещанский районный суд пришел к правильному выводу о том, что ей не разрешается посетить заявителя. Что касается предполагаемого отказа в разрешении депутату посетить заявителя, власти Российской Федерации утверждали, что на протяжении всего рассматриваемого периода администрация пенитенциарного учреждения не получала ходатайств от депутатов о посещении заявителя.
B. Замечания заявителя
98. Заявитель утверждал, что сантехническое оборудование, стесненность в помещениях и отсутствие вентиляции в его камере достигали степени, позволяющей признать их унижающими достоинство. Он ссылался в этом отношении на Постановление Европейского суда от 13 июля 2006 г. по делу «Попов против Российской Федерации» (Popov v. Russia), жалоба № 26853/04, и Постановление Европейского суда по делу «Пирс против Греции» (Peers v. Greece), жалоба № 28524/95, § 70 — 72, ECHR 2001-III. Описание властей Российской Федерации было основано на результатах инспекции 2006 года, имевшей место после обновления камер.
99. Заявитель далее утверждал, что исчерпал внутренние средства правовой защиты, подав жалобу от 9 ноября 2004 г. и 7 февраля 2005 г. в Московский городской суд. Заявитель также описывал условия своего содержания под стражей в аналогичных выражениях в кассационной жалобе на приговор Мещанского районного суда.
100. Заявителю не были доступны средства, которые позволили бы добиться независимой проверки условий его содержания в камере. Защитники заявителя не допускались в камеры, в которых содержался заявитель. Депутатам российского парламента, членам Европейского парламента и специальному докладчику ПАСЕ также было отказано в разрешении посетить заявителя.
C. Анализ Европейского суда
1. Общие принципы
101. Как неоднократно указывал Европейский суд, законные меры лишения лица свободы часто могут содержать элемент страдания или унижения. Однако нельзя утверждать, что содержание под стражей само по себе вызывает вопросы с точки зрения статьи 3 Конвенции. Государство в соответствии с этим положением должно обеспечить содержание лица в условиях, совместимых с уважением его человеческого достоинства, чтобы способ и метод исполнения этой меры не подвергали его страданиям и трудностям, превышающим неизбежный уровень, присущий содержанию под стражей, и чтобы, учитывая практические требования меры, связанной с лишением свободы, его здоровье и благополучие обеспечивались адекватно (см. Постановление Европейского суда по делу «Валашинас против Литвы» ( Valašinas v. Lithuania), жалоба № 44558/98, § 102, ECHR 2001-VIII). При оценке условий содержания в расчет должны быть приняты совокупные последствия этих условий, так же как и конкретные утверждения заявителя (см. Постановление Европейского суда по делу «Дугоз против Греции» (Dougoz v. Greece), жалоба № 40907/98, § 46, ECHR 2001-II).
102. Европейский суд также напоминает, что в некоторых делах нехватка личного пространства, отведенного заключенным в российских следственных изоляторах, была такой острой, что позволяла сама по себе установить нарушение статьи 3 Конвенции. В нескольких предыдущих делах против России, где заявители располагали менее чем 3 кв. м личного пространства, Европейский суд установил нарушение статьи 3 Конвенции только на этом основании (см., например, Постановление Европейского суда от 21 июня 2007 г. по делу «Кантырев против Российской Федерации» (Kantyrev v. Russia), жалоба № 37213/02, § 50 - 51, Постановление Европейского суда от 29 марта 2007 г. по делу «Андрей Фролов против Российской Федерации» (Andrey Frolov v. Russia), жалоба № 205/02, § 47 - 49, Постановление Европейского суда от 20 января 2005 г. по делу «Майзит против Российской Федерации» (Mayzit v. Russia), жалоба № 63378/00, § 40, и Постановление Европейского суда от 16 июня 2005 г. по делу «Лабзов против Российской Федерации» (Labzov v. Russia), жалоба № 62208/00, § 44). Кроме того, такие факторы, как доступ естественного света или воздуха, адекватность отопительного оборудования, соблюдение основных санитарных требований, возможность уединенного использования туалета и доступность вентиляции, имеют значение для оценки того, превышен ли допустимый порог страдания или унижения (см., например, Постановление Европейского суда от 12 июня 2008 г. по делу «Власов против Российской Федерации» (Vlasov v. Russia), жалоба № 78146/01, § 84, Постановление Европейского суда от 18 октября 2007 г. по делу «Бабушкин против Российской Федерации» (Babushkin v. Russia), жалоба № 67253/01, § 44, и Постановление Европейского суда по делу «Пирс против Греции» (Peers v. Greece), жалоба № 28524/95, § 70 — 72, ECHR 2001-III). Этот перечень не является исчерпывающим. Иные условия содержания под стражей могут привести Европейский суд к выводу о том, что заявитель подвергался «бесчеловечному или унижающему достоинство обращению» (см., например, Постановление Европейского суда от 25 октября 2005 г. по делу «Федотов против Российской Федерации» (Fedotov v. Russia), жалоба № 5140/02, § 68, упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Трепашкин против Российской Федерации», § 94 <*>, и Постановление Европейского суда по делу «Слюсарев против Российской Федерации» (Slyusarev v. Russia), жалоба № 60333/00, § 36, ECHR 2010-...).
<*> Постановление Европейского суда от 19 июля 2007 г. по делу «Трепашкин против Российской Федерации» (Trepashkin v. Russia), жалоба № 36898/03 (опубликовано в «Бюллетене Европейского суда по правам человека» № 3/2008) в тексте настоящего Постановления упоминается впервые (прим. переводчика).
2. Применение вышеуказанных принципов в настоящем деле
a) Условия в следственном изоляторе № ИЗ-77/1 (25 — 27 октября 2003 г.)
103. Европейский суд отмечает, что в день задержания заявитель был помещен в камеру № 276 площадью 20,44 кв. м, в которой он находился с тремя другими заключенными. Следовательно, заявитель располагал более чем 5 м <*> личного пространства в этой камере. Заявитель содержался там менее трех суток. Учитывая непродолжительность его содержания в этой камере, Европейский суд полагает, что требования статьи 3 Конвенции нарушены не были в части условий содержания под стражей в течение этого периода.
<*> Так в оригинале. По-видимому, имеются в виду квадратные метры (прим. переводчика).
b) Условия в следственном изоляторе № ИЗ-99/1 (27 октября 2003 г. — 8 августа 2005 г.)
104. С 27 октября 2003 г. заявитель содержался в другом следственном изоляторе — № ИЗ-99/1. Он утверждал, что располагал чуть более чем 4 кв. м личного пространства в этом следственном изоляторе. Он признавал, что число заключенных не превышало количества спальных мест. Власти Российской Федерации указали различные показатели: они утверждали, что заявитель располагал от 4,45 до более чем 5 кв. м личного пространства в зависимости от камеры. В подтверждение своих доводов власти Российской Федерации сообщили точные параметры камер и указали количество спальных мест в каждой из них. Европейский суд не видит оснований ставить под сомнение данные документы, по крайней мере, в части данных о размере камер и числе заключенных. Европейский суд, соответственно, принимает показатели, представленные властями Российской Федерации. Европейский суд не упускает из виду тот факт, что камеры, в которых содержался заявитель, имели мебель и оборудование, такие как туалет, кровати и так далее, которые должны были дополнительно уменьшать доступную ему площадь (см. Постановление Европейского суда от 29 января 2009 г. по делу «Андреевский против Российской Федерации» (Andreyevskiy v. Russia), жалоба № 1750/03, § 85). Однако даже с учетом этого фактора Европейский суд не может заключить, что камеры, в которых содержался заявитель в следственном изоляторе № ИЗ-99/1, были серьезно переполнены, и что заявитель был затронут общей проблемой переполненности, которая существовала во многих российских следственных изоляторах. Следовательно, следует установить, были ли другие условия содержания его под стражей совместимыми с положениями статьи 3 Конвенции.
105. Что касается санитарно-гигиенических условий в камерах, описания сторон существенно отличались. Так, заявитель жаловался на недостаточную вентиляцию, неадекватный контроль температуры и отсутствие уединения при пользовании туалетом, тогда как власти Российской Федерации отрицали данные утверждения. Заявитель также жаловался на условия в прогулочных зонах.
106. Первый вопрос, который должен решить в этом отношении Европейский суд, касается установления фактов. Собственные объяснения заявителя недостаточны для доказательства его утверждений. На практике может быть очень сложно для заключенного собрать доказательства материальных условий его содержания под стражей, и Европейский суд уже отмечал сложности, с которыми сталкиваются заявители при обосновании своих жалоб в отношении условий предварительного заключения в России (см. Постановление Европейского суда от 17 июня 2010 г. по делу «Щербаков против Российской Федерации» (Shcherbakov v. Russia), жалоба № 23939/02, § 81). Фактически заключенный не может допрашивать свидетелей, фотографировать камеру, измерять уровень влажности, температуру и так далее. Такие проверки обычно осуществляются самой администрацией учреждения либо специальными органами, надзирающими за тюрьмами. В идеале материальные условия должны оцениваться независимыми наблюдателями. При этом Европейский суд не считает, что отказ государства в разрешении независимым наблюдателям посетить заявителя (независимо от того, основан или нет такой отказ на законе) порождает отдельный вопрос с точки зрения Конвенции. В то же время, если бы такая инспекция имела место, она могла бы содействовать властям Российской Федерации в опровержении утверждений заявителя. Европейский суд напоминает, что в контексте жалоб на условия содержания под стражей допустимо в определенных обстоятельствах перекладывать бремя доказывания с заявителя на власти Российской Федерации (см., в частности, Постановление Европейского суда от 10 июня 2010 г. по делу «Захаркин против Российской Федерации» (Zakharkin v. Russia), жалоба № 1555/04, § 123, Постановление Европейского суда от 28 мая 2009 г. по делу «Кокошкина против Российской Федерации» (Kokoshkina v. Russia), жалоба № 2052/08, § 59, и Постановление Европейского суда от 6 апреля 2004 г. по делу «Ахмет Езкан и другие против Турции» (Ahmet Özkan and Others v. Turkey), жалоба № 21689/93, § 426). Непредставление государством-ответчиком убедительных доказательств, касающихся условий содержания под стражей, может привести к выводу об обоснованности утверждений заявителя (см. Постановление Европейского суда от 17 июня 2010 г. по делу «Губин против Российской Федерации» (Gubin v. Russia), жалоба № 8217/04, § 56, Постановление Европейского суда по делу «Тимурташ против Турции» ( Timurtaº v. Turkey), жалоба № 23531/94, § 66, последняя часть, ECHR 2000-VI).
107. Европейский суд отмечает, что плохие санитарно-гигиенические условия в различных московских следственных изоляторах являлись предметом большого количества разрешенных им дел. Европейский суд рассмотрел несколько дел, в которых заявители выдвигали жалобы, крайне сходные с жалобами заявителя по настоящему делу (см., например, упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Андреевский против Российской Федерации», § 30 и последующие, см. также упоминавшееся выше Постановление Европейского суда от 17 июня 2010 г. по делу «Губин против Российской Федерации», § 20 и последующие, Постановление Европейского суда от 31 июля 2008 г. по делу «Старокадомский против Российской Федерации» (Starokadomskiy v. Russia), жалоба № 42239/02, § 23, Постановление Европейского суда от 13 июля 2006 г. по делу «Попов против Российской Федерации» (Popov v. Russia), жалоба № 26853/04, § 50 и последующие, Постановление Европейского суда от 12 февраля 2009 г. по делу «Денисенко и Богданчиков против Российской Федерации» (Denisenko and Bogdanchikov v. Russia), жалоба № 3811/02, § 37 и последующие, Постановление Европейского суда от 10 июля 2008 г. по делу «Сударков против Российской Федерации» (Sudarkov v. Russia), жалоба № 3130/03, § 17 и 22, Постановление Европейского суда от 4 декабря 2008 г. по делу «Белашев против Российской Федерации» (Belashev v. Russia), жалоба № 28617/03, § 35, и Решение Европейского суда от 22 января 2009 г. по делу «Трепашкин против Российской Федерации (N 2)» (Trepashkin v. Russia) (N 2)), жалоба № 14248/05). Большинство вышеупомянутых дел касалось следственного изолятора № 77/1, и по меньшей мере одна жалоба затрагивала условия в следственном изоляторе № 99/1, в котором содержался заявитель по настоящему делу (Постановление Европейского суда от 12 июня 2008 г. по делу «Власов против Российской Федерации» (Vlasov v. Russia), жалоба № 78146/01, § 53 и последующие). Европейский суд отмечает в этом отношении, что оба следственных изолятора (N 77/1 и 99/1) принадлежали к одному и тому же учреждению, известному как «Матросская тишина». Кроме того, в ряде российских дел Европейский суд рассмотрел жалобы на условия в прогулочных зонах различных следственных изоляторов (см., например, Постановление Европейского суда от 9 октября 2008 г. по делу «Моисеев против Российской Федерации» (Moiseyev v. Russia), жалоба № 62936/00, § 125, упоминавшееся выше Решение Европейского суда по делу «Трепашкин против Российской Федерации (N 2)» (Trepashkin v. Russia) (N 2)), Постановление Европейского суда от 1 июня 2006 г. по делу «Мамедова против Российской Федерации» (Mamedova v. Russia), жалоба № 7064/05, § 43, Постановление Европейского суда по делу «Худоеров против Российской Федерации» (Khudoyorov v. Russia), жалоба № 6847/02, § 67, ECHR 2005-Х (извлечения), и Постановление Европейского суда от 28 мая 2009 г. по делу «Кокошкина против Российской Федерации» (Kokoshkina v. Russia), жалоба № 2052/08, § 56).
108. Европейский суд учитывает, что иные указанные дела не касаются того же следственного изолятора, тех же камер или того же периода времени. Таким образом, они не могут быть решающим элементом в анализе Европейского суда по настоящему делу. Однако они создают определенный фактический контекст, который добавляет убедительности описанию заявителем условий содержания под стражей в следственном изоляторе № ИЗ-99/1 в 2003 — 2005 годах. Европейский суд далее отмечает, что заявитель жаловался на условия содержания под стражей в московские суды, но не получил внятного ответа на свои жалобы (см. § 75 настоящего Постановления). При таких обстоятельствах, учитывая последовательный характер объяснений заявителя, Европейский суд считает возможным перенести бремя доказывания на власти Российской Федерации.
109. Европейский суд отмечает, что власти Российской Федерации с целью опровержения доводов заявителя представили фотографии камер и доклады должностных лиц изолятора. По мнению Европейского суда, фотографии являются не слишком убедительными: они либо не опровергают описание заявителя, либо сделаны после завершения ремонтных работ и, следовательно, могут не отражать ситуацию в период, относящийся к обстоятельствам дела. Это справедливо в отношении условий в камерах № 501, 503 или 506, в которых заявитель содержался до его перевода 18 июня 2005 г. во вновь отремонтированную камеру № 610.
110. Аналогично доклады должностных лиц изолятора были составлены через несколько лет после завершения рассматриваемого периода (2003 — 2005 годы). Представляется, что данные доклады не были основаны на точных измерениях или результатах инспекций, проведенных в период, относящийся к обстоятельствам дела, или на любых иных первоисточниках. Европейский суд считает нужным напомнить, что ранее он неоднократно отказывал в признании действительности аналогичных справок на том основании, что они не могут рассматриваться как достаточно достоверные с учетом истечения длительного срока и отсутствия подтверждающих документальных доказательств (см. упоминавшиеся выше Постановление Европейского суда по делу «Кокошкина против Российской Федерации», § 60, Постановление Европейского суда от 10 июля 2008 г. по делу «Сударков против Российской Федерации» (Sudarkov v. Russia), жалоба № 3130/03, § 43, Постановление Европейского суда от 13 ноября 2007 г. <*> по делу «Белашев против Российской Федерации» (Belashev v. Russia), жалоба № 28617/03, § 52, и упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Захаркин против Российской Федерации», § 124). Соответственно, их доказательная ценность относительно низка. Иными словами, представленное заявителем описание санитарных условий в камерах не опровергнуто относимыми отчетами о проверках, которые бы совпадали по времени с обжалуемой ситуацией.
<*> Так в оригинале. Постановление по данному делу датируется 4 декабря 2008 г. (прим. переводчика).
111. При таких обстоятельствах Европейский суд готов заключить, что власти Российской Федерации не исполнили обязанности по опровержению представленного заявителем описания санитарно-гигиенических условий в камерах. Отсюда следует, что более полутора лет заявитель содержался в камерах с плохой вентиляцией, что заявитель, как и его сокамерники, не пользовался достаточным уединением при использовании туалета (по крайней мере до 18 июня 2005 г., когда заявитель был переведен в камеру № 610, где условия, как признано, были лучше). Что касается системы терморегулирования, Европейский суд не может согласиться с позицией заявителя, согласно которой температура, равная + 18 °C (минимальная температура в камере), была явно неприемлема, хотя можно признать, что в камере было время от времени чересчур жарко летом.
112. Вышеизложенное, однако, не ведет автоматически к выводу о нарушении прав заявителя, предусмотренных статьей 3 Конвенции. Во-первых, Европейский суд отмечает, что заявитель находился в камерах вместе с двумя или максимум тремя лицами. Это означает, что санитарные и гигиенические условия в этих камерах были не так плохи, как в местах, где число заключенных, содержащихся в одной камере, было значительно больше.
113. Во-вторых, из документов, предоставленных властями Российской Федерации, следует, что заявитель мог пользоваться дополнительными услугами, которые оказывались в следственном изоляторе на платной основе, например, посещать фитнес-центр. Из документов, предоставленных властями Российской Федерации, следует, что заявитель регулярно пользовался этой возможностью, и представляется, что он не оспаривал данную информацию. Таким образом, заявитель не находился в своей камере 23 часа из 24, как многие другие заключенные в России, которым были доступны лишь прогулки в течение 40 минут или примерно столько в маленьком прогулочном дворе (см. для сравнения упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Андреевский против Российской Федерации», § 86). Европейский суд напоминает в этом отношении, что в контексте условий содержания под стражей в исправительных колониях, оценивая достаточность личного пространства в спальных помещениях, Европейский суд принимает во внимание более широкую свободу передвижения, которой пользуются заключенные (по сравнению со следственными изоляторами) (см. Решение Европейского суда от 27 сентября 2007 г. по делу «Соловьев против Российской Федерации» (Solovyev v. Russia), жалоба № 76114/01, Решение Европейского суда от 16 сентября 2004 г. по делу «Нурмагомедов против Российской Федерации» (Nurmagomedov v. Russia), жалоба № 30138/02, и Постановление Европейского суда по делу «Валашинас против Литвы» ( Valašinas v. Lithuania), жалоба № 44558/98, § 103 и 107, ECHR 2001-VIII).
114. Следует отметить, что заявитель также мог получать продукты и лекарства от своих родственников в дополнение к питанию, предоставляемому в изоляторе, и принимать душ по требованию, то есть чаще, чем раз в неделю, как это предусмотрено общим режимом (см. для сравнения Постановление Европейского суда от 1 июля 2010 г. по делу «Недайборщ против Российской Федерации» (Nedayborshch v. Russia), жалоба № 42255/04, § 32, или Постановление Европейского суда от 7 октября 2010 г. по делу «Скачков против Российской Федерации» (Skachkov v. Russia), жалоба № 25432/05, § 54). Эти дополнительные услуги, по всей видимости, не были доступны большинству заключенных, в отличие от заявителя, и Европейский суд не может не принимать во внимание этот фактор.
115. Наконец, Европейский суд отмечает, что на протяжении рассматриваемого периода у заявителя отсутствовали серьезные проблемы со здоровьем или сложные медицинские случаи, которые могли быть усугублены плохой вентиляцией, неадекватными гигиеническими условиями и так далее.
116. В заключение Европейский суд констатирует, что условия содержания заявителя под стражей во время рассматриваемого периода действительно были очень некомфортными, но не столь тяжелыми, чтобы достигнуть степени суровости, необходимой для отнесения ситуации к сфере действия статьи 3 Конвенции. Следовательно, требования статьи 3 Конвенции не были нарушены в части данного периода.
c) Условия в следственном изоляторе № ИЗ-77/1 (8 августа. — 9 октября 2005 г.)
117. Европейский суд отмечает, что 8 августа 2005 г. заявитель был возвращен в следственный изолятор № ИЗ-77/1, где его поместили в камеру № 144. Представляется, что условия в данном следственном изоляторе были намного хуже, чем в следственном изоляторе № ИЗ-99/1. Так, в камере № 144 заявитель располагал личным пространством, едва превышающим 4 кв. м, и содержался с 13 иными лицами. На практике личное пространство, доступное каждому заключенному в этой камере, было даже менее 4 кв. м, если учесть площадь, занятую мебелью, туалетом и другим оборудованием, перечисленным в объяснениях властей Российской Федерации.
118. Кроме того, как следует из документов, предоставленных властями Российской Федерации, в этот период заявитель перестал посещать фитнес-центр, по-видимому, по причине его отсутствия в следственном изоляторе № ИЗ-77/1. Отсутствует информация о том, мог ли заявитель посещать душ по требованию, как в изоляторе № ИЗ-99/1. Поскольку заявитель ожидал рассмотрения его жалобы в течение данного периода, его не возили в суд так же часто как ранее, и он, соответственно, проводил большую часть времени в своей камере. Заявитель также жаловался на плачевные санитарно-гигиенические условия в камере № 144. Данное утверждение не было убедительно опровергнуто властями Российской Федерации со ссылкой на надежные первоисточники или доклады, совпадающие по времени с обжалуемой ситуацией (см. выше анализ Европейского суда, касающийся условий содержания под стражей в предыдущий период). Заявитель содержался в таких условиях в течение двух месяцев. Европейский суд приходит к выводу, что условия его содержания под стражей в этот период были намного хуже, чем условия в следственном изоляторе № ИЗ-77/1, и представляли собой «бесчеловечное и унижающее достоинство обращение» в значении статьи 3 Конвенции. Следовательно, имело место нарушение этого положения в части последнего периода содержания заявителя под стражей в ходе судебного разбирательства.
119. Подытоживая вышеприведенные выводы, Европейский суд заключает, что условия содержания заявителя под стражей с момента его задержания 25 октября 2003 г. до перевода в следственный изолятор № ИЗ-77/1 8 августа 2005 г. не были несовместимы со статьей 3 Конвенции. Напротив, с 8 августа по 9 октября 2005 г. заявитель содержался в условиях, которые представляли собой бесчеловечное и унижающее достоинство обращение в значении статьи 3 Конвенции.
II. Предполагаемое нарушение статьи 3 Конвенции в части условий в зале судебных заседаний
120. Заявитель жаловался, что во время судебных заседаний он находился в металлической клетке, представая в таком виде перед общественностью и средствами массовой информации. Он ссылался в этом отношении на статью 3 Конвенции, упоминавшуюся выше.
121. Власти Российской Федерации утверждали, что подобные меры в зале судебных заседаний были оправданы соображениями безопасности.
122. Заявитель утверждал, что отсутствовали надлежащие основания для проведения судебных заседаний с помещением его в клетку. Он обвинялся в экономических преступлениях, не имел судимости и не участвовал в каких-либо насильственных инцидентах. Решение о том, что заявитель должен находиться в клетке во время судебных заседаний, унижало его в собственных глазах и воспринималось общественностью как унижение. Заявителя доставляли в зал судебных заседаний в наручниках, и он всегда охранялся вооруженным конвоем.
123. Европейский суд отмечает, что практика помещения подсудимого в то или иное «специальное ограждение» в зале судебных заседаний существовала и, по-видимому, продолжает существовать в некоторых европейских странах (Армения, Молдавия, Финляндия). В некоторых странах (таких как Испания, Италия, Франция или Германия) подсудимый иногда помещается в застекленную кабину на время заседания. Такая практика периодически рассматривалась в контексте гарантии презумпции невиновности, предусмотренной пунктом 2 статьи 6 Конвенции (см. Доклад Комиссии от 7 июня 1990 г. по делу «Огюст против Франции» (Auguste v. France), жалоба № 11837/85, D.R. 69, p. 104, см. также Решение Комиссии от 12 января 1998 г. по делу «Мербрей против Германии» (Meerbrey v. Germany), жалоба № 37998/97). В последние годы Европейский суд начал рассматривать данную практику также с точки зрения статьи 3 Конвенции. Так, в деле «Сарбан против Молдавии» (Sarban v. Moldova) (жалоба № 3456/05, § 90, Постановление Европейского суда от 4 октября 2005 г.) заявитель был доставлен в суд в наручниках и содержался в клетке во время заседаний, хотя он находился под охраной и носил хирургический воротник (см. противоположный пример в Решении Европейского суда от 1 августа 2006 г. по делу «Потапов против Российской Федерации» (Potapov v. Russia), жалоба № 14934/03). Нарушение статьи 3 Конвенции было установлено в деле, в котором заявитель безосновательно находился в наручниках в ходе открытого судебного разбирательства (см. Постановление Европейского суда от 25 мая 2007 г. по делу «Городничев против Российской Федерации» (Gorodnichev v. Russia), жалоба № 52058/99, § 105 - 109). Применение к заявителю наручников может повлечь нарушение статьи 3 Конвенции в ситуации, когда не может быть доказано наличие серьезной угрозы безопасности (см. Постановление Европейского суда по делу «Энаф против Франции» (Henaf v. France), жалоба № 65436/01, § 51 и 56, ECHR 2003-XI, Постановление Европейского суда от 27 марта 2007 г. по делу «Истратий и другие против Молдавии» (Istratii and Others v. Moldova), жалобы № 8721/05, 8705/05 и 8742/05, § 57 и 58).
124. Наконец, в недавнем деле «Рамишвили и Кохреидзе против Грузии» (Ramishvili and Kokhreidze v. Georgia) (жалоба № 1704/06, § 98 и последующие, Постановление Европейского суда от 27 января 2009 г.) Европейский суд в крайне похожем фактическом контексте постановил следующее:
«...Общественность наблюдала заявителей (в зале судебных заседаний) в... металлической клетке... Постоянно присутствовали полностью вооруженные охранники в масках-капюшонах... заседание транслировалось в прямом эфире... Столь жесткие и агрессивные атрибуты судебного разбирательства могли вынудить обычного наблюдателя сделать вывод о том, что перед судом предстали „особо опасные преступники“. В дополнение к подрыву принципа презумпции невиновности оспариваемое обращение в судебном заседании унижало заявителей... Европейский суд также принимает утверждение заявителей, согласно которому присутствие специальных сил в суде вызывало у них чувства страха, тоски и неполноценности...»
Европейский суд отмечает, что в противовес статусу заявителей как публичных фигур, отсутствию у них судимости и их спокойному поведению в ходе производства по уголовному делу государство-ответчик не представило обоснования тому, что они были помещены на зарешеченную скамью подсудимых во время открытых судебных заседаний, и применению «специальных сил» в здании суда. Материалы дела не позволяют предположить, что существовал хотя бы минимальный риск того, что заявители, известные и, по-видимому, вполне безопасные люди, могли скрыться или прибегнуть к насилию во время их транспортировки в здание суда или в судебных заседаниях...».
Данный подход был недавно подтвержден Европейским судом в деле «Ашот Харутюнян против Армении» (Ashot Harutyunyan v. Armenia (жалоба № 34334/04, § 126 и последующие, Постановление Европейского суда от 15 июня 2010 г.), в котором заявитель содержался в металлической клетке в течение всего разбирательства в апелляционном суде и Европейский суд установил в этой связи нарушение статьи 3 Конвенции.
125. По мнению Европейского суда, большая часть ключевых элементов грузинского и армянского дел, упомянутых выше, имелась в настоящем деле. Так, заявитель обвинялся в ненасильственных преступлениях, не имел судимости и отсутствовали доказательства того, что он был предрасположен к насилию. Ссылка властей Российской Федерации на определенные «угрозы безопасности» была слишком неопределенной и не подтверждалась конкретными фактами. Представляется, что «металлическая клетка в... зале судебных заседаний была постоянным устройством, которое служило скамьей подсудимых, и что помещение в нее заявителя не было обусловлено какой-либо реальной угрозой того, что он скроется или прибегнет к насилию, но лишь тем фактом, что она являлась местом, где он, как подсудимый по уголовному делу, должен был находиться» (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Ашот Харутюнян против Армении», § 127). Кроме того, собственной безопасности заявителя или безопасности его соподсудимого ничто не угрожало. Наконец, суд над заявителем освещался почти всеми национальными и международными средствами массовой информации, поэтому заявитель постоянно представал перед широкой общественностью в такой обстановке. Как и в деле Ашота Харутюняна, Европейский суд заключает, что «столь жесткие атрибуты судебного разбирательства могли вынудить обычного наблюдателя сделать вывод о том, что перед судом предстал особо опасный преступник. Кроме того, (Европейский суд) соглашается с заявителем в том, что пребывание в таком виде перед публикой унижало его в его собственных глазах, если не в глазах публики, и вызывало у него чувство неполноценности» (§ 128).
126. В итоге меры по обеспечению безопасности в зале судебных заседаний, учитывая их совокупный эффект, были при данных обстоятельствах чрезмерными и могли обоснованно восприниматься заявителем и общественностью как унижающие достоинство. Таким образом, имело место нарушение статьи 3 Конвенции, поскольку обращение являлось унижающим достоинство в значении этого положения.
III. Предполагаемое нарушение подпункта «b» пункта 1 статьи 5 Конвенции
127. На основании статьи 5 Конвенции заявитель жаловался на то, что его задержание в Новосибирске 25 октября 2003 г. противоречило подпункту «b» пункта 1 статьи 5 Конвенции, который предусматривает:
«1. Каждый имеет право на свободу и личную неприкосновенность. Никто не может быть лишен свободы иначе как в следующих случаях и в порядке, установленном законом:»
...b) законное задержание или заключение под стражу (арест) лица за неисполнение вынесенного в соответствии с законом решения суда или с целью обеспечения исполнения любого обязательства, предписанного законом...».
A. Замечания властей Российской Федерации
128. Власти Российской Федерации указали в своих объяснениях, что заявитель был вызван в Генеральную прокуратуру 24 октября 2003 г. Они утверждали, что заявитель не явился к следователю без уважительной причины. В результате следователь распорядился о его приводе для допроса к 17.00. Однако заявитель отсутствовал по обычному месту жительства. Как руководитель компании заявитель мог организовать свое рабочее время таким образом, чтобы своевременно прибыть для допроса. Кроме того, в его распоряжении постоянно находился самолет. Его отсутствие в Москве в связи с деловой поездкой не являлось уважительной причиной для его неявки в Генеральную прокуратуру для допроса.
129. Власти Российской Федерации далее утверждали, что заявитель не был «задержан», а лишь «доставлен» к следователю или «подвергнут приводу» или принудительной явке, поскольку российское законодательство не предусматривало арест свидетелей. Власти Российской Федерации пришли к выводу, что эта мера не относилась к сфере действия статьи 5 Конвенции. Власти Российской Федерации отрицали, что заявитель был доставлен в Москву сотрудниками ФСБ России.
130. Власти Российской Федерации также отметили, что 27 января 2004 г. Басманный районный суд подтвердил законность постановления следователя о приводе заявителя.
B. Замечания заявителя
131. По словам заявителя, его вооруженный захват в аэропорту и принудительное возвращение в Москву несомненно представляли собой лишение свободы. Если данное лишение свободы не имело цели, признаваемой пунктом 1 статьи 5 Конвенции, имело место нарушение этой статьи.
132. Заявитель настаивал на том, что был задержан сотрудниками ФСБ России. Утверждение властей Российской Федерации о том, что ФСБ России не играло никакой роли в его задержании, опровергалось постановлением следователя Б., которое было направлено заместителю директора ФСБ России З. для исполнения. Кроме того, в заседании 25 октября 2003 г. государственный обвинитель Л. прямо заявил, что постановление было исполнено сотрудниками ФСБ России.
133. Вместе с тем неверным являлось утверждение о том, что заявитель неоднократно вызывался и не являлся на допрос. Один раз он был вызван 4 июля 2003 г., когда явился в соответствии с требованием и ответил на вопросы. Впоследствии он последовательно заявлял, что не будет покидать Россию и что готов ответить на вопросы Генеральной прокуратуры. После допроса в июле 2003 года в следующий раз он был вызван для допроса в пятницу 24 октября 2003 г. Однако заявитель уехал из Москвы во вторник 21 октября 2003 г. в широко освещаемую поездку по российским регионам. В день, на который заявитель был вызван, он встречался с губернатором Нижегородской области и представителями Администрации Президента России В.В. Путина. Работники офиса заявителя сделали отметку на повестке о вызове на допрос 24 октября 2003 г. о том, что заявитель вернется в Москву лишь во вторник 28 октября 2003 г. Факс аналогичного содержания был также направлен из офиса следователю. Предоставляя эту информацию, заявитель ясно указал уважительные причины невозможности явки в требуемые даты. По мнению заявителя, очевидно, что срочный вызов лица на допрос в Москву, когда известно, что данное лицо принимает участие в правительственной встрече в другом регионе страны, абсурден и не является добросовестной попыткой получить помощь свидетеля. Он не находился под подпиской о невыезде и имел полное право осуществлять любые деловые поездки по стране.
C. Мнение Европейского суда
134. Власти Российской Федерации утверждали в своих объяснениях, что заявитель не был «задержан», а лишь «подвергнут приводу». Однако это различие не имеет значения, поскольку для целей Конвенции он был лишен свободы: «привод» продолжался много часов, для заявителя была исключена возможность уйти, и привод служил цели его доставки для допроса. В конвенционных терминах он был, таким образом, лишен свободы с целью «обеспечения исполнения обязательства, предписанного законом». Следовательно, данная ситуация подлежит рассмотрению с точки зрения подпункта «b» пункта 1 статьи 5 Конвенции.
135. Такое лишение свободы должно быть «законным». «Законное» означает по существу соблюдение национального законодательства (см. Постановление Европейского суда от 3 декабря 2002 г. по делу «Новицкая против Польши» (Nowicka v. Poland), жалоба № 30218/96, § 58). Европейский суд отмечает, что российский суд признал задержание законным: закон допускает привод свидетеля, который не является по вызову без уважительных причин, и суд отклонил причину, на которую ссылался заявитель, а именно деловую поездку. Этот вывод не был необоснованным. Европейский суд признает, что национальные власти имеют определенную свободу усмотрения при оценке подобных вопросов. Европейский суд, таким образом, заключает, что задержание заявителя было основано на российском законодательстве.
136. В то же время Европейский суд напоминает, что пункт 1 статьи 5 Конвенции дополнительно предусматривает, что любое лишение свободы должно учитывать гарантии статьи 5 Конвенции и отвечать цели защиты лица от произвола. Задержание допустимо с точки зрения Конвенции лишь при условии, что «обязательство, предписанное законом», не может быть исполнено более мягкими средствами (см. Доклад Комиссии от 18 марта 1981 г. по делу «Маквей и другие против Соединенного Королевства» (McVeigh and Others v. United Kingdom), жалобы № 8022/77, 8025/77 и 8027/77, Decisions and Reports (DR) 25, p. 15). Или, если перефразировать дело «Василева против Дании» (Vasileva v. Denmark), должно соблюдаться равновесие между общественным интересом в исполнении обязательства и частным интересом в сохранении свободы (жалоба № 52792/99, § 37, Постановление Европейского суда от 25 сентября 2003 г.).
137. Европейский суд признает, что, если свидетель не является по вызову для допроса без уважительной причины, он может быть доставлен к следователю или в суд принудительно. Однако процесс принятия решений в подобных вопросах, от которых зависит свобода лица, не должен быть чрезмерно формальным и должен учитывать все относимые обстоятельства дела. Так, одна и та же причина (командировка, болезнь, семейное событие и так далее) может быть уважительной в одних обстоятельствах и не быть уважительной в других.
138. Европейский суд считает установленным, что заявитель был проинформирован о повестках и располагал 21 часом для возвращения в Москву, но не сделал этого. Формально говоря, он не явился на допрос, в связи с чем имел неисполненное обязательство (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Новицкая против Польши», § 60). Но Европейский суд не убежден, что это было достаточным основанием для принудительного доставления заявителя в Москву следующим утром и для исполнения этого избранным способом.
139. Во-первых, трудно понять, почему следователь не мог подождать. По состоянию на 25 октября 2003 г. расследование продолжалось несколько месяцев. Следователь ранее допрашивал заявителя, и он бы вернулся в Москву через три дня. Предыдущее поведение заявителя не давало оснований, позволяющих правомерно опасаться, что он будет уклоняться от допроса после возвращения. Наконец, в срочном случае следователь мог обратиться к сибирским коллегам с поручением допросить заявителя на месте или направить туда члена следственной группы.
140. Во-вторых, способ осуществления задержания был необычным. Заявитель был задержан как опасный преступник, а не как простой свидетель: крупная милицейская операция с участием группы вооруженных сотрудников была подготовлена в течение очень короткого времени, заявитель был разыскан в Новосибирске и задержан на взлетной полосе ранним утром. Европейский суд напоминает в этом отношении, что задержание не должно иметь карательный характер (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Василева против Дании», § 36).
141. Наконец, заслуживает внимания последовательность событий во времени. Как только следователь допросил заявителя в качестве свидетеля, он предъявил ему обвинение и обратился в Басманный районный суд Москвы с девятистраничным ходатайством о заключении заявителя под стражу. Подобная быстрота предполагает, что в действительности следователь был подготовлен к такому развитию событий и разыскивал заявителя как обвиняемого, а не как свидетеля.
142. Европейский суд напоминает в этом отношении, что задержание может быть незаконным, если его декларируемая цель отличается от реальной (см. Постановление Европейского суда от 18 декабря 1986 г. по делу «Боцано против Франции» (Bozano v. France), Series A, № 111, § 60). В настоящем деле, если заявитель был задержан как подозреваемый в Новосибирске, его должны были доставить в местный суд. Вместо этого в качестве свидетеля он был принужден вернуться в Москву, где Генеральная прокуратура смогла затем обеспечить, чтобы он был доставлен в Басманный районный суд для цели разбирательства о заключении под стражу. Обстоятельства задержания заявителя демонстрируют, что, хотя и формально, он был задержан в качестве свидетеля, и, несмотря на соблюдение буквы национального законодательства, реальное намерение следователя заключалось в предъявлении обвинения заявителю как обвиняемому и, следовательно, изменении места проведения последующего разбирательства о заключении под стражу на более подходящее.
143. В итоге Европейский суд приходит к выводу, что задержание заявителя в Новосибирске 25 октября 2003 г. противоречило подпункту «b» пункта 1 статьи 5 Конвенции.
IV. Предполагаемое нарушение подпункта «c» пункта 1 статьи 5 Конвенции
144. Заявитель далее жаловался, что его содержание под стражей в период расследования и судебного разбирательства (то есть с 25 октября 2003 г. по 31 мая 2005 г.) не санкционировалось и не продлевалось судами в порядке, предусмотренном законом, в соответствии с подпунктом «c» пункта 1 статьи 5 Конвенции. Данное положение предусматривает:
«1. Каждый имеет право на свободу и личную неприкосновенность. Никто не может быть лишен свободы иначе как в следующих случаях и в порядке, установленном законом:»
...c) законное задержание или заключение под стражу лица, произведенное с тем, чтобы оно предстало перед компетентным органом по обоснованному подозрению в совершении правонарушения или в случае, когда имеются достаточные основания полагать, что необходимо предотвратить совершение им правонарушения или помешать ему скрыться после его совершения».
A. Замечания властей Российской Федерации
145. Власти Российской Федерации утверждали, что суды страны не нарушали национальное законодательство, санкционируя или продлевая предварительное заключение заявителя. Что касается первоначального постановления о заключении под стражу (от 25 октября 2003 г.) и последующих постановлений о продлении срока содержания под стражей, они действительно не предусматривали срока содержания под стражей. Однако в соответствии с частью 1 статьи 109 УПК предварительное заключение применяется на срок до двух месяцев. Законодательство также предусматривает максимальные сроки, на которые может продлеваться содержание под стражей. Тот факт, что суды не указывали сроки содержания под стражей, не означает, что заявитель подвергался неограниченному лишению свободы.
146. Кроме того, пункт 1 части 2 статьи 241 УПК позволяет суду проводить закрытое судебное разбирательство. Обвинитель ходатайствовал о проведении закрытого судебного разбирательства, пояснив, что некоторые материалы дела были секретными, что некоторые соучастники заявителя оставались на свободе и что они могли оказывать давление на участников судебного разбирательства и тем самым препятствовать производству по делу. Суд, выслушав мнения участников судебного разбирательства, удовлетворил ходатайство с целью защиты прав подсудимого. С 15 января 2004 г. заседания суда по вопросам содержания под стражей были открытыми, и с этого момента ход разбирательства широко освещался.
147. Что касается постановления от 20 мая 2004 г., власти Российской Федерации указали, что согласно Уголовно-процессуальному кодексу после получения дела из прокуратуры суд должен принять решение о мере пресечения в отношении подсудимого на период судебного разбирательства. Кодекс не требует, чтобы подсудимый или его защитник присутствовали на этой стадии разбирательства. 20 мая 2004 г. суд решил продлить срок содержания заявителя под стражей. Данное постановление было основано на информации, имеющейся в материалах дела. Кроме того, заявитель и его защитники не просили суд об изменении или отмене меры пресечения. Власти Российской Федерации настаивали на том, что суд не применял и не продлевал меру пресечения, а лишь принял решение о том, что она должна оставаться неизменной.
148. Власти Российской Федерации указали, что 8 июня 2004 г. по результатам предварительного слушания суд сделал несколько распоряжений. В частности, суд решил, что отсутствуют основания для изменения меры пресечения, примененной к заявителю. Они вновь подчеркнули, что это не являлось формальным продлением срока содержания под стражей заявителя, но лишь подтверждением ранее принятого решения. На слушании 8 июня 2004 г. защита не ходатайствовала об освобождении заявителя.
149. Что касается Определения Конституционного Суда от 8 апреля 2004 г. (N 132-О), власти Российской Федерации заявили, что оно было опубликовано в «Российской газете» (официальной ежедневной газете) лишь 9 июня 2004 г. Таким образом, конституционное толкование относимых положений Уголовно-процессуального кодекса стало общедоступным лишь после вынесения Мещанским районным судом постановления о содержании под стражей.
150. Власти Российской Федерации утверждали, что 20 мая и 8 июня 2004 г. Мещанский районный суд не применял и не продлевал меру пресечения, а лишь принял решение о том, что она должна сохраняться неизменной в течение последующих шести месяцев.
151. Власти Российской Федерации считали, что 16 мая 2004 г. Мещанский районный суд рассмотрел ходатайство заявителя об освобождении, но отказал в пересмотре предыдущих постановлений Басманного районного суда, чтобы не действовать в качестве суда вышестоящей инстанции по отношению к последнему суду.
B. Замечания заявителя
152. Заявитель утверждал, что первое постановление о содержании под стражей (от 25 октября 2003 г.) в ряде отношений противоречило национальному законодательству. Оно было вынесено по результатам заседания, которое без надлежащих оснований проводилось в закрытом порядке. Постановление о содержании под стражей не устанавливало срока содержания под стражей и не содержало ссылки на основания, исключающие применение более мягкой меры пресечения. Далее жалоба на постановление о содержании под стражей также была незаконно рассмотрена в закрытом судебном заседании. Второе постановление о содержании под стражей от 23 декабря 2003 г. имело те же недостатки.
153. Постановление о содержании под стражей от 20 мая 2004 г. было вынесено по инициативе суда и, таким образом, противоречило закону. Суд уполномочен принимать решение о содержании под стражей лишь при условии внесения следователем или прокурором соответствующего ходатайства. Кроме того, вопреки указаниям Конституционного Суда Российской Федерации, власти не обеспечили участие заявителя в заседании 20 мая 2004 г. Постановление не содержало оснований его содержания под стражей. Постановление о содержании под стражей от 8 июня 2004 г. также было немотивированным.
C. Мнение Европейского суда
154. Основная жалоба заявителя в отношении двух первых постановлений о содержании под стражей (от 25 октября 2003 г., которое было оставлено без изменения 11 ноября 2003 г. судом кассационной инстанции, и от 23 декабря 2003 г.) касается того факта, что заседания, в которых были вынесены данные постановления, являлись закрытыми. Европейский суд напоминает свои выводы по делу сообвиняемого заявителя Лебедева (Постановление Европейского суда от 25 октября 2007 г. по делу «Лебедев против Российской Федерации» (Lebedev v. Russia), жалоба № 4493/04), в котором в ответ на аналогичную жалобу заявителя Европейский суд постановил следующее:
«82. Относительно того факта, что судебное заседание 3 июля 2003 г. было проведено в закрытом порядке, Европейский суд отмечает, что в его прецедентной практике отсутствуют положения, которые бы поддержали утверждение заявителя о том, что судебное заседание по вопросу законности содержания под стражей всегда должно быть открытым (см. Постановление Европейского суда от 15 ноября 2005 г. по делу „Рейнпрехт против Австрии“ (Reinprecht v. Austria), жалоба № 67175/01, в котором Европейский суд рассматривал этот вопрос с точки зрения пункта 4 статьи 5 Конвенции). Европейский суд не усматривает оснований отступать от своей практики в этом отношении и приходит к выводу, что этот аспект судебного разбирательства по вопросу содержания под стражей сам по себе также не затрагивает и вопрос о соблюдении требований пункта 3 статьи 5 Конвенции».
155. При этом Европейский суд отмечает, что российское законодательство предусматривает открытость судебных заседаний (включая заседания по вопросу содержания под стражей), кроме случаев, перечисленных в статье 241 УПК, на которую ссылались власти Российской Федерации. Иными словами, вопрос открытости судебных заседаний по вопросу содержания под стражей в настоящем деле возникает в связи с требованием «законности», предусмотренным пунктом 1 статьи 5 Конвенции, а не с требованием «процессуальной справедливости», по сути содержащимся в пунктах 3 и 4 статьи 5 Конвенции (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Лебедев против Российской Федерации», § 75 и последующие). В частности, необходимо установить, позволял ли суду проводить закрытое заседание по вопросу содержания под стражей «порядок, предусмотренный законом».
156. Во многих делах Европейский суд подчеркивал, что логика системы гарантий, установленной Конвенцией, ограничивает пределы проверки Европейским судом внутренней «законности» (см. Постановление Европейского суда от 24 ноября 1994 г. по делу «Кеммаш против Франции» (Kemmache v. France) (N 3), Series A, № 296-C, § 37). Не каждое нарушение национальных формальностей автоматически влечет нарушение пункта 1 статьи 5 Конвенции, и основной задачей Европейского суда является выявление явных случаев произвола (см. Постановление Европейского суда по делу «Йечюс против Литвы» ( Jeèius v. Lithuania), жалоба № 34578/97, § 56, ECHR 2000-IX, и Постановление Европейского суда по делу «Барановский против Польши» (Baranowski v. Poland), жалоба № 28358/95, § 50 — 52, ECHR 2000-III). Период содержания под стражей будет в принципе «законным», если он основан на судебном решении (см. в числе последних примеров Постановление Европейского суда от 9 декабря 2008 г. по делу «Матюш против Российской Федерации» (Matyush v. Russia), жалоба № 14850/03, § 68), при условии, что суд первой инстанции «действовал в пределах своей юрисдикции... (и) имел полномочия на принятие соответствующего решения» (см. Постановление Европейского суда от 8 июня 2006 г. по делу «Корчуганова против Российской Федерации» (Korchuganova v. Russia), жалоба № 75039/01, § 62).
157. С целью определения стандарта оценки национальной законности Европейский суд предлагал проводить различие между «очевидно недействительными» постановлениями о содержании под стражей и иными постановлениями, которые могут содержать недостатки, иногда ссылаясь на похожее различие, предусмотренное английским правом (см. для сравнения Постановление Европейского суда от 10 июня 1996 г. по делу «Бенем против Соединенного Королевства» (Benham v. United Kingdom), § 43 — 46, Reports of Judgments and Decisions 1996-III, и Постановление Европейского суда от 1 марта 2005 г. по делу «Ллойд и другие против Соединенного Королевства» (Lloyd and Others v. United Kingdom), жалобы № 29798/96 и другие, § 102, 105 и последующие). Лишь такие нарушения национального процессуального и материального права, которые можно охарактеризовать как «грубые и очевидные» в исключительном смысле, определенном в прецедентной практике, должны привлекать внимание Европейского суда. Понятие «грубого или очевидного нарушения» само по себе не имеет точного определения: в зависимости от обстоятельств оно может включать отсутствие юрисдикции (см. Постановление Европейского суда от 4 марта 2008 г. по делу «Мартурана против Италии» (Marturana v. Italy), жалоба № 63154/00, § 78), отказ заслушать заключенного (упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Худоеров против Российской Федерации», § 129, Постановление Европейского суда от 22 июня 2004 г. по делу «Там против Словакии» ( Tám v. Slovakia), жалоба № 50213/99, § 58 — 59), неуказание оснований содержания под стражей (см. Постановление Европейского суда от 21 марта 2002 г. по делу «Сташайтис против Литвы» ( Stašaitis v. Lithuania), жалоба № 47679/99, § 67), недобросовестность со стороны властей и так далее (см. изложение применимых принципов в Постановлении Большой палаты по делу «Морен против Германии» (Mooren v. Germany), жалоба № 11364/03, § 72 и последующие, ECHR 2009-..).
158. Обращаясь к настоящему делу, Европейский суд отмечает, что суды двух инстанций приняли решение о проведении закрытого разбирательства с целью защиты интересов самого заявителя. Заявитель последовательно возражал против проведения разбирательства в закрытом порядке. Иными словами, его представление о собственных интересах существенно отличалось от мнения судов страны на этот счет. Европейский суд не может понять, какие «интересы» суды намеревались защитить путем удаления публики с заседаний. Заявитель не являлся несовершеннолетним или жертвой сексуального насилия, не опасался публичного освещения разбирательства, а, напротив, стремился к этому. Таким образом, решение судов страны о проведении разбирательства в закрытом порядке можно в лучшем случае признать сомнительным, и суды неверно толковали применимое законодательство.
159. Тем не менее это не делает с необходимостью разбирательство по вопросу содержания под стражей «незаконным» в значении пункта 1 статьи 5 Конвенции. Европейский суд напоминает, что сама по себе Конвенция не требует, чтобы разбирательство по вопросу содержания под стражей было открытым (см. упоминавшиеся выше Постановления Европейского суда по делам «Рейнпрехт против Австрии» и «Лебедев против Российской Федерации»). Стандарты пунктов 3 и 4 статьи 5 Конвенции не могут автоматически распространяться на пункт 1 статьи 5 Конвенции: пункт 1 статьи 5 Конвенции и ее пункты 3 и 4 являются отдельными положениями, и несоблюдение последних не влечет с необходимостью несоблюдение первого (см. для сравнения, например, Постановление Европейского суда от 24 октября 1979 г. по делу «Винтерверп против Нидерландов» (Winterwerp v. Netherlands), § 53, Series A, № 33, и Постановление Большой палаты от 4 августа 1999 г. по делу «Дауийеб против Нидерландов (Douiyeb v. Netherlands), жалоба № 31464/96, § 57). Европейский суд не может не учитывать тот факт, что конвенционная прецедентная практика как таковая не включает требование об открытом разбирательстве в список „ключевых“ процессуальных гарантий, присущих понятию „справедливости“ в специфическом контексте разбирательства по вопросу содержания под стражей. Аналогично, даже если суды страны неверно истолковали национальное законодательство и провели разбирательство в закрытом порядке без надлежащих оснований, это не приравнивается к „грубому или очевидному нарушению“, влекущему недействительность разбирательства. Следовательно, удаление публики из зала заседаний по вопросу содержания под стражей 25 октября и 23 декабря 2003 г. и с заседания суда кассационной инстанции 11 ноября 2003 г. не является нарушением пункта 1 статьи 5 Конвенции.»
160. Следующий вопрос, затронутый заявителем, касался предположительно недостаточной мотивировки трех рассматриваемых постановлений о содержании под стражей и уклонения суда от указания первоначального и последующих сроков содержания под стражей. Европейский суд напоминает в этом отношении, что как Конвенция, так и национальное законодательство требуют указания мотивов содержания под стражей, а также рассмотрения судом возможности применения иной меры пресечения при разрешении вопроса о том, подлежит ли подозреваемый заключению под стражу или освобождению. Отсутствие мотивов в решениях судебных органов о содержании под стражей в течение длительного срока несовместимо с принципом защиты от произвола, воплощенным в пункте 1 статьи 5 Конвенции (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Сташайтис против Литвы»), особенно в сочетании с уклонением суда от установления срока содержания под стражей, прямо или путем ссылки на применимые положения национального законодательства (см. Постановление Европейского суда от 2 марта 2006 г. по делу «Нахманович против Российской Федерации» (Nakhmanovich v. Russia), жалоба № 55669/00, § 71).
161. Европейский суд напоминает, что рассматриваемые постановления о содержании под стражей содержали определенную мотивировку. Даже если эта мотивировка была дефектной или, по мнению заявителя, недостаточной, данные постановления ни по каким стандартам не могут быть отнесены к «произвольным» (см. Постановление Европейского суда от 23 апреля 2009 г. по делу «Московец против Российской Федерации» (Moskovets v. Russia), жалоба № 14370/03, § 59). Достаточность и относимость мотивов, приведенных судами страны, будут обсуждаться ниже с точки зрения пункта 3 статьи 5 Конвенции, но это не лишает постановления о содержании под стражей «законного» характера с точки зрения пункта 1 статьи 5 Конвенции.
162. Европейский суд, наконец, отмечает, что постановления суда о содержании под стражей от 25 октября и 23 декабря 2003 г. не предусматривали сроки содержания заявителя под стражей. Кроме того, эти постановления прямо не ссылались на часть 1 статьи 109 Уголовно-процессуального кодекса, регулирующую максимальную продолжительность предварительного заключения и продление его срока. Данное упущение достойно сожаления. Однако при указанных обстоятельствах оно не является «грубым или очевидным нарушением», особенно с учетом того, что интересы заявителя были представлены надлежащим образом, и максимальная продолжительность содержания под стражей легко могла быть установлена на основании закона, доступного заявителю.
163. В итоге Европейский суд заключает, что содержание заявителя под стражей, санкционированное 25 октября 2003 г. и продленное 23 декабря 2003 г. и 19 марта 2004 г., было законным и применялось в порядке, установленном законом. В этой части нарушение пункта 1 статьи 5 Конвенции отсутствовало.
164. Что касается содержания заявителя под стражей после 20 мая 2004 г., Европейский суд отмечает, что в отличие от первых трех постановлений о содержании под стражей постановление о содержании под стражей от 20 мая 2004 г. не содержало какой-либо мотивировки. В принципе в зависимости от рассматриваемого типа содержания под стражей и иных относимых факторов отсутствие мотивов в постановлении о содержании под стражей может нарушать пункт 1 статьи 5 Конвенции (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Нахманович против Российской Федерации», см. также Постановление Европейского суда от 1 марта 2007 г. по делу «Белевицкий против Российской Федерации» (Belevitskiy v. Russia), жалоба № 72967/01, § 91, и Постановление Европейского суда от 25 июня 2009 г. по делу «Бахмутский против Российской Федерации» (Bakhmutskiy v. Russia), жалоба № 36932/02, § 111 и последующие, см. для сравнения Постановление Европейского суда от 6 декабря 2007 г. по делу «Лю против Российской Федерации» (Liu v. Russia) <*>, жалоба № 42086/05, § 81).
<*> На интернет-сайте Европейского суда дело опубликовано под названием «Лю и Лю против Российской Федерации» (Liu and Liu v. Russia) (прим. переводчика).
165. При этом Европейский суд отмечает, что жалоба заявителя на основании пункта 1 статьи 5 Конвенции в значительной степени совпадает с его жалобой на основании пункта 3 статьи 5 Конвенции, в соответствии с которой власти не привели относимых и достаточных мотивов, требующих продления срока его содержания под стражей в период производства по делу. Европейский суд напоминает, что подпункт «c» пункта 1 статьи 5 Конвенции в наибольшей степени касается вопроса о наличии законного основания для содержания под стражей в период производства по уголовному делу, тогда как пункт 3 статьи 5 Конвенции затрагивает возможную оправданность такого содержания под стражей. Европейский суд считает целесообразным рассмотреть данную жалобу с точки зрения пункта 3 статьи 5 Конвенции. Постольку, поскольку заявитель жаловался на несовместимость разбирательства о содержании под стражей с процессуальными требованиями национального законодательства, Европейский суд рассмотрит эти жалобы на основании пункта 4 статьи 5 Конвенции, который гарантирует право на судебную проверку законности содержания под стражей.
V. Предполагаемое нарушение пункта 3 статьи 5 Конвенции
166. Заявитель жаловался, что его содержание под стражей не было обоснованным и, следовательно, нарушало требование «разумного срока», предусмотренное пунктом 3 статьи 5 Конвенции. Это положение предусматривает:
«Каждый задержанный или заключенный под стражу в соответствии с подпунктом „c“ пункта 1 настоящей статьи... имеет право на судебное разбирательство в течение разумного срока или на освобождение до суда. Освобождение может быть обусловлено предоставлением гарантий явки в суд».
A. Замечания властей Российской Федерации
167. Власти Российской Федерации утверждали, что предварительное заключение заявителя, санкционированное судьей 25 октября 2003 г., было обусловлено его статусом главы «ЮКОСа». В этом статусе он мог влиять на свидетелей и иных участников производства по делу и уничтожить или скрыть доказательства, то есть препятствовать нормальному ходу производства по делу или продолжить преступную деятельность. В последующих постановлениях суды ссылались на различные основания, которые требовали содержания заявителя под стражей, и подтверждали их относимыми фактами. Власти Российской Федерации указали, когда и по каким основаниям продлевался срок содержания заявителя под стражей в ходе расследования и суда. В целом оно продолжалось один год и шесть месяцев и 21 день. Учитывая объем материалов дела (434 тома), содержание заявителя под стражей не нарушило требование «разумного срока», предусмотренное пунктом 3 статьи 5 Конвенции.
168. Что касается альтернативных мер пресечения, власти Российской Федерации признали, что 25 октября 2003 г. защита заявителя ходатайствовала об освобождении заявителя под залог, не указывая, однако, его суммы. Басманный районный суд постановил, что основания для применения данной меры пресечения отсутствовали. В заседании 22 декабря 2003 г. защитники не предлагали внесение залога.
169. Тот факт, что соподсудимый заявителя, Крайнов, был освобожден на период судебного разбирательства, по мнению властей Российской Федерации, не имел значения. Суды должны оценивать каждое дело по отдельности. Исследовав личную ситуацию Крайнова и предъявленные ему обвинения (которые были менее тяжкими, чем обвинения в отношении заявителя), суд соответственно оценил угрозы и решил освободить его.
170. Поскольку в разбирательстве по вопросу содержания под стражей использовалась записка адвоката Артюховой, власти Российской Федерации выступили со следующими комментариями. Они подтвердили, что документы, изъятые у Артюховой в следственном изоляторе после встречи с ней, были приобщены к материалам дела, и суд ссылался на них как на доказательство намерения заявителя оказывать давление на свидетелей. Однако Артюхова нарушила законодательство и, таким образом, не могла пользоваться правом на тайну общения адвоката с клиентом. По словам властей Российской Федерации, «письменные указания» заявителя были фактически направлены на искажение показаний и иных доказательств, что не могло рассматриваться как часть нормальной деятельности защиты.
171. Власти Российской Федерации сослались на статью 34 Закона о содержании под стражей, которая предусматривает, что сотрудники мест содержания под стражей имели право обыскать адвоката заявителя. По словам властей Российской Федерации, администрация следственного изолятора имела достаточные основания полагать, что Артюхова и другой защитник заявителя, Шмидт (который был обыскан 11 марта 2004 г.), проносили «материалы, содержавшие информацию, которая могла препятствовать установлению истины по уголовному делу или способствовать преступным деяниям». Записки, изъятые сотрудниками изолятора у Артюховой и Шмидта, по словам властей Российской Федерации, являлись «запрещенными предметами» в значении статьи 34 Закона о содержании под стражей.
172. Власти Российской Федерации подтвердили, что конвойные всегда находились рядом с заявителем в зале судебных заседаний. Подобная практика была санкционирована инструкциями, принятыми Министерством юстиции. В задачи конвойного входило наблюдение за заявителем, а также воспрепятствование ему в общении с иными лицами или в получении или передаче им писем, записок и иных предметов. Во время перерывов в заседании заявителю разрешалось разговаривать со своими защитниками; однако конвойный постоянно присутствовал неподалеку. Применимые правила не устанавливали минимального расстояния между подсудимым и конвойным в зале судебных заседаний.
B. Замечания заявителя
173. Заявитель утверждал, что мотивы, по которым суды отказывали в его освобождении под залог, не отвечали предусмотренному пунктом 3 статьи 5 Конвенции требованию «относимости и достаточности» начиная с первого постановления о содержании под стражей от 25 октября 2003 г. В частности, в постановлениях о содержании под стражей не рассматривались следующие доводы заявителя: отсутствовали доказательства того, что у него имелись причины скрываться, он не скрылся после задержания и заключения под стражу его коллег и обыска в его офисах, публично заявлял, что явится в прокуратуру и ответит на вопросы вместо того, чтобы уехать из страны. Тем не менее государство не исполнило национальное и конвенционное требования мотивировать невозможность применения более мягкой меры пресечения.
174. Продолжение содержания заявителя под стражей после завершения предварительного расследования 25 ноября 2003 г. (когда предполагаемая угроза влияния заявителя на свидетелей несомненно уменьшилась) также противоречило пункту 3 статьи 5 Конвенции.
175. Что касается второго постановления о содержании под стражей (то есть от 23 декабря 2003 г.), суд не исполнил установленную законом обязанность проверить необходимость содержания под стражей, когда досудебная стадия разбирательства была завершена. Суд также оставил без внимания убедительные доводы защиты о целесообразности применения меры пресечения в виде залога. Соподсудимый заявителя Крайнов оставался на свободе, и заявитель полагал, что обращение с ним не должно было быть иным. Заявитель предлагал соблюдение строгих условий домашнего ареста, но суд даже не рассматривал такую возможность в своем постановлении.
176. Что касается приобщения к делу записки Артюховой, заявитель утверждал следующее. По его словам, власти Российской Федерации утверждали, что она была обязана совершить действия, имеющие целью фальсификацию доказательств. Однако заявитель, ссылаясь на текст записки, считал такое толкование произвольным. В записке перечислялись шаги, которые могли разумно ожидаться от защитника при подготовке дела и определении вопросов, которые она должна была проработать при исполнении своих профессиональных обязанностей.
177. Заявитель утверждал, что обыск Артюховой противоречил закону и представлял собой вопиющее нарушение адвокатской тайны. В протоколе обыска Артюховой указывалось, что обыск производился на основании статьи 34 Закона о содержании под стражей. В соответствии с этой статьей обыск может быть произведен лишь при наличии достаточных оснований подозревать лиц в попытке проноса запрещенных предметов, веществ или продуктов питания. В докладной записке, составленной после обыска Артюховой, указывалось, что дежурный сотрудник видел, как «защитник и обвиняемый неоднократно передавали друг другу блокнот с некими записями, а также делали в нем записи время от времени». Следовательно, отсутствовали законные основания для проведения обыска Артюховой, поскольку из докладной записки не следовало, что сотрудник наблюдал попытку пронести запрещенные предметы, вещества или продукты питания.
178. На заседании обвинитель утверждал, что записка была написана заявителем. Так, на заседании 22 декабря 2003 г. обвинитель заявил: «получена новая информация о том, что Ходорковский передал записку через защитника Артюхову, в которой он приказывает своим соучастникам, находящимся на свободе, оказывать влияние на свидетелей, давших против него изобличающие показания». В то же время рукописный документ не был написан заявителем, вопреки утверждениям прокурора, как было неопровержимо доказано независимым заключением трех экспертов-почерковедов.
179. Что касается постановлений о содержании под стражей от 20 мая и 8 июня 2004 г., заявитель отметил, что они не содержали никаких мотивов и поэтому противоречили пункту 3 статьи 5 Конвенции.
180. 1 ноября 2004 г. Мещанский районный суд постановил, что заявитель должен содержаться под стражей в течение еще трех месяцев. Представляется, что при вынесении постановления суд в значительной степени руководствовался предыдущими постановлениями об отказе в применении к заявителю меры пресечения в виде залога, несмотря на свою длящуюся обязанность по проверке необходимости предварительного заключения. Снова имело место формальное перечисление вопросов, которые якобы рассмотрел суд, отсутствовало мотивированное объяснение невозможности применения более мягкой меры пресечения. В частности, не было учтено, что угроза того, что заявитель скроется, неизбежно снизилась, поскольку срок содержания под стражей был продлен, что продолжалось судебное разбирательство и ссылка на разумное подозрение в отношении заявителя была недостаточной. В следующем постановлении Мещанский районный суд продлил срок содержания заявителя под стражей еще на три месяца, приведя стереотипную мотивировку и не оценив доводы заявителя.
C. Мнение Европейского суда
181. Европейский суд отмечает, что предварительное заключение заявителя продолжалось с 25 октября 2003 г. по 31 мая 2005 г., то есть один год и семь месяцев и шесть дней. Учитывая сложность дела и темп производства по делу, данный период не выглядит необоснованным сам по себе. Однако вопрос обоснованности срока содержания под стражей не может рассматриваться абстрактно. Европейский суд должен рассмотреть вопрос о том, как суды страны обосновали этот период.
1. Общие принципы
182. Европейский суд напоминает, что лицо, обвиняемое в преступлении, должно всегда освобождаться до суда, если государство-ответчик не продемонстрирует, что имеются «относимые и достаточные» причины, оправдывающие продолжение содержания под стражей (см. в качестве классического примера Постановление Европейского суда от 27 июня 1968 г. по делу «Вемхоф против Германии» (Wemhoff v. Germany), Series A, № 7, § 12, Постановление Европейского суда от 8 июня 1995 г. по делу «Яджи и Саргын против Турции» (Yagci and Sargin v. Turkey), Series A, № 319-A, § 52).
183. С точки зрения статьи 5 Конвенции, существует презумпция в пользу освобождения. Как неоднократно указывал Европейский суд, пункта 3 статьи 5 Конвенции не дает судебным органам возможности выбора между доставкой обвиняемого к судье в течение разумного срока или его освобождением до суда. До признания его виновным обвиняемый должен считаться невиновным, и цель рассматриваемого положения заключается в том, чтобы обеспечивать его временное освобождение, как только содержание под стражей перестает быть разумным (см., например, Постановление Европейского суда от 13 марта 2007 г. по делу «Кастравец против Молдавии» (Castravet v. Moldova), жалоба № 23393/05, § 30, Постановление Большой палаты по делу «Маккей против Соединенного Королевства» (McKay v. United Kingdom), жалоба № 543/03, § 41, ECHR 2006-..., Постановление Европейского суда от 21 декабря 2000 г. по делу «Яблоньский против Польши» (Jablonski v. Poland), жалоба № 33492/96, § 83, и Постановление Европейского суда от 27 июня 1968 г. по делу «Ноймейстер против Австрии» (Neumeister v. Austria), § 4, Series A, № 8).
184. Конвенционная прецедентная практика выработала четыре основных приемлемых основания для отказа в применении меры пресечения в виде залога (или иной меры пресечения, не связанной с лишением свободы): угроза того, что обвиняемый не явится на суд (см. Постановление Европейского суда от 10 ноября 1969 г. по делу «Штогмюллер против Австрии» ( Stögmüller v. Austria), Series A, № 9, § 15), угроза того, что обвиняемый в случае освобождения будет препятствовать отправлению правосудия (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Вемхоф против Германии», § 14), совершать новые преступления (см. Постановление Европейского суда от 10 ноября 1969 г. по делу «Мацнеттер против Австрии» (Matznetter v. Austria), Series A, № 10, § 9) или нарушать общественный порядок (см. Постановление Европейского суда от 26 июня 1991 г. по делу «Летелье против Франции» (Letellier v. France), Series A, № 207, § 51).
185. Далее Европейский суд напоминает, что переложение бремени доказывания на заключенного в таких делах было бы равнозначно отмене правила статьи 5 Конвенции, положения, признающего заключение под стражу отступлением в исключительных случаях от права на личную свободу, которое допустимо в строго определенных случаях, не допускающих расширительного толкования (см. Постановление Европейского суда от 7 апреля 2005 г. по делу «Рохлина против Российской Федерации» (Rokhlina v. Russia), жалоба № 54071/00, § 67, и Постановление Европейского суда 26 июля 2001 г. по делу «Илийков против Болгарии» (Ilijkov v. Bulgaria), жалоба № 33977/96, § 84 — 85). Национальные суды должны с надлежащим учетом принципа презумпции невиновности исследовать все факты, свидетельствующие в пользу или против существования реального требования публичного интереса, оправдывающего отход от правила уважения личной свободы, и должны указать их в своих решениях. Доводы за и против освобождения должны быть не «общими и абстрактными» (см. Постановление Европейского суда от 12 декабря 1991 г. по делу «Клот против Бельгии» (Clooth v. Belgium), § 44, Series A, № 225), но содержать ссылки на конкретные факты и личные обстоятельства заявителя, оправдывающие его содержание под стражей (см. Постановление Европейского суда от 8 февраля 2005 г. по делу «Панченко против Российской Федерации» (Panchenko v. Russia), жалоба № 45100/98, § 107). Так, угроза того, что лицо скроется, не может оцениваться только с учетом тяжести грозящего наказания, она должна оцениваться с учетом ряда других относимых факторов, которые могут подтвердить угрозу того, что лицо скроется, или она будет признана столь незначительной, что будет не способна оправдать предварительное заключение. В этом контексте следует учитывать, в частности, характер заинтересованного лица, его моральные устои, имущество, связи с государством, в котором преследуется данное лицо, и его международные контакты (см. Постановление Европейского суда от 26 января 1993 г. по делу «W. против Швейцарии» (W. v. Switzerland), Series A, № 254-A, § 33, с дополнительными отсылками).
186. Европейский суд также подчеркивает, что существование конкретной угрозы, способной воспрепятствовать надлежащему осуществлению разбирательства (даже если угроза установлена в достаточной степени), не обязательно означает, что подозреваемый должен быть заключен под стражу. Национальные органы должны рассматривать возможность применения иной, менее решительной меры пресечения или «как минимум стремиться объяснить в своих решениях, почему такие альтернативы не могут обеспечить надлежащее ведение судебного разбирательства» (см. Постановление Европейского суда от 24 мая 2007 г. по делу «Мишкеткуль и другие против Российской Федерации» (Mishketkul and Others v. Russia), жалоба № 36911/02, § 57, см. также Постановление Европейского суда от 15 февраля 2005 г. по делу «Сулаоя против Эстонии» (Sulaoja v. Estonia), жалоба № 55939/00, § 64, и Постановление Европейского суда от 21 декабря 2000 г. по делу «Яблоньский против Польши» ( Jab³oñski v. Poland, жалоба № 33492/96, § 83).
187. Европейский суд, наконец, напоминает, что в целях оценки «относимости» и «достаточности» мотивов предварительного заключения (то есть содержания под стражей в соответствии с подпунктом «c» пункта 1 статьи 5 Конвенции) он использует динамичный подход. Так, например, что касается предполагаемой возможности вмешательства подозреваемого в установление истины, «со временем это основание неизбежно становится все менее значимым» (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Панченко против Российской Федерации», § 103, см. также Постановление Европейского суда от 17 марта 1997 г. по делу «Мюллер против Франции» (Muller v. France), § 40, Reports 1997-II, и Постановление Европейского суда от 9 ноября 1999 г. по делу «Дебуб, он же Хуссейни Али, против Франции» (Debboub alias Husseini Ali v. France), жалоба № 37786/97, § 44) и даже полностью исчезает (см. Постановление Европейского суда от 26 июня 1991 г. по делу «Летелье против Франции» (Letellier v. France), § 39, Series A, № 207).
2. Применение вышеуказанных принципов в настоящем деле
188. Европейский суд отмечает, что заявитель был задержан в качестве подозреваемого в совершении преступления 25 октября 2003 г. В первом постановлении о содержании под стражей Басманный районный суд сослался на три основные угрозы, которые могли возникнуть в связи с освобождением заявителя, а именно наличие оснований полагать, что он может скрыться, воспрепятствовать производству по уголовному делу и продолжить заниматься преступной деятельностью. Факты, на которые ссылались национальные суды в доказательство существования этих угроз, являлись следующими: заявителю грозил длительный срок лишения свободы, он предположительно участвовал в организованной преступной деятельности в течение длительного времени, являлся весьма влиятельным лицом, имел денежные средства за границей и заграничный паспорт, его предполагаемые сообщники бежали из России, и заявитель по-прежнему контролировал компании, в которых продолжали работать потенциальные свидетели. Кроме того, суд сослался на сведения о личности заявителя (однако не пояснив, какие именно черты характера заявителя увеличивают вероятность того, что он скроется, окажет давление на свидетелей и так далее).
189. Европейский суд признает, что логика районного суда не являлась безупречной (см., например, Постановление Европейского суда от 6 декабря 2007 г. по делу «Линд против Российской Федерации» (Lind v. Russia), жалоба № 25664/05, § 81, с дополнительными отсылками, Постановление Европейского суда от 25 октября 2007 г. по делу «Коршунов против Российской Федерации» (Korshunov v. Russia), жалоба № 38971/06, § 51, в котором Европейский суд подвергал российские суды критике за использование тех же доводов, что и в настоящем деле). Однако Европейский суд полагает, что при первоначальном избрании меры пресечения суды могли ссылаться на относительно широкие предположения (такие как тяжесть обвинения, положение подозреваемого в обществе, характер вменяемых ему преступлений и так далее). Кроме того, исключительный характер данного дела, поскольку заявитель являлся одним из богатейших лиц в стране и, неофициально, политически влиятельным лицом, не должен недооцениваться. Европейский суд сознает, что наличие потенциальной угрозы, например, угрозы бегства или совершений новых преступлений, не может быть установлено с той же степенью определенности, что и существование факта, который уже имел место. Это тем более верно в начале уголовного расследования, когда органы преследования имеют меньше информации о подозреваемом, его связях, обстоятельствах дела и так далее. Вышеуказанное объясняет, почему стандарт проверки Европейским судом первоначального постановления о содержании под стражей обычно является довольно смягченным (см. в этом отношении решение о частичной неприемлемости по делу сообвиняемого заявителя «Лебедев против Российской Федерации» (Lebedev v. Russia), жалоба № 4483/04, Решение от 25 ноября 2004 г., см. также вывод Европейского суда в деле против другого высокопоставленного управляющего «ЮКОСа» — «Алексанян против Российской Федерации» (Aleksanyan v. Russia), жалоба № 46468/06, § 184 - 190, Постановление от 22 декабря 2008 г., см. также Постановление Европейского суда от 12 марта 2009 г. по делу «Александр Макаров против Российской Федерации» (Aleksandr Makarov v. Russia), жалоба № 15217/07, § 125). Применяя данный стандарт, Европейский суд заключает, что оценку доказательств районным судом нельзя считать ошибочной, поскольку, приняв во внимание совокупное значение представленных ему элементов, он пришел к разумному заключению о наличии потенциальных угроз, которые представлял заявитель.
190. Что касается вероятной альтернативной меры пресечения, можно сожалеть, что районный суд не развил этот пункт далее и не пояснил, почему не представлялось возможным применить залог, домашний арест и так далее. Однако Европейский суд учитывает, что российские суды столкнулись с заявителем впервые, и можно допустить, что сторона обвинения имела недостаточно времени для подготовки подробных объяснений по этому вопросу и, в частности, для оценки имущества заявителя и определения разумной суммы залога. При таких обстоятельствах Европейский суд готов понимать краткую формулу, использованную Басманным районным судом, как отклонение альтернативных мер пресечения, предусмотренных национальным законодательством.
191. В итоге Европейский суд готов признать, что сочетание вышеуказанных факторов могло оправдать содержание заявителя под стражей в течение определенного времени. Возникает вопрос: были ли доводы, приведенные судами, достаточными для оправдания всего периода содержания заявителя в предварительном заключении?
192. Во-первых, Европейский суд отмечает, что два последующих постановления о содержании под стражей были обоснованы в основном теми же угрозами, что и ранее. В то же время личная ситуация заявителя в этот период претерпела изменения: он прекратил исполнение управленческих функций в группе «ЮКОС» и передал свои заграничные паспорта следователю. Кроме того, к этому времени предварительное следствие было уже окончено. Окончание расследования практически исключало угрозу искажения вещественных или документальных доказательств и значительно уменьшало способность заявителя оказывать давление на свидетелей, которые уже были допрошены стороной обвинения (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Алексанян против Российской Федерации», § 191). Тем не менее Европейский суд готов признать, что угроза искажения доказательств существует в течение какого-то времени после начала разбирательства, по крайней мере, пока свидетели не допрошены судом. Вместе с тем, учитывая свою субсидиарную роль при установлении фактов, Европейский суд признает, что заявитель оставался богатым и влиятельным человеком с международными связями и имуществом за границей, что позволило бы ему сравнительно легко жить в другой стране.
193. При этом Европейский суд удивлен тем фактом, что постановление о содержании под стражей от 20 мая 2004 г., а также Решение от 8 июня 2004 г., которым было подтверждено постановление о содержании под стражей от 20 мая 2004 г., не указывали никаких мотивов вообще. Европейский суд напоминает, что именно на основе мотивов, приведенных в этих решениях, и установленных фактов, на которые ссылался заявитель в своих жалобах, Европейский суд может разрешить вопрос о наличии или отсутствии нарушения пункта 3 статьи 5 Конвенции (см., например, Постановление Европейского суда от 30 мая 2006 г. по делу «Вейнсталь против Польши» (Weinsztal v. Poland), жалоба № 43748/98, § 50). В принципе Европейский суд не должен строить догадки, каковы могли быть мотивы конкретного постановления о содержании под стражей — эти мотивы должны быть изложены в постановлении о содержании под стражей, особенно в момент, когда дело переходит со следственной стадии на стадию судебного разбирательства. В отсутствие какой-либо мотивировки в постановлении о содержании под стражей от 20 мая и в Решении от 8 июня 2004 г. Европейский суд заключает, что это продление срока содержания под стражей заявителя было неоправданным.
194. Во-вторых, Европейский суд отмечает, что на всем протяжении периода содержания заявителя под стражей районный или городской суды не дали себе труда объяснить, почему не представлялось возможным применить к заявителю залог или домашний арест или допустить «личное поручительство».
195. В таких делах отсутствует единый стандарт мотивировки, и Европейский суд готов допустить подразумеваемое отклонение альтернативных мер на начальной стадии расследования. Однако время, истекшее с момента задержания заявителя, должно дать властям возможность оценки существующих вариантов, принятия практических мер для их реализации, при их наличии, или разработки более подробных доводов в пользу невозможности применения альтернативных мер. Вместо этого российские суды ограничились указанием на то, что заявитель не может быть освобожден. Ссылка районного суда в постановлении о содержании под стражей от 19 марта 2004 г. на тот факт, что статья 109 Уголовно-процессуального кодекса не предусматривает личного поручительства, не имеет значения: статья 109 Уголовно-процессуального кодекса регулирует вопрос продления срока предварительного заключения и потому, естественно, не упоминает иные меры пресечения. Ссылка на статью 109 Уголовно-процессуального кодекса свидетельствует только о том, что суд серьезно не рассматривал иные меры пресечения, кроме содержания под стражей.
196. Кроме того, контекст настоящего дела не позволяет полагать, что к заявителю явно не мог быть применен залог. Европейский суд напоминает свои выводы в Постановлении Большой палаты по делу «Маккей против Соединенного Королевства» (McKay v. United Kingdom), жалоба № 543/03, § 46, ECHR 2006-X), в котором он указал, что «прецедентная практика Европейского суда пока не имела оснований рассматривать самую раннюю стадию предварительного заключения (в контексте требования „о разумной длительности“ пункта 3 статьи 5 Конвенции), по-видимому, поскольку в огромном большинстве дел наличие подозрений представляет достаточное основание для содержания под стражей, и неприменимость залога серьезно не оспаривалась». Европейский суд признает, что при некоторых обстоятельствах, например, если подозреваемый предположительно принадлежит к банде, причастной к насильственным преступлениям, или, возможно, в делах о терроризме, «неприменимость залога» может быть самоочевидной (см. с необходимыми изменениями Постановление Европейского суда от 17 июля 2008 г. по делу «Галуашвили против Грузии» (Galuashvili v. Georgia), жалоба № 40008/04, § 6 и последующие, см. также Постановление Европейского суда от 24 октября 2006 г. по делу «Кусык против Польши» (Kusyk v. Poland), жалоба № 7347/02, § 37, и Постановление Европейского суда от 4 мая 2006 г. по делу «Целеевский против Польши» (Celejewski v. Poland), жалоба № 17584/04, § 35 — 37), хотя даже при таких обстоятельствах содержание под стражей не может быть автоматическим. В то же время этот подход не может быть применен в настоящем деле. Заявитель был обвинен в ряде ненасильственных преступлений, ранее не привлекался к уголовной ответственности и проживал постоянно в Москве, с которой были связаны его основные коммерческие интересы.
197. В итоге национальные суды должны были рассмотреть вопрос о возможности применения иных, менее решительных мер пресечения и о том, могли ли они уменьшить или полностью устранить угрозу бегства заявителя, совершения им новых преступлений или воспрепятствования правосудию. Их уклонение от этого серьезно подрывает утверждение властей Российской Федерации о том, что заявитель должен был содержаться под стражей в течение всего рассматриваемого периода.
198. В-третьих, Европейский суд удивлен безоговорочной <*> ссылкой районного суда во втором постановлении о содержании под стражей на записку, изъятую у адвоката заявителя Артюховой. Европейский суд напоминает, что уважение конфиденциальности отношений адвоката с клиентом имеет одинаковое значение в контексте пункта 1 и подпункта «c» пункта 3 статьи 6 Конвенции и пунктов 3 и 4 статьи 5 Конвенции (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Кастравец против Молдавии», см. также с необходимыми изменениями Постановление Большой палаты от 2 ноября 2010 г. по делу «Сахновский против Российской Федерации» (Sakhnovskiy v. Russia), жалоба № 21272/03, § 97, см. выводы Европейского суда с точки зрения статьи 8 Конвенции в деле «Кемпбелл против Соединенного Королевства» (Campbell v. United Kingdom), Постановление от 25 марта 1992 г., § 48, Series A, № 233). Любое вмешательство в привилегированные материалы и тем более их использование против обвиняемого в разбирательстве по вопросу содержания под стражей или в основном судебном разбирательстве может быть только исключительным, оправданным неотложной необходимостью и всегда будет предметом строжайшего контроля со стороны Европейского суда.
<*> Использованное в оригинале выражение может также означать «неквалифицированная» (прим. переводчика).
199. Как следует из формулировки постановления о содержании под стражей от 23 декабря 2003 г. и протокола следователя по поводу этого происшествия (см. § 42 настоящего Постановления), записка была написана Артюховой во время встречи ее с заявителем и касалась уголовного дела заявителя. Любой разумный наблюдатель счел бы эту записку привилегированным материалом, по крайней мере, априори (см. с необходимыми изменениями в контексте обысков в адвокатских конторах Постановление Европейского суда от 22 мая 2008 г. по делу «Илия Стефанов против Болгарии» (Iliya Stefanov v. Bulgaria), жалоба № 65755/01, § 41, и Постановление Европейского суда от 16 декабря 1992 г. по делу Niemietz v. Germany, § 37, Series A, № 251-B).
200. Любое предположение о противоположном должно было основываться на осведомленности о содержании этой записки или разговора заявителя с Артюховой. Однако власти Российской Федерации не утверждали, что власти были осведомлены о содержании беседы в комнате для свиданий. Поведение заявителя и его адвоката во время свиданий не давало оснований для разумного подозрения в злоупотреблении конфиденциальностью. Также вызывает сомнение, имела ли тюремная администрация право в соответствии с национальным законодательством обыскивать адвоката и при каких обстоятельствах. Европейский суд напоминает, что любые ограничения, применяемые к обвиняемому в следственном изоляторе, включая его контакты с адвокатами, должны иметь законную основу, и закон должен быть достаточно определенным (см. с необходимыми изменениями Постановление Европейского суда от 12 февраля 2009 г. по делу «Нолан и К. против Российской Федерации» (Nolan and K. v. Russia), жалоба № 2512/04, § 98 - 99, с дополнительными отсылками, см. также постановление Конституционного Суда России 2010 года, которое содержит аналогичный вывод). Власти Российской Федерации не сослались на какое-либо положение российского законодательства, запрещающее адвокату вести записи во время свиданий с клиентом или клиенту давать указания своему адвокату или знакомиться с материалами, подготовленными защитником. Различные положения Закона о содержании под стражей относительно цензуры «корреспонденции» заключенных и обыска «посетителей», проносящих «запрещенные предметы», по-видимому, не применяются к свиданиям обвиняемого с его адвокатом.
201. Европейский суд заключает, что записка Артюховой являлась привилегированным материалом для всех целей, что власти не имели разумных оснований предполагать злоупотребление привилегией отношений адвоката с клиентом и что записка была изъята у Артюховой умышленно и произвольно. Помимо того, что изъятие записки составляло посягательство на профессиональную тайну Артюховой и на право заявителя на получение эффективной юридической помощи, записка была принята в качестве доказательства и использована судом для обоснования второго постановления о содержании под стражей без обсуждения вопроса о допустимости и достоверности доказательства. При таких обстоятельствах вопрос о том, содержала ли записка объективно незаконные указания адвокатам заявителя, не имеет большого значения.
202. В заключение Европейский суд находит, что в настоящем деле разбирательство, в рамках которого продлевался срок содержания под стражей, имело недостатки во многих отношениях: российские суды дважды не указывали мотив продления содержания под стражей заявителя, ссылались на материал, полученный путем нарушения адвокатской тайны, и никогда серьезно не рассматривали иные меры пресечения. Учитывая вышеизложенное, Европейский суд приходит к выводу, что длительное содержание заявителя под стражей не было оправдано неотложными мотивами, перевешивающими презумпцию личной свободы. Соответственно, имело место нарушение пункта 3 статьи 5 Конвенции в этом отношении.
VI. Предполагаемое нарушение пункта 4 статьи 5 Конвенции в связи с процессуальными недостатками в разбирательстве относительно содержания под стражей
203. Заявитель жаловался на различные недостатки разбирательства по поводу его содержания под стражей, а именно на постановления о содержании под стражей от 25 октября, 22 — 23 декабря 2003 г., 20 мая, 8 и 16 июня 2004 г. В этой связи он ссылался на пункты 3 и 4 статьи 5 Конвенции. Европейский суд полагает, что в данной части жалоба подлежит рассмотрению с точки зрения пункта 4 статьи 5 Конвенции, который предусматривает:
«Каждый, кто лишен свободы в результате ареста или заключения под стражу, имеет право на безотлагательное рассмотрение судом правомерности его заключения под стражу и на освобождение, если его заключение под стражу признано судом незаконным».
A. Замечания властей Российской Федерации
204. Власти Российской Федерации утверждали, что, поскольку содержание под стражей заявителя было применено и продлевалось на основании национального законодательства, оно также соответствовало процессуальным требованиям статьи 5 Конвенции. В частности, суды приняли законное и обоснованное решение о рассмотрении вопроса содержания под стражей в закрытом заседании на начальных стадиях разбирательства, на стадии судебного разбирательства заседания по вопросу содержания под стражей проводились открыто.
205. Власти Российской Федерации утверждали, что защита имела достаточно времени для ознакомления с материалами дела и подготовки к заседанию по вопросу содержания под стражей 22 декабря 2003 г. Защита узнала о заседании 19 декабря 2003 г., кроме того, ей были предоставлены два часа во время заседания 22 декабря 2003 г. для прочтения материалов дела и беседы с заявителем. Как можно видеть из протокола заседания, адвокаты заявителя были хорошо осведомлены обо всех документах, предоставленных стороной обвинения. На второй день слушания, 23 декабря 2003 г., защите были предоставлены дополнительно полтора часа для прочтения новых документов, представленных стороной обвинения. Власти Российской Федерации перечислили 15 документов, которые составляли «основную часть» ходатайства о заключении под стражу, поданного стороной обвинения. Как полагали власти Российской Федерации, защита имела доступ к этим документам задолго до заседания. Тот факт, что защита смогла сформулировать ходатайство об освобождении в заседании 23 декабря 2003 г., свидетельствует о том, что она была хорошо подготовлена к слушанию.
206. Власти Российской Федерации также утверждали, что заявитель не жаловался в суд на то, что не имел достаточно времени для встречи со своими защитниками. Один из его защитников указывал в краткой жалобе, что заявитель не мог встречаться с адвокатами в следственном изоляторе, в котором он содержался. Однако заявитель имел такую возможность в зале судебных заседаний. В целом в рассматриваемый период заявитель имел 505 встреч со своими адвокатами, которые продолжались в общей сложности 906 часов. Он встречался с ними почти ежедневно, за исключением дней отдыха. Кроме того, заявитель имел 36 свиданий со своими родственниками, которые продолжались в общей сложности 40 часов. Начальник следственного изолятора отказал заявителю в разрешении на встречу с его адвокатами М. и П.Р., поскольку фактически они не участвовали в юридическом представительстве интересов заявителя в судах первой или кассационной инстанций.
207. Что касается разбирательства по вопросу содержания под стражей на судебной стадии, власти Российской Федерации утверждали следующее. В соответствии с Уголовно-процессуальным кодексом после поступления дела из прокуратуры суд должен разрешить вопрос о мере пресечения, применяемой к обвиняемому во время судебного разбирательства. Кодекс не предусматривает присутствия обвиняемого или его защитника на этой стадии разбирательства. 20 мая 2004 г. суд решил продлить срок содержания заявителя под стражей. Это постановление было основано на данных материалов дела. Кроме того, ни заявитель, ни его защитники не просили суд изменить или отменить меру пресечения. Власти Российской Федерации настаивали на том, что суд не избрал или не продлевал срок ее действия, а лишь решил, что она оставлена без изменений.
208. Власти Российской Федерации указали, что 8 июня 2004 г., в ходе предварительного слушания, суд принял несколько решений. В частности, суд решил, что не имеется оснований для изменения меры пресечения, избранной заявителю. Это было не формальным решением о продлении срока содержания под стражей заявителя, но лишь подтверждением решения, принятого ранее. В то же время заявитель всегда мог подать жалобу на данное решение.
209. Что касается отсутствия адвоката заявителя Москаленко в заседаниях суда кассационной инстанции 21 июня и 29 июля 2004 г., власти Российской Федерации подтвердили, что действительно ни она, ни заявитель не присутствовали на них. Однако сам заявитель не указал в своей жалобе, что желал бы принять участие в заседании суда кассационной инстанции лично, хотя закон (часть 2 статьи 375 УПК) предусматривает, что необходимо прямое требование такого рода. То же относится к жалобам, поданным Москаленко, — она не требовала в своих жалобах своего присутствия на слушании. Тем не менее Москаленко была уведомлена о первом заседании суда кассационной инстанции повесткой, направленной ей по факсу. Факс был получен одним из юристов, работавших в ее конторе. В день заседания суд кассационной инстанции получил письмо из конторы Москаленко, информирующее о том, что она находится в командировке в Страсбурге. С учетом того, что Москаленко не предъявляла письменного требования о личном присутствии в заседании суда кассационной инстанции или об отложении слушания, было решено провести его в ее отсутствие. Что касается заседания суда кассационной инстанции 29 июля 2004 г., власти Российской Федерации указали, что Москаленко была извещена о нем по телефону. Власти не были уведомлены о причинах, воспрепятствовавших участию Москаленко во втором заседании. В то же время на этом заседании присутствовали другие защитники заявителя, а именно Липцер, Львова и Ривкин.
B. Замечания заявителя
210. Заявитель поддержал свою жалобу на то, что слушания по вопросу содержания под стражей в его деле не отвечали минимальным процессуальным требованиям. Конкретно, что касается второго постановления о содержании под стражей, ходатайство Генеральной прокуратуры о продлении срока содержания под стражей было подано в суд (хотя и не было вручено адвокатам заявителя) во вторник 16 декабря 2003 г. Адвокаты заявителя были уведомлены в конце рабочего дня в пятницу 19 декабря 2003 г. о том, что заседание состоится в понедельник 22 декабря 2003 г. Ходатайство Генеральной прокуратуры насчитывало свыше 300 страниц. Адвокаты заявителя получили копию ходатайства только во второй день слушания по вопросу меры пресечения, то есть 23 декабря 2003 г.
211. Районный суд первоначально указал, что намерен провести заседание в следственном изоляторе. Суд отказал в рассмотрении ходатайства в открытом заседании и отклонил ходатайства заявителя о сравнительно краткосрочном отложении до 24 декабря 2003 г. Адвокат заявителя Падва пояснил, что не мог встретиться со своим клиентом и не имел достаточной возможности ознакомиться с ходатайством прокурора. Москаленко, также являвшаяся адвокатом заявителя, пояснила, что для нее отложение еще важнее, поскольку она была привлечена в качестве защитника только в этот день. Сам заявитель также обратился к суду и просил об отложении, которое позволило бы ему проконсультироваться со своими защитниками и ознакомиться с материалами обвинения. Суд отказал в отложении заседания до 24 декабря 2003 г. и дал отсрочку только на два часа. Какие-либо мотивы в определении отсутствовали. Краткая отсрочка не позволила заявителю проконсультироваться со своими защитниками наедине, его защитники также не имели достаточного времени для ознакомления с материалами стороны обвинения.
212. Заявитель в нарушение принципа равенства сторон не имел возможности подготовить письменные объяснения в ответ на весьма подробные и пространные ходатайства стороны обвинения и документы. Таким образом, письменные объяснения Москаленко суду остались неполными.
213. Заявитель также отметил, что власти Российской Федерации не оспаривали его утверждение о том, что во время отложения он был вынужден беседовать со своими адвокатами в присутствии конвойных и сотрудников районного суда. Эти сложности усугублялись тем, что заявитель был заключен в железной клетке.
214. Что касается заседания 20 мая 2004 г., заявитель утверждал, что оно не соответствовало национальному законодательству и что в отсутствие его защитников неизбежно означало, что разбирательство не являлось состязательным. Заявитель полагал, что пункт 4 статьи 5 Конвенции применим к заседанию 20 мая 2004 г., вопреки тому, что, по-видимому, утверждали власти Российской Федерации. Что касается заседаний суда кассационной инстанции 21 июня и 29 июля, заявитель отмечал, что отсутствие его адвоката означало их несоответствие требованию о состязательности разбирательства.
215. Кроме того, заявитель утверждал, что желал быть представленным на слушаниях адвокатом. Постановление Конституционного Суда России от 22 марта 2005 г. указало, что участие заключенного в заседании по вопросу его содержания под стражей требуется при всех обстоятельствах, независимо от того, применяет ли суд меру содержания под стражей или продлевает срок ее действия или подтверждает ее законность. 21 июня 2004 г. (когда рассматривалась жалоба на постановление о содержании под стражей от 20 мая 2004 г.) адвокат заявителя Москаленко отсутствовала в заседании суда кассационной инстанции, поскольку работала в Страсбурге в течение двух дней. Суд был уведомлен об этом, но, тем не менее, решил провести заседание в ее отсутствие. Власти Российской Федерации представили уведомление из конторы Москаленко, которым сообщалось, что Москаленко находится в Страсбурге. Предполагаемая отметка на справке о том, что Москаленко не заключила адвокатского соглашения с клиентом, являлась неверной. Кроме того, личность выполнившего отметку неясна, и она не была раскрыта властями Российской Федерации. Суд приступил к рассмотрению жалобы, поданной Москаленко, в ее отсутствие и в отсутствие заявителя, но с участием прокурора, который давал устные объяснения. При таких обстоятельствах заявитель утверждал, что слушание являлось несовместимым с требованием состязательности разбирательства и равенства сторон.
216. 19 июля 2004 г. Москаленко пришла в Московский городской суд и представила доказательства своих полномочий. Московский городской суд отложил рассмотрение жалобы Москаленко на постановление о содержании под стражей от 8 июня 2004 г. Слушание возобновилось 29 июля 2004 г., но было проведено в отсутствие заявителя и его адвоката Москаленко, хотя суд был уведомлен о том, что Москаленко была госпитализирована. Московский городской суд заслушал устные объяснения прокурора. Соответственно, заявитель утверждал, что слушание было явно несовместимо с требованием состязательности разбирательства и равенства сторон.
217. Заявитель также утверждал, что постановления о содержании под стражей от 20 мая и 8 июня 2004 г. не содержали мотивировки. Заявитель охарактеризовал как аксиому, что для подачи эффективной жалобы обвиняемый должен знать мотивы постановления суда первой инстанции.
218. Что касается постановления суда от 16 июня 2004 г., заявитель дал следующие объяснения. Мещанский районный суд отклонил ходатайство заявителя об освобождении, указав, что не имеет полномочий в соответствии со статьей 255 Уголовно-процессуального кодекса для изменения постановления Басманного районного суда о заключении заявителя под стражу. Однако статья 255 Уголовно-процессуального кодекса прямо уполномочивает суд первой инстанции избирать или изменять меру пресечения. Кроме того, Конституционный Суд разъяснил в своем постановлении от 22 марта 2005 г., что на стадии предварительного следствия национальные суды имеют длящуюся обязанность определять целесообразную меру пресечения. Даже если, вопреки прямым требованиям Уголовно-процессуального кодекса и указаниям Конституционного Суда, имелось юрисдикционное препятствие, такое ограничение противоречило бы пункту 1 статьи 5 Конвенции (см. Постановление Европейского суда от 31 июля 2000 г. по делу «Йечюс против Литвы» (Jecius v Lithuania), жалоба № 34578/97, § 60 — 63). Заявитель поддержал свой довод о том, что постановление от 16 июня 2004 г. противоречило статье 5 Конвенции.
C. Мнение Европейского суда
219. Пункт 4 статьи 5 Конвенции последовательно толкуется Европейским судом как обеспечивающий минимальные процессуальные гарантии заключенного при разрешении судом вопроса об избрании, продлении или отмене предварительного заключения в качестве меры пресечения. Обзор прецедентной практики по этому вопросу изложен в упоминавшемся выше деле Лебедева (§ 75 и последующие), которое в основном затрагивает то же разбирательство по поводу содержания под стражей, что и в настоящем деле, поэтому Европейский суд не считает нужным его повторять.
1. Слушание по вопросу содержания под стражей 25 октября 2003 г.
220. Что касается первого из двух слушаний по вопросу содержания под стражей, заявитель жаловался на то, что оно являлось закрытым. Европейский суд напоминает, что прецедентная практика Европейского суда не содержит указаний в поддержку мнения заявителя о том, что слушания по вопросу законности предварительного заключения должны быть открытыми (см. Постановление Европейского суда от 15 ноября 2005 г. по делу «Рейнпрехт против Австрии» (Reinprecht v. Austria), жалоба № 67175/01, см. также упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Лебедев против Российской Федерации», § 82). Соответственно, данный аспект разбирательства по вопросу содержания под стражей не вызывает вопросов с точки зрения Конвенции.
221. Другая претензия заявителя в отношении первого слушания по вопросу содержания под стражей касалась того факта, что адвокат заявителя имел недостаточно времени для подготовки письменных объяснений. Эта ситуация могла быть достойной сожаления, но она не создала для защиты существенных неудобств по сравнению со стороной обвинения (см. с необходимыми изменениями упоминавшееся выше <*> Постановление Европейского суда по делу «Санчес-Рейссе против Швейцарии», § 51), поскольку защита, по крайней мере, имела возможность изложить свои доводы в устной форме. Характер первого слушания по вопросу содержания под стражей позволяет ограничить до минимума время для ознакомления с материалами дела и подготовки доводов, чтобы обеспечить возможность «безотлагательного» принятия решения судом, как того требует статья 5 Конвенции.
<*> Постановление Европейского суда от 21 октября 1986 г. по делу «Санчес-Рейссе против Швейцарии» (Sanchez-Reisse v. Switzerland), жалоба № 9862/82, в тексте настоящего Постановления упоминается впервые (прим. переводчика).
222. Заявитель также утверждал, что суды двух инстанций не рассмотрели его доводы в пользу условного освобождения. В Постановлении Большой палаты по делу «Николова против Болгарии» (Nikolova v. Bulgaria) (жалоба № 31195/96, ECHR 1999-II) Европейский суд заключил, что суды не должны пренебрегать доводами защиты, насколько они относятся к «конкретным фактам... способным поставить под сомнение существование условий, имеющих значение для „законности“... лишения свободы». С другой стороны, право на мотивированное решение не является абсолютным: эта гарантия «не может восприниматься как требующая подробного ответа на каждый довод» (см. Постановление Европейского суда от 19 апреля 1994 г. по делу «Ван де Хюрк против Нидерландов» (Van de Hurk v. Netherlands), Series A, № 288, § 61). По мнению Европейского суда, поскольку разбирательство находилось на ранней стадии, относительная краткость судебного анализа обстоятельств дела не сделала решения неясными или произвольными.
223. В итоге Европейский суд заключает, что первое слушание по вопросу содержания под стражей в деле заявителя было совместимо с минимальными процессуальными требованиями, присущими пункту 4 статьи 5 Конвенции.
2. Слушание по вопросу содержания под стражей 22 — 23 декабря 2003 г.
224. Что касается второго слушания по вопросу содержания под стражей (22 — 23 декабря 2003 г.), оно также было закрытым. Европейский суд напоминает, что сама по себе данная характеристика разбирательства по вопросу о содержании под стражей не является несовместимой с требованиями статьи 5 Конвенции. Кроме того, постановление о содержании под стражей от 23 декабря 2003 г. было подтверждено 15 января 2004 г. судом кассационной инстанции в открытом заседании. Таким образом, Европейский суд не усматривает несправедливости в отношении данного аспекта разбирательства. Однако иные аспекты требуют более внимательного рассмотрения.
a) Доступ к материалам стороны обвинения
225. Заявитель утверждал, что защита получила полную копию ходатайства стороны обвинения о содержании под стражей (объемом в 300 страниц) только на второй день слушания. Время, отведенное судом (один час) для его рассмотрения совместно с дополнительными документами, предоставленными стороной обвинения в первый день слушания, было явно недостаточным.
226. Европейский суд напоминает, что в деле «Лами против Бельгии» (Lamy v. Belgium) Европейский суд установил нарушение пункта 4 статьи 5 Конвенции, поскольку защита не имела доступа к документам, которые позволяли заявителю обжаловать свое заключение под стражу (Постановление от 30 марта 1989 г., § 29, Series A, № 151). В деле «Гарсия Альва против Германии» (Garcia Alva v. Germany) (жалоба № 23541/94, § 42, Постановление от 13 февраля 2001 г.) Европейский суд указал, что «информация, которая является существенной для оценки законности содержания под стражей, должна быть предоставлена в целесообразной форме адвокату подозреваемого». В этом контексте обязанность раскрытия не совпадает с предусмотренной статьей 6 Конвенции, но «существенные» материалы должны быть предоставлены защите с определенным запасом времени.
227. Власти Российской Федерации в настоящем деле, по-видимому, не оспаривали утверждение заявителя о том, что материалы, предоставленные стороной обвинения на слушание по вопросу о содержании под стражей, имели объем свыше 300 страниц. Кроме того, они признали, что в то время, как защита была уведомлена о ходатайстве обвинения 19 декабря 2003 г., в пятницу, они получили материалы дела только в день слушания (понедельник 22 декабря 2003 г.). Поскольку в выходные дни свидания в следственном изоляторе не разрешались, защитники могли консультироваться со своим клиентом только в зале судебных заседаний. Наконец, не оспаривалось, что сторона обвинения предоставила дополнительные доказательства во второй день слушания, и защита получила всего один час отсрочки для ознакомления с ними.
228. Европейский суд принимает довод властей Российской Федерации о том, что защита сознавала содержание некоторых документов, предоставленных стороной обвинения, например, собственных показаний заявителя. Тем не менее адвокату трудно защищать интересы своего клиента, если он имеет только смутное представление о том, что могут содержать материалы, на которые ссылается обвинение и предоставленные суду. Кроме того, как следует из объяснений властей Российской Федерации, материалы дела содержали некоторые документы, ранее недоступные для защиты.
229. Европейский суд также учитывает тот факт, что интересы заявителя представляла группа опытных адвокатов, и что слушание продолжалось два дня. Вероятно, к концу второго дня защита осознала основные доводы, выдвинутые стороной обвинения, и содержание материалов, представленных ею. Можно также предположить, что не все документы в 300-страничном ходатайстве являлись строго относимыми. Однако для того, чтобы удостовериться в этом, защите пришлось работать в условиях колоссальной нехватки времени. Это временное ограничение не может быть объяснено срочностью ситуации. Если в отношении первоначального разбирательства по вопросу содержания под стражей Европейский суд мог бы допустить некоторую поспешность (см. выше анализ Европейским судом слушания по вопросу содержания под стражей 25 октября 2003 г.), иная ситуация с последующим постановлением о содержании под стражей, особенно если, как в настоящем деле, предварительное следствие окончилось, и дело готовилось к передаче в суд первой инстанции.
b) Условия общения заявителя со своими адвокатами
230. Заявитель также жаловался на то, что во время слушаний по вопросу содержания под стражей защитники могли общаться с ним только в присутствии конвойного и через решетку клетки. Власти Российской Федерации не оспаривали это утверждение. Они относили это к стандартным мерам безопасности, принимаемым в каждом судебном разбирательстве в соответствии с инструкциями Министерства юстиции.
231. Европейский суд отмечает, что, хотя российское законодательство предусматривает, что тюремный персонал не должен иметь возможности слышать разговор заключенного с его адвокатом во время их свидания в тюрьме, аналогичные положения не распространяются на контакты подсудимого с адвокатом в зале судебных заседаний. По крайней мере, власти Российской Федерации не указывали на какие-либо правила или инструкции по этому вопросу. Напротив, правила, на которые ссылались власти Российской Федерации, не определяют минимального расстояния между подсудимым и конвойным, которое относится на усмотрение последнего. Европейскому суду неизвестны какие-либо конкретные соображения безопасности, которые могли бы оправдать отход от общего правила конфиденциальности контактов адвоката с клиентом. Европейский суд полагает, что такая ситуация, в которой сотрудник правоохранительных органов может слышать разговор адвоката с его клиентом в зале судебных заседаний, независимо от обстоятельств дела, может сама по себе вызвать вопрос с точки зрения Конвенции.
232. Эффективная юридическая помощь является немыслимой без уважения конфиденциальности отношений адвоката с клиентом, которая «обеспечивает открытое и честное общение» между ними (см. Постановление Европейского суда от 13 марта 2007 г. по делу «Кастравец против Молдавии» (Castravet v. Moldova), жалоба № 23393/05, § 49). Кроме того, «вмешательство в адвокатскую тайну... не обязательно предполагает реальный перехват или подслушивание. Искреннее представление при наличии разумных оснований о том, что их беседа прослушивается, может быть достаточным, по мнению Европейского суда, для ограничения эффективности помощи, которую может оказать адвокат» (там же, § 51). В настоящем деле заявитель имел все основания полагать, что его разговор с адвокатами может быть подслушан. Данные меры представляли серьезное препятствие для эффективной юридической помощи в период разбирательства по вопросу о содержании под стражей.
c) Значение разбирательства в суде кассационной инстанции
233. Наконец, Европейский суд не может не учитывать тот факт, что постановление о содержании под стражей от 23 декабря 2003 г. было подтверждено судом кассационной инстанции в заседании 15 января 2004 г. К этой дате защита была хорошо информирована о содержании ходатайства прокурора о содержании под стражей, и она, вероятно, встретилась со своим клиентом в нормальных условиях. Однако Европейский суд полагает, что это не могло устранить недостатков слушания в Басманном районном суде. В Постановлении по делу «Лебедев против Российской Федерации» Европейский суд принял к сведению, что постановление о содержании под стражей, принятое с процессуальными недостатками, вступило в силу немедленно, и суду кассационной инстанции потребовалось 20 дней для его проверки. С учетом данного срока Европейский суд не может согласиться с таким ретроактивным утверждением ущербного в процессуальном отношении постановления о содержании под стражей. Эта же логика применима в данном деле. Ввиду задержек (более двух недель) слушание в суде кассационной инстанции 15 января 2004 г. не могло устранить недостатки постановления о содержании под стражей от 23 декабря 2004 г., хотя бы ретроспективно.
234. Европейский суд отмечает, что слушание по вопросу о содержании под стражей 22 — 23 декабря 2003 г. характеризовалось несвоевременным получением ходатайства о содержании под стражей и невозможностью свободного общения защитников со своим клиентом. Эти недостатки в совокупности поставили защиту в положение существенного неудобства по сравнению с обвинением. При таких обстоятельствах Европейский суд заключает, что судебная проверка содержания под стражей заявителя не была совместимой с минимальными процессуальными требованиями пункта 4 статьи 5 Конвенции.
3. Слушание по вопросу содержания под стражей 20 мая 2004 г.
235. Европейский суд принимает к сведению, что слушание по вопросу содержания под стражей 20 мая 2004 г. было проведено в отсутствие заявителя или его адвокатов или обвинителя. Европейский суд учитывает, что к этому времени Конституционный Суд в своем Определении № 132-О уже дал толкование соответствующих положений УПК как наделяющих обвиняемого правом участия в слушании, на котором может быть решен вопрос о его дальнейшем содержании под стражей. Указанный подход был позднее подтвержден Постановлением Конституционного Суда № 4-П 2005 года (оба источника цитируются выше в разделе «Применимое национальное законодательство»). Власти Российской Федерации утверждали, что 20 мая 2004 г. это толкование не было известно Мещанскому районному суду, поскольку Определение Конституционного Суда от 8 апреля было опубликовано только 9 июня 2004 г. Однако этот довод не имеет значения для анализа Европейского Суда с точки зрения пункта 4 статьи 5 Конвенции. Не так важно, когда стала известна властям позиция Конституционного Суда, поскольку рассматриваемая ситуация в любом случае противоречила требованиям пункта 4 статьи 5 Конвенции. Европейский суд отмечает, что на слушании 20 мая 2004 г. районный суд продлил содержание под стражей заявителя до шести месяцев в первом постановлении о содержании под стражей после поступления дела в суд для разбирательства. При таких обстоятельствах заявителю следовало предоставить возможность изложить свою позицию по делу лично или по крайней мере через представителей, если не обоими способами. Как следует из материалов дела, заявителю не была предоставлена подобная возможность по причинам, которые остаются неизвестными. Европейский суд заключает, что имело место нарушение пункта 4 статьи 5 Конвенции в этой части.
4. Слушание по вопросу содержания под стражей 8 июня 2004 г.
236. Представляется, что в заседании 8 июня 2004 г. заявитель и его адвокаты присутствовали и могли давать объяснения. Европейский суд не усматривает иных существенных процессуальных нарушений, которые могли сделать это слушание «несправедливым» в значении пункта 4 статьи 5 Конвенции. Тот факт, что районный суд в этом слушании не привел мотивов своего решения оставить заявителя под стражей, был рассмотрен ранее с точки зрения пункта 3 статьи 5 Конвенции. Европейский суд заключает, что слушание 8 июня 2004 г. было совместимым с требованиями пункта 4 статьи 5 Конвенции.
5. Ходатайство об освобождении 16 июня 2004 г.
237. В заседании 16 июня 2004 г. заявитель подал ходатайство об освобождении в Мещанский районный суд, но суд отказал в его рассмотрении. Мещанский районный суд указал, что не вправе проверять законность содержания под стражей, примененного и продленного Басманным районным судом во время следствия и самим Мещанским районным судом 20 мая и 8 июня 2004 г.
238. Европейский суд учитывает, что действительно районный суд не вправе проверять вынесенные ранее постановления о содержании под стражей, как мог бы сделать суд кассационной инстанции. Однако ничто не препятствовало районному суду в оценке необходимости содержания заявителя под стражей в настоящее и будущее время, поскольку причины, первоначально обусловившие содержание под стражей, могли прекратить существование, а два предыдущих постановления о содержании под стражей не имели мотивировки вообще.
239. Европейский суд отмечает в этом отношении, что действующее законодательство (см. статью 255 УПК, процитированную выше в разделе «Применимое национальное законодательство») не содержит ограничений проверки длящегося содержания под стражей. УПК не устанавливает, как часто суд первой инстанции может возвращаться к вопросу о предварительном заключении. В принципе защита может подавать столько ходатайств об освобождении, сколько пожелает.
240. Конвенция гарантирует проверку содержания под стражей «через разумные интервалы» (см. с необходимыми изменениями Постановление Большой палаты по делу «Мусял против Польши» ( Musia³ v. Poland), жалоба № 24557/94, § 43, ECHR 1999-II). Однако такие интервалы не закреплены в национальном законодательстве, и заявитель поэтому не имел ясных ориентиров относительно того, когда было бы уместно подать новое ходатайство об освобождении. Согласно российскому законодательству суд вправе продлить срок содержания под стражей до шести месяцев в период судебного разбирательства, но это положение не может быть разумно истолковано как устанавливающее обязательный период содержания под стражей. Содержание под стражей в соответствии с подпунктом «c» пункта 1 статьи 5 Конвенции в течение столь длительного периода в отсутствие возможности проверки противоречило бы пункту 4 статьи 5 Конвенции, особенно при обстоятельствах, при которых, как в настоящем деле, два предшествующих постановления о содержании под стражей (от 20 мая и 8 июня 2004 г.) явно имели недостатки и не содержали никаких мотивов продолжения содержания под стражей.
241. Принимая во внимание вышеизложенное, Европейский суд заключает, что Мещанский районный суд был обязан рассмотреть ходатайство об освобождении от 16 июня 2004 г., по крайней мере, в части необходимости дальнейшего содержания под стражей. Уклонившись от этого, районный суд нарушил право заявителя, предусмотренное пунктом 4 статьи 5 Конвенции.
6. Выводы
242. Европейский суд находит, что слушания по вопросу содержания под стражей 25 октября 2003 г. и 8 июня 2004 г. были совместимы с минимальными процессуальными гарантиями, требуемыми в соответствии с пунктом 4 статьи 5 Конвенции. Что касается слушаний 22 — 23 декабря 2003 г., 20 мая и 16 июня 2004 г., власти не обеспечили заявителю адекватную проверку законности его содержания под стражей. Соответственно, имело место нарушение пункта 4 статьи 5 Конвенции в этой части.
VII. Предполагаемое нарушение пункта 4 статьи 5 Конвенции в части задержек рассмотрения жалоб на постановления о содержании под стражей
243. Заявитель также жаловался на то, что Московскому городскому суду потребовалось слишком длительное время для рассмотрения его жалоб на первоначальное постановление о заключении под стражу (от 25 октября 2003 г.) и два постановления о продлении срока содержания под стражей (от 23 декабря 2003 г. и 19 марта 2004 г.). Он ссылался на пункт 4 статьи 5 Конвенции, изложенный выше.
A. Замечания сторон
244. По мнению властей Российской Федерации, неоправданные задержки рассмотрения жалоб заявителя на постановления о содержании под стражей отсутствовали, поскольку его жалобы всегда направлялись стороне обвинения для получения замечаний. Жалобы заявителя на постановления о продлении срока содержания под стражей в период судебного разбирательства уже были рассмотрены в течение менее чем месяца после их получения судом, то есть в пределах сроков, предусмотренных национальным законодательством. В четырех случаях жалобы были рассмотрены в течение 10 — 20 дней с момента их получения судом кассационной инстанции, в двух случаях задержки были более значительными, но оправданными при данных обстоятельствах.
245. Заявитель утверждал, что, вопреки требованиям национального законодательства, имела место значительная задержка слушаний суда кассационной инстанции относительно первого, второго и третьего постановлений о содержании под стражей. Как утверждает заявитель, рассмотрение жалоб защиты на первые три постановления о содержании под стражей продолжалось 17, 23 и 54 дня соответственно.
B. Мнение Европейского суда
246. Европейский суд напоминает, что в соответствии с пунктом 4 статьи 5 Конвенции заключенный имеет право на безотлагательное рассмотрение судом правомерности его заключения под стражу. Европейский суд уже рассматривал проблему задержек рассмотрения жалоб на постановления о содержании под стражей в ряде российских дел, включая упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Лебедев против Российской Федерации» (§ 95). Разрешая вопрос о том, было ли ходатайство об освобождении рассмотрено «безотлагательно», Европейский суд применяет тот же подход, что и в отношении гарантий разумного срока, предусмотренных пунктом 3 статьи 5 и пункта 1 статьи 6 Конвенции: он должен быть разрешен с учетом обстоятельств конкретного дела. Принимается во внимание старательность, проявленная властями, задержки, за которые несет ответственность заявитель, и иные факторы, вызывающие задержку, за которую не может нести ответственность государство (см., например, Постановление Европейского суда по делу «Ребок против Словении» (Rehbock v. Slovenia), жалоба № 29462/95, § 85 — 86, ECHR 2000-XII, Постановление Европейского суда от 21 декабря 2000 г. по делу «Яблонский против Польши» (Jablonski v. Poland), жалоба № 33492/96, § 91 — 94, и Постановление Европейского суда от 30 ноября 2000 г. по делу «G.B. против Швейцарии» (G.B. v. Switzerland), жалоба № 27426/95, § 34 — 39).
1. Безотлагательность проверки постановлений о содержании под стражей от 25 октября и 23 декабря 2003 г.
247. Обращаясь к настоящему делу, Европейский суд учитывает, что заявитель исчислял задержки рассмотрения его жалоб с дат соответствующего постановления о содержании под стражей Басманным районным судом. Вместе с тем правильнее исчислять истекший срок с момента, когда защита подала жалобу, поскольку ответственность за предшествующий период не может быть возложена на государство. Отсюда следует, что в отношении первых двух постановлений о содержании под стражей власти Российской Федерации несут ответственность за задержки в пять и 16 дней соответственно. Европейский суд отмечает, что призван рассмотреть вопрос о безотлагательности разбирательства в суде кассационной инстанции, в котором первоначальное постановление о содержании под стражей было вынесено судебным органом. При таких обстоятельствах он заключает, что задержки в пять и 16 дней не составляют нарушения требования «безотлагательности», предусмотренного пунктом 4 статьи 5 Конвенции.
2. Безотлагательность проверки постановления о содержании под стражей от 19 марта 2004 г.
248. Что касается третьей задержки, составлявшей один месяц и девять дней (то есть со 2 апреля 2004 г., даты подачи последней жалобы, по 12 мая 2004 г., даты проведения заседания суда кассационной инстанции), власти Российской Федерации объясняли ее необходимостью получения письменных замечаний стороны обвинения. Власти Российской Федерации не ссылались на иные объективные причины, способные задержать рассмотрение жалобы. При данных обстоятельствах Европейский суд полагает, что задержка, допущенная при рассмотрении жалобы на третье постановление о содержании под стражей, являлась чрезмерной (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Лебедев против Российской Федерации», § 102, в котором период в 27 дней был признан чрезмерным при аналогичных обстоятельствах). Европейский суд, соответственно, заключает, что имело место нарушение пункта 4 статьи 5 Конвенции в этой части.
VIII. Предполагаемое нарушение статьи 18 Конвенции
249. Заявитель жаловался в соответствии со статьей 18 Конвенции на то, что государство использовало уголовное преследование в политических целях и для присвоения активов компании. Статья 18 Конвенции предусматривает:
«Ограничения, допускаемые в... Конвенции в отношении указанных прав и свобод, не должны применяться для иных целей, нежели те, для которых они были предусмотрены».
A. Замечания сторон
250. Власти Российской Федерации полагали, что утверждения заявителя о политических мотивах его уголовного преследования не подкреплены материалами дела. Власти Российской Федерации сослались на приговор, вынесенный в деле заявителя, как на доказательство того, что обвинения против него являлись серьезными и реальными. Они также описали события, предшествовавшие началу расследования деятельности управляющих «ЮКОСа», особенно что касается дела «Апатита».
251. Заявитель поддержал свое утверждение о том, что его уголовное преследование являлось политически мотивированным. Заявитель указал, что вышеизложенные материалы являются убедительным доказательством конечных целей, противоречащих статье 18 Конвенции. Он как минимум предоставил «доказуемые данные, свидетельствующие о нарушении этого положения» (Решение от 11 мая 2000 г. по делу «Оутс против Польши» (Oates v. Poland), жалоба № 35036/97), которые власти Российской Федерации полностью оставили без рассмотрения. Тот факт, что он был осужден, ни в коей мере не исключает ненадлежащих мотивов предъявления обвинений. Кроме того, с точки зрения конвенционного права, несущественно, имелись ли доказательства, оправдывающие возбуждение преследования, если фактически оно было возбуждено «для иных целей» (см. Постановление Европейского суда от 19 мая 2004 г. по делу «Гусинский против Российской Федерации» (Gusinskiy v. Russia, жалоба № 70726/01). Действительно, тот факт, что он был приговорен к длительному сроку лишения свободы, подкреплял предположение о политической мотивации. Подготовительные материалы к статье 18 Конвенции указывали, что разработчики этого положения стремились обеспечить с его помощью защиту от применения ограничений, вытекающих из желания государства защитить себя в соответствии «с политической тенденцией, которую оно представляет» и желания государства действовать «против оппозиции, которую оно находит опасной». Заявитель поддержал свой довод о том, что его задержание и последующее заключение под стражу 25 октября, всего за несколько недель до выборов в Государственную Думу Российской Федерации 7 декабря 2003 г. и незадолго до окончания слияния «Сибнефти» и «ЮКОСа», осуществлялось государством в рамках мер, направленных против оппозиции, которую она считала «опасной», в нарушение статьи 18 Конвенции.
252. Заявитель полагал, что данная деятельность рассматривалась руководством страны как нарушение лояльности и угроза национальной экономической безопасности. В качестве контрмеры власти предприняли массированную атаку против заявителя и его компании, коллег и друзей.
253. В поддержку своих утверждений заявитель представил публикации международных и российских средств массовой информации, различных правительственных и неправительственных организаций, доклад ПАСЕ «Обстоятельства ареста и преследования высших руководителей „ЮКОСа“ (опубликованный 29 ноября 2004 г. специальным докладчиком ПАСЕ Лойтхойсер-Шнарренбергер), резолюции сената США по этому вопросу, доклады Европейского парламента, документы английской палаты общин, решения английских судов по делам об экстрадиции нескольких бывших управляющих „ЮКОСа“ в Россию, а также решения кипрских, голландских и швейцарских судов о том, что преследование заявителя являлось политически мотивированным. В частности, заявитель ссылался на формулировку Федерального суда Швейцарии, который в августе 2007 года установил, что факты при их анализе в совокупности „явно подтверждают подозрение о том, что уголовное дело действительно использовалось действующей властью в качестве инструмента с целью подчинения класса богатых „олигархов“ и оттеснения потенциальных или объявленных политическими соперников». Заявитель также цитировал публичные заявления ряда высокопоставленных российских должностных лиц, которые признавали, что дело «ЮКОСа» имело политический подтекст (Греф, Илларионов, Шувалов, Миронов, Касьянов и некоторые другие). Заявитель предоставил свидетельские показания нескольких бывших руководителей «ЮКОСа», а также ссылался на свои объяснения по делу «Ходорковский против Российской Федерации» (Khodorkovskiy v. Russia) (N 2), жалоба № 11082/06, которые содержали более подробный анализ его политической деятельности и предпринимательских проектов.
B. Мнение Европейского суда
254. Европейский суд напоминает, что он уже установил, что, по крайней мере, в одном отношении власти руководствовались ненадлежащими мотивами. Так, Европейский суд признал, что заявитель был задержан в Новосибирске не в качестве свидетеля, а в качестве подозреваемого. Однако утверждение заявителя в соответствии со статьей 18 Конвенции отличалось от его доводов с точки зрения статьи 5 Конвенции. Заявитель утверждал, что все уголовное преследование управляющих «ЮКОСа», включая его самого, являлось политически и экономически мотивированным. Европейский суд напоминает в этом отношении, что «статья 18 Конвенции не имеет автономного значения. Она может применяться только во взаимосвязи с иными статьями Конвенции» (см. Постановление Европейского суда по делу «Гусинский против Российской Федерации» (Gusinskiy v. Russia), жалоба № 70276/01, § 75, ECHR 2004-IV). С учетом вышеизложенного Европейский суд рассмотрит утверждения заявителя с точки зрения статьи 18 Конвенции во взаимосвязи с его жалобой на нарушение статьи 5 Конвенции, упоминавшейся выше.
255. Европейский суд напоминает, что вся структура Конвенции основана на общем предположении о том, что публичные власти в государствах-участниках действуют добросовестно. Действительно, любая публичная политика или индивидуальная мера может иметь «скрытые планы», и презумпция добросовестности является опровержимой. В то же время заявитель, утверждающий, что его права и свободы ограничены по ненадлежащим мотивам, должен убедительно доказать, что реальная цель властей расходилась с провозглашенной (или той, которая может быть разумно выведена из контекста). Одно лишь подозрение в том, что власти использовали свои полномочия для некой иной цели по отношению к тем, которые определены в Конвенции, не является достаточным для доказывания нарушения статьи 18 Конвенции.
256. В отношении утверждений о нарушении статьи 18 Конвенции Европейский суд применяет весьма строгий стандарт доказывания. Как следствие, всего в нескольких делах было установлено нарушение этого положения Конвенции. Так, в деле «Гусинский против Российской Федерации» (Gusinskiy v. Russia) (жалоба № 70276/01, § 73 - 78, ECHR 2004-... (извлечения)) Европейский суд признал, что свобода заявителя была ограничена, в частности, для цели, отличной от упомянутых в статье 5 Конвенции. Европейский суд в этом деле основал свои выводы на соглашении, подписанном Гусинским и федеральным Министром по делам печати. Из данного соглашения с очевидностью следовало, что содержание под стражей заявителя было применено в целях его принуждения к продаже своей медиакомпании государству. В деле «Чеботари против Молдавии» (Cebotari v Moldova) (жалоба № 35615/06, § 46 и последующие, Постановление Европейского суда от 13 ноября 2007 г.) Европейский суд установил нарушение статьи 18 Конвенции в контексте, позволявшем наглядно связать задержание заявителя с жалобой, находившейся на рассмотрении Европейского суда. Однако такие дела остаются редкими (см. в качестве противоположного примера Постановление Большой палаты по делу «Сысоева и другие против Латвии» (Sisojeva and Others v. Latvia), жалоба № 60654/00, § 129, ECHR 2007-II). В частности, Европейский суд отмечает, что прецедентная практика Европейского суда не подкрепляет предположение заявителя о том, что при наличии доказуемых данных о ненадлежащем мотиве бремя доказывания переходит к государству-ответчику. Европейский суд полагает, что бремя доказывания в таком контексте остается у заявителя.
257. В настоящем деле заявитель ссылался на различные источники, подкреплявшие его утверждение о «ненадлежащем мотиве». Во-первых, он предлагал Европейскому суду рассмотреть факты относительно его предпринимательской и политической деятельности, а также основных направлений политики, проводимой президентской администрацией в период, относящийся к обстоятельствам дела. Действительно, данные факты не могут игнорироваться. В частности, Европейский суд признает, что заявитель имел политические амбиции, которые предположительно расходились с направлением политики администрации, что заявитель в качестве богатого и влиятельного человека мог стать серьезным политическим деятелем и уже поддерживал оппозиционные партии и что именно государственная компания извлекла наибольшую выгоду от ликвидации промышленной империи заявителя.
258. С другой стороны, любое лицо в положении заявителя могло бы выступать с аналогичными утверждениями. В действительности было бы невозможно преследовать подозреваемого с совокупностью параметров заявителя без далеко идущих политических последствий. Тот факт, что политические оппоненты или конкуренты заявителя в бизнесе могли прямо или косвенно извлечь выгоду из его лишения свободы, не может являться препятствием для преследования властями такого лица при наличии серьезных обвинений против него. Иными словами, высокий политический статус не приносит иммунитета. Европейский суд убежден, что обвинения против заявителя составляли «разумное подозрение» в значении подпункта «c» пункта 1 статьи 5 Конвенции.
259. Тем не менее сочетание вышеупомянутых факторов заставило многих предполагать, что преследование заявителя было обусловлено желанием устранить его с политической арены и в то же время присвоить его состояние. Заявитель придает большое значение этим мнениям. В частности, он ссылается на резолюции политических органов, неправительственных организаций, заявления различных публичных фигур и так далее. Европейский суд принимает к сведению данные мнения. Однако он должен учитывать, что политический процесс и судопроизводство имеют фундаментальные отличия. Занять определенную позицию часто намного легче политику, чем судье, поскольку судья должен основывать свое решение только на доказательствах в юридическом смысле.
260. Наконец, Европейский суд обращается к выводам нескольких европейских судов в разбирательствах, затрагивавших бывших управляющих «ЮКОСа» и активов «ЮКОСа». Эти выводы, возможно, представляют собой наиболее убедительный довод в пользу жалобы заявителя на нарушение статьи 18 Конвенции. Вместе с тем доказательства и правовые доводы указанных судов могли отличаться от тех, которые содержатся в рассматриваемом деле. Но даже если предположить, что все суды имели дело с одними и теми же доказательствами и доводами, Европейский суд напоминает, что его собственный стандарт доказывания в делах о нарушении статьи 18 Конвенции является весьма высоким и может отличаться от тех, которые применяются на национальном уровне. Европейский суд признает, что дело заявителя может вызвать серьезное подозрение относительно реальных намерений властей, и это состояние подозрения могло быть достаточным для отказа национальных судов в экстрадиции, правовой помощи, введении мер против российского правительства, присуждения денежных компенсаций и так далее. Однако оно не является достаточным для заключения Европейского суда о том, что весь правовой механизм государства-ответчика в настоящем деле изначально являлся средством злоупотребления, что с начала и до конца власти действовали недобросовестно и с явным пренебрежением Конвенцией. Это весьма серьезное утверждение, которое требует неопровержимого и прямого доказывания. Такое доказывание, в отличие от упоминавшегося выше дела «Гусинский против Российской Федерации», в рассматриваемом деле отсутствует.
261. При таких обстоятельствах Европейский суд не может установить, что в настоящем деле требования статьи 18 Конвенции были нарушены.
IX. Применение статей 41 и 46 Конвенции
262. Статья 41 Конвенции предусматривает:
«Если Европейский суд объявляет, что имело место нарушение Конвенции или Протоколов к ней, а внутреннее право Высокой Договаривающейся Стороны допускает возможность лишь частичного устранения последствий этого нарушения, Европейский суд, в случае необходимости, присуждает справедливую компенсацию потерпевшей стороне».
Статья 46 Конвенции в соответствующей части предусматривает:
«1. Высокие Договаривающиеся Стороны обязуются исполнять окончательные постановления Суда по любому делу, в котором они выступают сторонами.»
2. Окончательное постановление Суда направляется Комитету министров, который осуществляет надзор за его исполнением».
A. Ущерб
263. Заявитель не требовал компенсации материального ущерба, хотя, по его словам, его материальные потери вследствие задержания и последующего уголовного преследования были весьма значительными. Что касается морального вреда, заявитель требовал 10000 евро, которые он характеризовал как «намеренно скромное» требование. Власти Российской Федерации настаивали на том, что даже подобное требование являлось чрезмерным и что в случае признания Европейским судом какого-либо нарушения Конвенции установление факта нарушения Конвенции само по себе являлось бы достаточно справедливой компенсацией.
264. Европейский суд отмечает, что в настоящем деле он установил ряд нарушений статей 3 и 5 Конвенции. Эти нарушения причинили заявителю определенные страдания и разочарование, которые не могут быть компенсированы простым установлением нарушений. Оценивая указанные обстоятельства на справедливой основе, Европейский суд присуждает заявителю требуемую сумму, то есть 10000 евро по данному основанию, а также любой налог, подлежащий начислению на указанную выше сумму.
B. Судебные расходы и издержки
265. Заявитель требовал 14543 евро в качестве компенсации судебных расходов и издержек в связи с участием в разбирательстве одной из его защитников — Москаленко. Заявитель предоставил копию соглашения между женой заявителя Ходорковской и Москаленко о представлении интересов заявителя в Европейском суде, а также ряд документов, подтверждающих уплату Москаленко сумм, причитающихся в связи с соглашением. Общая сумма, уплаченная заявителем за услуги Москаленко, составила 500000 рублей (что соответствовало 14543 евро на момент заключения соглашения).
266. Власти Российской Федерации полагали, что сумма, требуемая заявителем, являлась необоснованной.
267. С учетом документов, предоставленных заявителем, рассмотренного конвенционного вопроса и процедуры, принятой Европейским судом в настоящем деле, Европейский суд находит, что расходы, возмещения которых требует заявитель, действительно были понесены и являлись разумными по размеру. При таких обстоятельствах Европейский суд находит возможным присудить заявителю всю сумму, требуемую в качестве компенсации судебных расходов и издержек, понесенных представителем заявителя, а именно 14543 евро, а также любой налог, обязанность уплаты которого может быть возложена на заявителя в связи с этой суммой.
C. Процентная ставка при просрочке платежей
268. Европейский суд полагает, что процентная ставка при просрочке платежей должна определяться исходя из предельной кредитной ставки Европейского Центрального банка плюс три процента.
D. Конкретные меры индивидуального характера
269. Со ссылкой на прецедентную практику Европейского суда в соответствии со статьей 46 Конвенции заявитель, наконец, просил Европейский суд указать российскому государству-ответчику на конкретные меры индивидуального характера, как это делалось Европейским судом в ряде предшествующих дел. В частности, он просил Европейский суд дать властям Российской Федерации указание об обеспечении того, чтобы заявитель не содержался в клетке любого рода во время последующих разбирательств, и, при необходимости, допуска международных наблюдателей для проверки условий его содержания. Власти Российской Федерации не предоставили конкретных объяснений в этой части требования заявителя.
270. Европейский суд напоминает в этом отношении, что его постановления имеют в значительной степени деклараторный характер и что в целом, прежде всего, государства обязаны избирать под надзором Комитета министров средства, которые должны быть применены в рамках национальной правовой системы для исполнения обязательства с точки зрения статьи 46 Конвенции. Европейский суд может указывать на вид меры только в исключительном порядке, например, для прекращения системной проблемы, как в деле «Броневский против Польши» (Broniowski v. Poland) (Постановление Большой палаты, жалоба № 31443/96, § 194, ECHR 2004-V), или для прекращения длящейся ситуации, как в деле «Хасан и Эйлем Зенгин против Турции» (Hasan and Eylem Zengin v. Turkey) (жалоба № 1448/04, § 84, ECHR 2007-XI, см. также Постановление Европейского суда по делу «L. против Литвы» (L. v. Lithuania), жалоба № 27527/03, § 74, ECHR 2007-X). В других исключительных случаях характер установленного нарушения может не оставлять реального выбора мер, требуемых для его устранения, и Европейский суд может решить указать только одну такую меру (см. упоминавшееся выше <*> Постановление Европейского суда по делу «Ассанидзе против Грузии», см. также Постановление Европейского суда от 17 января 2008 г. по делу «Аббасов против Азербайджана» (Abbasov v. Azerbaijan), жалоба № 24271/05, § 35 и последующие, и Постановление Европейского суда от 22 декабря 2008 г. по делу «Алексанян против Российской Федерации» (Aleksanyan v Russia), жалоба № 46468/06, § 240). Наконец, в некоторых ситуациях Европейский суд указывал государству-ответчику, как устранить нарушения, установленные в деле заявителя, например, путем возобновления разбирательства, являвшегося несправедливым в своей основе (см. Постановление Европейского суда от 8 октября 2009 г. по делу «Максимов против Азербайджана» (Maksimov v. Azerbaijan), жалоба № 38228/05, § 46), или передачи пенсионных прав заявителя в конкретный пенсионный фонд (см. Постановление Европейского суда от 20 ноября 2007 г. по делу «Каранович против Боснии и Герцеговины» ( Karanoviæ v. Bosnia and Herzegovina), жалоба № 39462/03, § 28 и последующие).
<*> Постановление Большой палаты от 8 апреля 2004 г. по делу «Ассанидзе против Грузии» (Assanidze v. Georgia), жалоба № 71503/01, в тексте настоящего Постановления упоминается впервые (прим. переводчика).
271. Обращаясь к настоящему делу, Европейский суд полагает, что требование заявителя о конкретных мерах не относится к какой-либо из этих категорий. Заявитель не просил Европейский суд указать властям Российской Федерации на то, как могут быть устранены нарушения, допущенные ранее, но фактически просил Европейский суд предотвратить будущие возможные нарушения подобного рода. Однако основная функция Европейского суда заключается в рассмотрении фактов, а не в построении предположений на будущее, особенно если эти предположения зависят от множества факторов и, следовательно, могут быть спекулятивными. Европейский суд полагает, что обстоятельства настоящего дела отличаются от упоминавшихся выше дел Броневского, Хасана и Эйлема Зенгина или Алексаняна. Европейский суд полагает, что в настоящем деле отсутствует необходимость указания в соответствии со статьей 46 Конвенции какой-либо конкретной меры государству-ответчику помимо уплаты справедливой компенсации. Определение иных мер на основании материально-правовых выводов Европейского суда в данном деле, следовательно, относится на усмотрение Комитета министров.
-
постановил, что по делу требования статьи 3 Конвенции в части условий содержания заявителя под стражей в следственном изоляторе № ИЗ-77/1 с 25 по 27 октября 2003 г. нарушены не были;
-
постановил, что по делу требования статьи 3 Конвенции в части условий содержания заявителя под стражей в следственном изоляторе № ИЗ-99/1 с 27 октября 2003 г. по 8 августа 2005 г. нарушены не были;
-
постановил, что имело место нарушение статьи 3 Конвенции в части условий содержания заявителя под стражей в следственном изоляторе № ИЗ-77/1 с 8 августа по 9 октября 2005 г.;
-
постановил, что имело место нарушение статьи 3 Конвенции в части условий в зале судебных заседаний до и во время судебного разбирательства;
-
постановил, что имело место нарушение подпункта «b» пункта 1 статьи 5 Конвенции в части задержания заявителя в Новосибирске 25 октября 2003 г.;
-
постановил, что по делу требования подпункта «c» пункта 1 статьи 5 Конвенции нарушены не были;
-
постановил, что имело место нарушение пункта 3 статьи 5 Конвенции в связи с тем, что длительное содержание заявителя под стражей не было оправдано неотложными мотивами, перевешивающими презумпцию личной свободы;
-
постановил, что по делу требования пункта 4 статьи 5 Конвенции в части порядка применения к заявителю меры пресечения в виде содержания под стражей 25 октября 2003 г. нарушены не были;
-
постановил, что имело место нарушение пункта 4 статьи 5 Конвенции в части порядка продления меры пресечения в виде содержания под стражей заявителя на слушании 22 — 23 декабря 2003 г.;
-
постановил, что имело место нарушение пункта 4 статьи 5 Конвенции в части порядка продления меры пресечения в виде содержания под стражей заявителя 20 мая 2004 г.;
-
постановил, что по делу требования пункта 4 статьи 5 Конвенции в части порядка подтверждения меры пресечения в виде содержания под стражей заявителя 8 июня 2004 г. нарушены не были;
-
постановил, что имело место нарушение пункта 4 статьи 5 Конвенции в части отказа Мещанского районного суда в рассмотрении ходатайства заявителя об освобождении 16 июня 2004 г.;
-
постановил, что по делу требования пункта 4 статьи 5 Конвенции в части безотлагательности пересмотра постановления о содержании под стражей от 25 октября и 23 декабря 2003 г. нарушены не были;
-
постановил, что имело место нарушение пункта 4 статьи 5 Конвенции в части безотлагательности пересмотра постановления о содержании под стражей от 19 марта 2004 г.;
-
постановил, что по делу требования статьи 18 Конвенции нарушены не были;
a) государство-ответчик обязано в течение трех месяцев со дня вступления настоящего Постановления в силу в соответствии с пунктом 2 статьи 44 Конвенции выплатить заявителю следующие суммы, подлежащие переводу в рубли по курсу, который будет установлен на день выплаты, а также любые налоги, подлежащие начислению на указанные суммы:
i) 10000 евро (десять тысяч евро), а также любой налог, подлежащий начислению на указанную выше сумму, в качестве компенсации морального вреда;
ii) 14543 евро (четырнадцать тысяч пятьсот сорок три евро), а также любой налог, обязанность уплаты которого может быть возложена на заявителя в связи с этой суммой, в качестве компенсации судебных расходов и издержек;
b) с даты истечения указанного трехмесячного срока и до момента выплаты на эти суммы должны начисляться простые проценты, размер которых определяется предельной кредитной ставкой Европейского центрального банка, действующей в период неуплаты, плюс три процента; 17) отклонил требование заявителя об указании конкретных мер в соответствии со статьей 46 Конвенции.
Совершено на английском языке, уведомление о Постановлении направлено в письменном виде 31 мая 2011 г. в соответствии с пунктами 2 и 3 правила 77 Регламента Суда.
EUROPEAN COURT OF HUMAN RIGHTS
CASE OF KHODORKOVSKIY v. RUSSIA (Application No. 5829/04)
<*> This judgment will become final in the circumstances set out in Article 44 § 2 of the Convention. It may be subject to editorial revision.
In the case of Khodorkovskiy v. Russia,
The European Court of Human Rights (Former First Section), sitting as a Chamber composed of:
and Søren Nielsen, Section Registrar,
Having deliberated in private on 10 May 2011,
PROCEDURE
1. The case originated in an application (No. 5829/04) against the Russian Federation lodged with the Court under Article 34 of the Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms («the Convention») by a Russian national, Mr Mikhail Borisovich Khodorkovskiy («the applicant»), on 9 February 2004.
2. The applicant was represented by Ms K. Moskalenko, a lawyer practising in Moscow, Mr Wolfgang Peukert, a lawyer practising in Strasbourg, Mr Nicholas Blake, and Mr Jonathan Glasson, lawyers practising in London. The Russian Government («the Government») were represented by Mr P. Laptev and Ms V. Milinchuk, the former Representatives of the Russian Federation at the European Court of Human Rights, and subsequently by their Representative, Mr G. Matyushkin.
3. The applicant alleged, in particular, that conditions in the remand prisons where he was detained and in the courtroom during his trial were contrary to Article 3 of the Convention, that his arrest and subsequent detention pending investigation and trial was contrary to Article 5 of the Convention, and that the criminal proceedings against him were politically motivated, contrary to Article 18 of the Convention.
4. By a decision of 7 May 2009 the Court declared the application partly admissible.
5. The applicant and the Government each filed further written observations (Rule 59 § 1) on the merits. The Chamber having decided that no hearing on the merits was required (Rule 59 § 3 in fine), the parties replied in writing to each other's observations.
THE FACTS
I. The circumstances of the case
6. The applicant was born in 1963. He was detained in a penal colony in Krasnokamensk, Chita Region, and he is currently detained in Moscow in connection with another criminal case pending against him.
A. The applicant's business and political activities
7. Before his arrest in 2003 the applicant was a businessmen and one of the richest persons in Russia. Thus, he was a board member and the major shareholder of Yukos, a large oil company (hereinafter «the company», liquidated in 2007). He also controlled several other mining, industrial and financial companies affiliated with Yukos (hereinafter referred to as «the Yukos group»). Most of those companies were created as a result of the privatisation of State-controlled enterprises in the mid-1990s.
8. In the period 2002 — 2003 the Yukos group was pursuing a number of large-scale business projects. Thus, Yukos was engaged in merger talks with Sibneft, another large Russian oil company, and with the US-based company Exxon Mobil. Yukos was also planning to build a pipeline to the Arctic Ocean in order to export natural gas to the western part of Europe. Lastly, Yukos and the State company Rosneft were involved in a public struggle for control of certain oilfields.
9. At the same time the applicant became involved in politics. At the beginning of 2003 he announced that he would allocate significant funds to support the opposition parties Yabloko and SPS (Soyz Pravykh Sil) He also made certain public declarations criticising alleged anti-democratic trends in Russian internal policy. The applicant funded a non-profit NGO, «Open Russia Foundation» in order to promote certain political values in Russian society.
B. The Apatit case
10. One of the companies affiliated with Yukos was Apatit, a large mining enterprise, producing apatite concentrate. Yukos controlled a 20% shareholding in Apatit.
11. Apatit was privatised in 1994. In the following years the authorities made several attempts to return Apatit to State control, claiming that the money due under the privatisation contract had not been paid by the buyers. In March 2002 Mr Lebedev, one of the top managers in the Yukos group and the applicant's personal friend, proposed a friendly settlement of the dispute on behalf of the buyers. The State privatisation authority having accepted that offer, on 19 November 2002 a friendly settlement was reached. It was approved by a commercial court.
12. In November 2002 the governors of the Smolensk Region, the Tula Region and the Tambov Region wrote a letter to the then General Prosecutor of the Russian Federation, Mr Ustinov. In that letter they complained that Apatit was abusing its dominant position on the apatite concentrate market and boosting prices of phosphate fertilisers, which, in turn, increased food prices. They also alleged that Apatit was using various schemes to evade or minimise taxes. They urged General Prosecutor Ustinov to return Apatit to State control and to apply anti-trust measures in order to make Apatit reduce prices.
13. In December 2002 the governor of the Pskov Region wrote to the then President of the Russian Federation, Mr Putin. He drew the President's attention to the friendly settlement in respect of the Apatit shares and claimed that its terms were contrary to the interests of the State, since the amount received by the State in pursuance to that settlement was significantly lower than the market price of the shares.
14. On 16 December 2002 the then President Putin issued Directive No. Pr-2178 requiring reports to be obtained in relation to the acquisition of the Apatit shares. In particular, he inquired whether there had been «violations of the existing legislation committed during the sale of shares in Apatit plc» and whether the State had suffered any loss as a consequence of the friendly settlement that had been approved by the Commercial Court of Moscow in 2002.
15. A wide ranging investigation then took place involving the Prime Minister, the General Prosecutor, the Ministry of Finance, the Ministry of Natural Resources, the Ministry of Industry and Science, and the Ministry of Taxes. In January 2003 the General Prosecutor wrote to the President that the privatisation of Apatit and its business activities had been suspicious, and that further inquiry was needed.
16. On 28 April 2003 the General Prosecutor wrote to the President informing him that the General Prosecutor's Office (GPO) had concluded that there was no need to take further action. The inquiry had not established that Apatit had been abusing its position on the market or that the amount of the friendly settlement reached with the State privatisation agency had been unfair. The terms of the friendly settlement had been approved by the Prime Minister, Mr Kasyanov. Apatit's tax payments had been constantly monitored by the Ministry of Taxes; although Apatit and its affiliates had been subjected to various penalties and financial sanctions in the past, and a new audit was underway, the General Prosecutor's Office did not see any reason to start criminal proceedings in this respect.
17. Nonetheless, on 20 June 2003 a criminal case was opened against Apatit; the situation concerning the acquisition of the Apatit shares later formed one of the main charges against the applicant. In the following months the scope of the investigation was broadened: the investigative team discovered evidence of tax evasion and business fraud in the business activities of the companies affiliated with Yukos.
18. On 2 July 2003 Mr Lebedev was arrested in connection with the Apatit case.
19. On 4 July 2003 the applicant was summoned to the General Prosecutor's Office and interviewed as a witness in the Apatit case.
20. In the summer and autumn of 2003 the prosecution carried out several searches of the premises of Yukos and the offices of the applicant's lawyer, Mr Drel, and also searched the headquarters of the political party Yabloko. Further, several leading executives of Yukos and affiliated companies were arrested; several others left Russia. Some of those who had left then settled in the United Kingdom. The prosecution authorities sought their extradition to Russia, but the British courts refused on the grounds that their prosecution was politically motivated and they would not receive a fair trial in Russia. The applicant produced copies of the decisions of the British courts in those extradition proceedings.
21. At the same time senior officials in the General Prosecutor's Office publicly declared that charges might be brought against other senior managers of Yukos and affiliated companies. The applicant did not leave the country and continued his activities, including business trips in Russia and abroad.
C. The applicant's apprehension and detention pending investigation and trial
1. The applicant's apprehension in Novosibirsk on 25 October 2003
22. On 23 October 2003, whilst the applicant was away from Moscow on a business trip to eastern Russia, an investigator summoned him to appear in Moscow as a witness on 24 October 2003 at noon. The summons was delivered to the applicant's office on 23 October at 3 p.m. by investigators Mr F. and Mr Sh. The applicant's staff told them that the applicant was away from Moscow until 28 October 2003. Yukos staff also sent the General Prosecutor's Office a telegram explaining the reasons for the applicant's absence from Moscow.
23. On 24 October 2003 Mr F. and Mr Sh. wrote a report to the leading investigator, Mr K., in which they informed Mr K. about the applicant's absence. On the same day, the applicant having missed the appointment, the investigator K. ordered his enforced attendance for questioning and instructed the police to implement that order.
24. In the early morning of 25 October 2003 a group of armed law-enforcement officers approached the applicant's aeroplane on an airstrip in Novosibirsk, apprehended him, and flew him to Moscow.
25. The applicant's lawyer complained about the enforced attendance order to the Basmanniy District Court of Moscow. He asserted that the applicant had had a good reason for missing the interview: he had been out of town on a business trip and had not personally received the summons. As a witness he had been free to travel. On 27 January 2004 the court dismissed the complaint. The court stated that it had been impossible to hand over the summons of 23 October 2003 directly into the applicant's hands, so the applicant had been notified about the questioning through the Yukos headquarters. The court concluded that the decision of 24 October 2003 to bring the applicant to Moscow for questioning had been issued in compliance with the Code of Criminal Procedure and the Constitution.
2. First detention order (25 October 2003)
26. Once in Moscow the applicant was brought before the investigator at 11 a.m. on 25 October 2003. The investigator explained to the applicant why he had been apprehended and interviewed him as a witness in connection with the applicant's personal income tax payments for the years 1998 — 2000. Thereafter the applicant was informed that he was being charged in connection with a number of crimes, namely the fraudulent acquisition of the Apatit shares in 1998, misappropriation of the Apatit proceeds, misappropriation of Yukos assets and corporate tax evasion and personal tax evasion schemes allegedly used by Yukos and the applicant personally in 1999 — 2000. The investigator drew up a charge sheet describing the essence of the charges against the applicant. It was 35 pages long and was read out to the applicant at 2.20 p.m. The applicant was then interviewed as a defendant in that case but refused to testify since one of his lawyers was absent. Following the interview, at 3 p.m. on 25 October 2003 the investigator requested the Basmanniy District Court to detain the applicant pending investigation. The request was nine pages long and, according to the applicant, had been prepared in advance.
27. The court heard this request at 4.35 p.m. The applicant was assisted by one of his lawyers, Mr Drel. The prosecution requested the proceedings to be held in camera, referring to the materials of the case file which should not be disclosed. The defence requested a public hearing, but the court, on an application by the prosecutor, decided to hold the hearing in camera, referring to a need to guarantee the defendant's rights. The court heard the public prosecutor, the applicant and the applicant's counsel and examined certain documents from the case file produced by the prosecution. The defence submitted that the applicant had attended promptly for questioning when he had first been requested to do so, in July 2003, and that he had been unable to attend the second questioning for legitimate reasons, as he had had no personal knowledge of the summons. The defence pleaded in favour of the applicant's release on bail. However, as the Government indicated, the defence did not indicate the amount of the proposed bail.
28. At the end of the hearing, which lasted about five hours, the court issued a detention order, referring to Articles 108 of the Code of Criminal Proceedings (see the «Relevant domestic law» part below). The court summarised the charges against the applicant, the arguments put forward by the parties and the procedural history of the case. The main reasons for the detention were as follows:
«[The applicant] is accused of serious crimes punishable by over two years' imprisonment, committed in concert with others and over a long period. The circumstances of the crimes, [the applicant's] personality, and his position as head of Yukos suggest that, if he remained at large, the applicant may influence witnesses and other participants in the trial, hide or destroy evidence..., or commit further crimes.»
[The applicant's] accomplices have fled from the prosecution. [The applicant] might also flee because he has a travel passport and money in foreign banks».
29. The court referred to the applicant's family situation, his residence in Moscow and his health condition, and found that there was no reason for choosing a milder measure of restraint. As to the applicant's assertion that the prosecution had produced no evidence of his implication in the impugned crimes, the court noted as follows:
«This argument... shall not be examined on the merits, since the criminal case is still at the stage of the pre-trial investigation, and the court cannot express its opinion as to the guilt [of the applicant], proof of his guilt or the correctness of the legal qualification of Mr Khodorkovskiy's acts».
30. The court order did not establish the duration of the applicant's pre-trial detention.
31. On 3 November 2003 the applicant resigned from his position as Chief Executive of Yukos.
32. On 5 November the applicant's lawyer handed over the applicant's foreign travel passports to the prosecution.
33. On 6 November 2003 the applicant's lawyers appealed against the detention order. They asserted, among other things, that the reasons for the detention were insufficient, that the hearing in camera had been unlawful and that the applicant had not committed any criminal offences.
34. On 11 November 2003 the Moscow City Court upheld the detention order. The hearing took place in camera, without the applicant but in the presence of his lawyers. The city court expanded on the district court's reasons:
«[The applicant] owns a large stake in Group Menatep Ltd., a company registered in Gibraltar..., has financial influence, [and] enjoys prestige with public bodies and companies. Employees of companies controlled by [the applicant] depend on him financially and otherwise...»
35. The City Court also found that the materials of the case file contained sufficient evidence to suspect the applicant of having committed the impugned offences. It established, further, that the domestic law allowed the detention hearing to be held in camera, in order to keep the materials of the pre-trial investigation secret and protect the interests of the defendant. The City Court also failed to fix the duration of the period of detention.
3. Seizure of a written note from the applicant's lawyer
36. On 10 November 2003 the applicant was charged with a number of additional crimes, including abuse of trust, misappropriation of property, tax evasion, large-scale fraud and forgery of official documents.
37. On 11 November 2003 Ms Artyukhova, one of the applicant's lawyers, visited him in prison. As she was leaving, guards searched her and seized a handwritten note with ideas about the case she had prepared overnight and a typed draft of the legal position in Mr Lebedev's case.
38. According to the Government, Ms Artyukhova had received a note from the applicant entitled «Written directions to the defence». These «directions» contained the following instructions (it appears that the Government quoted from this note): «to ensure that Mr Lebedev gives negative or vague answers about the participation in the RTT, to speak to the witnesses about their testimony of 6 November 2003, to check the testimonies of the defence witnesses to ensure that they do not contain any indication as to intent». It also contained directions as to investment activities and tax payments. The prison officials also seized from Ms Artyukhova a 16-page typewritten memo entitled «Preliminary criminal-law analysis of the charges in the case of Mr Lebedev P.P.».
39. The Government produced a report dated 11 November 2003 by a prison officer who had participated in the search. According to the report, the search had been ordered by inspector B. In the report inspector B. indicated that he had ordered the search because he had sufficient grounds to believe that Ms Artyukhova was carrying prohibited goods. The Government also produced a report by inspector F., who informed his superiors that he saw that the applicant and Ms Artyukhova «exchanged a notebook with some notes, and also made notes in it» during their meeting.
40. According to the applicant, the handwritten note was drafted by Ms Artyukhova It stated as follows:
«- Kodirov [the applicant's cell-mate]: expects a second visit by the lawyer Solovyev;»
- to work on the question of sanctions concerning violation of rules on keeping in custody SIZO (active <-> passive forms of behaviour (ex. hunger strike);
- to work on the question of receiving money for consultancy fees on the purchase of shares by various companies involved in investment activities;
- expert analysis of signatures, to work on this question because the documents submitted are not the originals but photocopies (expert analysis of photocopies of signatures of M.B.);
- to work through questions with witnesses Dondonov, Vostrukhov, Shaposhnikov (questioning on 06.11.03 — according to circumstances);
- concerning participation in RTT Lebedev must give negative (indecisive) answer;
- prerogatives of executives of Rosprom and Menatep — to show the scope of their prerogatives, how promotions are made;
- check witnesses of the defence (former managers and administration of Rosprom, Menatep position about 100, the essence of testimonies
It is necessary to work on testimonies of witnesses Fedorov, Shaposhnikov, Michael Submer, tax people;
Other — to conduct, by Western audit and law firms, audit of personal fortune, in the following context «I have right to receive income in accordance with decision of meeting of shareholders» counsel... in the case...».
41. On 25 November 2003 the applicant's lawyers were informed that the pre-trial investigation had finished. The defence was given access to the materials of the investigation file for examination and preparation for the trial.
42. The Government produced a copy of a report by investigator Mr. K. to Mr B., the Head of the General Department of the Ministry of Justice, concerning the episode of 11 November 2003. Mr K. informed Mr B. about the content of the note seized from Ms Artyukhova According to Mr K., that note contained the applicant's instructions to the defence team as to the tactics of the defence and, in particular, was aimed at ensuring coordination with Mr Lebedev, the applicant's co-accused. According to Mr K., the applicant «dictated» the note to Ms Artyukhova. Mr K. concluded that this note had evidentiary value in the applicant's criminal case.
4. Second detention order (23 December 2003)
43. On 28 November 2003 the defence made an application to the General Prosecutor for the measure of restraint to be changed, arguing that as the pre-trial investigation had finished and all the witnesses had been questioned there was no longer even a theoretical possibility that the applicant might interfere with the proceedings. They also argued that there was no reason to believe that the applicant would resume his alleged criminal activities or that he would flee jurisdiction. Sureties and bail were also offered. On 3 December 2003 the prosecution dismissed the application for release.
44. On 17 December 2003 the prosecution requested the Basmanniy Court to extend the applicant's detention until 30 March 2004. The prosecution referred to the «note seized from one of the lawyers [of the applicant] containing instructions from Khodorkovskiy to exert pressure on witnesses for the prosecution». The prosecutor was apparently referring to the note seized from Ms Artyukhova. The prosecution's application for an extension was lengthy and carefully reasoned; it ran to over three hundred pages.
45. In the evening of Friday 19 December 2003 the applicant's lawyers learned that the court would hear the request at 10 a.m. on Monday, 22 December 2003. The lawyers did not receive a copy of the request before the hearing.
46. The hearing began at 3.05 p.m. on 22 December 2003. The defence sought an adjournment of the hearing to 24 December, but the court instead allowed the lawyers a two-hour break to prepare their pleadings. During those two hours the lawyers stayed in the courtroom and took instructions from the encaged applicant in the presence of guards and court staff.
47. The court decided to hold the hearing in camera. The applicant's lawyers objected, referring, in particular, to the fact that the General Prosecutor had previously publicly stated that there was nothing in the applicant's case that would lead to the necessity for any hearings in camera. The court refused the applicant's request that the hearing be in public, without giving any reasons.
48. In the course of the hearing the defence produced documents in support of their view that the applicant was no longer a board member of Yukos, that he had no shares in Yukos or other companies which, according to the prosecution, had been involved in the impugned scam operations, and that before his arrest he had permanently resided in the Moscow Region. On that basis, the defence asserted that the applicant would not abscond. However, the court refused to examine the documents provided by the defence.
49. In the evening of 22 December 2003 the hearing was adjourned. It was resumed on 23 December 2003. On that day the defence obtained a copy of the prosecution's request for an extension of the detention. At the same time the prosecution filed with the court new pieces of evidence, including the note seized from Ms Artyukhova. The court admitted Ms A's note in evidence. The defence sought an adjournment for a day to examine those documents. They also contested their admissibility, claiming that the documents had been obtained in breach of the privilege pertaining to lawyer-client communications. They claimed, further, that they had not enough information about the origin of this document. However, the court ruled that a one-hour adjournment would suffice.
50. The next day the applicant's representative, Ms Moskalenko, requested the court to adjourn the hearing for one day in order to allow the defence to study new materials submitted by the prosecution. The court ordered a one-and-a-half hour break but refused to adjourn the hearing to the next day.
51. On 23 December 2003 the court extended the detention until 25 March 2004, essentially for the same reasons it had relied on before. The District Court examined the applicant's family situation, and the «personal sureties» proposed by several individuals who guaranteed the applicant's appearance at the trial. However, those elements did not persuade the District Court that the applicant could be released. The District Court referred to the fact that the applicant's presumed accomplices had fled from trial, and that the applicant controlled business structures which were implicated in the alleged crimes and could therefore use them to continue his criminal activities or influence witnesses who worked in those structures. The court noted that the applicant had a foreign passport and personally owned shares in a foreign company and through a trust company. In addition, the court stated that the applicant had tried to intimidate witnesses. It did not refer directly to Ms A's note in its analysis, although it mentioned it when summarising the submissions by the prosecution. The court also had regard to the necessity of carrying out further investigative actions. It concluded that, if released, the applicant might flee from justice, influence witnesses and continue his activities.
52. On 30 December 2003 the applicant's lawyers appealed against this decision. The appeal was received by the Moscow City Court from the first-instance court on 14 January 2004.
53. On 15 January 2004 the Moscow City Court upheld it. The hearing in the Moscow City Court took place in public in the presence of the applicant's lawyers. The applicant was absent from that hearing. From that moment on the detention hearings in the applicant's case were held in public. In the decision of 15 January 2004 the Moscow City Court held, inter alia, that the lower court had had evidence that the applicant had tried to exert pressure on witnesses.
5. Third detention order (19 March 2004)
54. On an unspecified date the prosecution requested the Basmanniy District Court to extend the applicant's detention again because the applicant needed more time to study the prosecution files. In support of his request the prosecutor mentioned in his submissions the «seizure from one of the defendants of the written notes containing the instruction of Khodorkovskiy to put pressure on the witnesses for the prosecution».
55. On 19 March 2004 the court held a hearing. The defence lawyers complained that they had been unable to see the applicant in private to take instructions as the applicant had only been informed that day of the hearing and had had insufficient time to review the new case materials submitted by the prosecutor. They themselves had only been informed of the hearing on the previous day. They asked for an adjournment of three days. They also submitted to the court an expert handwriting analysis report showing that the document seized from Ms A had been written by her and not by the applicant. The defence claimed, further, that the applicant would not abscond. In support of that claim, the defence referred to one of the co-accused, Mr K., who had signed a written undertaking not to leave his city of residence and had not absconded. The defence indicated that the applicant's passports had been handed over to the prosecution and that his family were once again offering to put up bail for him. In the opinion of the defence it was absurd to suggest that the applicant would continue with criminal activity, since he was not charged with crimes of violence but with economic crimes: it would be impossible for him to commit such crimes if bailed on condition of house arrest. The prosecution objected to the applicant being granted bail on the condition of house arrest.
56. After having examined the materials of the case file and having heard the parties, the court extended the detention until 25 May 2004 essentially for the same reasons as before. In support of its conclusions, the court referred to the fact that some of the applicant's co-defendants had fled from Russia, that the applicant had several foreign passports, that he owned a considerable amount of shares in a foreign company, and that he had tried to exert pressure on the prosecution witnesses. The court also referred to the fact that some of the witnesses were dependent on the applicant. In the detention order the court did not, however, refer to the risk that, if released, the applicant would engage in criminal activities. The District Court also held that the detention could not be replaced by personal sureties because the court was not entitled to take such a decision under Article 109 of the CCrP.
57. The Government maintained that the applicant's appeals against the detention order of 19 March 2004 were received by the District Court on 25 March (appeal by Mr Padva) and 2 April 2004 (appeal by Ms Moskalenko). On 27 April 2004 the materials of the case were forwarded by the District Court to the Moscow City Court. The parties were informed of the date and venue of the appeal court hearing. On 12 May the Moscow City Court upheld the decision of 19 March 2004.
6. Detention orders of 20 May and 8 June 2004; application for release of 16 June 2004
58. On 14 May 2004 the prosecution submitted the case to the Meshchanskiy District Court for trial.
59. On 20 May 2004 the Meshchanskiy District Court decided to hold a preliminary hearing on 28 May and ordered that the applicant should stay in prison. The decision was taken in camera and without the attendance of either the applicant or his lawyers or the prosecution. No reasons for the continued detention of the applicant were given and the period of detention was not specified.
60. On 26 May 2004 one of the applicant's lawyers, Ms Moskalenko, lodged an appeal against the decision of 20 May 2004. She complained, inter alia, that the detention hearing had been held without the applicant or his lawyer, and that the decision extending the detention did not contain any reasons. After having obtained a reply from the prosecution, the Meshchanskiy District Court forwarded the appeal to the Moscow City Court. The applicant's appeal against the decision of 20 May 2004 was dismissed by the Moscow City Court on 21 June 2004. It appears that neither the applicant nor his lawyers were present at the hearing of 21 June 2004. According to the Government, the summons was sent to six lawyers representing the applicant; however, the summons was not sent to Ms Moskalenko, as her power of attorney did not entitle her to represent the applicant before the appeal court. The Government did not produce copies of the summons. The Moscow City Court found that the decision of 20 May 2004 had been taken by a competent court in compliance with the relevant legislation. It did not specify the reasons for extending the applicant's detention.
61. Preliminary hearings in the trial court took place on 28 May and 8 June 2004. On the latter date the court decided to open the trial on 16 June 2004 and to join the cases of the applicant and Mr Lebedev. It also ordered that the applicant should stay in prison pending trial. No reason for that decision was given and the court did not specify the period of detention. Ms Moskalenko appealed against that decision, claiming, inter alia, that the decision of 8 June 2004 to detain the applicant had not been reasoned. On 29 July 2004 the detention order of 8 June 2004 was upheld by the Moscow City Court. The City Court in its decision indicated that it had reviewed the materials of the case file, examined the submissions of the parties, and concluded that the detention order by the first-instance had not violated the criminal procedure law. The City Court also indicated that, taking into consideration the materials available in the case file, the first-instance court had not found any grounds to reverse or modify the measure of restraint in the form of detention pending trial. According to the applicant Ms Moskalenko was unable to participate in the hearing on medical grounds. However, the applicant, several of his lawyers and the lawyers representing Mr Lebedev were present at that hearing.
62. On 16 June 2004, when the trial started, the applicant's lawyer requested the trial court to release the applicant because he was detained unlawfully. The court dismissed that request. In its ruling the court established that during the investigation the detention had been ordered and extended by the Basmanniy District Court. The Meshchanskiy District Court declared itself incompetent to reassess those detention orders. The Meshchanskiy District Court further noted that on 20 May 2004, following receipt of the case file from the prosecution, it had maintained the measure of restraint imposed earlier. That decision was later confirmed on 8 June 2004. Those decisions were not quashed, and only an appeal court could examine the lawfulness of previously imposed detention orders. The court concluded that it did not detect any «breaches of the existing legislation that would prevent the applicant's detention».
63. Ms Moskalenko appealed against that ruling, but on 29 July 2004 the Moscow City Court upheld both the above decision and the earlier decision of the same court of 8 June 2004 (cf. above).
7. Detention orders of 1 November 2004, 28 January 2005, and 24 March 2005
64. On an unspecified date the prosecution requested the court to extend the applicant's detention because the trial was continuing.
65. On 1 November 2004 the Meshchanskiy District Court held a public hearing, in the presence of the applicant and his lawyers. During the hearing the applicant's lawyers asked the court to consider alternative measures of restraint. Having examined the parties' submissions the District Court extended the applicant's detention until 14 February 2005, essentially for the same reasons that the Basmanniy Court had given earlier, at the pre-trial stage (without, however, mentioning the applicant's property abroad). The detention order indicated that there was a risk that the applicant would try to put pressure on witnesses, and that the detention was the only appropriate option.
66. On 9 November 2004 the applicant appealed against the extension order. The appeal was rejected by the Moscow City Court on 1 December 2004.
67. On 28 January 2005 the Meshchanskiy District Court extended the applicant's detention until 14 May 2005, repeating the reasons given in the earlier decisions in that regard. The court repeated in particular that the applicant had tried to influence witnesses in the case, that many witnesses worked in companies affiliated with him, that the applicant had international connections, and that other suspects had fled Russia. The applicant's lawyers during the hearing asked the court to consider alternative preventive measures. The applicant's appeal against that decision was rejected by the Moscow City Court on 17 February 2005.
68. On 24 March 2005 the court extended the applicant's pre-trial detention until 14 July 2005, again with essentially the same reasoning. In the detention order the District Court noted that by that time both parties had completed presenting their evidence and the proceedings were reaching the stage of oral pleadings (preniya), which would then be followed by the closing address of the accused persons and the court's deliberations. However, it was still possible for the court to re-open the judicial examination of evidence, if need be. Further, the court assumed that the pleadings, addresses and deliberations could take a long time, given the complexity of the case and the number of parties involved. The appeal by the applicant against this decision was also unsuccessful, as the Moscow City Court rejected it on 21 April 2005.
69. On 31 May 2005 the applicant was found guilty of the charges brought against him and sentenced to nine years' imprisonment. On 22 September 2005 the Moscow City Court upheld the judgment in the main, excluded several charges and reduced the sentence to eight years. Some time afterwards the applicant was transferred to a correctional colony in the Chita Region, where he is currently serving his sentence.
D. Conditions of detention; contacts with the applicant's lawyers
1. Conditions in remand prisons Nos. 99/1 and 77/1
70. From 25 until 27 October 2003 the applicant was detained at remand prison No. 77/1 in Moscow, known as «Matrosskaya Tishina». From 27 October 2003 until 8 August 2005 the applicant was detained at remand prison No. 99/1 in Moscow, which is a special-purpose block of the «Matrosskaya Tishina». Thereafter, and until his transferral to the penal colony the applicant was again detained at remand centre 77/1. On 9 October 2005 the applicant was sent to serve his sentence at penal colony FGU IK-10 in the town of Krasnokamensk, Chita Region.
71. The applicant indicated that from 27 October 2003 to 18 June 2005 he had been held in cells 501, 503 and 506. In those cells the partition dividing the toilet from the rest of the cell was no more than 85 cm high. The applicant insisted that the partition was not high enough to ensure his privacy when using the toilet. He insisted that the toilet had not been separated or soundproofed and allowed inmates to see and hear everything happening in the toilet. The smell from the toilet pervaded the cell. The applicant had to eat his meals in the cell in such conditions. The prison authorities did not supply curtains to separate the toilet from the rest of the cell. He noted that no such curtain (or curtain mark) was visible in the photographs of cells 501, 503 and 506 provided by the Government. The applicant's bed was very close to the lavatory. It was only on 18 June 2005, after the end of the trial and the applicant's conviction, that he was transferred to the refurbished cell No. 610, where the partition was 175 cm high.
72. According to the applicant, his cell in remand centre No. 99/1 housed four or five persons. Thus, each detainee had at the most four square metres of space in the cell, which contained beds, a worktable that also served as a dining table and the toilet bowl and washbasin. The applicant was incarcerated in such a cell for 23 hours a day for almost two years. At remand centre 77/1 the applicant shared a cell with about fifteen people.
73. In summer the unventilated cells of the remand centres became too hot — over 30 degrees — and in winter too cold — about 18 degrees. The effect of the lack of ventilation was particularly acute on the applicant because he was a non-smoker and was constantly forced to inhale tobacco smoke. On many days the applicant was unable to have his one-hour walk as he had to attend court. Moreover the walking areas were totally enclosed roofed yards at the top of the remand centre. The applicant therefore never had any access to fresh air on these walks. The dimensions of some of the walking areas were very small: between twelve and sixteen square metres. Additionally, the applicant was only permitted weekly washing facilities.
74. The applicant further submitted that the authorities had consistently denied independent observers the opportunity to inspect the conditions of his detention. Thus, the authorities had refused to grant permission to the PACE Special Rapporteur to visit the applicant; the head of the remand centre had refused a Russian member of Parliament access to visit the applicant and inspect the conditions of his detention. On 22 January 2004 a Russian Member of Parliament, Mr Stolyarov, sent a request to the then Head of IZ-99/1 asking to inspect the «incarceration conditions of Mikhail Borisovich Khodorkovskiy». Under Russian law members of parliament have an unfettered right to visit remand prisons and penal colonies. However, when Mr Stolyarov visited the remand centre on 30 January 2004 the head of the remand prison unlawfully refused him access to the applicant. Further, the applicant was denied access to his doctors in connection with his gastric problems.
75. On 9 November 2004 and 7 February 2005, in his appeals to the Moscow City Court against the decisions of 1 November 2004 and 28 January 2005 extending his detention pending trial, the applicant described the poor conditions in which he was detained. On 1 December 2004 and 17 February 2005 the Moscow City Court dismissed the applicant's complaints. Those decisions did not contain any analysis of the applicant's allegations about the conditions of his detention. The applicant also described the conditions of his detention in his cassation appeal against the judgment of the Meshchanskiy District Court of 31 May 2005.
76. According to the Government, in remand centre IZ-77/1 the applicant was detained in cells Nos. 276 and 144. Cell No. 276, where the applicant was placed for three days after his arrival, measured 20.44 square metres. The applicant was detained there with four other people. Cell No. 144 measured 52.7 square metres. The applicant was detained there between 8 August 2005 and 9 October 2005 with thirteen other people.
77. The cells in remand centre No. 99/1 were also not overcrowded. In remand centre No. 99/1 the applicant had an individual sleeping place and 4.4 — 5.9 square metres of personal space in each cell where he was detained. They produced a report indicating the surface area and number of sleeping places in each cell in which the applicant was detained. According to the information provided by the Government, an average cell measured approximately 3 metres by 5 metres. The applicant was detained in cells Nos. 501, 503 and 506. On 18 June 2005 the applicant was transferred to newly refurbished cell No. 610.
78. Each cell had windows, electric lighting, hot and cold water, a lavatory and a toilet pan. Although the electric light was on during the night, it was of a lesser intensity than the daytime lighting. The toilet pan was separated from the rest of the cell by a partition measuring 175 cm (cell No. 610) and 85 cm (cells Nos. 501, 503, 506), so that the person using the toilet pan was not seen by his cellmates or from the spy-hole in the door. The Government submitted photos of the cells in which the applicant had been detained and of the toilet cubicles. In their post-admissibility submissions the Government indicated that in all cells the partition was at least one metre high.
79. All the cells were equipped with a TV-set, a fridge, an electric kettle and a ventilator, in addition to the standard furniture (bunk beds, stools, table, food locker, coat-hanger, garbage bin, and washing bowls). The cells were properly heated, and ventilated through open windows and through a forced ventilation system, which was always in order. The cells were inspected on the daily basis by the prison staff, who checked that all systems functioned properly. The applicant did not make any complaints about temperature or ventilation in the cell where he was detained.
80. The applicant was given bed linen and cutlery and was allowed to have his own bed linen.
81. The applicant could have a one-hour daily walk in one of the ten courtyards equipped with a metal shelter and benches. When he had arrived at the remand prison late after the court hearings, he had been unable to take exercise. According to the information provided by the Government, remand centre No. 99/1 had ten walking yards (the smallest measured 15.9 square metres, the largest 36.6 square metres; the average area was about 29 square metres). Each walking yard was equipped with a roof and benches. The Government also produced several reports showing the number of people from each cell who could have a walk outside; these reports concerned about two dozen cells and were dated 18 — 19 November 2003, 28 — 29 April, and 30 — 31 July, 28 — 29 September 2004 and 6 — 7 August 2005. The Government also produced documents on the quality and quantity of food distributed to detainees. They submitted, further, a copy of the applicant's medical history showing that the applicant, while in detention, had not had major health problems, although there had been some medical incidents and the applicant had on many occasions been examined by doctors.
82. The applicant could also take a shower for fifteen minutes once a week, and, for additional payment, take a shower more often, go to a fitness room, wash his underwear and bed linen, and receive other extra services. Thus, he visited the fitness room of the prison 59 times. In the fitness room he was also able to take a shower. The last visit to the fitness centre was dated 23 July 2005.
83. Three times a day he was given hot food of an appropriate standard. On court days the applicant received dry food or, alternatively, was allowed to take food sent to him by his relatives.
84. The Government indicated that while in the remand centres the applicant had been examined by a doctor with the use of special medical equipment. In particular, doctors examined him in order to define whether further examination of the internal organs was necessary.
85. In support of their submissions the Government also submitted reports from prison officials, dated 2006, which certified the above information on the sanitary conditions in the cells where the applicant had been detained. The Government also submitted a copy of the applicant's personal cash account, which showed that he had been receiving money from his relatives and was able to spend it on, among other things, food, extra visits to the shower room or the sports room or renting additional equipment.
2. Conditions in the courtroom
During the trial the applicant sat on a wooden bench in a small cage in the courtroom. He had to instruct his lawyers through the bars, while a convoy officer was always present next to him. Whenever the applicant left the cage, he was handcuffed to convoy officers. According to the applicant, on court days he received little food, no exercise, and no fresh air. The Government submitted that on court days the applicant had been unable to have a walk because he had regularly arrived at the remand centre late, when all the walking yards had been closed. The applicant was always provided with hot food, and, depending on the time of his departure from the remand centre, with a travel ration.
E. Reaction of international organisations, NGOs and political figures to the criminal prosecution of the applicant
The applicant's case attracted considerable public attention in Russia and abroad. In the course of the trial and afterwards many prominent public figures and influential organisations expressed their doubts as to the fairness of the criminal proceedings against the applicant and his colleagues. The applicant submitted documents to that effect.
Thus, according to the applicant, his allegations were endorsed by the comments of leading Russian politicians and foreign governments; the findings of the Special Rapporteur of the Parliamentary Assembly of the Council of Europe; the Parliamentary Assembly, which concluded that the circumstances of the applicant's case went «beyond the mere pursuit of criminal justice, and include elements such as the weakening of an outspoken political opponent, the intimidation of other wealthy individuals and the regaining of control of strategic economic assets» (Resolution 1418 (2005), adopted on 25 January 2005); the judgment of the London Extradition Court in the case of Chernysheva and Maruev v. Russian Federation, in which the judge concluded that «it is more likely than not that the prosecution of Mr Khodorkovskiy is politically motivated» and that «President Putin had directed that... Mr Khodorkovskiy should be prosecuted»; the granting on 6 April 2005 by the United Kingdom authorities of political asylum to other individuals closely linked to the applicant who had also been granted refugee status. The applicant also referred to the decisions of the Nicosia District Court (Cyprus) of 10 April 2008 in an extradition case concerning former Yukos managers, and to some other European jurisdictions. The applicant considered that in those proceedings the courts had established that his prosecution and that of his colleagues was politically motivated.
II. Relevant domestic law and practice
A. Pre-trial detention
86. The Code of Criminal Procedure of 2001 provides:
Article 101. Rulings on application of a measure of restraint
«1. Having chosen a measure of restraint... the court... renders a ruling which should specify the charges against the suspect or accused persons, and the grounds for applying the measure of restraint.»
Article 108. Pre-trial detention
«1. Pre-trial detention shall be applied as a measure of restraint by a court only where it is impossible to apply a different, less severe precautionary measure... When the court decides to apply pre-trial detention as a measure of restraint it should specify in its ruling the specific facts which lead the court to reach such a decision...»
3. Where it is necessary to apply detention as a measure of restraint... the investigating officer shall apply to the court accordingly...
4. [The request] shall be examined by a single judge of a district court... with the participation of the suspect or the accused, the public prosecutor and defence counsel, if one has been appointed to act in the proceedings. [The request shall be examined] at the place of the preliminary investigation, or of the detention, within eight hours of receipt of the [request] by the court... The non-justified absence of parties who were notified about the time of the hearing in good time shall not prevent [the court] from considering the request [for detention], other than in cases of absence of the accused person...
7. Having examined the request [for detention], the judge shall take one of the following decisions:
(1) apply pre-trial detention as a measure of restraint in respect of the accused;
(2) dismiss the request [for detention];
(3) adjourn the examination of the request for up to 72 hours so that the requesting party can produce additional evidence in support of the request...
9. Repeated requests to extend detention of the same person in the same criminal case after the judge has given a decision refusing to apply this measure of restraint shall be possible only if new circumstances arise which constitute grounds for taking the person into custody.»
Article 109. Time-limits for pre-trial detention
«1. A period of detention during the investigation of criminal offence shall not last longer than two months.»
2. If it is impossible to complete the preliminary investigation within two months and there are no grounds for modifying or lifting the preventive measure, this time-limit may be extended by up to six months by a judge of a district or military garrison court of the relevant level in accordance with the procedure provided for in Article 108 of the present Code. This period may be further extended up to 12 months in respect of persons accused of committing grave or particularly grave criminal offences only in cases of special complexity of the criminal case, and provided that there are grounds for application of this preventive measure, by a judge of the same court upon an application by the investigator, filed with the consent of a prosecutor...
3. The period of detention may be extended beyond 12 months and up to 18 months only in exceptional cases and in respect of persons accused of committing grave or particularly grave criminal offences by [a judge] on an application by an investigator filed with the consent of the Prosecutor General of the Russian Federation or his deputy.
4. Further extension of the time-limit shall not be allowed...
13. Examination of [the prosecution's] request for extension of the detention is not allowed, except where the suspect or accused is undergoing in-hospital psychiatric examination or in other circumstances which exclude his participation in the court hearing, which should be supported by appropriate documents. In any event the participation of the defendant's lawyer is mandatory.»
Article 110. Lifting or modifying a preventive measure
«1. A preventive measure shall be lifted when it ceases to be necessary or replaced by a stricter or a more lenient one if the grounds for application of a preventive measure... change.»
2. A preventive measure shall be lifted or modified by an order of the person carrying out the inquiry, the investigator, the prosecutor or the judge or by a court decision.
3. A preventive measure applied at the pre-trial stage by the prosecutor, the investigator or the person carrying out the inquiry, on his written instructions, may be lifted or modified only with the prosecutor's approval.»
Article 113. Enforced attendance
«1. If a witness fails, without reasonable excuse, to attend court when summoned... he or she may be brought forcibly.»
2. Enforced attendance... shall consist of the person being brought by force before the inquirer, the investigator or the public prosecutor, or the court.
3. If there are reasons preventing their appearance in response to the summons at the designated time, the persons mentioned in paragraph 1 of this Article shall immediately notify the authority by which they have been summoned accordingly.
4. A person who is to be forcibly brought before the relevant authority shall be notified accordingly by an order of the person carrying out the inquiry, the investigator, the public prosecutor or the judge, or a ruling of the court, and this notification shall be confirmed by his signature on the order or ruling.
5. Enforced attendance cannot be carried out at night-time, except in circumstances when the matter cannot wait.
6. Underage persons who have not reached fourteen years of age, pregnant women and sick persons who cannot leave their place of residence on account of poor health, which shall be certified by a doctor, shall not be forced to attend...»
«Actions (omissions) and decisions of the agency conducting the inquiry, the person conducting the inquiry, the investigator, the prosecutor or the court may be appealed against in accordance with the procedure set forth in the present Code by participants in the criminal proceedings or other persons, to the extent that the procedural actions carried out and procedural decisions taken affect their interests.»
Article 188. Procedure for issuing a summons for questioning
«...3. A person who is summoned for questioning shall attend at the appointed time or notify the investigator in advance of any reason preventing him from attending. If a person summoned for questioning fails to appear without any valid reasons he may be brought forcibly...»
Article 227. Judges' powers in respect of a criminal case submitted for trial
«1. When a criminal case is submitted [to the court], the judge shall decide either»
(i) to forward the case to an [appropriate] jurisdiction; or
(ii) to hold a preliminary hearing; or
2. The judge's decision shall take the form of an order...
3. The decision shall be taken within 30 days of submission of the case to the court. If the accused is detained, the judge shall take the decision within 14 days of submission of the case to the court...»
Article 228. Points to be ascertained in connection with a criminal case submitted for trial
«Where a criminal case is submitted for trial, the judge must ascertain the following points in respect of each accused:»
(i) whether the court has jurisdiction to deal with the case;
(ii) whether copies of the indictment have been served;
(iii) whether the measure of restraint should be lifted or modified;
(iv) whether any applications filed should be granted...»
Article 231. Setting the case down for trial
«1. When there are no grounds to take one of the decisions described in sub-paragraphs (i) or (ii) of the first paragraph of Article 227, the judge shall set the case down for trial... In the order... the judge shall decide on the following matters:...»
(vi) The measure of restraint, except for cases where pre-trial detention or house arrest are applied...»
Article 255. Measures of restraint during trial
«1. During the trial the court may order, modify, or lift a precautionary measure in respect of the accused.»
2. If the defendant has been detained before the trial, his detention may not exceed six months from the time the court receives the case for trial to the time when the court delivers the sentence, subject to the exceptions set forth in § 3 of this Article.
3. The court... may extend the accused's detention during trial. It is possible to extend detention only in respect of a defendant charged with a serious crime or an especially serious crime, and each time for a period of up to 3 months...»
Article 376. Setting the case down for the appeal hearing
«1. Having received the criminal case with the notice of appeal... the judge shall fix the date, time and venue of the [appeal] hearing.»
2. The parties shall be notified of the date, time and venue [of the appeal hearing] no later than fourteen days beforehand. The court shall decide whether the convicted detainee should be summoned to the hearing.
3. A convicted detainee who has expressed a wish to be present [at the appeal hearing] shall have the right to be present personally or to submit his arguments by video link. The court shall decide in what form the participation of the convicted person in the hearing is to be secured...»
Article 241. Public nature of the trial
«1. Trials of criminal cases in all courts shall be public, with the exception of the cases indicated in the present Article.»
2. Judicial proceedings in camera are admissible on the basis of a determination or a ruling of the court in the event that:
(i) proceedings in the criminal case in open court may lead to disclosure of a State or any other secret protected by the federal law;
(ii) the criminal case being tried relates to a crime committed by a person who has not reached sixteen years of age;
(iii) the trial of criminal cases involving a crime against sexual inviolability or individual sexual freedom, or another crime where the trial may lead to disclosure of information about the intimate aspects of the life of the participants in the criminal proceedings or of humiliating information.
(iv) this is required in the interest of guaranteeing the safety of those taking part in the trial proceedings and that of their immediate family, relatives or persons close to them;
Where a court decides to hold a hearing in camera, it shall indicate the specific circumstances in support of that decision in its ruling on this point...»
87. On 8 April 2004 the Constitutional Court of the Russian Federation delivered decision No. 132-O in which it held that Articles 108 and 109 of the CCrP should be interpreted as guaranteeing to the accused the right to participate in any detention hearing, in particular when the judge sets down the case for the trial under Article 231 of the Code.
88. On 22 March 2005 the Constitutional Court of the Russian Federation adopted Ruling No. 4-P. In particular, the Constitutional Court held:
«Since deprivation of liberty... is permissible only pursuant to a court decision, taken at a hearing... on condition that the detainee has been provided with an opportunity to submit his arguments to the court, the prohibition on issuing a detention order... without a hearing shall apply to all court decisions, whether they concern the initial imposition of this measure of restraint or its confirmation.»
89. On 22 January 2004 the Constitutional Court delivered decision No. 66-O on a complaint about the Supreme Court's refusal to permit a detainee to attend the appeal hearings on the issue of detention. It held:
«Article 376 of the Code of Criminal Procedure, which regulates the presence of a defendant remanded in custody before the appeal court... cannot be interpreted as depriving the defendant held in custody... of the right to express his opinion to the appeal court, by way of his personal attendance at the hearing or by other lawful means, on matters relating to the examination of his complaint about a judicial decision affecting his constitutional rights and freedoms...»
B. Confidentiality of lawyer-client contacts in prison
90. The Pre-trial Detention Act of 1995 (Federal Law on the Detention of Suspects and Defendants, No. 103-FZ of 15 July 1995), as in force at the material time, provides in section 18 that a detainee has a right to confidential meetings with his lawyers. That section does not define whether the lawyer and the client are entitled to make notes during such meetings and to exchange any documents. The meeting should be conducted out of the hearing of prison staff, but the prison staff should be able to see what is happening in the hearing room. Section 18 establishes that a meeting can be interrupted if the person meeting the detainee tries to hand him «prohibited objects, substance, or food stuff» or to give him «information which may obstruct the establishment of truth in the criminal case or facilitate criminal acts».
91. Section 20 establishes that all correspondence by detainees goes through the prison administration, which may open and inspect the mail. Correspondence addressed to the courts, to the ombudsman, to the prosecuting authorities, to the European Court of Human Rights, etc., is free from perusal but lawyers are not mentioned in this list (for more details see Moiseyev v. Russia, No. 62936/00, § 117, 9 October 2008). It appears (see the paragraphs immediately below) that the Pre-trial Detention Act was routinely interpreted by the prison authorities as allowing the former to seize and inspect correspondence between a detainee and his lawyer.
92. Section 34 of the Pre-trial Detention Act establishes as follows:
«Where there are sufficient reasons to suspect that a person entering or leaving the prison carries prohibited objects, substances [or] food stuff, the prison officials may search their clothes and belongings... and seize the objects, substances and food stuff... which [detainees] are not allowed to have or to use.»
93. The Internal Regulations for Remand Prisons, introduced by Decree No. 189 of the Ministry of Justice of 14 October 2005, contained section 146, which established that lawyers cannot use computers, audio- and video-recording equipment, copying machines, etc., during meetings with their clients in remand prisons unless authorised by the prison administration. On 31 October 2007 the Supreme Court of the Russian Federation struck down that provision as unlawful (decision confirmed on 29 January 2008).
94. On 29 November 2010 the Constitutional Court of the Russian Federation interpreted the above provisions of the Pre-trial Detention Act in their constitutional meaning. The Constitutional Court held that the law may legitimately introduce certain limitations on the lawyer-client confidentiality, including perusal of their correspondence. However, such limitations should not be arbitrary, should pursue a legitimate aim and be proportionate to it. Legitimate aims may include preventing further criminal activity by the accused, and preventing him from putting pressure on witnesses or otherwise obstructing justice. The general rule is that the lawyer-client correspondence is privileged and cannot be perused. Any departure from this rule is permissible only in exceptional circumstances where the authorities have valid reasons to believe that the lawyer and/or his client are abusing the confidentiality rule. Further, the Constitutional Court specified that the prison authorities should have «sufficient and reasonable grounds to believe» that the correspondence contains unlawful content and that they may peruse such correspondence only in presence of the persons concerned and on the basis of a written motivated decision. The results of the inspection of the mail should also be recorded. At the same time the Constitutional Court ruled that any correspondence addressed by a detainee to his lawyer but not submitted «through the prison administration», as provided by the federal law, can be checked by the prison administration.
THE LAW
I. Alleged violation of Article 3 of the Convention on account of the conditions of the applicant's detention
95. The applicant complained about the conditions in remand centres Nos. IZ-99/1 and IZ-77/1 in Moscow where he was detained from 25 October 2003 until 9 October 2005. He referred to Article 3 of the Convention, which provides:
«No one shall be subjected to torture or to inhuman or degrading treatment or punishment.»
A. The Government's observations
96. The Government claimed in their observations that the applicant had been detained in appropriate conditions (see their account of the conditions of detention in the «Facts» part above). They also claimed that the applicant had not lodged any complaint with the bodies mentioned in section 21 of the 1995 Pre-trial Detention Act. The Government indicated that the conditions in the cells were appropriate both before and after the renovation works carried out in 2005. The repairs of 2005 were of a purely cosmetic character; their goal was to change the decorative appearance of the cells.
97. As to the refusal to allow the PACE Special Rapporteur and a Russian Member of Parliament permission to visit the applicant to inspect the conditions of his detention, the Government maintained as follows: the request of the PACE Special Rapporteur was addressed to the Ministry of Justice, which was in charge of remand prisons. However, the Ministry of Justice was not supposed to allow a visit to a detainee without the approval of the investigator or other body which is responsible for the criminal case against that detainee. The PACE Special Rapporteur had no special status under the domestic law that would allow her to visit the applicant without prior authorisation. In such circumstances the Meshchanskiy District Court rightly considered that she should not be allowed to visit the applicant. As to the alleged refusal to allow a member of parliament to visit the applicant, the Government claimed that throughout the period under consideration the administration of the penitentiary institution had never received any requests from any MP to allow a visit to the applicant.
B. The applicant's observations
98. The applicant submitted that the toilet facilities, cramped accommodation and lack of ventilation in his cell were such as to be described as degrading. He referred in this respect to Popov v. Russia, No. 26853/04, 13 July 2006, and Peers v. Greece, application No. 28524/95, §§ 70 — 72, ECHR 2001-III. The Government's account was based on an inspection made in 2006, after the refurbishment of the cells.
99. The applicant further claimed that he had exhausted domestic remedies by lodging the complaints of 9 November 2004 and 7 February 2005 with the Moscow City Court. The applicant had also described the conditions of his detention in similar terms in his cassation appeal against the judgment of the Meshchanskiy District Court.
100. The applicant was left with no means of obtaining independent verification of his cell conditions. The applicant's lawyers were not permitted access to the cells in which the applicant was detained. Members of the Russian parliament, members of the European Parliament, and the Special Rapporteur of the Parliamentary Assembly of the Council of Europe had similarly been denied access to visit the applicant.
C. The Court's analysis
1. General principles
101. As the Court has held on many occasions, legitimate measures depriving a person of his liberty may often involve an element of suffering and humiliation. Yet it cannot be said that detention on remand in itself raises an issue under Article 3 of the Convention. What the State must do under this provision is to ensure that a person is detained in conditions which are compatible with respect for his human dignity, that the manner and method of execution of the measure do not subject him to distress or hardship of an intensity exceeding the unavoidable level of suffering inherent in detention and that, given the practical demands of imprisonment, his health and well-being are adequately secured (see Valašinas v. Lithuania, No. 44558/98, § 102, ECHR 2001-VIII.). When assessing conditions of detention, one must consider their cumulative effects as well as the applicant's specific allegations (see Dougoz v. Greece, No. 40907/98, § 46, ECHR 2001-II).
102. The Court reiterates that in certain cases the lack of personal space afforded to detainees in Russian remand prisons has been found to be so extreme as to justify, in its own right, a finding of a violation of Article 3 of the Convention. In several previous cases against Russia where the applicants were held in cells with less than three square metres of personal space the Court found a violation of Article 3 on that account alone (see, for example, Kantyrev v. Russia, No. 37213/02, §§ 50 — 51, 21 June 2007; Andrey Frolov v. Russia, No. 205/02, §§ 47 — 49, 29 March 2007; Mayzit v. Russia, No. 63378/00, § 40, 20 January 2005; and Labzov v. Russia, No. 62208/00, § 44, 16 June 2005). In addition, such factors as access to natural light or air, adequacy of heating arrangements, compliance with basic sanitary requirements, the opportunity to use the toilet in private and the availability of ventilation are relevant to the assessment of whether the acceptable threshold of suffering or degradation has been exceeded (see, for example, Vlasov v. Russia, No. 78146/01, § 84, 12 June 2008; Babushkin v. Russia, No. 67253/01, § 44, 18 October 2007; and Peers v. Greece, No. 28524/95, §§ 70 — 72, ECHR 2001-III). That list is not exhaustive; other conditions of detention may lead the Court to the conclusion that the applicant was subjected to «inhuman or degrading treatment» (see, for example, Fedotov v. Russia, No. 5140/02, § 68, 25 October 2005; Trepashkin, cited above, § 94; and Slyusarev v. Russia, No. 60333/00, § 36, ECHR 2010-...).
2. Application to the present case
(a) Conditions in remand prison IZ-77/1 (25 — 27 October 2003)
103. The Court notes that on the day of his arrest the applicant was placed in cell No. 276, measuring 20.44 square metres, which he shared with three other detainees. Thus, the applicant had over five metres of personal space in that cell. The applicant was detained there for less than three full days. Given the shortness of his detention in that cell, the Court considers that there was no breach of Article 3 of the Convention on account of the conditions of his detention during that period.
(b) Conditions in remand prison IZ-99/1 (27 October 2003 — 8 August 2005)
104. From 27 October 2003 the applicant was detained in another remand prison, No. IZ-99/1. He claimed that he had had slightly over 4 square metres of personal space in that remand prison. He acknowledged at the same time that the number of inmates had not exceeded the number of sleeping places. The Government produced different figures: they maintained that the applicant had had from 4.45 to over 5 square metres of personal space, depending on the cell. In support of their claims, the Government submitted the exact measurements the cells and indicated the number of sleeping places in each of them. The Court has no reason to distrust those documents, at least in so far as the data on the size of the cells and the number of inmates is concerned. The Court thus accepts the figures provided by the Government. The Court does not lose sight of the fact that the applicant's cells were equipped with some furniture and contained such fittings as a toilet, beds, etc, which must have further reduced the floor space available to him (see Andreyevskiy v. Russia, No. 1750/03, § 85, 29 January 2009). However, even taking into account that factor the Court cannot conclude that the cells in which the applicant was detained in remand prison IZ-99/1 were seriously overcrowded, and that the applicant was affected by the general overpopulation problem that exists in many Russian remand prisons. It has therefore to be ascertained whether the other conditions of his detention were compatible with the requirements of Article 3 of the Convention.
105. As regards the sanitary and hygienic conditions in the cells, the parties' descriptions differed significantly. Thus, the applicant complained of insufficient ventilation, inadequate temperature control and the lack of privacy in using the toilet facilities, whereas the Government denied those allegations. The applicant also complained about the conditions in the walking yards.
106. The first question for the Court to decide in this respect concerns the establishment of the facts. The applicant's own words are insufficient to prove his allegations. In practice it may be very difficult for a detainee to collect evidence about the material conditions of his detention, and the Court has already observed the difficulties experienced by applicants in substantiating their grievances in respect of the conditions of pre-trial detention in Russia (see Shcherbakov v. Russia (No. 23939/02, § 81, 17 June 2010). Generally, a detainee cannot question witnesses, take photos of his cell, measure the levels of humidity, temperature, etc. Such inspections are usually made either by the prison authorities themselves or by special bodies supervising the prisons. Ideally, the material conditions of detention should be assessed by independent observers. That being noted, the Court does not consider that the refusal of the State to allow independent observers to visit the applicant (irrespective of whether that refusal was lawful or not) gave rise to a separate problem under the Convention. At the same time, had such an inspection taken place, it could have helped the Government to refute the applicant's allegations. The Court reiterates that in the context of complaints about conditions of detention it is permissible, under certain circumstances, to shift the burden of proof from the applicant to the Government (see, among other authorities, Zakharkin v. Russia, No. 1555/04, § 123, 10 June 2010; Kokoshkina v. Russia, No. 2052/08, § 59, 28 May 2009, and Ahmet Özkan and Others v. Turkey, No. 21689/93, § 426, 6 April 2004). A failure on the part of a Government to submit convincing evidence on conditions of detention may give rise to the drawing of inferences as to the well-foundedness of the applicant's allegations (see Gubin v. Russia, No. 8217/04, § 56, 17 June 2010; Timurtaº v. Turkey, No. 23531/94, § 66 in fine, ECHR 2000-VI).
107. The Court notes that poor sanitary and hygienic conditions in various Moscow remand prisons have been at the heart of a large number of cases before it. The Court has examined several cases where the applicants presented very similar complaints to those of the applicant in the case at hand (see, for example, the case of Andreyevskiy v. Russia, cited above, §§ 30 et seq.; see also Gubin v. Russia, cited above, §§ 20 et seq., 17 June 2010; Starokadomskiy v. Russia, No. 42239/02, § 23, 31 July 2008; Popov v. Russia, No. 26853/04, §§ 50 et seq., 13 July 2006; Denisenko and Bogdanchikov v. Russia, No. 3811/02, §§ 37 et seq., 12 February 2009; Sudarkov v. Russia, No. 3130/03, §§ 17 and 22, 10 July 2008; Belashev v. Russia, No. 28617/03, § 35, 4 December 2008; and Trepashkin v. Russia (No. 2) (dec.), No. 14248/05, 22 January 2009). Most of the cases cited above concerned remand prison No. 77/1, whereas at least one application concerned the conditions in remand prison No. 99/1, where the applicant in the present case was detained (Vlasov v. Russia, No. 78146/01, §§ 53 et seq., 12 June 2008). The Court observes in this respect that both remand prisons (Nos. 77/1 and 99/1) belong to the same detention centre commonly known as «Matrosskaya Tishina». Furthermore, in a number of Russian cases the Court has examined complaints about conditions in the walking yards of various remand prisons (see, for example, Moiseyev v. Russia, No. 62936/00, § 125, 9 October 2008, Trepashkin v. Russia (No. 2), cited above, Mamedova v. Russia, No. 7064/05, § 43, 1 June 2006; Khudoyorov v. Russia, No. 6847/02, § 67, ECHR 2005-X (extracts); and Kokoshkina v. Russia, No. 2052/08, § 56, 28 May 2009).
108. The Court is mindful that those other cases do not concern exactly the same remand prison, the same cells, or the same time-period. Therefore, they cannot be a decisive element in the Court's analysis in casu. However, they create a certain factual context which adds credibility to the applicant's description of the conditions of detention in remand prison IZ-99/1 in 2003 — 2005. The Court further notes that the applicant complained about the conditions of his detention to the Moscow courts, but received no meaningful answer to his complaints (see paragraph 75 above). In such circumstances, and given the consistency of the applicant's submissions, the Court deems it possible to shift the burden of proof to the Government.
109. The Court notes that the Government, in order to rebut the applicant's account, produced photos of the cells and reports by prison officials. In the Court's opinion the photos are not very persuasive — either they are incapable of refuting the applicant's account, or they were taken after the completion of the renovation works and, therefore, do not necessarily reflect the situation existing at the relevant time. This is true in so far as the conditions in cells No. 501, 503 or 506 are concerned, where the applicant was detained before his transferral on 18 June 2005 to newly refurbished cell No. 610.
110. Likewise, the reports by the prison officials were drafted several years after the end of the period under consideration (2003 — 2005). It appears that those reports were not based on any exact measurements or inspections conducted at the relevant time, or any other source material. The Court would reiterate that on several previous occasions it has declined to accept the validity of similar certificates on the ground that they could not be viewed as sufficiently reliable given the lapse of time involved and the absence of any supporting documentary evidence (see Kokoshkina, cited above, § 60; Sudarkov v. Russia, No. 3130/03, § 43, 10 July 2008; Belashev v. Russia, No. 28617/03, § 52, 13 November 2007; and Zakharkin, cited above, § 124). Their evidentiary value is therefore relatively low. In other words, the applicant's account of the sanitary conditions in the cells is not refuted by any reliable reports of examinations contemporary with the situation complained of.
111. In such circumstances the Court is prepared to conclude that the Government failed in its duty to refute the applicant's account of the sanitary and hygienic conditions in the cells. It follows that for over a year and a half the applicant was detained in cells with poor ventilation, that the applicant, as well as his co-detainees, did not have sufficient privacy in using the toilet facilities (at least until 18 June 2005, when the applicant was transferred to cell No. 610, where conditions were admittedly better). As to the system for temperature control, the Court cannot share the applicant's view that a temperature of 18 C (the minimum temperature in the cell) was clearly unacceptable, although it can be admitted that the cell was occasionally too hot in the summer.
112. These conclusions do not, however, automatically lead to a finding of a violation of the applicant's rights under Article 3 of the Convention. First, the Court observes that the applicant shared the cells with two or a maximum of three other people. This means that the sanitary and hygienic conditions in those cells were not as bad as where the number of people detained together in the same cell was significantly higher.
113. Second, it follows from the documents submitted by the Government that the applicant was able to make use of extra services provided in the remand prison for a fee, namely to exercise in a fitness room. From the documents submitted by the Government it follows that the applicant used that opportunity regularly, and the applicant did not seem to contest that information. Thus, he was not confined to his cell 23 hours out of 24, as was the case for many other prisoners in Russia, who only enjoyed a forty-minute walk or so in a small walking yard (cf. with the case of Andreyevskiy, cited above, § 86). The Court reiterates in this respect that, in the context of conditions of detention in correctional colonies, the Court, while assessing the sufficiency of personal space in the dormitory, takes into account the greater freedom of movement enjoyed by detainees (as compared to the remand prisons) (see Solovyev v. Russia (dec.), No. 76114/01, 27 September 2007; Nurmagomedov v. Russia (dec.), No. 30138/02, 16 September 2004; and Valašinas v. Lithuania, No. 44558/98, §§ 103 and 107, ECHR 2001-VIII).
114. It is worth noting that the applicant was also able to receive food and medicine from his relatives, in addition to the free meals distributed in the prison, and to take a shower on request, i.e. more often than once a week as provided by the general regime (cf. with Nedayborshch v. Russia, No. 42255/04, § 32, 1 July 2010, or Skachkov v. Russia, No. 25432/05, § 54, 7 October 2010). Those extra services were most probably not available to most detainees, but this was not the applicant's case, and the Court cannot disregard this factor.
115. Finally, the Court notes that during the period under consideration the applicant did not have any serious health problems or grave medical incidents which could have been exacerbated by poor ventilation, inadequate hygiene, etc.
116. In conclusion the Court notes that the conditions of the applicant's detention during the period under consideration were indeed very uncomfortable, but not so harsh as to reach the threshold of severity required to bring the situation within the ambit of Article 3 of the Convention. It follows that Article 3 was not breached on account of that period.
(c) Conditions in remand prison IZ-77/1 (8 August 2005 — 9 October 2005)
117. The Court notes that on 8 August 2005 the applicant was transferred back to remand prison IZ-77/1, where he was placed in cell No. 144. It appears that conditions in that remand prison were much worse than those in remand prison No. IZ-99/1. Thus, in cell No. 144 the applicant had slightly over 4 square metres of personal space and was detained with thirteen other people. In practice, the personal space available to each detainee in that cell was even less than 4 metres, if one considers the space occupied by the furniture, toilet, and other equipment listed by the Government in their submissions.
118. Furthermore, as follows from the documents submitted by the Government, during that period the applicant ceased to visit the fitness room, probably because remand prison No. IZ-77/1 did not have one. There is no information on whether the applicant was able to use a shower cabinet on request, as in prison No. IZ-99/1. Since the applicant was awaiting examination of his appeal during this period, he was not taken to the court as often as previously, and, consequently, was confined to his cell most of the time. The applicant also complained of deplorable sanitary and hygienic conditions in cell No. 144. That assertion was not rebutted by the Government convincingly, with reference to reliable source materials or reports contemporary with the situation complained of (see the Court's analysis above, concerning the conditions of detention during the previous period). The applicant was detained in such conditions for two months. The Court concludes that conditions of his detention during that period were much worse than those in remand prison No. IZ-77/1 and amounted to «inhuman and degrading treatment» within the meaning of Article 3 of the Convention. There was thus a violation of that provision in respect of the last period of the applicant's detention pending trial.
119. To recapitulate the above findings, the Court concludes that the conditions of the applicant's detention from the moment of his arrest on 25 October 2003 until his transferral to remand prison No. IZ-77/1 on 8 August 2005 were not incompatible with Article 3 of the Convention. In contrast, between 8 August 2005 and 9 October 2005 the applicant was detained in conditions which amounted to inhuman and degrading treatment within the meaning of Article 3 of the Convention.
II. Alleged violation of Article 3 of the Convention on account of the conditions in the courtroom
120. The applicant complained that during the court hearings he was placed in a metal cage and was exposed in this manner to the public and the media. He referred in this respect to Article 3 of the Convention, cited above.
121. The Government claimed that such arrangement in the court room had been justified by security considerations.
122. The applicant maintained that there had been no proper reason to conduct the trial with the applicant placed inside a cage. He had been accused of economic crimes and had no previous criminal record or any history of violence. The decision to try the applicant whilst caged had humiliated him in his own eyes, and had been perceived by the public as a humiliation. The applicant had been brought in the courtroom handcuffed, and had always been guarded by armed men.
123. The Court notes that the practice of placing a criminal defendant in a sort of a «special compartment» in a court room existed and probably continues to exist in several European countries (Armenia, Moldova, Finland). In some countries (such as Spain, Italy, France or Germany) the accused are sometimes placed in a glass cage during the hearing. Such a practice has occasionally been examined in the context of the guarantee of the presumption of innocence under Article 6 § 2 of the Convention (see Auguste v. France, No. 11837/85, Commission Report of 7 June 1990, D.R. 69, p. 104; see also Meerbrey v. Germany, No. 37998/97, Commission decision of 12 January 1998). In recent years the Court has begun to examine the practice also from the standpoint of Article 3 of the Convention. Thus, in the case of Sarban v. Moldova (No. 3456/05, § 90, 4 October 2005) the applicant was brought to court in handcuffs and held in a cage during the hearings, even though he was under guard and was wearing a surgical collar (see, a contrario, the case of Potapov v. Russia ((dec.), No. 14934/03, 1 August 2006). A violation of Article 3 of the Convention was found in a case where the applicant was unjustifiably handcuffed during public hearings (see Gorodnichev v. Russia, No. 52058/99, §§ 105 — 109, 25 May 2007). Handcuffing of the applicant gave rise to a violation of Article 3 of the Convention in a situation where no serious risks to security could be proved to exist (see Henaf v. France, No. 65436/01, §§ 51 and 56, ECHR 2003-XI; Istratii and Others v. Moldova, Nos. 8721/05, 8705/05 and 8742/05, §§ 57 and 58, 27 March 2007).
124. Lastly, in the recent case of Ramishvili and Kokhreidze v. Georgia, (No. 1704/06, §§ 98 et seq., 27 January 2009) the Court, in a very similar factual context, decided as follows:
«...The public watched the applicants [in the courtroom] in... a metal cage... Heavily armed guards wearing black hood-like masks were always present... the hearing was broadcast live... Such a harsh and hostile appearance of judicial proceedings could lead an average observer to believe that „extremely dangerous criminals“ were on trial. Apart from undermining the principle of the presumption of innocence, the disputed treatment in the court room humiliated the applicants... The Court also accepts the applicants' assertion that the special forces in the courthouse aroused in them feelings of fear, anguish and inferiority...»
The Court notes that, against the applicants' status as public figures, the lack of earlier convictions and their orderly behaviour during the criminal proceedings, the Government have failed to provide any justification for their being placed in a caged dock during the public hearings and the use of «special forces» in the courthouse. Nothing in the case file suggests that there was the slightest risk that the applicants, well-known and apparently quite harmless persons, might abscond or resort to violence during their transfer to the courthouse or at the hearings...»
This approach was recently confirmed by the Court in the case of Ashot Harutyunyan v. Armenia (No. 34334/04, §§ 126 et seq., 15 June 2010) where the applicant had been kept in a metal cage during the entire proceedings before the Court of Appeal, and where the Court found a violation of Article 3 of the Convention on that account.
125. In the Court's opinion, most of the decisive elements in the Georgian and Armenian cases referred to above were present in the case at hand. Thus, the applicant was accused of non-violent crimes, he had no criminal record, and there was no evidence that he was predisposed to violence. The Government's reference to certain «security risks» was too vague and was not supported by any specific fact. It appears that «the metal cage in the... courtroom was a permanent installation which served as a dock and that the applicant's placement in it was not necessitated by any real risk of his absconding or resorting to violence but by the simple fact that it was the seat where he, as a defendant in a criminal case, was meant to be seated» (see Ashot Harutyunyan v. Armenia, cited above, § 127). Furthermore, the applicant's own safety or the safety of the co-accused was not at stake. Finally, the applicant's trial was covered by almost all major national and international mass media, so the applicant was permanently exposed to the public at large in such a setting. As in Ashot Harutyunyan the Court concludes that «such a harsh appearance of judicial proceedings could lead an average observer to believe that an extremely dangerous criminal was on trial. Furthermore, [the Court] agrees with the applicant that such a form of public exposure humiliated him in his own eyes, if not in those of the public, and aroused in him feelings of inferiority» (§ 128).
126. In sum, the security arrangements in the courtroom, given their cumulative effect, were, in the circumstances, excessive and could have been reasonably perceived by the applicant and the public as humiliating. There was, therefore, a violation of Article 3 of the Convention in that the treatment was degrading within the meaning of this provision.
III. Alleged violation of Article 5 § 1 (b) of the Convention
127. Under Article 5 of the Convention the applicant complained that his apprehension in Novosibirsk on 25 October 2003 was contrary to Article 5 § 1 (b) of the Convention, which provides:
«1. Everyone has the right to liberty and security of person. No one shall be deprived of his liberty save in the following cases and in accordance with a procedure prescribed by law:»
(b) the lawful arrest or detention of a person for non-compliance with the lawful order of a court or in order to secure the fulfilment of any obligation prescribed by law;»
A. The Government's observations
128. The Government indicated in their observations that the applicant had been summoned to the General Prosecutor's office on 24 October 2003. They maintained that the applicant had failed to appear before the investigator without good reason. As a result, the investigator had decided that the applicant should be brought to him for questioning by 5 p.m. However, the applicant had not been at his usual place of residence. As chief executive of his company, the applicant had been capable of organising his working time in such a way as to arrive in time for questioning. Moreover, an aircraft was always at his disposal. His absence from Moscow for business reasons was not an adequate excuse for his failure to attend the General Prosecutor's Office for questioning.
129. The Government further argued that the applicant had not been «arrested» but merely «conveyed» before the investigator, or «subjected to attachment», or enforced attendance (privod), since Russian law did not provide for the «arrest» (arest) of witnesses. The Government concluded that this measure fell outside the scope of Article 5 of the Convention. The Government denied that the applicant had been brought to Moscow by FSB officers.
130. The Government also noted that on 27 January 2004 the Basmanniy District Court had confirmed the lawfulness of the decision of the investigator to subject the applicant to enforced attendance.
B. The applicant's observations
131. In the applicant's words, being seized at gunpoint at an airport and forcibly returned to Moscow clearly amounted to a deprivation of liberty. If this deprivation was not for a purpose recognised by Article 5 § 1 then there had been an infringement of that Article.
132. The applicant insisted that he had been arrested by FSB officers. The Government's assertion that the FSB had not played any part in arresting him had been contradicted by the ruling of investigator B., which had been sent to the Deputy Director of the FSB, Mr Z., for enforcement. Moreover, at the hearing of 25 October 2003 Mr L., the State prosecutor, had explicitly stated that the ruling had been enforced by FSB officers.
133. Further, it was incorrect to assert that the applicant had been repeatedly summoned and had failed to attend for questioning. He had been summoned once, on 4 July 2003, when he had attended as requested and answered questions. Thereafter he had consistently stated that he would not leave Russia and that he was prepared to answer the GPO's questions. After being questioned in July 2003, the next time that he was summoned for questioning was on Friday 24 October 2003. However, the applicant had left Moscow on Tuesday 21 October 2003 on a highly publicised tour of the Russian regions. On the day the applicant was summoned he had been in a meeting with the Governor of Nizhny Novgorod Region and representatives of President Putin's administration. Staff at the applicant's offices noted on the summons for questioning, issued on 24 October 2003, that the applicant would not be back in Moscow until Tuesday 28 October 2003. A fax to the same effect was also sent by his office to the investigator. By supplying that information the applicant had clearly established legitimate reasons for being unable to appear on the dates requested. In the applicant's view, it was apparent that summoning someone to appear in Moscow at short notice when it was known that he was attending a governmental meeting elsewhere in the country was absurd, and not a bona fide attempt to obtain assistance from a witness. He was not assigned to residence and was perfectly entitled to travel anywhere in the country on business.
C. The Court's assessment
134. The Government claimed in their observations that the applicant had not been «arrested» but merely «subjected to attachment». However, this distinction is irrelevant, since, for the purposes of the Convention, he was deprived of his liberty: the «attachment» lasted many hours, excluded any possibility for the applicant to leave, and served the purpose of bringing him for questioning. In Convention terms he was thus deprived of liberty in order «to secure the fulfilment of an obligation prescribed by law». That situation thus falls to be examined under Article 5 § 1 (b).
135. This deprivation of liberty must be «lawful». «Lawful» means essentially compliant with domestic law (see Nowicka v. Poland, No. 30218/96, § 58, 3 December 2002). The Court observes that a Russian court found the apprehension lawful: the law permits a witness who fails to turn up for no good reason to be seized, and the court rejected the reason provided by the applicant, namely a business trip. That conclusion is not unreasonable. The Court accepts that domestic authorities have a certain margin of appreciation in assessing such matters. The Court thus concludes that the applicant's apprehension had a basis in the Russian law.
136. At the same time, the Court reiterates that Article 5 § 1 requires in addition that any deprivation of must respect the guarantees provided by Article 5, and to protect individuals from arbitrariness. An arrest will only be acceptable in the Convention terms if «the obligation prescribed by law» cannot be fulfilled by milder means (see McVeigh and Others v. the United Kingdom, Nos. 8022/77, 8025/77, and 8027/77, Commission's report of 18 March 1981, Decisions and Reports (DR) 25, p. 15). Or, to paraphrase the case of Vasileva v. Denmark, there must be a balance between the public interest in complying with the obligation, and the private interest in staying free (No. 52792/99, § 37, 25 September 2003).
137. The Court accepts that where a witness fails to turn up for questioning for no good reason, he may be brought to the investigator or to the court by force. However, the decision-making process in such matters, where the person's liberty is at stake, should not be overly formalistic, and should take into account all relevant circumstances of the case. Thus, the same reason (a business trip, an illness, a family event, etc.) may be a valid excuse in one context and not in another.
138. The Court finds it established that the applicant was informed about the summons and had 21 hours to return to Moscow, but did not do so. Formally speaking, he missed the questioning, so there was an unfulfilled obligation incumbent on the applicant (see Nowicka v. Poland, cited above, § 60). But the Court is not persuaded that this was a sufficient reason for bringing him forcibly to Moscow on the following morning, and for doing so in the manner chosen.
139. First, it is hard to see why the investigator could not wait. By 25 October 2003 the investigation had lasted for several months. The investigator had previously interviewed the applicant, and he would have returned to Moscow in three days. The applicant's previous behaviour did not give rise to any legitimate fear that he would evade questioning on his return. Finally, in case of urgency, the investigator could have asked his Siberian colleagues to interview the applicant on the spot or sent a member of the investigation team there.
140. Secondly, the manner in which the apprehension occurred was unusual. The applicant was arrested like a dangerous criminal rather than a simple witness: an entire police operation involving a group of armed officers was mounted within a very short time, the applicant was traced to Novosibirsk and arrested on the airfield in the early morning. The Court reiterates in this respect that an arrest must not be punitive (see Vasileva, cited above, § 36).
141. Finally, the timing of the events is worth attention. No sooner had the investigator interviewed the applicant as a witness than he charged him and lodged a 9-page application with the Basmanniy District Court of Moscow requesting the applicant's detention. Such speed suggests that in fact the investigator had been prepared for such a development and wanted the applicant as a defendant, not a witness.
142. The Court reiterates in this respect that an arrest may be unlawful if its outer purpose differs from the real one (see Bozano v. France, 18 December 1986, Series A No. 111, § 60). In the present case, if the applicant had been arrested as a suspect in Novosibirsk, he would have been taken to a local court. Instead, as a witness he was forced to return to Moscow where the General Prosecutor's Office could then be assured that he would be tried in the Basmanniy District Court for the purpose of the detention proceedings. The circumstances of the applicant's arrest show that, albeit formally, he was apprehended as a witness, and despite complying with the letter of the national law, the investigator's real intent was to charge the applicant as a defendant and, thus, to change the venue of the eventual detention proceedings to a more convenient one.
143. In sum, the Court concludes that the applicant's apprehension in Novosibirsk on 25 October 2003 was contrary to Article 5 § 1 (b) of the Convention.
IV. Alleged violation of Article 5 § 1 (c) of the Convention
144. The applicant further complained that his detention pending investigation and trial (i.e. between 25 October 2003 and 31 May 2005) had not been imposed or extended by the courts in accordance with a procedure prescribed by law as required by Article 5 § 1 (c) of the Convention. This provision reads:
«1. Everyone has the right to liberty and security of person. No one shall be deprived of his liberty save in the following cases and in accordance with a procedure prescribed by law:»
...(c) the lawful arrest or detention of a person effected for the purpose of bringing him before the competent legal authority on reasonable suspicion of having committed an offence or when it is reasonably considered necessary to prevent his committing an offence or fleeing after having done so.»
A. The Government's observations
145. The Government maintained that the domestic courts had not breached the domestic law when ordering or extending the applicant's pre-trial detention. As regards the initial detention order (that of 25 October 2003), and the subsequent extensions, it is true that they did not specify the time-period for the detention. However, under Article 109, section 1 of the CCrP pre-trial detention is imposed for a period of up to two months. The law also specified the maximum duration of any extension thereof. The fact that the courts had not indicated the periods of detention did not mean that the applicant had been subjected to an unlimited deprivation of liberty.
146. Furthermore, Article 241, section 2, point 1 of the CCrP allowed the court to conduct proceedings behind closed doors. The prosecutor requested to close proceedings, explaining that some of the materials of the case had to remain secret, that some of the applicant's accomplices were still at large and that they might put pressure on the participants in the trial and thus impede the proceedings. Having discussed the request with the parties the court decided to grant it, in order to protect the rights of the defendant. As from 15 January 2004 the detention hearings were open to the public and since then the course of the proceedings has been widely publicised.
147. As regards the decision of 20 May 2004, the Government indicated that, under the Code of Criminal Procedure, after having received the case from the prosecution, the court had to decide on the measure of restraint to be applied to the accused person during the trial. The Code did not stipulate that the accused or his lawyer had to be present at that stage of the proceedings. On 20 May 2004 the court decided to extend the applicant's detention. That decision was based on the information available from the case file. In addition, the applicant and his defence lawyers had not asked the court to modify or lift the measure of restraint. The Government insisted that the court did not apply the measure of restraint or extend it, but merely decided that it should remain the same.
148. The Government indicated that on 8 June 2004, as a result of the preliminary hearing, the court had made several orders. Among other things, the court decided that there were no grounds to modify the measure of restraint applied to the applicant. Again, this was not a formal extension of the applicant's detention but a mere confirmation of the decision taken earlier. At the hearing of 8 June 2004 the defence did not make an application for release.
149. As to the decision of the Constitutional Court of 8 April 2004 (No. 132-O), the Government indicated that it had been published in the Rossiyskaya Gazeta (the official daily newspaper) only on 9 June 2004. Therefore, the constitutional interpretation of the relevant provisions of the CCrP became publicly available only after the detention orders by the Meshchanskiy District Court had been delivered.
150. The Government claimed that on 20 May and 8 June 2004 the Meshchanskiy District Court had not imposed or extended the measure of restraint but simply decided that it should have been maintained for a further six months.
151. The Government claimed that on 16 May 2004 the Meshchanskiy District Court had examined the applicant's application for release, but had refused to reconsider the earlier decisions of the Basmanniy District Court, in order not to act as a court of appeal vis — à - vis the latter court.
B. The applicant's observations
152. The applicant maintained that the first detention order (that of 25 October 2003) had been contrary to the domestic law in a number of respects. It had been issued following a hearing that, for no valid reason, had been conducted in camera. The detention order had not specified the period of detention or explained why it was impossible to impose a less severe measure of restraint. Further, the appeal against the detention order had also been unlawfully heard in camera. The second detention order of 23 December 2003 had been deficient for the same reasons.
153. The detention order of 20 May 2004 had been imposed on the initiative of the court and had therefore been contrary to the law. The court's jurisdiction to order detention arose only when an appropriate request had been made by the investigating officer or prosecutor. Furthermore, contrary to rulings of the Constitutional Court of Russia, the authorities had not secured the applicant's presence at the hearing of 20 May 2004. The order had not contained any reasons for his detention. Nor had the detention order of 8 June 2004 contained any reasons.
C. The Court's assessment
154. The main grievance of the applicant in respect of the first two detention orders (of 25 October 2003, confirmed on 11 November 2003 by the court of appeal, and of 23 December 2003) concerns the fact that the hearings in which those orders were imposed were held in private. The Court reiterates its findings in the case of the applicant's co-defendant, Mr Lebedev (Lebedev v. Russia, No. 4493/04, 25 October 2007) where, in reply to a similar complaint by the applicant, the Court ruled as follows:
«82. As regards the fact that the detention hearing of 3 July 2003 was held in private, the Court observes that there is no basis in its case-law to support the applicant's claim that hearings on the lawfulness of pre-trial detention should always be public (see Reinprecht v. Austria, No. 67175/01, 15 November 2005, where the Court examined this issue under Article 5 § 4). The Court sees no reasons to depart from its case-law in this respect, and concludes that this aspect of the detention proceedings per se does not raise an issue under Article 5 § 3 either.»
155. That being said, the Court notes that it was a requirement of Russian law that the hearings (including the detention hearings) should be in principle public, with exceptions provided by Article 241 of the CCrP, referred to by the Government. In other words, the question of the public nature of the detention proceedings in the case at hand is raised in connection with the «lawfulness» requirement of Article 5 § 1 of the Convention, and not the «procedural fairness» requirement inherently contained in Articles 5 §§ 3 and 4 thereof (see Lebedev v. Russia, cited above, §§ 75 et seq.). In particular, in needs to be established whether the «procedure prescribed by law» allowed the court to hear the detention hearing in private.
156. In many cases the Court has reiterated that the logic of the system of safeguards established by the Convention sets limits on the scope of the review by the Court of the internal «lawfulness» (see Kemmache v. France (No. 3), 24 November 1994, Series A No. 296-C, § 37). Not each and every disregard of the domestic formalities automatically entails a breach of the Convention under Article 5 § 1 — the core task of the Court is to detect manifest cases of arbitrariness (see Jeèius v. Lithuania, No. 34578/97, § 56, ECHR 2000-IX, and Baranowski v. Poland, No. 28358/95, §§ 50 — 52, ECHR 2000-III). A period of detention will in principle be «lawful» if it is carried out pursuant to a court order (see, among recent authorities, the case of Matyush v. Russia, No. 14850/03, § 68, 9 December 2008), provided that the trial court «had acted within its jurisdiction... [and] had power to make an appropriate order» (see Korchuganova v. Russia, No. 75039/01, § 62, 8 June 2006).
157. In order to define the standard of assessment of the domestic lawfulness the Court proposed to distinguish between «ex facie invalid» detention orders and other potentially flawed orders, sometimes referring to a comparable distinction existing under English law (cf. Benham, Benham v. the United Kingdom, 10 June 1996, §§ 43 — 46, Reports of Judgments and Decisions 1996-III; and Lloyd and Others v. the United Kingdom, Nos. 29798/96 and others, §§ 102, 105 et seq., 1 March 2005). Only such breaches of the domestic procedural and material law which amount to a «gross or obvious irregularity» in the exceptional sense indicated by the case-law should attract the Court's attention. The notion of «gross or obvious irregularity» does not lend itself to a precise definition: depending on the circumstances it may include excess of jurisdiction (Marturana v. Italy, No. 63154/00, § 78, 4 March 2008), failure to hear the detainee (Khudoyorov, cited above, § 129, Tám v. Slovakia, No. 50213/99, §§ 58 — 59, 22 June 2004), failure to give reasons for the detention ( Stašaitis v. Lithuania, No. 47679/99, § 67, 21 March 2002), bad faith on the part of the authorities, etc. (see the recapitulation of the applicable principles in the case of Mooren v. Germany [GC], No. 11364/03, §§ 72 et seq., ECHR 2009-...).
158. Turning to the present case the Court notes that the courts at two instances decided to close the proceedings in order to protect the applicant's own interests. The applicant consistently objected to the closure; in other words, his perception of his interests was quite different from the view of the domestic courts on that point. The Court fails to understand what «interests» the courts sought to protect by excluding the public from the proceedings. The applicant was not a minor or a rape victim; he did not fear publicity, but, on the contrary, sought it. The decision of the domestic courts to hold the proceedings in private was therefore dubious at best, and the courts failed to interpret the relevant legislation correctly.
159. Nevertheless, this did not necessarily make the detention proceedings «unlawful» within the meaning of Article 5 § 1 of the Convention. The Court reiterates that the Convention itself does not require detention proceedings to be public (see the Reinprecht and Lebedev cases, cited above). The standards under Article 5 §§ 3 and 4 cannot automatically be extrapolated to Article 5 § 1: Article 5 paragraph 1 and its paragraphs 3 and 4 are separate provisions and the non-observance of the latter does not necessarily entail also non-observance of the former (compare, for instance, Winterwerp v. the Netherlands, 24 October 1979, § 53, Series A No. 33, and Douiyeb v. the Netherlands [GC], No. 31464/96, § 57, 4 August 1999). The Court cannot overlook the fact that the Convention case-law itself does not include the requirement of a public hearing in the list of «core» procedural guarantees inherent to the notion of «fairness» in the specific context of detention proceedings. By analogy, even if the domestic courts erred in their interpretation of the domestic law and held the proceedings in camera for no good reason, this did not amount to a «gross or obvious irregularity» invalidating the proceedings. It follows that the exclusion of the public from the detention hearings of 25 October and 23 December 2003, and from the appeal hearing of 11 November 2003 did not amount to a breach of Article 5 § 1 of the Convention.
160. The next issue raised by the applicant was the allegedly insufficient reasoning of the three detention orders under examination and the court's failure to indicate the periods for which the detention was imposed and prolonged. The Court reiterates in this respect that both the Convention and the domestic law require that the reasons for detention should be given and other preventive measures should be considered by a court deciding on whether a criminal suspect should be detained or released. The absence of any grounds given by the judicial authorities in their decisions authorising detention for a prolonged period of time is incompatible with the principle of protection from arbitrariness enshrined in Article 5 § 1 (see Stašaitis v. Lithuania, cited above), especially when coupled with the failure of the court to indicate a time-limit for the detention, directly or by reference to the applicable provisions of the domestic law (see Nakhmanovich v. Russia, No. 55669/00, § 71, 2 March 2006).
161. The Court observes that the detention orders under examination contained some reasoning. Even if that reasoning was flawed or, in the applicant's opinion, insufficient, those orders cannot be characterised by any standard as «arbitrary» (see Moskovets v. Russia, No. 14370/03, § 59, 23 April 2009). The sufficiency and relevance of the reasons relied on by the domestic courts will be discussed below from the standpoint of Article 5 § 3 of the Convention, but this does not deprive the detention orders of their «lawful» character under Article 5 § 1 of the Convention.
162. The Court finally observes that no time-limits for the applicant's detention were set out in the court's detention orders of 25 October and 23 December 2003. Furthermore, those decisions did not refer explicitly to Article 109, section 1 of the CCrP, which fixes the maximum duration of the pre-trial detention and any extension thereof. That omission is regrettable. However, in the circumstance it did not amount to a «gross or obvious irregularity», especially given that the applicant was well-represented and the maximum duration of a detention order could have been easily ascertained from the law, which was accessible to the applicant.
163. In sum, the Court concludes that the applicant's detention imposed on 25 October 2003, and extended on 23 December 2003 and 19 March 2004, was lawful, and was imposed in accordance with a procedure prescribed by law. There was no violation of Article 5 § 1 of the Convention on that account.
164. As regards the applicant's detention after 20 May 2004, the Court notes that, unlike the first three detention orders, the detention order of 20 May 2004 did not contain any reasoning at all. In principle, depending on the type of detention involved and other relevant factors, the absence of reasoning in a detention order may give rise to a violation of Article 5 § 1 of the Convention (see Nakhmanovich v. Russia, cited above; see also Belevitskiy v. Russia, No. 72967/01, § 91, 1 March 2007; and Bakhmutskiy v. Russia, No. 36932/02, §§ 111 et seq., 25 June 2009; cf. with Liu v. Russia, No. 42086/05, § 81, 6 December 2007).
165. That being said, the Court notes that the applicant's complaint under Article 5 § 1 overlaps to a large extent with his complaint under Article 5 § 3 about the authorities' failure to adduce relevant and sufficient reasons justifying the extensions of his detention pending criminal proceedings. The Court reiterates that Article 5 § 1 (c) is mostly concerned with the existence of a lawful basis for a detention within criminal proceedings, whereas Article 5 § 3 deals with the possible justification for such detention. The Court deems is more appropriate to deal with this complaint under Article 5 § 3 of the Convention. In so far as the applicant complained that the detention proceedings in his case were incompatible with the procedural requirements of the domestic law, the Court will address those complaints under Article 5 § 4 of the Convention, which guarantees the right to judicial review of the lawfulness of the detention.
V. Alleged violation of Article 5 § 3 of the Convention
166. The applicant complained that his detention was not justified and had thus exceeded the «reasonable time» requirement of Article 5 § 3 of the Convention. This provision reads:
«Everyone arrested or detained in accordance with the provisions of paragraph 1 (c) of this Article shall be... entitled to trial within a reasonable time or to release pending trial. Release may be conditioned by guarantees to appear for trial.»
A. The Government's observations
167. The Government submitted that the applicant's pre-trial detention, ordered by the judge on 25 October 2003, had been warranted by his status as the head of Yukos. In that capacity he was able to influence witnesses and other participants in the proceedings and to destroy or conceal evidence, and thus hinder the normal course of the trial or continue his criminal activities. In the subsequent detention orders the courts relied on various reasons which warranted the applicant's detention and supported them with relevant facts. The Government indicated when and on what grounds the applicant's detention pending investigation and trial had been extended. In total it had lasted one year, six months and twenty-one days. Having regard to the amount of materials in the case (434 volumes) the applicant's detention had not exceeded the «reasonable time» requirement of Article 5 § 3 of the Convention.
168. As to alternative measures of restraint, the Government admitted that on 25 October 2003 the applicant's lawyer had asked the court to release the applicant on bail, without, however, indicating its amount. The Basmanniy District Court found that there was no reason to apply that measure of restraint. In the proceedings of 22 December 2003 the defence lawyers did not propose bail.
169. The fact that the applicant's co-defendant, Mr Kraynov, had been released pending trial was, in the Government's opinion, irrelevant. The courts had to assess each individual case separately; having examined the personal situation of Mr Kraynov and the charges against him (which had been less serious than those in respect of the applicant), the court had assessed the risks accordingly and decided to release him.
170. In so far as the use of Ms Artyukhova's note in the detention proceedings was concerned, the Government made the following comments. They confirmed that the documents seized from Ms Artyukhova. In the remand prison after the meeting with her had been added to the case file and referred to by the court as proof of the applicant's intention to exert pressure on witnesses. However, Ms Artyukhova had breached the law and was not therefore covered by the lawyer-client privilege. In the Government's words, the applicant's «written directives» had been de facto aimed at distorting testimonies and other evidence, which could not be regarded as a part of the defence's normal function.
171. The Government referred to Article 34 of the Pre-trial Detention Act which provided that prison officials had a right to search the applicant's lawyer. In the Government's words, the administration of the remand prison had had sufficient reasons to believe that Ms Artyukhova and the applicant's another lawyer, Mr Schmidt (who had been searched on 11 March 2004), were carrying «materials which contained information which could have obstructed the establishment of truth in the criminal case or facilitated criminal acts». The notes seized by the prison officials from Ms Artyukhova and Mr Schmidt, in the Government's words, were therefore «prohibited goods» within the meaning of Article 34 of the Pre-trial Detention Act.
172. The Government confirmed that a convoy officer was always placed near the applicant in the courtroom. Such a practice was authorised by virtue of the directions issued by the Ministry of Justice. The role of the convoy officer was to observe the applicant, to prevent the applicant from contacting other persons or taking and giving them letters, notes, and other objects. During the breaks in the hearing the applicant was allowed to speak to his lawyers; however, the convoy officer was always present nearby. The applicable rules did not establish any minimal distance between the defendant and the convoy officer in the courtroom.
B. The applicant's observations
173. The applicant submitted that as from the first detention order of 25 October 2003, the reasons put forward for refusing him bail did not meet the «relevant and sufficient» standard of Article 5 § 3. In particular, the detention orders did not address the following submissions by the applicant: that there had been no evidence that he had any reason to abscond; that he had not absconded when his colleagues had been arrested and detained and his offices had been searched; that he had publicly declared that he would face the prosecution and answer questions rather than be forced into exile; that the State had failed to meet the requirement under both domestic and Convention law to explain why less severe measures of restraint were inopportune.
174. The continued detention of the applicant after the preliminary investigation had closed on 25 November 2003 (when the alleged risk of the applicant interfering with witnesses had necessarily abated), was also contrary to Article 5 § 3.
175. As to the second detention order (that of 23 December 2003), the court had failed to meet its statutory obligation to review the necessity for detention when the pre-trial stage of the proceedings had been concluded. It had also failed to address the defence's strong arguments that bail would be appropriate. The applicant's co-accused, Mr Kraynov, had remained at large, and the applicant considered that he should not have been treated differently. The applicant had offered to abide by strict conditions of house arrest, yet the court had failed to consider such a possibility at all in its judgment.
176. As to the admission of Ms Artyukhova's note, the applicant submitted as follows. In his words, the Government claimed that the note indicated that she was to carry out actions which were intended to falsify evidence. However, the applicant, referring to the text of the note, considered that such an interpretation was arbitrary. The note recorded the steps that would reasonably be expected to be undertaken by a lawyer in preparing the case and identifying the issues on which she had to work in the performance of her professional obligations.
177. The applicant alleged that the search of Ms Artyukhova had been unlawful and a blatant violation of the lawyer-client privilege. The record of the search of Ms Artyukhova indicated that the search had been conducted under section 34 of the Pre-trial Detention Act. In accordance with that section, a search could only be conducted if there were sufficient grounds for suspecting individuals of attempting to smuggle in prohibited items, substances or food. It was claimed in the report following Ms Artyukhova's search that the duty officer had seen «the lawyer and the defendant repeatedly passing to each other notepads with some notes, making notes therein from time to time». There had thus been no legal grounds for conducting the search of Ms Artyukhova because there had been no indication in the report that the officer had witnessed any attempt to pass any prohibited items, substances or food.
178. At the hearing the prosecutor had alleged that the note had been written by the applicant. Thus, at the hearing on 22 December 2003 the prosecutor had argued: «new information has been obtained that Mr Khodorkovskiy passed a note via the lawyer Ms Artyukhova in which he instructs those of his accomplices at liberty to influence witnesses who have made incriminating statements against him». However, the handwritten note had not been written by the applicant, contrary to the assertions of the prosecutor, as had been conclusively proved by the independent evidence of three handwriting experts.
179. As to the detention orders of 20 May and 8 June 2004, the applicant noted that they did not contain any reasons at all and were thus contrary to Article 5 § 3 of the Convention.
180. On 1 November 2004 the Meshchanskiy District Court ordered that the applicant should be detained for a further three months. In its ruling the court appeared to place very considerable reliance upon the earlier decisions to refuse bail, despite its continuing duty to review the appropriateness of pre-trial detention. There was once again a formalistic recital of matters which the court was said to have considered. Once again there was no reasoned analysis of why it was impossible to apply a less severe measure of restraint. In particular, there was no consideration of the fact that the danger of absconding necessarily receded as the period of detention was extended, of the fact that the trial was under way, and that it was not sufficient to rely on a reasonable suspicion against the applicant. In the next decision the Meshchanskiy Court ordered that the applicant should be detained for a further three months, reciting stereotypical reasoning and failing to address the applicant's arguments.
C. The Court's assessment
181. The Court notes that the applicant's pre-trial detention lasted from 25 October 2003 until 31 May 2005, thus amounting to one year, seven months and six days. Given the complexity of the case and the pace of the proceedings, this period does not look unreasonable in itself. However, the issue of whether a period of detention is reasonable cannot be assessed in abstracto. The Court has to examine how the domestic courts justified that period.
1. General principles
182. The Court reiterates that a person charged with an offence must always be released pending trial unless the State can show that there are «relevant and sufficient» reasons to justify the continued detention (see, as a classic authority, Wemhoff v. Germany, 27 June 1968, Series A No. 7, § 12; Yagci and Sargin v. Turkey, 8 June 1995, Series A No. 319-A, § 52).
183. Under Article 5 of the Convention the presumption is in favour of release. As the Court has consistently held, the second limb of Article 5 § 3 does not give judicial authorities a choice between either bringing an accused to trial within a reasonable time or granting him provisional release pending trial. Until his conviction, the accused must be presumed innocent, and the purpose of the provision under consideration is essentially to require him to be released provisionally once his continuing detention ceases to be reasonable (see, for instance, Castravet v. Moldova, No. 23393/05, § 30, 13 March 2007; McKay v. the United Kingdom [GC], No. 543/03, § 41, ECHR 2006-...; Jablonski v. Poland, No. 33492/96, § 83, 21 December 2000; and Neumeister v. Austria, 27 June 1968, Series A No. 8, § 4).
184. The Convention case-law has developed four basic acceptable reasons for refusing bail (or any other measure of restraint not related to deprivation of liberty): the risk that the accused will fail to appear for trial (see Stögmüller v. Austria, 10 November 1969, Series A No. 9, § 15); the risk that the accused, if released, would take action to prejudice the administration of justice (see Wemhoff, cited above, § 14) or commit further offences (see Matznetter v. Austria, 10 November 1969, Series A No. 10, § 9) or cause public disorder (see Letellier v. France, 26 June 1991, Series A No. 207, § 51).
185. Further, the Court has reiterated that shifting the burden of proof to the detained person in matters of detention is tantamount to overturning the rule of Article 5 of the Convention, a provision which makes detention an exceptional departure from the right to liberty and one that is only permissible in exhaustively enumerated and strictly defined cases (see Rokhlina v. Russia, No. 54071/00, § 67, 7 April 2005, and Ilijkov v. Bulgaria, No. 33977/96, §§ 84 — 85, 26 July 2001). The national judicial authorities must examine all the facts arguing for or against the existence of a genuine requirement of public interest justifying, with due regard to the principle of the presumption of innocence, a departure from the rule of respect for individual liberty, and must set them out in their decisions. Arguments for and against release must not be «general and abstract» (see Clooth v. Belgium, 12 December 1991, § 44, Series A No. 225), but contain references to the specific facts and the applicant's personal circumstances justifying his detention (see Panchenko v. Russia, No. 45100/98, § 107, 8 February 2005). Thus, the danger of absconding cannot be gauged solely on the basis of the severity of the possible sentence; it must be assessed with reference to a number of other relevant factors which may either confirm the existence of a danger of absconding or make it appear so slight that it cannot justify pre-trial detention. In this context regard must be had in particular to the character of the person involved, his morals, his assets, his links with the State in which he is being prosecuted and his international contacts (see W. v. Switzerland, 26 January 1993, Series A No. 254-A, § 33, with further references).
186. The Court further stresses that the existence of a particular risk which may hinder the proper conduct of the proceedings (even if that risk was sufficiently established) does not necessarily mean that the suspect must be detained. The domestic authorities should consider having recourse to other, less intrusive preventive measures or, «at the very minimum, seek to explain in their decisions why such alternatives would not have ensured that the trial would follow its proper course» (see Mishketkul and Others v. Russia, No. 36911/02, § 57, 24 May 2007; see also see Sulaoja v. Estonia, No. 55939/00, § 64, 15 February 2005, and Jab³oñski v. Poland, No. 33492/96, § 83, 21 December 2000).
187. The Court finally reiterates that in order to assess the «relevance» and «sufficiency» of the reasons for preventive detention (i.e. detention under Article 5 § 1 (c)) it uses a dynamic approach. Thus, for example, as regards the suspect's presumed potential to interfere with the establishment of the truth, «with the passage of time this ground inevitably becomes less and less relevant» (see Panchenko cited above, § 103; see also Muller v. France, 17 March 1997, § 40, Reports 1997-II; and Debboub alias Husseini Ali v. France, No. 37786/97, § 44, 9 November 1999) and even disappears completely with the passing of time (see Letellier v. France, 26 June 1991, § 39, Series A No. 207).
2. Application to the present case
188. The Court observes that the applicant was arrested as a criminal suspect on 25 October 2003. In the first detention order the Basmanniy District Court referred to three particular risks the applicant's release might have posed, namely the risks that the applicant might abscond, interfere with the course of justice, and continue his criminal activity. The facts, referred to by the domestic courts as a proof that such risks existed, were the following: the applicant faced a long prison sentence, he had allegedly been involved in organised criminal activity for a long time, he was a very influential person, he had money abroad and a passport for foreign travel, his presumed accomplices had fled Russia, and the applicant still controlled companies where prospective witnesses continued to work. Furthermore, the court referred to the applicant's personality (without, however, explaining what particular features of the applicant's character increased the likelihood of him fleeing, exerting pressure on witnesses, etc).
189. The Court acknowledges that the logic of the District Court was not flawless (see, for example, the cases of Lind v. Russia, No. 25664/05, § 81, 6 December 2007, with further references, and Korshunov v. Russia, No. 38971/06, § 51, 25 October 2007, where the Court criticised the Russian courts for relying on broadly the same arguments as in the case at hand). However, the Court considers that in choosing a measure of restraint for the first time the courts may rely on relatively loose presumptions (such as the gravity of charges, the suspect's position in society, the nature of the impugned offences, etc.). Furthermore, the exceptional character of the case at hand, where the applicant was one of the richest persons in the country and, unofficially, a politically influential person, should not be disregarded. The Court is aware that the existence of a potential risk, for example, the risk of fleeing or re-offending, cannot be demonstrated with the same degree of certitude as the existence of a fact that has already occurred. This is a fortiori true at the beginning of a criminal investigation, when the prosecuting authorities have less information about the suspect, his connections, the circumstances of the case, etc. It explains why the Court's standard of review of the original detention order is usually quite relaxed (see in this respect the partial inadmissibility decision in the case of the applicant's co-defendant, Lebedev v. Russia, No. 4483/04, 25 November 2004; see also the Court's finding in the case concerning another Yukos top executive, Aleksanyan v. Russia, No. 46468/06, §§ 184 — 190, 22 December 2008; see also the case of Aleksandr Makarov v. Russia, No. 15217/07, § 125, 12 March 2009). Having applied this standard, the Court concludes that the District Court cannot be considered as having erred in its assessment of the evidence but, taking into account the cumulative effect of the elements before it, came to a reasonable conclusion as to the potential risks posed by the applicant.
190. As to the possible alternative measures of restraint, it is regrettable that the District Court did not develop this point further, and did not explain why it was impossible to apply bail, house arrest, etc. However, the Court is mindful that the Russian courts faced the applicant for the first time, and, admittedly, the prosecution had little time to prepare detailed submissions on this point, and in particular, to evaluate the applicant's assets and to define a reasonable amount of bail. In such circumstances the Court is ready to consider the brevity of the formula used by the Basmanniy District Court as an implicit rejection of all alternative preventive measures provided by the domestic legislation.
191. In sum, the Court is prepared to admit that the combination of the above arguments could justify the applicant's detention as a suspect in the criminal proceedings for some time. The question arises whether the arguments adduced by the courts were sufficient to justify the whole period of the applicant's detention in custody.
192. First, the Court observes that the two subsequent detention orders were justified by reference to broadly the same risks as the first one. However, the applicant's personal situation during that period had evolved: he had ceased to exercise managerial functions within the Yukos group and had submitted his travel passports to the investigator. Furthermore, by that time the pre-trial investigation was already over. The closure of the investigation excluded virtually any risk of tampering with material or documentary evidence, and significantly reduced the ability of the applicant to exert pressure on the witnesses, who had already been questioned by the prosecution (see Aleksanyan v. Russia, cited above, § 191). Nevertheless, the Court is prepared to assume that the risks of tampering with evidence existed for some time after the start of the proceedings, at least until the witnesses testified before the court. Furthermore, bearing in mind its subsidiary role in fact-finding, the Court accepts that the applicant remained a rich and influential person with international connections and property abroad, which would have made it relatively easy for him to live in another country.
193. That being said, the Court is struck by the fact that the detention order of 20 May 2004, as well as the decision of 8 June 2004 by which the detention order of 20 May 2004 was confirmed, were not supported by any reason at all. The Court reiterates that it is essentially on the basis of the reasons given in these decisions and of the established facts stated by the applicant in his appeals that the Court is called upon to decide whether or not there has been a violation of Article 5 § 3 (see, for example, Weinsztal v. Poland, No. 43748/98, § 50, 30 May 2006). As a matter of principle, the Court should not guess what the reasons behind a particular detention order could have been — those reasons should be set out in the detention order, especially at the moment when the case passes from the investigation to the trial stage. In the absence of any reasoning in the detention order of 20 May and in the decision of 8 June 2004 the Court concludes that those extensions of the applicant's detention were unjustified.
194. Second, the Court observes that at no point during the whole period of the applicant's detention did the District Court or City Court take the trouble to explain why it was impossible to apply bail or house arrest to the applicant, or to accept «personal sureties».
195. There is no single standard of reasoning in those matters, and the Court is prepared to tolerate an implicit rejection of the alternative measures at the initial stages of the investigation. However, the time that had elapsed since the applicant's arrest should have given the authorities sufficient time to assess the existing options, to make practical arrangements for their implementation, if any, or to develop more detailed arguments as to why alternative measures would not work. Instead, the Russian courts simply stated that the applicant could not be released. The District Court' reference in the detention order of 19 March 2004 to the fact that Article 109 did not provide for personal sureties was irrelevant: Article 109 concerns extensions of pre-trial detention and it is thus natural that it does not mention other preventive measures. The reference to Article 109 only shows that the court did not seriously consider any preventive measures other than detention.
196. Further, the context of the case was not such as to make the applicant obviously «non-bailable». The Court reiterates its findings in McKay v. the United Kingdom [GC], No. 543/03, § 46, ECHR 2006-X), where it held that «the Court's case-law has not yet had occasion to consider the very early stage of pre-trial detention [in the context of the „reasonable length“ requirement of Article 5 § 3], presumably as, in the great majority of cases, the existence of suspicion provides a sufficient ground for detention and any unavailability of bail has not been seriously challengeable». The Court acknowledges that in some circumstances, for example where the suspect allegedly belongs to a gang implicated in violent crimes, or, probably, in terrorist cases, the «unavailability of bail» can be self-evident (see, mutatis mutandis, the case of Galuashvili v. Georgia, No. 40008/04, §§ 6 et seq., 17 July 2008; see also Kusyk v. Poland, No. 7347/02, § 37, 24 October 2006, and Celejewski v. Poland, No. 17584/04, §§ 35 — 37, 4 May 2006), although even in such circumstances detention should not be automatic. However, this approach cannot be applied in casu. The applicant was accused of a number of non-violent crimes; he did not have any criminal record and he lived permanently with his family in Moscow, where he had his main business interests.
197. In sum, the domestic courts ought to have considered whether other, less intrusive, preventive measures could have been applied, and whether they were capable of reducing or removing completely the risks of fleeing, re-offending or obstructing justice. Their failure to do so seriously undermines the Government's contention that the applicant had to be detained throughout the whole period under consideration.
198. Third, the Court is struck by the unqualified reliance by the District Court in the second detention order on the note seized from the applicant's lawyer, Ms Artyukhova. The Court reiterates that respect for lawyer-client confidentiality is equally important in the context of both Article 6 §§ 1 and 3 (c) and Article 5 §§ 3 and 4 of the Convention (see the case of Castravet, cited above; see also, mutatis mutandis, Sakhnovskiy v. Russia [GC], No. 21272/03, § 97, 2 November 2010; see also the Court's findings under Article 8 in the case of Campbell v. the United Kingdom, 25 March 1992, § 48, Series A No. 233). Any interference with privileged material, and, a fortiori, the use of such material against the accused in the proceedings, either detention proceedings or at the main trial, should be exceptional, be justified by a pressing need and will always be subjected to the strictest scrutiny by this Court.
199. As transpires from the wording of the detention order of 23 December 2003 and from the report of the investigator on that incident (see paragraph 42 above), the note was written by Ms Artyukhova during Ms Artyukhova's interview with the applicant and concerned the applicant's criminal case. For any reasonable observer that note should have been a privileged material, at least a priori (see, mutatis mutandis, in the context of searches in lawyers' offices, the cases of Iliya Stefanov v. Bulgaria, No. 65755/01, § 41, 22 May 2008, and Niemietz v. Germany, 16 December 1992, § 37, Series A No. 251-B).
200. Any assumption to the contrary must have been based on some knowledge of the content of that note or of the applicant's conversation with Ms Artyukhova. However, the Government did not claim that the authorities had been aware of what had been discussed in the meeting room. Nor did the behaviour of the applicant and his lawyer during the meetings give rise to any reasonable suspicion of abuse of confidentiality. It is also doubtful whether the prison officials had the power under the domestic law to search the lawyer and in what circumstances. The Court reiterates that any limitations imposed on a criminal defendant in the remand prison, including those concerning his contacts with lawyers, should have a lawful basis and that the law should be sufficiently precise (see, mutatis mutandis, Nolan and K. v. Russia, No. 2512/04, §§ 98 — 99, 12 February 2009, with further references; see also the judgment of the Russian Constitutional Court of 2010 which makes the same point). The Government did not refer to any provision of Russian law prohibiting a lawyer from keeping notes during meetings with his client, or the client from dictating instructions to his lawyer or studying materials prepared by the defence lawyer. Various provisions of the Pre-trial Detention Act concerning the perusal of the detainees «correspondence», and the search of «visitors» carrying «prohibited objects» do not seem to apply to the meetings between the defendant and his lawyer.
201. The Court concludes that Ms Artyukhova's note was to all intents and purposes privileged material, that the authorities had no reasonable cause to believe that the lawyer-client privilege was being abused, and that the note was obtained from Ms Artyukhova deliberately and in an arbitrary fashion. Despite the fact that the seizure of the note constituted an encroachment on Ms Artyukhova's professional secrecy and on the applicant's right to effective legal assistance, the note was admitted in evidence and used by the court to substantiate the second detention order without any discussion as to its admissibility and reliability. Against this background, the question of whether the note objectively contained any unlawful instructions to the applicant's lawyers is not so important.
202. In conclusion the Court finds that in the present case the proceedings in which detention was extended were flawed in many respects: the Russian courts on two occasions failed to indicate reasons for the continued detention of the applicant, they relied on material obtained by way of a violation of the lawyer-client privilege, and never seriously considered other measures of restraint. In such circumstances the Court concludes that the applicant's continuous detention was not justified by compelling reasons outweighing the presumption of liberty. There was therefore a breach of Article 5 § 3 of the Convention on this account.
VI. Alleged violation of Article 5 § 4 of the Convention on account of procedural flaws in the detention proceedings
203. The applicant complained of various defects in the proceedings concerning his detention, namely the detention orders of 25 October 2003, 22 — 23 December 2003, 20 May, 8 and 16 June 2004. He referred to Article 5 §§ 3 and 4 in this respect. The Court considers that this complaint falls to be examined under paragraph 4 of Article 5 of the Convention, which provides:
«Everyone who is deprived of his liberty by arrest or detention shall be entitled to take proceedings by which the lawfulness of his detention shall be decided speedily by a court and his release ordered if the detention is not lawful.»
A. The Government's observations
204. The Government submitted that, since the applicant's detention had been ordered and extended in accordance with the domestic law, it had also been in compliance with the procedural requirements of Article 5 of the Convention. In particular, the courts had taken a lawful and justified decision to close the detention hearing to the public at the initial stages of the proceedings; during the trial the detention hearings were held openly.
205. The Government maintained that the defence had had sufficient time to read the case file and prepare for the detention hearing of 22 December 2003. They had learned of the hearing on 19 December 2003; in addition, they had had two hours during the hearing of 22 December 2003 to read the materials of the case file and speak to the applicant. As could be seen from the record of the hearing, the applicant's lawyers had been perfectly aware of all of the documents produced by the prosecution. On the second day of the hearing, on 23 December 2003, the defence had been given an extra one and a half hours to allow them to read additional documents produced by the prosecution. The Government listed fifteen documents which constituted a «major part» of the detention request lodged by the prosecution. According to the Government, the defence had been given access to those documents well in advance of the hearing. The fact that the defence was able to formulate an application for release at the hearing of 23 December 2003 shows that it was perfectly prepared for the hearing.
206. The Government further maintained that the applicant had not complained to the court that he did not have enough time to meet with his lawyers. One of his lawyers had complained in the appeal brief that the applicant was unable to meet the lawyers in the remand prison where he was detained. However, he had received such an opportunity in the courtroom. In general, during the period under consideration the applicant had 505 meetings with his lawyers, which lasted 906 hours in aggregate. He was meeting them almost on a daily basis, except for holidays. In addition, the applicant had 36 visits from his relatives which lasted 40 hours in aggregate. The head of the remand prison refused the applicant permission to meet his lawyers Ms M. and Mr Pr. because de facto they had not been involved in the applicant's legal representation before the first instance court or before the court of appeal.
207. As to the detention proceedings pending trial, the Government maintained as follows. Under the Code of Criminal Procedure, after having received the case from the prosecution, the court must decide on the measure of restraint to be applied to the accused person during the trial. The Code did not stipulate that the accused or his lawyer should be present at this stage of the proceedings. On 20 May 2004 the court had decided to extend the applicant's detention. That decision had been based on information available from the case file. In addition, neither the applicant nor his defence lawyers had asked the court to modify or lift the measure of restraint. The Government insisted that the court had not applied the measure of restraint or extended it, but merely decided that it should remain the same.
208. The Government indicated that on 8 June 2004, as a result of the preliminary hearing, the court had made several orders. Among other things, the court had decided that there were no grounds to alter the measure of restraint applied to the applicant. This was not a formal extension of the applicant's detention, but a mere confirmation of the decision taken earlier. In addition, the applicant could always have lodged a complaint about that decision.
209. As to the absence of the applicant's lawyer, Ms Moskalenko, at the appeal hearings of 21 June and 29 July 2004, the Government confirmed that, indeed, neither she nor the applicant had been present. However, the applicant himself had failed to indicate in his appeal that he had wished to take part in the appeal proceedings in person, although the law (Article 372 part 2 of the CCrP) provided that such an explicit request was necessary. The same was true with regard to appeals lodged by Ms Moskalenko — she did not request in her appeals to be present at the hearing. Nevertheless, Ms Moskalenko was informed about the first appeal hearing by summons, sent to her by fax. The fax was received by one of the lawyers working in her office. On the day of the hearing the court of appeal received a letter from Ms Moskalenko's office, informing it that she was on a business trip to Strasbourg. Given that Ms Moskalenko did not lodge any written request for her personal presence at the appellate hearing, or for the adjournment of the appeal hearing, it was decided to hold it in her absence. As regards the appeal hearing of 29 July 2004, the Government indicated that Ms Moskalenko had been informed about it by telephone. The authorities had not been informed of the reasons which prevented Ms Moskalenko from attending the second hearing. At the same time, other lawyers for the applicant were present at that hearing, namely Ms Liptser, Ms Lvova and Mr Rivkin.
B. The applicant's observations
210. The applicant maintained his complaints that the detention hearings in his case had not complied with the minimum procedural requirements. More specifically, as regards the second detention order, the GPO's request to extend the term of detention had been filed with the court (though not served on the applicant's lawyers) on Tuesday, 16 December 2003; the applicant's lawyers had been told at the close of business on Friday, 19 December 2003, that there would be a hearing on Monday, 22 December 2003. The GPO request had run to over three hundred pages. The applicant's lawyers had not received a copy of the request until the second day of the bail hearing, that is, 23 December 2003.
211. The District Court had initially indicated that it wished to move the proceedings to the remand prison. The court had refused to hear the request in public. The court had refused the applicant's requests for a relatively short adjournment until 24 December 2003. Mr Padva, for the applicant, had explained that he had been unable to meet with his client and had not been given sufficient opportunity to review the prosecutor's request. Ms Moskalenko, also for the applicant, had explained that the necessity for an adjournment was even greater for her as she had only been retained that day. The applicant had himself addressed the court and asked for an adjournment so that he could consult with his lawyers and review the prosecution materials. The judge had refused to adjourn the hearing to 24 December 2003 and had granted only a two-hour adjournment. No reasoning had been given at all for that decision. The very short adjournment had not permitted the applicant to consult his lawyers in private; nor had it allowed sufficient time for his lawyers to review the prosecution material.
212. The applicant, contrary to the principle of equality of arms, had been unable to prepare written submissions in response to the very detailed and lengthy prosecution petition and documents. Thus, Ms Moskalenko's written submissions to the court had remained incomplete.
213. The applicant further noted that the Government had not challenged his claim that during the adjournment he had had to speak to his lawyers in the presence of guards and the district court personnel. These difficulties had been compounded by the fact that the applicant was incarcerated in an iron cage.
214. As to the hearing on 20 May 2004, the applicant submitted that it had not complied with domestic law and that the absence of his lawyers had inevitably meant that the proceedings were not adversarial. The applicant considered that Article 5 § 4 was applicable to the hearing on 20 May 2004, contrary to what the Government seemed to be suggesting. As to the appeal hearings on 21 June and 29 July, the applicant submitted that his lawyer's absence from them necessarily led to the conclusion that they were incompatible with the requirement of adversarial proceedings.
215. Moreover, he submitted that he had wished to be represented at the hearings by his lawyer. The Ruling of the Constitutional Court of Russia of 22 March 2005 held that the presence of a detainee at a hearing concerning his detention was required in all circumstances, irrespective of whether the court was imposing or extending the detention or confirming its lawfulness. On 21 June 2004 (the hearing of the appeal against the 20 May 2004 detention order), the applicant's lawyer, Ms Moskalenko, had been absent from the appeal hearing as she had been working in Strasbourg for two days. The court had been notified of that fact, but had nonetheless decided to proceed in her absence. The Government had submitted the notification from Ms Moskalenko's office informing the Court that Ms Moskalenko was in Strasbourg. The purported endorsement on the certificate to the effect that Ms Moskalenko did not have a lawyer-client agreement was incorrect. Further, the identity of the signatory to the endorsement was unclear and the identity had not been provided by the Government. The court had proceeded to hear the appeal filed by Ms Moskalenko in her absence and, in the absence of the applicant but in the presence of the prosecutor, who had advanced oral arguments. In such circumstances, the applicant submitted that the hearing had been incompatible with the requirement of adversarial proceedings and equality of arms.
216. On 19 July 2004 Ms Moskalenko had attended the Moscow City Court and provided proof of her authority to act. The Moscow City Court had adjourned the hearing of Ms Moskalenko's appeal against the detention order of 8 June 2004. The hearing had resumed on 29 July 2004 but had been heard in the absence of both the applicant and his lawyer, Ms Moskalenko, notwithstanding the fact that the court had been notified that Ms Moskalenko had been taken into hospital. The Moscow City Court had heard oral argument from the prosecutor. Accordingly, the applicant submitted that the hearing had been manifestly incompatible with the requirement of adversarial proceedings and equality of arms.
217. The applicant further maintained that the detention orders of 20 May and 8 June 2004 had not contained any reasoning. For the applicant, it was axiomatic that for there to be an effective appeal the accused had to know the reasons for the decision at first instance.
218. As to the court's decision of 16 June 2004, the applicant made the following submissions. The Meshchanskiy District Court had dismissed the applicant's application for release, stating that it had no jurisdiction under Article 255 of the CCrP to alter the decision of the Basmanny District Court that the applicant should be detained. However, Article 255 of the CCrP expressly permitted the trial court to select or modify the measure of restraint. Further, the Constitutional Court had made clear in its Decree of 22 March 2005 that the domestic courts had a continuing duty, throughout the pre-trial period, to determine the appropriate measure of restraint. Even if, contrary to the express provisions of the CCrP and the guidance of the Constitutional Court, there was a jurisdictional bar, such a limitation would be contrary to Article 5 § 1 (see Jecius v. Lithuania, No. 34578/97, 31 July 2000, § 60 — 63). The applicant maintained his argument that the decision of 16 June 2004 was contrary to Article 5 of the Convention.
C. The Court's assessment
219. Article 5 § 4 has been consistently interpreted by the Court as providing certain minimal procedural guarantees to a detainee while the court decides on whether the preventive detention should be imposed, extended or cancelled. The outline of the case-law in this respect was made in the Lebedev case, cited above, §§ 75 et seq., which mostly concerned the same detention proceedings as those at the heart of the present case, so the Court will not repeat them.
1. Detention hearing of 25 October 2003
220. Insofar as the first of the two detention hearings is concerned, the applicant complained that it was held in camera. The Court reiterates that there is no basis in the Court's case-law to support the applicant's claim that hearings on the lawfulness of the pre-trial detention should be public (see Reinprecht v. Austria, No. 67175/01, 15 November 2005; see also Lebedev v. Russia, cited above, § 82). Therefore, this aspect of the detention proceedings does not raise any issue under the Convention.
221. The second grievance of the applicant in respect of that first detention hearing concerned the fact that the applicant's lawyer had had little time to prepare written observations. This situation might be regrettable, but it did not put the defence at a significant disadvantage vis — à - vis the prosecution (see, mutatis mutandis, Sanchez-Reisse v. Switzerland, cited above, § 51), because the defence was at least able to present their arguments orally. The nature of the first detention hearing is such that the time to examine the case file and prepare the arguments may be reduced to the very minimum, in order to allow the court to take the decision «speedily», as Article 5 requires.
222. The applicant further suggested that the courts at two instances had failed to address his arguments militating in favour of his conditional release. In Nikolova v. Bulgaria [GC] (No. 31195/96, ECHR 1999-II) the Court concluded that the courts should not disregard arguments of the defence, insofar as they refer to «concrete facts... capable of putting in doubt the existence of the conditions essential for the „lawfulness“... of the deprivation of liberty». On the other hand, the right to a reasoned decision is not absolute: this guarantee «cannot be understood as requiring a detailed answer to every argument» (Van de Hurk v. the Netherlands, 19 April 1994, Series A No. 288, § 61). In the Court's view, having in mind that the proceedings were at their earliest stage, the relative conciseness of the court's analysis of the circumstances of the case did not make its decisions unintelligible or arbitrary.
223. In sum, the Court concludes that the first detention hearing in the applicant's case was compatible with the minimal procedural requirements inherently contained in Articles 5 § 4 of the Convention.
2. Detention hearing of 22 — 23 December 2003
224. As regards the second detention hearing (22 — 23 December 2003), it was also held in private. The Court repeats that, by itself, this characteristic of the detention proceedings is not incompatible with the requirements of Article 5 of the Convention. Furthermore, the detention order of 23 December 2003 was confirmed on 15 January 2004 by the appeal court in a public hearing. Therefore, the Court does not detect any unfairness in respect of this aspect of the proceedings. Other aspects, however, require closer examination.
(a) Access to the prosecution file
225. The applicant claimed that the defence had obtained a full copy of the prosecution's request for detention (which was 300-page long) only on the second day of the hearing. The time allowed by the court (one hour) to examine it and additional documents filed by the prosecution in the course of the first day of the hearing was clearly unsufficient.
226. The Court reiterates that in Lamy v. Belgium the Court found a violation of Article 5 § 4 because the defence had no access to documents which would have enabled the applicant to challenge his detention (judgment of 30 March 1989, § 29, Series A, No. 151). In Garcia Alva v. Germany (No. 23541/94, § 42, 13 February 2001), the Court held that «information which is essential for the assessment of the lawfulness of a detention should be made available in an appropriate manner to the suspect's lawyer». In this context the duty of disclosure is not the same as under Article 6 of the Convention; however, the «essential» materials should be made available to the defence some time in advance.
227. The Government in the present case do not seem to contest the applicant's assertion that the file submitted by the prosecution for the detention hearing had run to over three hundred pages. Furthermore, they implicitly acknowledged that while the defence had learned about the prosecution request on 19 December 2003, on Friday, they did not see the file until the day of the hearing (Monday 22 December 2003). Since week-end meetings were not allowed in the remand prison, the defence lawyers could have consulted with their client only in the courtroom. Finally, it is uncontested that the prosecution submitted additional evidence on the second day of the hearing, and the defence obtained only a one-hour adjournment to study it.
228. The Court accepts, in line with the Government's argument, that the defence was aware of the content of some of the documents submitted by the prosecution, for example, of the applicant's own testimonies. Nevertheless, it is difficult for a lawyer to defend his client's interests where the former has only a vague idea of what could be in the materials relied on by the prosecution and submitted to the court. Furthermore, as transpires from the Government's submissions, the file contained some other documents, not available to the defence earlier.
229. The Court is also mindful of the fact that the applicant was represented by a group of skilful lawyers, and that the hearing lasted two days. Most likely, at the end of the second day the defence learned about the main arguments forwarded by the prosecution and became aware of the content of the materials submitted by them. Furthermore, it is also conceivable that not all of the documents in the 300-pages long detention request were strictly relevant. However, in order to ascertain whether that was so the defence team had to work under tremendous time pressure. That time constraint cannot be explained by the urgency of the situation. Whereas in the original detention proceedings the Court was prepared to tolerate some haste (see above, the Court's analysis of the detention proceedings of 25 October 2003), it is not so where the subsequent detention orders are concerned, especially where, as in the case at hand, the preliminary investigation was closed and the case was ready to be transferred to the trial court.
(b) Conditions in which the applicant had to communicate with his lawyers
230. The applicant also complained that during the detention hearings the defence lawyers had been able to communicate with him only in presence of a convoy officer and through the bars of the cage. The Government did not dispute that assertion. They claimed that it was a part of a standard security arrangement taken in every trial pursuant to the instructions of the Ministry of Justice.
231. The Court observes that although the Russian law provided that prison officials should not be able to hear a conversation between a detainee and his lawyer during their meeting in prison, no similar provision existed insofar as the contacts between a defendant and his lawyer in the courtroom were concerned. At least, the Government did not point at any rules or instructions to that end. Quite the contrary, the rules referred to by the Government did not define a minimal distance between the defendant and the convoy officer, leaving it at the officer's discretion. The Court does not know about any specific security considerations which would justify a departure from the general rule of confidentiality of lawyer-client contacts. The Court considers that such a situation, where the conversation between the lawyer and his client in the courtroom can be overheard by a law-enforcement official, irrespective of the particulars of the case, can be an issue under the Convention in itself.
232. Effective legal assistance is inconceivable without respect for lawyer-client confidentiality, which «encourages open and honest communication» between them (see Castravet v. Moldova, No. 23393/05, § 49, 13 March 2007). Moreover, «an interference with the lawyer-client privilege... does not necessarily require an actual interception or eavesdropping to have taken place. A genuine belief held on reasonable grounds that their discussion was being listened to might be sufficient, in the Court's view, to limit the effectiveness of the assistance which the lawyer could provide» (ibid, § 51). In the present case the applicant had every reason to believe that his conversation with the lawyers might be overheard. Such arrangements represented a serious obstacle for effective legal assistance during the detention proceedings.
(c) Effect of the appeal proceedings
233. Finally, the Court cannot disregard the fact that the detention order of 23 December 2003 was confirmed by the court of appeal at the hearing of 15 January 2004. By that date the defence were well informed about the content of the prosecutor's request for detention, and they had, most likely, met with their client in normal conditions. However, the Court considers that this did not cure the defects of the hearing before the Basmanniy District Court. In the Lebedev judgment the Court noted that the detention order tainted with procedural defects became effective immediately, and it took the appeal court twenty days to review it. Given that lapse of time, the Court refused to accept such a retroactive validation of the procedurally flawed detention order. The same logic applies here. In view of the delays involved (more than two weeks), the appeal hearing of 15 January 2004 was unable to cure the defects of the detention order of 23 December 2004, at least retrospectively.
234. The Court notes that the detention hearing of 22 — 23 December 2003 was marked by the belated receipt of the detention request and by the defence lawyers' inability to communicate freely with their client. Taking those defects in conjunction, it placed the defence at a serious disadvantage vis — à - vis the prosecution. In such circumstances the Court concludes that the judicial review of the applicant's detention was not compatible with the minimal procedural requirements of Article 5 § 4 of the Convention.
3. Detention hearing of 20 May 2004
235. The Court notes that the detention hearing of 20 May 2004 was held without the attendance of either the applicant or his lawyers or the prosecution. The Court notes that by that time the Constitutional Court in its decision No. 132-O had already interpreted the relevant provisions of the CCrP as giving the accused a right to participate in a hearing where the question of his further detention might eventually be decided. That approach was later confirmed in the Constitutional Court's Ruling No. 4-P of 2005 (both authorities are cited in the «Relevant Domestic Law» part above). The Government claimed that on 20 May 2004 that interpretation had not been known to the Meshchanskiy District Court, since the decision of the Constitutional Court of 8 April was published only on 9 June 2004. However, this argument is irrelevant for the Court's analysis under Article 5 § 4. It is not so important when the position of the Constitutional Court of Russia on the matter became known to the authorities, since the situation under examination was in any event contrary to the requirement of Article 5 § 4 of the Convention. The Court notes that at the hearing of 20 May 2004 the District Court extended the applicant's detention for up to six months, in the first detention order after the receipt of the case-file by the court for the upcoming trial. In such circumstances the applicant should have been given an opportunity to plead his case, either personally, or at least through his lawyers, if not both. As transpires from the materials of the case the applicant was not given such an opportunity, for reasons which remain unknown. The Court concludes that there was a breach of Article 5 § 4 of the Convention on this account.
4. Detention hearing of 8 June 2004
236. It appears that at the hearing of 8 June 2004 the applicant and his lawyers were present and were capable of making submissions. The Court does not detect any other major procedural irregularity which would make this hearing «unfair» within the meaning of Article 5 § 4 of the Convention. The fact that the District Court gave no reasons at that hearing for its decision to keep the applicant in detention has been addressed under Article 5 § 3 above. The Court concludes that the hearing of 8 June 2004 was compatible with Article 5 § 4 of the Convention.
5. The application for release of 16 June 2004
237. At the hearing of 16 June 2004 the applicant lodged an application for release with the Meschanskiy District Court, but the court refused to consider it. The Meschanskiy District Court ruled that it was not competent to review the lawfulness of the detention ordered and extended by the Basmanniy District Court during the investigation and by the Meschanskiy District Court itself on 20 May and 8 June 2004.
238. The Court notes that, indeed, the District Court did not have the competence to review previous detention orders retroactively, as a court of appeal would do. However, nothing prevented the District Court from assessing the need for the applicant's continuing and future detention, since the reasons initially warranting detention might have ceased to exist, and the two previous detention orders contained no reasons at all.
239. The Court observes in this respect that no limitations on the right of review of the continued detention could be derived from the applicable law (see Article 255 of the CCrP, quoted in the «Relevant Domestic Law» above). The CCrP does not establish how often the trial court should return to the issue of a defendant's pre-trial detention. In principle, the defence may lodge as many applications for release as it wishes.
240. The Convention only guarantees review of the detention «at reasonable intervals» (see, mutatis mutandis, Musia³ v. Poland [GC], No. 24557/94, § 43, ECHR 1999-II). However, such intervals were not established in the domestic law, and the applicant therefore had no clear indication as to when it would be appropriate to lodge a new application for release. Under Russian law the court was entitled to impose detention for up to six months during the trial, but that provision cannot be reasonably construed as establishing a mandatory period of detention. To be detained under Article 5 § 1 (c) for such a long period of time without any possibility for review would be contrary to Article 5 § 4 of the Convention, especially in circumstances where, as in the present case, the two previous detention orders (of 20 May and 8 June 2004) were clearly deficient and did not contain any reason for the continuing detention.
241. The Court concludes that in such circumstances the Meschanskiy District Court ought to have considered the application for release of 16 June 2004, at least in so far as the need for the continuing detention was concerned. By failing to do so the District Court breached the applicant's right under Article 5 § 4 of the Convention.
6. Conclusions
242. The Court finds that the detention hearings of 25 October 2003 and 8 June 2004 were compatible with the minimum procedural guarantees required under Article 5 § 4 of the Convention. In so far as the hearings of 22 — 23 December 2003, 20 May and 16 June 2004 are concerned, the authorities failed to provide the applicant with an adequate review of the lawfulness of his detention. There was therefore a breach of Article 5 § 4 on that account.
VII. Alleged violation of Article 5 § 4 of the Convention on account of delays in the appellate review of the detention orders
243. The applicant further complains that it took the Moscow City Court too long to hear his appeals against the original detention order (of 25 October 2003) and its two extensions (of 23 December 2003 and 19 March 2004). He referred to Article 5 § 4 of the Convention, cited above.
A. The parties' observations
244. In the Government's opinion, there were no unjustified delays in the examination of the applicant's appeals against the detention orders, given that his appeals had always been sent to the prosecution for comments. The applicant's appeals against the detention orders extending his detention pending trial had always been considered within less than one month of their receipt by the court, that is, within the time-limits stipulated in the domestic legislation. In four instances the appeals had been examined within ten to twenty days of their receipt by the appeal court; in two instances these delays had been longer, but that had been justified in the circumstances.
245. The applicant argued that, contrary to the requirements of domestic law, there had been a significant delay in the appeal hearings concerning the first, second and third detention orders. According to the applicant, consideration of the defence's appeals against the first three detention orders had lasted 17, 23 and 54 days respectively.
B. The Court's assessment
246. The Court reiterates that under Article 5 § 4 a detainee is entitled to take proceedings by which the lawfulness of his detention shall be decided speedily. The Court has already addressed the problem of delays in the appellate review of the detention orders in a number of Russian cases, including the case of Lebedev, cited above (§ 95). When determining whether an application for release was decided «speedily» the Court applies the same approach as with the reasonable time guarantees of Articles 5 § 3 and 6 § 1: it must be determined in the light of the circumstances of the individual case. What is taken into account is the diligence shown by the authorities, the delay attributable to the applicant and any factors causing delay for which the State cannot be held responsible (cf. the cases of Rehbock v. Slovenia, No. 29462/95, §§ 82 — 88, ECHR 2000-XII); Jablonski v. Poland, No. 33492/96, §§ 91 — 94, 21 December 2000; and G.B. v. Switzerland, No. 27426/95, §§ 34 — 39, 30 November 2000).
1. Speediness of review of the detention orders of 25 October and 23 December 2003.
247. Turning to the present case the Court notes that the applicant calculated the delays in the examination of his appeals starting from the dates of the respective detention order by the Basmanny District Court. However, it is more appropriate to calculate the time elapsed from the moment when the defence lodged the appeal, because the preceding period cannot be attributed to the State. It follows that, insofar as the first two detention orders are concerned, the Government is responsible for delays of five and sixteen days respectively. The Court notes that it is called to consider the speediness of the appeal proceedings, where the original detention order was imposed by a judicial authority. In such circumstances it concludes that delays of five and sixteen days do not amount to a breach of the «speediness» requirement of Article 5 § 4.
2. Speediness of review of the detention order of 19 March 2004
248. As regards the third delay, which amounted to one month and nine days (i.e. between 2 April 2004, the date when the last brief of appeal was lodged, until 12 May 2004, the date when the appeal hearing was held), the Government explained it by the need to obtain written submissions from the prosecution. The Government did not invoke any other objective cause which might have delayed the examination of the appeal. The Court considers in the circumstances that the delay involved in the examination of the appeal against the third detention order was excessive (see the case of Lebedev, cited above, § 102, where the period of 27 days was found excessive in similar circumstances). The Court thus concludes that there was a violation of Article 5 § 4 on this account.
VIII. Alleged violation of Article 18 of the Convention
249. The applicant complained under Article 18 that the State had used the criminal prosecution for a political end and in order to appropriate the company's assets. Article 18 of the Convention provides:
«The restrictions permitted under [the] Convention to the said rights and freedoms shall not be applied for any purpose other than those for which they have been prescribed.»
A. The parties' observations
250. The Government submitted that the applicant's allegations that his criminal prosecution had been politically motivated were not supported by the materials of the case. The Government referred to the judgment delivered in the applicant's case as proof that the charges against him were serious and genuine. They also described the events which had preceded the start of the investigation into the activities of the Yukos management, especially with regard to the Apatit case.
251. The applicant maintained his allegation that his criminal prosecution had been politically motivated. The applicant submitted that the above materials were powerful evidence of ulterior purposes contrary to Article 18. He had at the very least adduced «prima facie evidence pointing towards the violation of that provision» (Oates v. Poland (dec.), No. 35036/97, 11 May 2000), which the Government had entirely failed to address. The fact that he had been convicted in no way precluded improper motives in bringing the charges. Further, as a matter of Convention law, it was immaterial whether there was evidence justifying the bringing of the prosecution, if, as a matter of fact, it was brought for «other purposes» (see Gusinskiy v. Russia, No. 70726/01, 19 May 2004). Indeed, the fact that he had received a long sentence supported the inference of political motivation. The travaux préparatoires for Article 18 indicated that the drafters of this provision were concerned to ensure that an individual was thereby protected from the imposition of restrictions arising from a desire of the State to protect itself according «to the political tendency which it represents» and the desire of the State to act «against an opposition which it considers dangerous». The applicant maintained his argument that his arrest and consequent detention on 25 October, just a few weeks before the Duma elections on 7 December 2003 and shortly before the completion of the Sibneft/Yukos merger, had been orchestrated by the State to take action against an opposition which it considered «dangerous», contrary to Article 18.
252. The applicant asserted that those activities had been perceived by the leadership of the country as a breach of loyalty and a threat to national economic security. As a counter-measure the authorities had undertaken a massive attack on the applicant and his company, colleagues and friends.
253. In support of his allegations the applicant submitted reports from international and Russian media, various governmental and non-governmental organisations, the PACE report «On the circumstances surrounding the arrest and prosecution of leading Yukos executives» (published on 23 June 2009 by Mrs Leutheusser-Schnarrenberger, the Special Rapporteur for the Parliamentary Assembly of the Council of Europe), the US Senate resolutions on this subject, European Parliament reports, documents of the UK House of Commons, decisions by the UK courts in cases of extradition of several former Yukos managers to Russia, and decisions by the Cypriot, Dutch, and Swiss courts to the effect that the prosecution of the applicant was politically motivated. In particular, the applicant referred to the words of the Swiss Federal Tribunal, which in August 2007 found that the facts, if analysed together, «clearly corroborate the suspicion that criminal proceedings have indeed been used as an instrument by the power in place, with the goal of bringing to heel the class of rich „oligarchs“ and sidelining potential or declared political adversaries». The applicant also quoted public statements by several high-ranking Russian officials who had acknowledged that «the Yukos case» had political overtones (Mr Gref, Mr Illarionov, Mr Shuvalov, Mr Mironov, Mr Kasyanov and some others). The applicant produced witness statements by several former Yukos managers. He further referred to his submissions within the case Khodorkovskiy v. Russia (No. 2), No. 11082/06, which contain a more detailed analysis of his political activities and business projects.
B. The Court's assessment
254. The Court reiterates that it has already found that, at least in one respect, the authorities were driven by improper reasons. Thus, the Court found that the applicant had been arrested in Novosibirsk not as a witness but rather as a suspect. However, the applicant's claim under Article 18 is different from his grievances under Article 5. The applicant maintained that the entire criminal prosecution of Yukos managers, including himself, had been politically and economically motivated. The Court reiterates in this respect that «Article 18 of the Convention does not have an autonomous role. It can only be applied in conjunction with other Articles of the Convention» (Gusinskiy v. Russia, No. 70276/01, § 75, ECHR 2004-IV). In the light of the above the Court will consider the applicant's allegations under Article 18 of the Convention in conjunction with his complaints under Article 5 of the Convention, cited above.
255. The Court reiterates that the whole structure of the Convention rests on the general assumption that public authorities in the member States act in good faith. Indeed, any public policy or an individual measure may have a «hidden agenda», and the presumption of good faith is rebuttable. However, an applicant alleging that his rights and freedoms were limited for an improper reason must convincingly show that the real aim of the authorities was not the same as that proclaimed (or as can be reasonably inferred from the context). A mere suspicion that the authorities used their powers for some other purpose than those defined in the Convention is not sufficient to prove that Article 18 was breached.
256. When an allegation under Article 18 is made the Court applies a very exacting standard of proof; as a consequence, there are only few cases where the breach of that Convention provision has been found. Thus, in Gusinskiy v. Russia (No. 70276/01, § 73 — 78, ECHR 2004-... (extracts), the Court accepted that the applicant's liberty was restricted, inter alia, for a purpose other than those mentioned in Article 5. The Court in that case based its findings on an agreement signed between the detainee and a federal minister of the press. It was clear from that agreement that the applicant's detention was applied in order to make him sell his media company to the State. In Cebotari v. Moldova (No. 35615/06, §§ 46 et seq., 13 November 2007) the Court found a violation of Article 18 of the Convention in a context where the applicant's arrest was visibly linked to an application pending before the Court. However, such cases remain rare (see, as an opposite example, Sisojeva and Others v. Latvia [GC], No. 60654/00, § 129, ECHR 2007-II). Particularly, the Court notes that there is nothing in the Court's case-law to support the applicant's suggestion that, where a prima facie case of improper motive is established, the burden of proof shifts to the respondent Government. The Court considers that the burden of proof in such a context should rest with the applicant.
257. In the case at hand the applicant referred to various sources which confirm his allegations of «improper motive». First, he invited the Court to consider the facts surrounding his business and political activities, as well as the major policy lines adopted by the President's administration at the relevant time. Indeed, those facts cannot be ignored. In particular, the Court acknowledges that the applicant had political ambitions which admittedly went counter to the mainstream line of the administration, that the applicant, as a rich and influential man, could become a serious political player and was already supporting opposition parties, and that it was a State-owned company which benefited most from the dismantlement of the applicant's industrial empire.
258. On the other hand, any person in the applicant's position would be able to make similar allegations. In reality, it would have been impossible to prosecute a suspect with the applicant's profile without far-reaching political consequences. The fact that the suspect's political opponents or business competitors might directly or indirectly benefit from him being put in jail should not prevent the authorities from prosecuting such a person if there are serious charges against him. In other words, high political status does not grant immunity. The Court is persuaded that the charges against the applicant amounted to a «reasonable suspicion» within the meaning of Article 5 § 1 (c) of the Convention.
259. Nevertheless, the combination of the factors mentioned above have caused many people to believe that the applicant's prosecution was driven by the desire to remove him from the political scene and, at the same time, to appropriate his wealth. The applicant strongly relies on those opinions; in particular, he relies on resolutions of political institutions, NGOs, statements of various public figures, etc. The Court took note of those opinions. However, it must recall that political process and adjudicative process are fundamentally different. It is often much easier for a politician to take a stand than for a judge, since the judge must base his decision only on evidence in the legal sense.
260. Finally, the Court turns to the findings of several European courts in the proceedings involving former Yukos managers and Yukos assets. Those findings are probably the strongest argument in favour of the applicant's complaint under Article 18 of the Convention. However, the evidence and legal arguments before those courts might have been different from those in the case under examination. More importantly, assuming, that all courts had the same evidence and arguments before them, the Court reiterates that its own standard of proof applied in Article 18 cases is very high and may be different from those applied domestically. The Court admits that the applicant's case may raise a certain suspicion as to the real intent of the authorities, and that this state of suspicion might be sufficient for the domestic courts to refuse extradition, deny legal assistance, issue injunctions against the Russian Government, make pecuniary awards, etc. However, it is not sufficient for this Court to conclude that the whole legal machinery of the respondent State in the present case was ab intio misused, that from the beginning to the end the authorities were acting with bad faith and in blatant disregard of the Convention. This is a very serious claim which requires an incontrovertible and direct proof. Such proof, in contrast to the Gusinskiy case, cited above, is absent from the case under examination.
261. In such circumstances the Court cannot find that Article 18 was breached in this case.
IX. Application of Articles 41 and 46 of the Convention
262. Article 41 of the Convention provides:
«If the Court finds that there has been a violation of the Convention or the Protocols thereto, and if the internal law of the High Contracting Party concerned allows only partial reparation to be made, the Court shall, if necessary, afford just satisfaction to the injured party.»
Article 46 of the Convention, insofar as relevant, provides:
«1. The High Contracting Parties undertake to abide by the final judgment of the Court in any case to which they are parties.»
2. The final judgment of the Court shall be transmitted to the Committee of Ministers, which shall supervise its execution.»
A. Damage
263. The applicant did not claim any pecuniary damage, although, in his words, his pecuniary losses due to his arrest and subsequent criminal prosecution were very considerable. As to non-pecuniary damage, the applicant claimed EUR 10,000, which he characterised as a «deliberately modest» claim. The Government insisted that even such a claim was excessive and that, if the Court found any violation of the Convention, a simple finding of a violation would suffice.
264. The Court observes that it has found several violations of Articles 3 and 5 of the Convention in this case. Those violations caused the applicant certain stress and frustration, which cannot be compensated solely by the findings of violations. Making its assessment on an equitable basis, it awards the applicant the amount claimed, i.e. EUR 10,000 under this head, plus any tax that may be chargeable.
B. Costs and Expenses
265. The applicant claimed EUR 14,543 under the head of costs and expenses incurred by the participation in the proceedings of one of his lawyers, Ms Moskalenko. The applicant submitted a copy of the agreement between the applicant's wife, Ms Khodorkovskaya, and Ms Moskalenko, concerning the representation of the applicant's interests before the European Court, as well as several receipts confirming payment to Ms Moskalenko of the sums due under the contract. The overall amount due from the applicant for the services of Ms Moskalenko was 500,000 Russian Roubles (which corresponded to EUR 14,543 at the time when the agreement was concluded).
266. The Government claimed that the costs claimed by the applicant were unsubstantiated.
267. Having regard to the documents submitted by the applicant, to the subject matter under the Convention, and to the procedure adopted before the Court in this case, the Court finds that the amount claimed by the applicant was both necessarily incurred and reasonable as to quantum. In such circumstances the Court considers it reasonable to award the applicant the whole amount claimed for the costs and expenses incurred by the applicant's legal representative, namely EUR 14,543, plus any tax that may be chargeable to the applicant.
C. Default interest
268. The Court considers it appropriate that the default interest should be based on the marginal lending rate of the European Central Bank, to which should be added three percentage points.
D. Specific individual measures
269. Referring to the Court's case-law under Article 46 of the Convention, the applicant finally asked the Court to indicate to the Russian Government certain specific individual measures, as the Court had done in several previous cases. In particular, he asked the Court to direct the Government to ensure that the applicant is not kept in a cage of any sort during subsequent proceedings and that international observers be allowed to visit him in prison, if needed, to investigate the conditions of his incarceration. The Government did not make any specific submissions in respect of this claim by the applicant.
270. The Court reiterates in this respect that its judgments are essentially declaratory in nature and that, in general, it is primarily for the State concerned to choose, subject to supervision by the Committee of Ministers, the means to be used in its domestic legal order in order to discharge its obligation under Article 46 of the Convention. The Court will seek to indicate the type of measure that might be taken only exceptionally, for example to put an end to a systemic problem, as in Broniowski v. Poland [GC] (No. 31443/96, § 194, ECHR 2004-V), or to discontinue a continuous situation, as in Hasan and Eylem Zengin v. Turkey (No. 1448/04, § 84, ECHR 2007-XI; see also L. v. Lithuania, No. 27527/03, § 74, ECHR 2007-X). In other exceptional cases, the nature of the violation found may be such as to leave no real choice as to the measures required to remedy it and the Court may decide to indicate only one such measure (see Assanidze, referred to above; see also Abbasov v. Azerbaijan, No. 24271/05, §§ 35 et seq., 17 January 2008, and Aleksanyan v. Russia, No. 46468/06, § 240, 22 December 2008). Finally, in some situations the Court indicated to the respondent Government how to remedy a violation found in the applicant's case, for example, by way of reopening of the proceedings which had been fundamentally unfair (see Maksimov v. Azerbaijan, No. 38228/05, § 46, 8 October 2009), or by transferring the applicant's pension rights to a specific pension fund (see Karanoviæ v. Bosnia and Herzegovina, No. 39462/03, §§ 28 et seq., 20 November 2007).
271. Turning to the present case the Court considers that the applicant's request for specific measures does not belong to any of these categories. The applicant did not request the Court to indicate to the Government how past violations should be remedied but rather asked the Court to prevent future possible violations of the same kind. However, the Court's primary role is to examine facts, and not to make assumptions for the future, especially where those assumptions would depend on a multitude of factors and be, therefore, speculative. The Court considers that the circumstances of the present case are different from those of Broniowski, Hasan and Eylem Zengin or Aleksanyan, referred to above. The Court considers that in casu there is no need to indicate any specific measure under Article 46 of the Convention to the respondent Government other than the payment of the just satisfaction award. The determination of other measures, in pursuance to the substantive findings of the Court in this case, is therefore left to the discretion of the Committee of Ministers.
FOR THESE REASONS, THE COURT UNANIMOUSLY
1. Holds that there has been no violation of Article 3 of the Convention in respect of conditions of the applicant's detention in remand prison IZ-77/1 between 25 and 27 October 2003;
2. Holds that there has been no violation of Article 3 of the Convention in respect of the conditions of the applicant's detention in remand prison IZ-99/1 between 27 October 2003 and 8 August 2005;
3. Holds that there has been a violation of Article 3 of the Convention in respect of the conditions of the applicant's detention in remand prison IZ-77/1 between 8 August 2005 and 9 October 2005;
4. Holds that there has been a violation of Article 3 of the Convention in respect of the conditions in the courtroom before and during the trial;
5. Holds that there has been a violation of Article 5 § 1 (b) of the Convention in respect of the applicant's apprehension in Novosibirsk on 25 October 2003;
6. Holds that there has been no violation of Article 5 § 1 (c) of the Convention;
7. Holds that there has been a violation of Article 5 § 3 of the Convention in that the applicant's continuous detention was not justified by compelling reasons outweighing the presumption of liberty;
8. Holds that there has been no violation of Article 5 § 4 of the Convention on account of the procedure in which the detention was imposed on the applicant on 25 October 2003;
9. Holds that there has been a violation of Article 5 § 4 of the Convention on account of the procedure in which the applicant's detention was extended at the hearings of 22 — 23 December 2003;
10. Holds that there has been a violation of Article 5 § 4 of the Convention on account of the procedure in which the applicant's detention was extended on 20 May 2004;
11. Holds that there has been no violation of Article 5 § 4 of the Convention on account of the procedure in which the extension of the applicant's detention was confirmed on 8 June 2004;
12. Holds that there has been a violation of Article 5 § 4 of the Convention on account of the Meschanskiy District Court's refusal to consider the applicant's application for his release on 16 June 2004;
13. Holds that there has been no violation of Article 5 § 4 of the Convention on account of the speediness of review of the detention orders of 25 October and 23 December 2003;
14. Holds that there has been a violation of Article 5 § 4 of the Convention on account of the speediness of review of the detention order of 19 March 2004;
15. Holds that there has been no violation of Article 18 of the Convention;
(a) that the respondent State is to pay the applicant, within three months from the date on which the judgment becomes final in accordance with Article 44 § 2 of the Convention, the following amounts, to be converted into Russian Roubles at the rate applicable at the date of settlement:
(i) EUR 10,000 (ten thousand euros), plus any tax that may be chargeable, in respect of non-pecuniary damage;
(ii) EUR 14,543 (fourteen thousand five hundred and forty-three euros), plus any tax that may be chargeable to the applicant, in respect of costs and expenses;
(b) that from the expiry of the above-mentioned three months until settlement simple interest shall be payable on the above amounts at a rate equal to the marginal lending rate of the European Central Bank during the default period plus three percentage points;
17. Dismisses the applicant's request for indication of specific measures under Article 46 of the Convention;
Done in English, and notified in writing on 31 May 2011, pursuant to Rule 77 §§ 2 and 3 of the Rules of Court.