Постановление ЕСПЧ от 12.05.2005

«Дело „Оджалан (Ocalan) против Турции“ (жалоба № 46221/99) [рус., англ.]»

[неофициальный перевод] <*>

ЕВРОПЕЙСКИЙ СУД ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА

ДЕЛО «ОДЖАЛАН ({OCALAN} <**>) ПРОТИВ ТУРЦИИ» (Жалоба № 46221/99)

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

(Страсбург, 12 мая 2005 года)

---

<*> Перевод на русский язык Берестнева Ю.Ю.

<**> Здесь и далее по тексту слова на национальном языке набраны латинским шрифтом и выделены фигурными скобками.

По делу «Оджалан против Турции» Европейский суд по правам человека, заседая Большой палатой в составе:

Л. Вильдхабера, Председателя,

Х. Л. Розакиса

Ж.-П. Коста,

Г. Ресса,

сэра Николаса Братца,

Э. Пальм,

Л. Кафлиша,

Л. Лукаидеса,

Р. Тюрмена,

В. Стражнички,

П. Лоренсена,

В. Буткевича,

Дж. Хедигана,

М. Угрехелидзе,

Л. Гарлицки,

Х. Боррего Боррего

А. Гюлумян, судей,

а также при участии П. Дж. Махони, Секретаря-Канцлера Суда,

заседая 9 июня 2004 г. и 19 января 2005 г. за закрытыми дверями,

после дальнейшего рассмотрения вынес 22 апреля 2005 г. следующее Постановление:

ПРОЦЕДУРА

1. Дело было инициировано жалобой (N 46221/99), поданной 16 февраля 1999 г. в Европейский суд против Турецкой Республики гражданином Турции Абдуллой Оджаланом (Abdullah {Ocalan}) (далее — заявитель) в соответствии со статьей 34 Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод.

2. Интересы заявителя в Европейском суде представлял сэр Сидни Кентридж (Sydney Kentridge), Марк Мюллер (Mark Muller) и Тимоти Отти (Timothy Otty), барристеры из г. Лондона, и Айсел Туглук (Aysel {Tugluk}), коллегия адвокатов г. Стамбула. Власти Турции были представлены заместителями Уполномоченного Турции при Европейском суде по правам человека Шюкрю Алпасланом ({Sukru} Alpaslan), коллегия адвокатов г. Стамбула, и Мюнчи Озменом ({Munci Ozmen}).

3. Заявитель утверждал, в частности, что имели место нарушения различных положений Конвенции, а именно: статей 2 (право на жизнь), 3 (запрещение дурного обращения), 5 (право на свободу и личную неприкосновенность), 6 (право на справедливое судебное разбирательство), 7 (наказание исключительно на основании Закона), 8 (право на уважение частной и семейной жизни), 9 (свобода мысли, совести и религии), 10 (свобода выражения мнения), 13 (право на эффективные средства правовой защиты), 14 (запрещение дискриминации), 18 (пределы использования ограничений в отношении прав) и 34 (право на индивидуальную жалобу).

4. Жалоба была передана на рассмотрение в Первую секцию Суда (пункт 1 правила 52 Регламента Суда).

5. 4 марта 1999 г. Европейский суд предложил властям Турции принять обеспечительные меры в рамках правила 39 Регламента Суда, а именно обеспечить соблюдение требований статьи 6 Конвенции в рамках судебного разбирательства, начатого в отношении заявителя в суде государственной безопасности, а также обеспечить заявителю возможность эффективно осуществить свое право на индивидуальную жалобу в Европейский суд через адвокатов по своему выбору.

8 марта 1999 г. власти Турции представили свои доводы по делу. Представители заявителя сделали то же самое 12 марта 1999 г.

23 марта 1999 г. Европейский суд предложил властям Турции прояснить определенные вопросы в отношении мер, которые были приняты в соответствии с правилом 39 Регламента Суда, чтобы обеспечить заявителю справедливое разбирательство его дела.

9 апреля 1999 г. советник по правовым вопросам Постоянного Представительства Турции при Совете Европы заявил, что власти Турции не готовы ответить на вопросы Европейского суда, поскольку они значительно выходят за рамки обеспечительных мер по смыслу правила 39 Регламента Суда.

29 апреля 1999 г. Европейский суд решил коммуницировать жалобу властям Турции для того, чтобы они представили свои доводы о приемлемости жалобы и по существу дела.

31 августа 1999 г. власти Турции представили свои доводы. 27 сентября и 29 октября 1999 г. заявитель представил в ответ свои замечания.

2 июля 1999 г. один из представителей заявителя попросил Европейский суд предложить властям Турции «приостановить решение о приведении в исполнение смертной казни, вынесенное в отношении заявителя 29 июня 1999 г., до тех пор, пока Европейский суд не рассмотрит существо его жалобы».

6 июля 1999 г. Европейский суд решил, что просьба о применении правила 39 Регламента Суда может быть рассмотрена, если приговор в отношении заявителя будет оставлен в силе Кассационным судом Турции. 30 ноября 1999 г. Европейский суд решил указать властям Турции на следующие предварительные судебные меры:

«Европейский суд предлагает властям Турции принять все необходимые меры для обеспечения того, чтобы смертная казнь не была приведена в исполнение, с тем, чтобы позволить Европейскому суду эффективно осуществить рассмотрение жалоб заявителя на предмет приемлемости и по существу в соответствии с Европейской конвенцией».

6. 21 ноября 2000 г. во Дворце прав человека в Страсбурге состоялись открытые слушания по вопросу приемлемости и по существу жалобы (пункт 4 правила 54 Регламента Суда).

7. Решением от 14 декабря 2000 г. жалоба была признана частично приемлемой Палатой Первой секции Европейского суда в составе следующих судей: Э. Пальм, В. Томассен, Г. Йорундссона, Р. Тюрмена, К. Бырсана, Й. Касадеваля и Р. Марусте, а также М. О'Бойла, Секретаря Секции Суда.

8. 12 марта 2003 г. Палата Первой секции Европейского суда вынесла свое Постановление. Она единогласно постановила, что имело место нарушение пункта 4 статьи 5 Конвенции ввиду отсутствия средства судебной защиты, при помощи которого можно было бы определить правомерность содержания заявителя под стражей в полиции; единогласно постановила, что имело место нарушение пункта 3 статьи 5 Конвенции ввиду того, что заявитель не был незамедлительно доставлен к судье после ареста; постановила шестью голосами против одного, что имело место нарушение пункта 1 статьи 6 Конвенции в том, что дело заявителя не рассматривалось независимым и беспристрастным судом; единогласно постановила, что имело место нарушение пункта 1 статьи 6 Конвенции, взятого в совокупности с подпунктами «b» и «c» пункта 3 статьи 6 Конвенции в том, что в отношении заявителя не было справедливого судебного разбирательства; единогласно постановила, что не имело место нарушение статьи 2 Конвенции; единогласно постановила, что не имело место нарушение статьи 14 Конвенции, взятой в совокупности со статьей 2 Конвенции в отношении применения смертной казни; единогласно постановила, что не имело место нарушение статьи 3 Конвенции в отношении жалоб, касающихся применения смертной казни; постановила шестью голосами против одного, что имело место нарушение статьи 3 Конвенции ввиду назначения смертной казни в результате несправедливого судебного разбирательства; единогласно постановила, что не имело место нарушение статьи 3 Конвенции как в отношении условий перемещения заявителя из Кении в Турцию, так и условий его содержания под стражей на острове Имрали ({Imrali}); единогласно постановила, что не требуется отдельного рассмотрения остальных жалоб заявителя по статьям 7, 8, 9, 10, 13, 14 и 18 Конвенции, отдельно или в совокупности с вышеупомянутыми положениями Конвенции; единогласно постановила, что не имело место нарушение статьи 34 in fine Конвенции. К Постановлению прилагалось частично особое мнение судьи Р. Тюрмена.

9. 9 июня 2003 г. заявитель, а 11 июня 2003 г. и власти Турции обратились с просьбой о передаче дела в Большую палату Европейского суда в соответствии со статьей 43 Конвенции и правилом 73 Регламента Суда.

9 июля 2003 г. состав судей Большой палаты Европейского суда решил передать дело в Большую палату Европейского суда.

10. Состав Большой палаты Европейского суда был сформирован в соответствии с положениями пунктов 2 и 3 статьи 27 Конвенции и правила 24 Регламента Суда. В соответствии с пунктом 7 статьи 23 Конвенции и пунктом 4 правила 24 Регламента Суда Э. Пальм продолжила председательствование по делу после истечения срока ее полномочий.

11. Как заявитель, так и власти Турции представили свои доводы по существу дела и письменные возражения на доводы друг друга.

12. 9 июня 2004 г. во Дворце прав человека в г. Страсбурге состоялись открытые слушания по делу (пункт 3 правила 59 Регламента Суда).

В Европейский суд явились:

a) от властей Турции:

Ш. Алпаслан ({S. Alpaslan}), заместитель Уполномоченного Турции при Европейском суде по правам человека,

М. Озмен ({M. Ozmen}), заместитель Уполномоченного Турции при Европейском суде по правам человека,

Э. Ишкан ({E. Iscan}),

И. Алтинташ ({I. Altintas}),

Б. Ари ({B. Ari}),

Б. Езайдын ({B. Ozaydin}),

А. Чичек ({A. Cicek}),

М. Тире (M. Tire),

К. Тамбашар ({K. Tambasar}),

Н. Юстюнер ({N. Ustuner}),

Б. Чалишкан ({B. Caliskan}),

О. Нальчиоглу ({O. Nalcioglu}),

Н. Эрдим (N. Erdim), консультанты;

b) от заявителя:

сэр Сидни Кентридж (Sydney Kentridge), королевский адвокат,

М. Мюллер (M. Muller)

Т. Отти (T. Otty),

А. Туглук ({A. Tugluk}), советник,

К. Йилдыз ({K. Yildiz}),

М. Сахар (M. Sakhar),

И. Дюндар ({I. Dundar}),

Ф. Айдынкайа ({F. Aydinkaya}),

Л. Храламбус (L. Chralambous),

А. Сток (A. Stock), консультанты.

Европейский суд заслушал обращения сэра Сидни Кентриджа, М. Мюллера, Т. Отти, А. Туглук и Ш. Алпаслана.

ФАКТЫ

I. Обстоятельства дела

13. Заявитель, 1949 года рождения, является гражданином Турции и на данный момент содержится в тюрьме Имрали (Imrali) Муданья (Mudanya), Бурса (Bursa), Турция. До ареста он являлся лидером Курдской рабочей партии (далее — КРП).

Факты дела, представленные сторонами, могут быть изложены следующим образом.

A. Арест и перемещение заявителя в Турцию

14. 9 октября 1998 г. заявитель был выслан из Сирии, где он прожил много лет. В тот же день он прибыл в Грецию, где власти Греции попросили его покинуть территорию Греции в течение двух часов и отклонили его прошение о предоставлении политического убежища. 10 октября 1998 г. заявитель прибыл в г. Москву самолетом, зафрахтованным греческими секретными службами. Его прошение о предоставлении ему политического убежища в России была одобрено Государственной Думой Российской Федерации, но Председатель Правительства Российской Федерации не выполнил это решение.

15. 12 ноября 1998 г. заявитель отправился в г. Рим, где попросил политического убежища. Первоначально власти Италии задержали его, но впоследствии поместили его под домашний арест. Хотя они отказались экстрадировать его в Турцию, они также отказали ему в предоставлении статуса беженца, и заявителю пришлось подчиниться оказанному на него давлению и покинуть Италию. Проведя один или два дня в России, предположительно 1 февраля 1999 г. он вернулся в Грецию. На следующий день (2 февраля 1999 г.) заявитель был переправлен в Кению. В аэропорту Найроби его встретили сотрудники посольства Греции и поселили в резиденции посла Греции. Через посла Греции он подал прошение о предоставлении ему политического убежища в Греции, но так и не получил ответа.

16. 15 февраля 1999 г. Министерство иностранных дел Кении заявило, что А. Оджалан находился на борту самолета, приземлившегося в аэропорту Найроби 2 февраля 1999 г., и инкогнито проник на территорию Кении в сопровождении сотрудников посольства Греции, не пройдя паспортный контроль. Кроме того, в заявлении говорилось, что министр иностранных дел Кении вызвал посла Греции в Найроби для того, чтобы получить информацию о личности заявителя. После первоначального заявления о том, что лицо, о котором идет речь, не является А. Оджаланом, под давлением кенийских властей посол признал, что этим лицом действительно являлся А. Оджалан. Министр иностранных дел Кении был проинформирован послом Греции о том, что власти Греции согласились принять меры по отъезду А. Оджалана из Кении.

Министр иностранных дел Кении также заявил, что дипломатические миссии Кении за рубежом подвергались террористическим нападениям и что присутствие заявителя на территории Кении представляет серьезную угрозу государственной безопасности. При этих обстоятельствах власти Кении были удивлены, что Греция — государство, с которым Кения находится в дружественных отношениях — могло сознательно поставить Кению в столь затруднительное положение, подвергнув ее подозрению и риску нападений. Говоря о роли посла Греции в указанных событиях, власти Кении заявили, что у них есть серьезные сомнения в его правдивости, и потребовали его немедленного отзыва.

Министр иностранных дел Кении добавил, что кенийские власти не играли никакой роли в аресте заявителя и не участвовали в решении вопроса о выборе его конечного пункта назначения. Министр иностранных дел Кении не был проинформирован о каких-либо операциях турецких вооруженных сил на момент отъезда заявителя и между властями Кении и Турции не проходило каких-либо консультаций по данному вопросу.

17. В последний день своего пребывания в г. Найроби заявитель был проинформирован послом Греции после возвращения последнего со встречи с Министром иностранных дел Кении о том, что он волен ехать туда, куда он сам выберет, и что Нидерланды готовы принять его.

15 февраля 1999 г. кенийские должностные лица направились в посольство Греции, чтобы отвезти заявителя в аэропорт. Посол Греции заявил, что он желает лично сопровождать заявителя в аэропорт, что повлекло возникновение спора между послом Греции и кенийскими должностными лицами. В итоге заявитель сел в машину, за рулем которой находился один из кенийских должностных лиц. По дороге в аэропорт машина, в которой находился заявитель, оторвалась от эскорта и, проследовав по маршруту, предназначавшемуся для служб безопасности в международной транзитной зоне аэропорта Найроби, доставила его к самолету, на котором его ждали турецкие должностные лица. Заявитель был арестован после приземления самолета около восьми часов вечера.

18. Суды Турции выдали семь ордеров на арест А. Оджалана, а Интерпол распространил уведомление о розыске («красное уведомление»). В каждом из этих документов заявитель обвинялся в создании вооруженной группировки с целью нарушить территориальную целостность государства Турции и в подстрекательстве к совершению различных террористических актов, повлекших гибель людей.

Во время перелета из Кении в Турцию заявителя сопровождал военный врач с момента его ареста. Видеозапись и фотографии А. Оджалана, сделанные в самолете для использования полицией, просочились в прессу и были опубликованы. В то же время заключенные тюрьмы Имрали ({Imrali}) были переведены в другие тюрьмы.

19. На протяжении всего полета заявитель находился с завязанными глазами, за исключением тех моментов, когда турецкие должностные лица были в масках. Повязка с глаз заявителя снималась сразу же после того, как турецкие должностные лица надевали маски. По утверждению властей Турции, повязка с глаз заявителя была снята, как только самолет вошел в турецкое воздушное пространство.

Заявитель был взят под стражу в тюрьме Имрали 16 февраля 1999 г. Во время переезда из аэропорта в тюрьму Имрали заявитель был в капюшоне. На фотографиях, которые были сделаны на острове Имрали в Турции, заявитель запечатлен без капюшона или повязки на глазах. Позднее он заявил, что ему дали транквилизаторы, вероятно, в посольстве Греции в г. Найроби.

B. Содержание под стражей в полиции на острове Имрали

20. Начиная с 16 февраля 1999 г. заявителя допрашивали сотрудники сил безопасности. 20 февраля 1999 г. на основании информации, содержащейся в деле, судья вынес решение о том, что заявитель должен оставаться под стражей в полиции в течение еще трех дней, поскольку допрос не был закончен.

21. Судьи и прокуроры суда государственной безопасности вилайета Анкара прибыли на остров Имрали 21 февраля 1999 г.

22. По утверждению заявителя, 22 февраля 1999 г. шестнадцать адвокатов по указанию его семьи подали в суд государственной безопасности ходатайство о встрече с ним. Устно им сообщили, что только одному адвокату будет позволено прийти на встречу. Адвокатам, прибывшим в Муданью (пункт погрузки острова Имрали) 23 февраля 1999 г., административные власти заявили, что они не могут посетить заявителя. Заявитель также заявил, что его адвокатов преследовала толпа по подстрекательству полицейских, переодетых в штатское или, по крайней мере, с их молчаливого одобрения.

23. Как только началось заключение заявителя, остров Имрали был объявлен запретной военной зоной. По утверждению заявителя, мероприятиями по безопасности в его деле руководил «кризисный стол», созданный в Муданье. Именно кризисный стол отвечал за предоставление доступа к заявителю адвокатам и другим посетителям. По утверждению властей Турции, особые меры были приняты для обеспечения безопасности заявителя. У него было много врагов, которые могли бы предпринять попытку покушения на его жизнь. Также по утверждению властей Турции, именно по соображениям безопасности адвокатов заявителя обыскивали.

24. 22 февраля 1999 г. прокурор суда государственной безопасности вилайета Анкара допросил заявителя и записал его показания в качестве обвиняемого. Заявитель сказал прокурору, что он является основателем КРП и ее нынешним лидером. Первоначально, его целью и целью КРП было создание независимого курдского государства, но по прошествии времени они изменили свои цели и стали добиваться обеспечения участия во власти курдов как свободного народа, сыгравшего важную роль в создании республики. Заявитель признался, что первоочередной целью КРП была деревенская охрана. Он также подтвердил, что КРП использовала насильственные методы против гражданского населения страны, в особенности, начиная с 1987 года; он лично протестовал против использования подобных методов и безуспешно пытался предотвратить их использование. Он заявил прокурору, что полевые командиры, хотевшие захватить власть в КРП, отчасти оказывали давление на курдское население; некоторых из этих полевых командиров судили и признали виновными в КРП и казнили с его личного согласия. Он признал, что оценка властями Турции числа убитых или раненых в результате деятельности КРП была довольно точной, что в действительности число погибших и раненых может быть даже больше и что он отдавал распоряжения о совершении нападений в рамках вооруженной борьбы, которая ведется КРП. Он добавил, что в 1993 году он решил объявить о прекращении огня, действуя по просьбе Президента Турции Т. Езала ({Ozal}), которая была передана ему курдским лидером Джелялем Талабани (Celal Talabani). Заявитель также указал прокурору, что после отъезда из Сирии 9 октября 1998 г. он направился сначала в Грецию, а потом в Россию и Италию. Когда два последних государства отказали ему в предоставлении статуса политического беженца, греческие секретные службы доставили его в Кению.

C. Выступление в суде и предварительное заключение

25. 23 февраля 1999 г. заявитель предстал перед судьей суда государственной безопасности вилайета Анкара, который вынес Постановление о задержании заявителя вплоть до судебного разбирательства. Заявитель не обращался в суд государственной безопасности для отмены этого решения. В суде он повторил заявление, сделанное им прокурору. Он заявил, что решения, принимаемые КРП, передавались ему как основателю и лидеру данной организации для окончательного утверждения. В период с 1973 по 1978 год деятельность КРП носила политический характер. В 1977 и 1978 годах КРП организовала вооруженные нападения на крупных землевладельцев ({agalar}). В 1979 году после поездки заявителя в Ливан КРП начала военизированную подготовку. С 1984 года КРП вела вооруженную борьбу на территории Турции. Региональные лидеры принимали решения о вооруженных действиях, а заявитель утверждал общий план таких действий. Он принимал стратегические и тактические решения в отношении организации в целом. Подразделения выполняли его решения.

D. Контакты с внешним миром во время судебного расследования и условия содержания в тюрьме Имрали

26. На следующий день после прибытия заявителя в Турцию его турецкий адвокат Феридун Челик (Feridun {Celik}) просил разрешения посетить его. Сотрудники сил безопасности не выпустили его из здания Ассоциации по правам человека г. Дийярбакира ({Diyarbakir}), а впоследствии он был арестован вместе с семью другими адвокатами.

27. В аэропорту г. Стамбула 17 февраля 1999 г. г-же Белер ({Bohler}), г-же Праккен (Prakken) и их партнеру г-ну Коппену (Koppen) было отказано во въезде на территорию Турции для того, чтобы посетить заявителя, на том основании, что они не могли представлять его в Турции и что прошлое г-жи Белер (она подозревалась в проведении кампании против интересов Турции и принятии участия во встречах, организованных КРП) создавало риск причинения вреда общественному порядку в Турции.

28. 25 февраля 1999 г. заявитель смог поговорить с двумя из шестнадцати адвокатов, просивших о встрече с ним, а именно с З. Окчуоглу ({Z. Okcuoglu}) и Х. Коркутом (H. Korkut). Первый разговор происходил в присутствии судьи и сотрудников сил безопасности, которые были в масках. Последние решили, что разговор не должен длиться больше двадцати минут. Запись этого разговора была передана в суд государственной безопасности. Другим представителям заявителя было позволено получить подписанную доверенность на выступление в суде и увидеть своего клиента позднее.

29. Во время предварительного расследования в период между 15 февраля 1999 г., когда заявитель был арестован, и 24 апреля 1999 г., когда началось судебное разбирательство, заявитель двенадцать раз встречался со своими адвокатами наедине. Даты и продолжительность встреч представлены ниже: 11 марта (45 минут), 16 марта (1 час), 19 марта (1 час), 23 марта (57 минут), 26 марта (1 час 27 минут), 2 апреля (1 час), 6 апреля (1 час), 8 апреля (61 минута), 12 апреля (59 минут), 15 апреля (1 час), 19 апреля (1 час) и 22 апреля (1 час).

30. По утверждению заявителя, за его разговорами с адвокатами велось наблюдение через зеркальные панели, а также велась их съемка на видеокамеру. После первых двух коротких посещений контакты заявителя с адвокатами были ограничены до двух посещений в неделю, продолжительностью в один час. Во время каждого посещения адвокатов пятикратно обыскивали и требовали заполнить очень подробную анкету. Также по утверждению заявителя, ему и его консультантам не разрешалось обмениваться документами или делать пометки во время встреч. Представители заявителя не имели возможности передать ему ни копию его дела (за исключением обвинительного акта, врученного обвинением), ни другие материалы, которые позволили бы заявителю подготовить свою защиту.

31. По утверждению властей Турции, на заявителя не было наложено никаких ограничений как в отношении количества его посещений адвокатами, так и в отношении их продолжительности. За исключением первого посещения, которое проходило под надзором судьи и сотрудников сил безопасности, встречи проводились в соответствии с ограничениями, предусмотренными Уголовно-процессуальным кодексом Турции. В целях их безопасности после посадки на частной пристани адвокаты доставлялись на остров Имрали на катере. Неподалеку от места посадки для них были забронированы гостиничные номера. Также по утверждению властей Турции, на корреспонденцию заявителя не было наложено каких-либо ограничений.

32. В то же время, 2 марта 1999 г. представители Европейского комитета по предотвращению пыток и бесчеловечного и унижающего достоинство обращения и наказания (далее — ЕКПП) посетили тюрьму Имрали. В Письме от 22 марта 1999 г. к представителям властей Турции они отметили, что заявитель находится в хорошем общем физическом состоянии и у него комфортная камера. ЕКПП обратил внимание властей Турции на тот факт, что одиночное заключение заявителя и ограниченный доступ на свежий воздух может психологически повлиять на него.

33. Следующее посещение представителями ЕКПП тюрьмы Имрали, в которой заявитель был единственным заключенным, состоялось в рамках их миссии в Турции со 2 по 14 сентября 2001 г. Представители ЕКПП установили, что камера, которую занимал заявитель, была достаточно большой, чтобы вместить заявителя, и в ней находилась кровать, стол, кресло и книжные полки. В ней также была система кондиционирования воздуха, душевая и туалет, а также окно с видом на внутренний двор. У заявителя был доступ к книгам, газетам и радио, но не было доступа к телевизионным программам и телефону. Тем не менее, его дважды в день осматривали врачи и, в принципе, каждую неделю посещали адвокаты.

34. Во время своего визита 16 — 17 февраля 2003 г. представители ЕКПП отметили, что посещения заявителя его адвокатами и членами его семьи часто отменялись по причине неблагоприятных погодных условий и недостатка транспортных средств.

E. Судебное разбирательство в Суде государственной безопасности

35. В обвинительном акте, представленном 24 апреля 1999 г. (и присоединенном к некоторым другим актам, составленным в отсутствие заявителя различными прокуратурами в период с 1989 по 1998 год) прокурор суда государственной безопасности вилайета Анкара обвинил заявителя в деятельности, осуществленной с целью осуществить отделение части государственной территории. Он просил суд о применении смертной казни в соответствии со статьей 125 Уголовного кодекса Турции.

36. Дело заявителя насчитывало около семнадцати тысяч страниц и было подготовлено в результате объединения материалов семи незаконченных судебных разбирательств в отношении заявителя в различных судах государственной безопасности Турции. Адвокатам заявителя был предоставлен доступ к материалам дела заявителя и обвинительному акту 7 мая 1999 г. Поскольку судебные власти не могли предоставить копию материалов дела заявителя, адвокаты заявителя принесли свой фотокопировальный аппарат и закончили копирование материалов дела 15 мая 1999 г. Обвинение не включило в дело некоторые документы, а именно в отношении ареста заявителя в Кении и его перемещения в Турцию.

37. Первые два слушания дела заявителя, проведенные в Анкаре 24 и 30 марта 1999 г. в отсутствие заявителя, были посвящены процедурным вопросам, а именно ходатайствам третьих лиц об участии в деле и мерам, которые необходимо принять для подготовки к проведению судебных слушаний на острове Имрали, а также для того, чтобы стороны имели возможность принять в них участие, а представители общественности смогли присутствовать во время судебного разбирательства. По утверждению властей Турции, заявления о том, что адвокаты подверглись преследованию со стороны полиции, когда они вышли с первого слушания по делу в г. Анкаре 24 марта 1999 г., являются предметом уголовного расследования.

38. С 31 мая по 29 июня 1999 г. суд государственной безопасности провел восемь слушаний в присутствии заявителя на острове Имрали. Заявитель сообщил суду среди прочего, что он подтверждает свои заявления, сделанные им прокурору и судье. Он подтвердил, что был самым высокопоставленным деятелем КРП и лидером организации и что он давал указания членам организации о проведении некоторых актов. Он заявил, что с момента ареста он не подвергался дурному обращению или оскорблениям. Представители заявителя утверждали, что суд государственной безопасности не может считаться независимым и беспристрастным судом в рамках смысла статьи 6 Конвенции. Заявитель отметил, что со своей стороны он признает юрисдикцию суда.

39. Заявитель заявил, что он хочет содействовать властям Турции, дабы положить конец актам насилия, ассоциируемым с курдским вопросом, и пообещал прекратить вооруженную борьбу КРП. Он указал, что желает «работать в целях мира и братства и достичь этой цели в рамках Турецкой Республики». Он обратил внимание на то, что в то время изначально он рассматривал вооруженную борьбу за независимость населения курдского происхождения как реакцию на политическое давление, которое власти Турции оказывали на курдское население. Когда обстоятельства изменились, он принял решение о другом подходе и ограничился требованиями об автономии или о признании культурных прав курдов в рамках демократического общества. Он признал политическую ответственность за общую стратегию, но отказался признать уголовную ответственность за акты насилия, выходившие за пределы сформулированной политики КРП. Чтобы подчеркнуть восстановление дружественных отношений между КРП и властями Турции, он подал ходатайство о допросе представителей властей Турции, которые вели переговоры с КРП, в качестве свидетелей защиты. Суд государственной безопасности отклонил это ходатайство.

40. Ходатайства адвокатов заявителя о передаче дополнительных документов или о дальнейшем расследовании с целью собрать больше доказательств были отклонены судом государственной безопасности на том основании, что они были тактикой проволочек.

41. Адвокаты заявителя жаловались суду государственной безопасности на ограничения и трудности, с которыми они столкнулись при проведении совещаний со своим клиентом. На слушании 1 июня 1999 г. суд государственной безопасности удовлетворил их ходатайство о разрешении проведения совещаний со своим клиентом во время обеденных перерывов.

Адвокаты не явились на слушания 3 июня 1999 г. По их просьбе 4 июня 1999 г. им и заявителю были предоставлены расшифровка стенограммы этого слушания и копии подшитых к делу документов. Один из советников заявителя поблагодарил суд государственной безопасности за установление атмосферы беспристрастности.

42. 8 июня 1999 г. обвинение сделало свое заключительное заявление. Оно потребовало для заявителя смертной казни в соответствии со статьей 125 Уголовного кодекса Турции.

Консультанты заявителя попросили отложить слушания на один месяц, для того чтобы они смогли подготовить заключительные заявления. Суд государственной безопасности предоставил им пятнадцать дней — максимальный срок, установленный Законом.

43. 18 июня 1999 г. Великое национальной собрание Турции внесло поправки в статью 143 Конституции Турции и исключило как военных судей, так и военных прокуроров из судов государственной безопасности. Аналогичные поправки были внесены 22 июня 1999 г. в Закон о судах государственной безопасности.

44. На слушании 23 июня 1999 г. судья, назначенный заместить военного судью, впервые заседал в качестве члена суда. Суд государственной безопасности отметил, что новый судья уже ознакомился с делом и расшифровкой стенограммы в соответствии с пунктом 2 статьи 381 Уголовно-процессуального кодекса Турции и что он с самого начала следил за судебным разбирательством и присутствовал на слушаниях.

Советник заявителя выступил против назначения гражданского судьи по причине его прежнего участия в деле. Суд государственной безопасности отклонил их ходатайство об отводе судьи.

45. На том же слушании советник заявителя изложил материально-правовые возражения заявителя по обвинениям.

46. 29 июня 1999 г., после заслушивания заключительного заявления заявителя, суд государственной безопасности вилайета Анкара признал заявителя виновным в осуществлении актов, направленных на отделение части территории Турции, а также в подготовке и руководстве вооруженной террористической группировкой для этой цели. Суд государственной безопасности приговорил его к смертной казни в соответствии со статьей 125 Уголовного кодекса Турции. Он установил, что заявитель является основателем и главным лидером организации, целью которой было отделение части Турецкой Республики с тем, чтобы создать курдское государство с политическим режимом, основанным на марксистско-ленинской идеологии. Суд государственной безопасности пришел к выводу, что было установлено, что, следуя решениям заявителя, а также по его приказам и указаниям КРП совершила несколько вооруженных нападений, взрывов, диверсионных актов и вооруженных ограблений и в ходе этих актов насилия были убиты тысячи мирных граждан, солдат, полицейских, деревенских охранников и государственных служащих. Суд не согласился с тем, что существовали смягчающие обстоятельства, позволяющие заменить смертную казнь на пожизненное заключение, приняв во внимание, среди прочего, очень большое число и серьезность этих актов насилия, тысячи смертей в результате таких актов, в том числе смерть детей, женщин и стариков, а также значительную, острую угрозу стране, которую представляли собой эти акты.

F. Обжалование по вопросам права

47. Заявитель обжаловал по вопросам права вышеуказанное Постановление, которое из-за тяжести наказания в любом случае автоматически подлежало пересмотру в Кассационном суде Турции.

48. В Постановлении, принятом 22 ноября 1999 г. и вынесенном 25 ноября, Кассационный суд Турции сохранил в силе Постановление от 29 июня 1999 г. по всем пунктам. Он постановил, что замена военного судьи гражданским судьей во время судебного разбирательства не требовала возобновления судебного разбирательства с ранних стадий, поскольку новый судья следил за судебным разбирательством с самого начала и что сам Закон требовал продолжения судебного разбирательства с той стадии, на которой оно остановилось на момент проведения замены. Кассационный суд Турции также указал на то, что суд государственной безопасности Анкары по Закону был уполномочен проводить слушания за пределами области своей территориальной юрисдикции, среди прочих оснований, по причинам безопасности.

49. В отношении существа дела Кассационный суд Турции учел тот факт, что заявитель является основателем и председателем КРП. Он сослался на цель и деятельность КРП, а именно на то, что она добивалась создания курдского государства на территории, которую Турция должна была быть вынуждена уступить после вооруженной борьбы, и с этой целью совершала вооруженные нападения и диверсии против вооруженных сил, в промышленных зданиях и на туристических объектах, в надежде ослабить власть государства. У КРП были также подконтрольные ей политический фронт (ЭРНК (ERNK)) и военное крыло (АРНК (ARNK)). КРП получала доход в основном из «налогов», «штрафов», даров, взносов и выручки от вооруженных ограблений, незаконного ввоза оружия и торговли наркотиками. По утверждению Кассационного суда Турции, заявитель руководил всеми тремя этим группировками. В своих речах на съездах партии, в своих радио- и телевизионных обращениях, а также приказах, которые он отдавал своим активистам, заявитель призывал своих соратников прибегать к насилию, обозначал боевую тактику, налагал взыскания на тех, кто не подчинялся его приказам, и подстрекал гражданское население перейти от слов к делу. В результате актов насилия, совершенных КРП с 1978 года до ареста заявителя, (всего 6036 вооруженных нападений, 3071 взрыв, 388 вооруженных ограблений и 1046 похищений людей) погибло 4472 гражданских лица, 3784 военнослужащих, 247 полицейских и 1225 деревенских охранников.

50. Кассационный суд Турции постановил, что КРП, основанная и возглавляемая заявителем, представляла реальную, серьезную и острую угрозу целостности государства. Он постановил, что действия, в совершении которых обвинялся заявитель, составляли преступление, предусмотренное статьей 125 Уголовного кодекса Турции, и что для применения этого положения нет необходимости в том, чтобы заявитель — основатель и председатель КРП и подстрекатель к актам насилия, совершенных этой организацией, — лично использовал оружие.

G. Замена смертной казни на пожизненное заключение

51. В октябре 2001 года в статью 38 Конституции Турции были внесены поправки, в результате которых смертная казнь могла назначаться и применяться в качестве наказания только в военное время, или в случае неминуемой угрозы войны, или за совершение террористических актов.

Законом № 4771, опубликованным 9 августа 2002 г., Великое национальное собрание Турции постановило, inter alia, отменить смертную казнь в мирное время (то есть за исключением военного времени или неминуемой угрозы войны) и внести необходимые поправки в соответствующие законодательство, в том числе Уголовный кодекс Турции. В результате таких поправок, заключенный, чей смертный приговор за совершение террористического акта был заменен пожизненным заключением, должен провести остаток жизни в тюрьме.

Решением от 3 октября 2002 г. суд государственной безопасности вилайета Анкара заменил смертную казнь в отношении заявителя на пожизненное заключение. Он постановил, что преступления по статье 125 Уголовного кодекса Турции, в которых обвинялся заявитель, были совершены в мирное время и являлись террористическими актами.

Националистическая партия воздействия (MHP, {Milliyetci} Hareket Partisi), политическая партия с представителями в парламенте, обратилась в Конституционный Суд Турции с ходатайством об отмене некоторых положений Закона № 4771, в том числе положения об отмене смертной казни в мирное время для лиц, признанных виновными в совершении террористических преступлений. Конституционный Суд Турции отклонил это ходатайство Решением от 27 декабря 2002 г.

II. Применимое национальное и международное законодательство и практика

A. Положение о судах государственной безопасности

52. До внесения поправок в Конституцию Турции 18 июня 1999 г., статья 143 Конституции Турции предусматривала, что суды государственной безопасности должны были состоять из председателя суда, двух других постоянных членов и двух заместителей. Председатель суда государственной безопасности, один из постоянных членов и один из заместителей должны были быть гражданскими судьями, а второй постоянный член и второй заместитель должны были быть военными судьями.

53. После внесения поправок Законом № 4388 от 18 июня 1999 г. статья 143 Конституции Турции гласит:

«<...> Суды государственной безопасности состоят из председателя, двух постоянных членов, заместителя, одного прокурора и необходимого числа заместителей прокуроров.»

Председатель, два постоянных члена и один заместитель, а также прокурор назначаются из числа судей и прокуроров первой категории, а заместители прокуроров — из числа прокуроров других категорий. Назначения производятся на четыре года Советом государственной правовой службы в соответствии с процедурами, предписанными специальными законами. Те из них, чей срок полномочий закончился, могут быть назначены вновь <...>».

54. Необходимые поправки в отношении назначения судей и прокуроров были внесены в Закон № 2845 о судах государственной безопасности Законом № 4390 от 22 июня 1999 г. Согласно условиям временной статьи 1 Закона № 4390 сроки пребывания в должности военных судей и военных прокуроров в судах государственной безопасности должны были закончиться в день публикации этого Закона (22 июня 1999 г.). Согласно временной статье 3 того же Закона судебные производства, которые проводились в судах государственной безопасности на день публикации данного Закона, должны были продолжиться с той стадии, на которой они находились на указанную дату.

B. Статья 125 Уголовного кодекса Турции

«Лицо, совершающее акт, направленный на подчинение государства или его части господству иностранного государства, на уменьшение его независимости или на ослабление его единства, или акт, направленный на освобождение от государственного управления части территории, находящейся под контролем государства, наказывается смертной казнью».

C. Пересмотр правомерности задержания

55. Четвертый пункт статьи 128 Уголовно-процессуального кодекса Турции (с изменениями, внесенными Законом № 3842/9 от 18 ноября 1992 г.) гласит, что лицо, которое было арестовано и/или в отношении которого прокурор выдал ордер на содержание под стражей, может обжаловать данную меру перед соответствующим окружным судьей и в случае удовлетворения жалобы будет освобождено.

56. Статья 1 Закона № 466 «О выплате компенсации незаконно арестованным или содержащимся в заключении лицам» гласит:

«Компенсация выплачивается государством в отношении всего ущерба, понесенного лицами:»

1. которые были арестованы или задержаны при условиях или в обстоятельствах, несовместимых с конституцией или законом;

2. которые не были немедленно информированы о причинах их ареста или задержания;

3. которые не предстали перед судебным чиновником после ареста или задержания в сроки, установленные законом для этой цели;

4. которые были лишены свободы без ордера суда после истечения законного срока, установленного для того, чтобы они предстали перед судебным чиновником;

5. чьи близкие родственники не были немедленно извещены об их аресте или задержании;

6. которые после ареста или задержания в соответствии с законом не были впоследствии переданы суду <...>, или были оправданы или освобождены после того, как предстали перед судом;

7. которые были приговорены к более короткому сроку тюремного заключения, чем срок содержания под стражей, или только к уплате штрафа <...>».

57. Статья 144 Уголовно-процессуального кодекса Турции гласит, что, в принципе, каждый арестованный или задержанный в ожидании суда может разговаривать со своим законным представителем наедине, независимо от того, есть ли у последнего доверенность на действие в качестве такового. Редакция статьи 144 Уголовно-процессуального кодекса Турции, применявшаяся к судебным разбирательствам в судах государственной безопасности в рассматриваемый период времени, представляла собой редакцию до внесения поправок от 18 ноября 1992 г. Она гласит, что члены Государственной правовой службы вправе присутствовать на встречах обвиняемого с его адвокатами до начала уголовного разбирательства.

D. Совет Европы и смертная казнь

58. Протокол № 6 к Конвенции гласит (статья 1):

«Смертная казнь отменяется. Никто не может быть приговорен к смертной казни или казнен».

Статья 2 Протокола № 6 к Конвенции гласит:

«Государство может предусмотреть в своем законодательстве смертную казнь за действия, совершенные во время войны или при неизбежной угрозе войны; подобное наказание применяется только в установленных законом случаях и в соответствии с его положениями. Государство сообщает Генеральному секретарю Совета Европы соответствующие положения этого законодательства».

Протокол № 6 к Конвенции был ратифицирован сорока четырьмя государствами-членами Совета Европы и был подписан еще двумя государствами (Монако и Россией).

Протокол № 13 к Конвенции, который предусматривает отмену смертной казни в любых обстоятельствах, был открыт для подписания 3 мая 2002 г. преамбула к Протоколу № 13 к Конвенции гласит:

«Государства-члены Совета Европы, подписавшие настоящий Протокол,»

будучи убеждены, что право каждого человека на жизнь является фундаментальной ценностью в демократическом обществе и что отмена смертной казни является основным условием защиты этого права и полного признания достоинства, присущего всем человеческим существам;

желая усилить защиту права на жизнь, гарантированного Конвенцией о защите прав человека и основных свобод, подписанной в Риме 4 ноября 1950 г. (далее именуемой Конвенция);

отмечая, что Протокол № 6 к Конвенции, касающийся отмены смертной казни, подписанный в Страсбурге 28 апреля 1983 г., не исключает применения смертной казни за действия, совершенные во время войны или неизбежной угрозы войны;

преисполненные решимости сделать последний шаг с целью отмены смертной казни в любых обстоятельствах,

согласились о нижеследующем <...>».

Статья 1 Протокола № 13 к Конвенции гласит:

«Смертная казнь отменяется. Никто не может быть приговорен к смертной казни или казнен».

Сорок три государства-члена Совета Европы подписали Протокол № 13 к Конвенции, а двадцать девять ратифицировали его. Он вступил в силу 1 июля 2003 г. после десятой ратификации. Три государства-члена Совета Европы (Армения, Азербайджан и Россия) еще не подписали его.

В Заключении № 233 (2002) Парламентской ассамблеи Совета Европы «О проекте Протокола к Европейской конвенции о правах человека в отношении отмены смертной казни в любых обстоятельствах» Парламентская ассамблея Совета Европы сослалась на:

«... недавние резолюции по данной теме (Резолюция 1187 (1999) „О Европе — континенте без смертной казни“ и Резолюция 1253 (2001) „Об отмене смертной казни в государствах-наблюдателях Совета Европы“), в которых она подтвердила свои убеждения в том, что применение смертной казни является бесчеловечным и унижающим достоинство наказанием и нарушением самого основного права, самого права на жизнь, и что высшей мере наказания нет места в цивилизованных, демократических сообществах, управляемых по принципу господства права» (пункт 2).

Далее она отметила:

«Второе предложение статьи 2 Европейской конвенции о правах человека все еще предусматривает смертную казнь. Ассамблея давно заинтересована в удалении этого предложения, чтобы таким образом привести теорию в соответствие с действительностью. Этот интерес подкрепляется тем фактом, что все больше современных конституционных документов и международных договоров больше не содержат подобного положения» (пункт 5).

59. Пункт 2 статьи X «Руководящих принципов по правам человека и борьбе с терроризмом», изданных Комитетом министров Совета Европы 15 июля 2002 г., гласит:

«Ни при каких обстоятельствах лицо, осужденное за террористическую деятельность, не может быть приговорено к смертной казни; в случае назначения подобного наказания, оно не может быть исполнено».

E. Другие международные документы, касающиеся смертной казни

60. В ряде дел, включающих применение смертной казни, Комитет Организации Объединенных Наций по правам человека отмечал, что если были нарушены необходимые процессуальные гарантии, предусмотренные статьей 14 Международного пакта о гражданских и политических правах, исполненный смертный приговор не будет соответствовать пункту 2 статьи 6 указанного Международного пакта, который описывает обстоятельства, при которых допускается приведение в исполнение смертной казни.

В деле «Рейд против Ямайки» (Reid v. Jamaica) (N 250/1987), Комитет указал следующее:

«Вынесение приговора о смертной казни в результате судебного разбирательства, в котором не были соблюдены положения Международного пакта, составляет <...> нарушение статьи 6 Международного пакта. Как отметил Комитет в своем общем замечании 6 (7), положение о том, что приговор о смертной казни может быть вынесен только в соответствии с законом и не должен противоречить положениям Международного пакта, подразумевает, что „предписанные в ней процессуальные гарантии должны соблюдаться, включая право на справедливое судебное разбирательство независимым судом, презумпцию невиновности, минимальные гарантии для защиты и право на пересмотр дела в вышестоящем суде“.»

Сходные замечания были сделаны Комитетом в деле «Даниель Мбенге против Заира» (Daniel Mbenge v. Zaire) (Доклад № 16/1977 от 8 сентября 1977 г., U.N. Doc. Supp. № 40, [A/38/40], at 134 [1983]) и «Райт против Ямайки» (Wright v. Jamaica) (Доклад № 349/1989, U.N. Doc. CCPR/C/45/D/349/1989 [1992]).

В Консультативном заключении «О праве на информацию о консульской помощи в рамках гарантий надлежащей правовой процедуры» (Консультативное заключение ОС-16/99 от 1 октября 1999 г.) Межамериканский суд по правам человека рассмотрел смысл гарантий о справедливой процедуре по статье 4 Американской конвенции о правах человека, которая допускает смертную казнь при определенных обстоятельствах. Он указал:

«134. Возможно, полезным будет напомнить, что при предыдущем рассмотрении статьи 4 Американской конвенции (Ограничение смертной казни, Консультативное заключение ОС-3/83 от 8 сентября 1983 г., Series A № 3) Суд отметил, что применение и назначение смертной казни регулируются принципом, что „никто не будет произвольно лишен жизни“. Как статья 6 Международного пакта о гражданских и политических правах, так и статья 4 Американской конвенции требуют строгого соблюдения правовых процедур и ограниченного применения этого наказания к „особо тяжким преступлениям“. Поэтому в обоих документах отмечается тенденция к ограничению применения смертной казни и ее последующей отмене.»

135. Эта тенденция, очевидная в других межамериканских и всеобщих документах, преобразуется в признанный на международном уровне принцип, посредством которого те государства, в которых до сих пор существует смертная казнь, должны, без исключений, осуществлять жесткий контроль за соблюдением судебных гарантий в таких делах. Очевидно, что соблюдение права на информацию становится здесь все более обязательным, учитывая исключительно тяжелый и непоправимый характер наказания, которое приговоренный к смерти может получить. Если надлежащая правовая процедура, со всеми правами и гарантиями, должна соблюдаться независимо от обстоятельств, то ее соблюдение становиться еще более важным, когда под угрозой находится жизнь человека — высшее право, которое признают и защищают все договоры и декларации о правах человека.

136. Поскольку исполнение смертного приговора необратимо, от государства требуется строжайшее и жесткое применение судебных гарантий так, чтобы эти гарантии не нарушались и в результате не была бы произвольно отнята человеческая жизнь».

В Постановлении Межамериканского суда от 21 июня 2002 г. по делу «Хилари, Константайн и Бенджамин и другие против Тринидада и Тобаго» (Hilaire, Constantine and Benjamin et al v. Trinidad and Tobago) Межамериканский суд отметил:

«Учитывая исключительно тяжелый и непоправимый характер смертной казни, соблюдение надлежащей правовой процедуры, с набором прав и гарантий, присущих ей, становится еще более важным, когда под угрозой находится жизнь человека» (в пункте 148).

ПРАВО

I. Предполагаемое нарушение статьи 5 Конвенции

61. Заявитель жаловался на нарушение пунктов 1, 3 и 4 статьи 5 Конвенции, которая в части, применимой к настоящему делу, гласит:

«1. Каждый имеет право на свободу и личную неприкосновенность. Никто не может быть лишен свободы иначе как в следующих случаях и в порядке, установленном законом:»

<...>

c) законное задержание или заключение под стражу лица, произведенное с тем, чтобы оно предстало перед компетентным органом по обоснованному подозрению в совершении правонарушения или в случае, когда имеются достаточные основания полагать, что необходимо предотвратить совершение им правонарушения или помешать ему скрыться после его совершения;

<...>

3. Каждый задержанный или заключенный под стражу в соответствии с подпунктом «c» пункта 1 настоящей статьи незамедлительно доставляется к судье или иному должностному лицу, наделенному, согласно закону, судебной властью, и имеет право на судебное разбирательство в течение разумного срока или на освобождение до суда. Освобождение может быть обусловлено предоставлением гарантий явки в суд.

4. Каждый, кто лишен свободы в результате ареста или заключения под стражу, имеет право на безотлагательное рассмотрение судом правомерности его заключения под стражу и на освобождение, если его заключение под стражу признано судом незаконным».

Власти Турции заявили о неисчерпании внутренних средств правовой защиты в отношении жалобы по пунктам 1, 3 и 4 статьи 5 Конвенции. Большая палата Европейского суда полагает, что данное предварительное возражение тесно связано с существом жалобы по пункту 4 статьи 5 Конвенции, и соответственно рассмотрит предварительное возражение властей Турции вместе с жалобой, к которой, как и Палата Первой секции Европейского суда, он обратится в первую очередь.

A. Пункт 4 статьи 5 Конвенции

62. Заявитель жаловался, что вопреки пункту 4 статьи 5 Конвенции он не имел возможности начать судебное разбирательство, при помощи которого можно было бы определить правомерность содержания заявителя под стражей в полиции.

1. Доводы заявителя

63. Заявитель попросил Большую палату Европейского суда оставить в силе Решение Палаты Первой секции Европейского суда о том, что у него не было эффективного средства правовой защиты, при помощи которого можно было бы определить правомерность его содержания под стражей в полиции. Он заявил, что в течение первых десяти дней содержания под стражей он был лишен общения с внешним миром и не имел возможности связаться со своими адвокатами. У него не было юридического образования, которое позволило бы ему подать жалобу без помощи адвокатов. Ему также не предоставляли доступ к документам, относящимся к его аресту, которые были необходимы ему для подготовки такой жалобы. Заявитель утверждал, что в его случае обращение к окружному судье или судье суда государственной безопасности было бы неадекватным и нереальным средством правовой защиты, обреченным на провал.

2. Доводы властей Турции

64. По этому пункту власти Турции оспорили основания Постановления Палаты Первой секции Европейского суда о том, что имело место нарушение пункта 4 статьи 5 Конвенции. Так же, как и при рассмотрении дела Палатой Первой секции Европейского суда, они выдвинули предварительное возражение о неисчерпании средств внутренней правовой защиты по поводу всех жалоб по статье 5 Конвенции. Ни адвокаты заявителя, ни его близкие родственники не обратились ни в суд первой инстанции Муданьи, ни к судье суда государственной безопасности вилайета Анкара, чтобы обжаловать арест заявителя или его содержание под стражей в полиции, продолжительность его содержания под стражей или приказ о задержании заявителя вплоть до судебного разбирательства. Власти Турции сослались на часть 4 статьи 128 Уголовно-процессуального кодекса Турции, который предоставляет подозреваемым право на определение правомерности содержания под стражей или обжалование ордера прокуратуры о продлении содержания под стражей. Если бы окружной судья счел жалобу обоснованной, он мог бы приказать, чтобы полиция прекратила допросы обвиняемого, а обвиняемый немедленно предстал перед прокурором. Власти Турции добавили, что в силу статьи 144 Уголовно-процессуального кодекса Турции для подобного обращения в суд представителям заявителя не требовалась письменная доверенность.

65. Власти Турции представили Большой палате Европейского суда примеры судебных решений, в которых суды рассматривали жалобы лиц, содержащихся под стражей в полиции, по поводу определения правомерности их содержания под стражей и, в отсутствие ордера прокурора, санкционирующего их продолжительное содержание под стражей, издавали судебный приказ о том, чтобы заключенные предстали перед судьей, ответственным за предварительное заключение, по истечении установленного Законом срока, в течение которого они могут содержаться под стражей в полиции. По каждой из жалоб, на которые ссылались власти Турции, решение было принято на основании материалов дела, в отсутствие заключенного.

3. Мнение Европейского суда

66. Средство правовой защиты, предусмотренное пунктом 4 статьи 5 Конвенции, должно носить судебный характер. Это подразумевает, что «заинтересованное лицо должно иметь доступ к суду и возможность быть выслушанным либо лично, либо, при необходимости, посредством представительства в какой-либо форме; невыполнение данного условия означает, что ему не были предоставлены основные процессуальные гарантии, применяемые в вопросах лишения свободы» (см. Постановление Европейского суда по делу «Винтерверп против Нидерландов» (Winterwerp v. the Netherlands) от 24 октября 1979 г., Series A, № 33, p. 24, § 60). Более того, согласно пункту 4 статьи 5 Конвенции, суд, призванный определить правомерность содержания под стражей, должен обладать юрисдикцией для издания приказа об освобождении заключенного из-под стражи в случае, если содержание под стражей незаконно (см. Постановление Европейского суда по делу «Уикс против Соединенного Королевства» (Weeks v. the United Kingdom) от 2 февраля 1987 г., Series A, № 114, p. 30, § 61).

67. В добавление, в соответствии с общепризнанными правилами международного права, могут существовать особые основания для освобождения заявителя от обязательства исчерпать средства внутренней правовой защиты (см. Постановление Европейского суда по делу «Ван Оостервийк против Бельгии» (Van Oosterwijck v. Belgium) от 6 ноября 1980 г., Series A, № 40, pp. 18 — 19, § 36 — 40).

68. Изучив представленные властями Турции примеры судебных решений, Европейский суд установил, что пересмотр национальными судами правомерности содержания под стражей в данных делах (которые были связаны с арестом, содержанием под стражей в полиции или продолжительностью содержания под стражей) не соответствуют пункту 4 статьи 5 Конвенции в двух аспектах. Во-первых, ни в одном из решений национальные суды не издали приказ об освобождении заключенного, даже в тех случаях, когда постановили, что установленный Законом срок истек, или когда прокурор не смог выдать ордер о продлении содержания заключенного под стражей. Суды просто передавали дела заинтересованных лиц судье, ответственному за предварительное заключение.

Во-вторых, ни в одном из судебных разбирательств, по которым были приняты решения, процитированные властями Турции, задержанное лицо не представало перед судом. Судья пересматривал дело единственно на основании документов, приложенных к жалобе, поданной адвокатом.

69. Судебные решения, на которые опирались власти Турции в попытках продемонстрировать эффективность данного средства правовой защиты, были вынесены в 2001 и 2003 годах, то есть как минимум спустя два года после ареста заявителя и содержания его под стражей по настоящему делу.

70. Что касается особых обстоятельств, в которых оказался заявитель, находясь под стражей в полиции, Европейский суд не увидел причин, чтобы не согласиться с выводом Палаты Первой секции Европейского суда о том, что обстоятельства дела лишили заявителя возможности эффективно прибегнуть к средству правовой защиты, на которое ссылались власти Турции. В своем Постановлении Палата Первой секции Европейского суда привела следующие доводы (см. Постановление от 12 марта 2003 г., § 72 — 74):

«<...> Во-первых, условия, в которых содержался заявитель и особенно тот факт, что он содержался в полной изоляции, помешали ему лично использовать это средство правовой защиты. Он не имел юридического образования и не имел возможности проконсультироваться с адвокатом во время пребывания под стражей в полиции. Кроме того, как уже отмечал Европейский суд выше <...>, указанные в пункте 4 статьи 5 Конвенции процедуры должны носить судебный характер. От заявителя нельзя было ожидать, что при таких обстоятельствах он сможет обжаловать правомерность и продолжительность своего задержания без помощи своего адвоката.»

<...> Во-вторых, в отношении предположения о том, что адвокаты, проинструктированные заявителем или его близкими родственниками, могли бы обжаловать его задержание, не посоветовавшись с ним, Европейский суд отметил, что попытки единственного члена юридической команды заявителя получить доверенность, чтобы представлять заявителя, были пресечены полицией <...>. Остальные адвокаты, нанятые семьей заявителя, не смогли связаться с заявителем во время его содержания под стражей в полиции. Более того, ввиду необычных обстоятельств его ареста, заявитель был основным источником информации о событиях в г. Найроби, которая была бы существенна на данном этапе судебного разбирательства для обжалования правомерности его ареста.

<...> Наконец, исключительно в отношении продолжительности пребывания заявителя под стражей в полиции, Европейский суд учел серьезность предъявленных ему обвинений и тот факт, что срок пребывания заявителя под стражей в полиции не превышал срока, предусмотренного национальным законодательством. Европейский суд счел, что при этих обстоятельствах жалоба окружному судье по данному вопросу имела бы мало шансов на успех».

71. Что касается утверждений властей Турции на заседаниях Палаты Первой секции Европейского суда о том, что заявитель мог бы потребовать компенсации в соответствии с Законом № 466, Большая палата Европейского суда также сочла, что подобное требование не может составлять судебное разбирательство, предусмотренное пунктом 4 статьи 5 Конвенции, по причинам, изложенным в § 75 Постановления Палаты Первой секции Европейского суда, а именно по причине отсутствия у суда юрисдикции для издания приказа об освобождении заключенного из-под стражи в случае, если содержание под стражей незаконно, или для присуждения компенсации за нарушение Европейской конвенции, если содержание под стражей не противоречит национальному законодательству.

72. По вышеуказанным причинам Европейский суд отклонил предварительное возражение властей Турции в отношении жалоб по пунктам 1, 3 и 4 статьи 5 Конвенции. По тем же причинам Европейский суд постановил, что имело место нарушение пункта 4 статьи 5 Конвенции.

B. Пункт 1 статьи 5 Конвенции

73. Заявитель жаловался на то, что он был лишен свободы незаконно, без соблюдения соответствующей процедуры экстрадиции. Он утверждал, что в этой связи был нарушен пункт 1 статьи 5 Конвенции.

1. Доводы заявителя

74. Заявитель оспорил выводы Палаты Первой секции Европейского суда о том, что его задержание турецкими должностными лицами было законным и что его перехват кенийскими должностными лицами и перемещение к турецкому самолету, где его ожидали турецкие должностные лица, не может рассматриваться как нарушение суверенитета Кении или международного права.

В этой связи заявитель утверждал, что существуют доказательства prima facie того, что он был похищен турецкими государственными органами, действовавшими за рубежом за пределами своих полномочий, и что власти Турции должны доказывать, что его арест не был незаконным. Факт выдачи турецкими государственными органами ордеров на арест и распространения Интерполом «красного уведомления» не дал представителям турецких государственных органов полномочий действовать за рубежом. В связи с этим заявитель отрицал, что является террористом, и утверждал, что его действия были частью борьбы курдов за свои права.

75. Заявитель подчеркнул, что для осуществления его экстрадиции из Кении не было проведено никакого судебного разбирательства и что власти Кении отрицают свою причастность к перемещению заявителя в Турцию. Обычный сговор между представителями государственных органов Кении, действующими без официального разрешения, и властями Турции не может представлять собой международное сотрудничество. 15 февраля 1999 г. министр иностранных дел Кении заявил, что кенийские власти никак не участвовали в депортации заявителя и что на территории Кении не имелось турецких войск. Заявитель утверждал, что Палата Первой секции Европейского суда должна была придать больше значения заявлению министра, которое, по словам заявителя, свидетельствует об отсутствии сотрудничества между правительствами двух стран.

Далее заявитель предположил, что кенийские должностные лица, участвовавшие в его аресте, были подкуплены турецкими агентами и действовали без разрешения властей Кении.

76. Заявитель сослался на прецедентное право институтов Конвенции в делах «Кипр против Турции» (Cyprus v. Turkey) (см. Решение Европейской комиссии от 17 июля 1978 г., жалоба № 8007/77, Decisions and Reports (DR) 13, p. 85) и «Дрозд и Янусек против Франции и Испании» (Drozd and Janousek v. France and Spain) (см. Постановление Европейского суда от 26 июня 1992 г., Series A, № 240, p. 29, § 91) и заявил, что Турция несет ответственность за действия, совершенные турецкими должностными лицами за пределами страны. Он утверждал, что его арест явился результатом операции, спланированной в Турции, Италии, Греции и других государствах.

77. Ссылаясь на дело «Боцано против Франции» (Bozano v. France) (см. Постановление Европейского суда от 18 декабря 1986 г., Series A, № 111, p. 23, § 54), заявитель подчеркнул необходимость защищать свободу личности и ее защиту от произвола. Он заявил, что в данном случае его насильственная высылка фактически являлась тайной экстрадицией и лишила его всякой процессуальной и материальной защиты. В этой связи он указал, что согласно пункту 1 статьи 5 Конвенции требование о законности применяется и к международному, и к национальному законодательству. Государства-участники Конвенции обязались не только применять свое законодательство, избегая произвола, но и обеспечить соответствие своего законодательства международному публичному праву. Заявитель добавил, что гарантии от противоправного лишения свободы, на которые имеют право все, не могут отменяться ввиду очевидности вины обвиняемого.

78. По мнению заявителя, Решение Европейской комиссии по делу «Ильич Рамирес Санчес против Франции» (Illich Ramirez {Sanchez} v. France) (см. Решение Европейской комиссии от 24 июня 1996 г., жалоба № 28780/95, DR 86, p. 155) в данном случае неприменимо. В то время как в вышеупомянутом деле имело место сотрудничество между Францией и Суданом, в настоящем деле власти Кении не сотрудничали с властями Турции. В первом случае Европейская Комиссия придерживалась мнения, что И. Рамирес Санчес, несомненно, являлся террористом, в то время как заявитель и КРП прибегали к силе, чтобы отстоять право населения курдского происхождения на самоопределение.

79. Опираясь на прецедентное право различных национальных судов (Решение Палаты Лордов по делу «Обвинение против магистратских судов Хосферри Роуд, от имени Беннет» (R. v. Horseferry Road Magistrates' Court, ex parte Bennett), Appeals Court 1994, vol. 1, p. 42; Решение апелляционного суда Новой Зеландии по делу «Обвинение против Хартли» (Reg. v. Hartley), New Zealand Law Reports 1978, vol. 2, p. 199; Решение апелляционного суда второго округа США по делу «США против Тосканино» (United States v. Toscanino) (1974) 555 F. 2d. 267, 268; Решение Конституционного Суда ЮАР от 28 мая 2001 г. по делу «Мохаммед и Дэлви против Президента Южно-Африканской Республики и других» (Mohammed and Dalvie v. The President of the Republic of South Africa and others), CCT 17/01, 2001 (3) SA 893 CC), заявитель утверждал, что процедура его ареста не соответствовала ни законодательству Кении, ни нормам международного права, что его арест фактически являлся похищением и что содержание его под стражей и судебное разбирательство, последовавшие за незаконным арестом, должны считаться недействительными.

80. Заявитель также утверждал, что вопреки выводам Палаты Первой секции Европейского суда от него нельзя ожидать доказательств «при отсутствии разумных оснований для сомнения» в том, что операция турецких должностных лиц на территории Кении в данном случае нарушила суверенитет Кении. Ему просто требовалось представить доказательства prima facie того, что ввиду бремени доказывания власти государства-ответчика должны доказать, что суверенитет Кении не был нарушен.

2. Доводы властей Турции

81. Власти Турции согласились и поддержали мнение Палаты Первой секции Европейского суда о том, что в такого рода делах сотрудничество между государствами, борющимися с терроризмом, является нормальным и не нарушает Конвенцию.

В этой связи они утверждали, что заявитель был арестован и содержался под стражей в соответствии с процедурой, предусмотренной Законом, в результате сотрудничества между двумя странами — Турцией и Кенией. Они отметили, что заявитель въехал в Кению не как лицо, просящее политического убежища, а по фальшивым документам, и добавили, что поскольку Кения является суверенным государством, у Турции не было возможности применить на территории Кении свою власть. Они также подчеркнули, что между Кенией и Турцией не был заключен Договор об экстрадиции.

Заявитель был задержан властями Кении и передан турецким властям в рамках сотрудничества между двумя государствами. По прибытии в Турцию он был заключен под стражу согласно ордерам на арест, законно выданным соответствующими судебными органами в Турции, чтобы предстать перед судьей (перед арестом заявителя турецкие суды выдали семь ордеров на его арест, а Интерпол разослал уведомление о розыске («красное уведомление»)).

Тайной экстрадиции не было: Турция приняла предложение кенийских властей о передаче ей заявителя, который для Кении в любом случае являлся нелегальным иммигрантом.

82. Таким образом, заявитель предстал перед турецким судебным органом в результате законной процедуры, в соответствии с обычным международным правом и политикой сотрудничества между суверенными государствами, направленной на предотвращение терроризма.

3. Мнение Европейского суда

a) Общие принципы

83. Европейский суд рассмотрел жалобу в свете следующих принципов.

В отношении вопроса, является ли задержание «законным», включая вопрос о том, соответствует ли оно «порядку, предусмотренному законом», Европейская конвенция по существу ссылается на национальное законодательство и устанавливает обязательство о соблюдении его материальных и процессуальных норм. Тем не менее, кроме того, она требует, чтобы любое лишение свободы не противоречило цели статьи 5 Конвенции, а именно защите физических лиц от произвола. В данном случае существует угроза не только «праву на свободу», но и «праву на неприкосновенность» (см., среди прочих прецедентов, упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Боцано против Франции», p. 23, § 54; Постановление Европейского суда по делу «Вассинк против Нидерландов» (Wassink v. the Netherlands) от 27 сентября 1990 г., Series A, № 185-A, p. 11, § 24).

84. На первом месте для государственных органов власти, в особенности судов, стоит толкование и применение национального законодательства. Однако так как в соответствии с пунктом 1 статьи 5 Конвенции несоблюдение национального законодательства влечет за собой нарушение Европейской конвенции, следовательно, Европейский суд может и должен использовать определенные полномочия по проверке того, было ли соблюдено это законодательство (см. Постановление Европейского суда по делу «Бенхэм против Соединенного Королевства» (Benham v. the United Kingdom) от 10 июня 1996 г., Reports of Judgments and Decisions 1996-III, p. 753, § 41; и Постановление Европейского суда по делу «Буамар против Бельгии» (Bouamar v. Belgium) от 29 февраля 1988 г., Series A, № 129, p. 21, § 49).

85. Арест, произведенный властями одного государства на территории другого, без согласия последнего, затрагивает личные права заинтересованного лица на неприкосновенность в соответствии с пунктом 1 статьи 5 Конвенции (см., в том же смысле, Доклад Европейской комиссии по делу «Штоке против Германии» ({Stocke} v. Germany) от 12 октября 1989 г., Series A, № 199, p. 24, § 167).

86. Европейская конвенция не препятствует сотрудничеству между государствами, в рамках договоров об экстрадиции или по вопросам депортации, в целях передачи скрывающихся от правосудия преступников в руки правосудия, при условии, что это не нарушает каких-либо прав, признанных Европейской конвенцией (см. упоминавшийся выше Доклад Европейской комиссии по делу «Штоке против Германии», pp. 24 — 25, § 169).

87. В отношении договоренностей об экстрадиции между государствами, когда одно из государств является участником Европейской конвенции, а другое нет, нормы, установленные договором об экстрадиции или, при отсутствии подобного договора, сотрудничество между соответствующими государствами также являются существенными факторами, которые необходимо учесть при определении, был ли законным арест, который привел к последующей жалобе в Европейский суд. Сам по себе факт того, что лицо, скрывающееся от правосудия, было передано в результате сотрудничества между государствами, не означает незаконность ареста и, следовательно, не влечет возникновения каких-либо проблем по статье 5 Конвенции (см. Решение Европейской комиссии по делу «Фреда против Италии» (Freda v. Italy) от 7 октября 1980 г., жалоба № 8916/80, DR 21, p. 250; Решение Европейской комиссии по делу «Клаус Альтманн (Барби) против Франции» (Klaus Altmann (Barbie) v. France) от 4 июля 1984 г., жалоба № 10689/83, DR 37, p. 225; Решение Европейской комиссии по делу «Люк Ренетт против Франции» (Luc Reinette v. France) от 2 октября 1989 г., жалоба № 14009/88, DR 63, p. 189).

88. Европейская конвенция в целом характеризуется поиском справедливого баланса между потребностями общественности и требованиями защиты основных прав личности. В то время как путешествовать по миру становится все проще, а преступность принимает все больший размах, все больший интерес для всех стран представляет обязательная передача в руки правосудия подозреваемых в совершении преступления лиц, спасающиеся бегством за границей. Напротив, создание укрытий для лиц, скрывающихся от правосудия, приведет не только к возникновению угрозы для государства, обязанного приютить лицо, чье право защищается законом, но и также будет способствовать подрыву принципов экстрадиции (см. Постановление Европейского суда по делу «Серинг против Соединенного Королевства» (Soering v. the United Kingdom) от 7 июля 1989 г., Series A, № 161, p. 35, § 89).

89. Европейская конвенция не содержит положений относительно обстоятельств, при которых может быть разрешена экстрадиция, или порядка, который необходимо соблюсти прежде, чем экстрадиция будет разрешена. При условии, что экстрадиция была результатом сотрудничества между соответствующими государствами, а правовым основанием для ордера на арест лица, скрывающегося от правосудия, является ордер на арест, выданный государственными органами страны происхождения лица, скрывающегося от правосудия, даже нетипичная экстрадиция, как таковая, не может считаться противоречащей Европейской конвенции (см. упоминавшееся выше Решение Европейской комиссии по делу «Ильич Рамирес Санчес против Франции», p. 155).

90. Независимо от того, приравнивается ли арест к нарушению законодательства того государства, в котором лицо, скрывающееся от правосудия, нашло убежище — вопрос, который должен быть рассмотрен Европейским судом только в том случае, если государство пребывания является участником Европейской конвенции - Европейскому суду требуется доказательство в виде согласующихся выводов о том, что власти государства, в которое заявитель был перемещен, действовали экстерриториально, нарушая суверенитет государства пребывания, а следовательно, и нормы международного права (см., mutatis mutandis, Постановление Европейского суда по делу «Штоке против Германии» ({Stocke} v. Germany) от 19 марта 1991 г., Series A, № 199, p. 19, § 54). Только в этом случае бремя доказывания того, что суверенитет государства пребывания и нормы международного права не были нарушены, ляжет на власти государства-ответчика. Тем не менее, заявитель не обязан представлять доказательства «при отсутствии разумных оснований для сомнения» по этому вопросу, как было указано Палатой Первой секции Европейского суда.

b) Применение принципов в настоящем деле

i) Соответствовал ли арест законодательству Турции

91. Европейский суд отметил, что заявитель был арестован сотрудниками сил безопасности Турции внутри самолета, зарегистрированного в Турции, в международной зоне аэропорта Найроби.

Стороны сходятся во мнении, что сразу же после того, как он был передан кенийскими должностными лицами турецким должностным лицам, заявитель оказался под фактической властью турецких властей, а следовательно, в пределах «юрисдикции» этого государства по смыслу статьи 1 Конвенции, даже несмотря на то, что в данном случае Турция осуществляла свои полномочия за пределами своей территории. Турецкие власти действительно физически заставили заявителя вернуться в Турцию, и он действительно находился под их властью и контролем после ареста и возвращения в Турцию (см., в этом смысле, упоминавшиеся выше Решения Европейской комиссии по делу «Ильич Рамирес Санчес против Франции» и по делу «Фреда против Италии»; и, наоборот, Решение Большой палаты Европейского суда по делу «Банкович и другие против Бельгии и шестнадцати других государств-участников Конвенции» ({Bankovic} and Others v. Belgium and 16 Other Contracting States), жалоба № 52207/99, ECHR 2001-XII).

92. В отношении вопроса, соответствовал ли арест заявителя национальному законодательству Турции, Европейский суд отметил, что уголовные суды Турции выдали семь ордеров на арест заявителя, а Интерпол распространил уведомление о розыске («красное уведомление»). В каждом из этих документов заявитель обвинялся в преступлениях, предусмотренных Уголовным кодексом Турции, а именно в создании вооруженной группировки с целью подрыва территориальной целостности государства и в подстрекательстве к серии террористических актов, в результате которых погибли люди. После его ареста и по истечении законного срока содержания под стражей в полиции заявитель предстал перед судом. Впоследствии его обвинили, судили и осудили за преступления по статье 125 Уголовного кодекса Турции. Из этого следует, что его арест и задержание соответствовали ордерам, выданным турецкими судами «с тем, чтобы он предстал перед компетентным органом по обоснованному подозрению в совершении правонарушения».

ii) Захват кенийскими агентами

93. Европейский суд должен установить в свете утверждений сторон, произошел ли захват заявителя в Кении непосредственно перед передачей его турецким должностным лицам на борту самолета в аэропорту г. Найроби в результате действий турецких властей, что нарушило суверенитет Кении и международное право, (как утверждал заявитель) или в результате сотрудничества властей Турции и Кении в отсутствие между Турцией и Кенией договора об экстрадиции, устанавливающего официальную процедуру, (как утверждали власти Турции).

94. Европейский суд начал изучение доказательств с фактической роли, которую сыграли в настоящем деле власти Кении. Заявитель въехал на территорию Кении, не раскрыв свою личность сотрудникам иммиграционной службы. Тем не менее, поскольку они были проинформированы о присутствии заявителя в посольстве Греции в г. Найроби, власти Кении предложили послу Греции, у которого заявитель находился в г. Найроби, организовать отъезд заявителя с территории Кении. Незадолго до отъезда заявителя из Кении, точнее, во время перевозки заявителя из посольства Греции в аэропорт в ситуацию вмешались кенийские власти и разлучили заявителя с послом Греции. Машиной, в которой находился заявитель, управлял один из представителей кенийских властей, который отвез заявителя к самолету, где турецкие должностные лица ожидали заявителя, чтобы арестовать его.

95. Власти Кении не сочли арест заявителя властями Турции на борту самолета в аэропорту Найроби каким-либо нарушением суверенитета Кении. В общей сложности ни один аспект задержания заявителя, будь то его захват кенийскими властями перед транспортировкой в аэропорт или арест турецкими властями на борту самолета, не привел к каким-либо международным спорам между Кенией и Турцией или к каким-либо ухудшениям в их дипломатических отношениях. Власти Кении не заявили официального протеста властям Турции по данному вопросу или регрессного требования, например, возврата заявителя или компенсации.

96. Власти Кении, тем не менее, направили официальный протест властям Греции, подкрепив его требованием о немедленном отзыве посла Греции, на том основании, что заявитель въехал на территорию Кении незаконно, при помощи греческих властей, и незаконно пребывал на указанной территории. Заявитель не был желанным гостем в Кении, и власти Кении желали его отъезда из страны.

97. Эти аспекты дела заставили Европейский суд принять версию событий властей Турции: он счел, что в рассматриваемый период власти Кении решили или передать заявителя властям Турции, или облегчить эту передачу.

98. Заявитель не представил доказательства, позволяющие сделать согласующиеся выводы (см. выше § 90) о том, что в настоящем деле Турция нарушила суверенитет Кении или нормы международного права. Большая палата Европейского суда согласилась с выводом Палаты Первой секции Европейского суда о том, что:

«Европейский суд не убедило заявление министра иностранных дел Кении от 16 февраля 1999 г. о том, что власти Кении не принимали участия в аресте или транспортировке заявителя, в противоположность тому, о чем утверждал заявитель. Хотя власти Кении действительно не арестовывали заявителя, представленные Европейскому суду доказательства указывают на то, что кенийские должностные лица сыграли определенную роль в разлучении заявителя с послом Греции и в перевозке заявителя в аэропорт, за которой последовал его арест на борту самолета». (см. § 100 Постановления Палаты Первой секции Европейского суда)

99. Следовательно, арест заявителя 15 февраля 1999 г. и его задержание соответствовали «порядку, установленному законом» в смысле пункта 1 статьи 5 Конвенции. Поэтому, не имело место нарушение данного положения.

C. Пункт 3 статьи 5 Конвенции

100. Заявитель утверждал, что, вопреки пункту 3 статьи 5 Конвенции, он не был «незамедлительно» доставлен к судье или к иному должностному лицу, наделенному, согласно Закону, судебной властью.

1. Доводы заявителя

101. Заявитель попросил Большую палату Европейского суда поддержать вывод Палаты Первой секции Европейского суда о нарушении по данному положению, поскольку не было необходимости в его задержании на семь дней, прежде чем он предстал перед судьей. Он заявил, что он был арестован до 11 часов вечера 15 февраля 1999 г., а к судье был доставлен 23 февраля 1999 г. Представленная властями Турции метеосводка о неблагоприятных погодных условиях касалась только второй половины дня 23 февраля 1999 г.

2. Доводы властей Турции

102. Власти Турции оспорили вывод Палаты Первой секции Европейского суда о нарушении в отношении данной жалобы. Они отметили, что в рассматриваемое время нормы уголовно-процессуального права Турции разрешали продлить содержание под стражей в полиции до семи дней, если задержанное лицо подозревалось в преступлениях, связанных с терроризмом. В настоящем деле заявитель был арестован 16 февраля 1999 г. и был взят под стражу в полиции на начальный срок в четыре дня, который закончился 20 февраля 1999 г. В последний день был издан судебный приказ, продлевающий срок содержания в полиции на три дня, то есть до 23 февраля 1999 г. Из-за неблагоприятных погодных условий (в регионе был шторм), представители прокуратуры и судья суда государственной безопасности не смогли прибыть на остров Имрали до 22 февраля 1999 г. В тот же день заявитель был допрошен прокурором. На следующий день (23 февраля 1999 г.) заявитель предстал перед судьей, и судья, выслушав заявления заявителя, распорядился о его задержании в ожидании судебного разбирательства.

3. Мнение Европейского суда

103. Большая палата Европейского суда отметила вначале важность гарантий, предоставляемых пунктом 3 статьи 5 Конвенции арестованному лицу. Цель этого положения — обеспечить, чтобы арестованные лица своевременно представали физически перед судебными органами. Такое автоматическое ускоренное судебное рассмотрение представляет собой важную меру по защите против произвольного поведения, содержания под стражей без права общаться с внешним миром и дурного обращения (см., среди прочих прецедентов, Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Бренниган и МакБрайд против Соединенного Королевства» (Brannigan and McBride v. the United Kingdom) от 26 мая 1993 г., Series A, № 258-B, pp. 55 — 56, § 62 - 63; Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Акилина против Мальты» (Aquilina v. Malta), жалоба № 25642/94, § 49, ECHR 1999-III; Постановление Европейского суда по делу «Броган и другие против Соединенного Королевства» (Brogan and Others v. the United Kingdom) от 29 ноября 1988 г., Series A, № 145-B, pp. 31 — 32, § 58; и Постановление Европейского суда по делу «Дикме против Турции» (Dikme v. Turkey), жалоба № 20869/92, § 66, ECHR 2000-VIII).

104. Изучив доводы сторон, Большая палата Европейского суда не нашла причин, чтобы не согласиться с выводами Палаты Первой секции Европейского суда, которые были следующими:

«106. Европейский суд уже отмечал в ряде случаев, что расследование террористических преступлений, несомненно, создает властям особые проблемы (см. Постановление Европейского суда от 29 ноября 1988 г. по делу „Броган и другие против Соединенного Королевства“ (Brogan and Others v. the United Kingdom), Series A, № 145-B, p. 33, § 61; Постановление Европейского суда от 28 октября 1994 г. по делу „Мюррей против Соединенного Королевства“ (Murray v. the United Kingdom), Series A, № 300-A, p. 27, § 58; и упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу „Аксой против Турции“ (Aksoy v. Turkey), p. 2282, § 78). Однако это не означает, что следственные органы имеют карт-бланш по статье 5 Конвенции на арест подозреваемых для проведения допроса без эффективного контроля со стороны национальных судов и, в конечном итоге, со стороны надзорных органов Европейской конвенции всякий раз, когда они утверждают о связи с терроризмом (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу „Сакик и другие против Турции“ (Sakik and Others v. Turkey), pp. 623 — 624, § 44).»

107. Европейский суд отметил, что рассматриваемое содержание под стражей в полиции началось с ареста заявителя или поздно вечером 15 февраля 1999 г., или рано утром 16 февраля 1999 г. Заявитель содержался под стражей в полиции в течение четырех дней до 20 февраля 1999 г. В этот день был выдан судебный ордер, продлевающий срок на три дня, то есть до 23 февраля 1999 г. 22 февраля 1999 г. прокурор допросил заявителя. Впервые заявитель предстал перед судьей 23 февраля 1999 г., и судья, который, вне всякого сомнения, являлся «должностным лицом» в рамках смысла пункта 3 статьи 5 Конвенции (см., среди прочих прецедентов, упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Сакик и другие против Турции», § 12 и 45), распорядился о его задержании до суда. Таким образом, общий срок пребывания заявителя под стражей в полиции, до того как он предстал перед судьей, составил минимум семь дней.

108. Европейский суд отметил, что в деле «Броган и другие против Соединенного Королевства» он постановил, что срок пребывания под стражей в полиции, составивший четыре дня и шесть часов, без судебного надзора, выходит за пределы строгих временных рамок, установленных пунктом 3 статьи 5 Конвенции, даже если целью является защита общества в целом от терроризма (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Броган и другие против Соединенного Королевства», p. 33, § 62).

109. Европейский суд не может принять довод властей Турции о том, что плохие погодные условия были в значительной степени причиной того, что понадобилось семь дней, чтобы заявитель предстал перед судом. Европейскому суду не были предоставлены доказательства, устанавливающие то, что судья предпринимал попытки добраться до острова, на котором содержался заявитель, с тем, чтобы последний смог предстать перед ним в течение суммарного законного семидневного срока, разрешенного для содержания под стражей в полиции. В данной связи Европейский суд отметил, что содержание под стражей в полиции протекало своим обычным ходом согласно национальному законодательству. Вдобавок к четырехдневному сроку, назначенному самой прокуратурой, судья предоставил дополнительный трехдневный срок после рассмотрения дела на основании содержащихся в нем документов. Вряд ли судья предоставил бы дополнительный срок, если бы намеревался выслушать заявителя до истечения этого срока.

110. Поэтому Европейский суд не смог согласиться с тем, что было необходимо задержать заявителя на семь дней, не передавая его судье».

105. В свете всех вышеизложенных соображений, Европейский суд постановил, что имело место нарушение пункта 3 статьи 5 Конвенции.

II. Предполагаемое нарушение статьи 6 Конвенции

A. Был ли суд государственной безопасности вилайета Анкара, вынесший заявителю приговор, независимым и беспристрастным

106. Заявитель утверждал, что он не был осужден независимым и беспристрастным судом, поскольку военный судья заседал в суде государственной безопасности во время части судебных разбирательств. Он сослался на пункт 1 статьи 6 Конвенции, который в части, применимой к настоящему делу, гласит:

«Каждый при <...> предъявлении ему любого уголовного обвинения имеет право на <...> разбирательство <...> независимым и беспристрастным судом <...>».

1. Доводы заявителя

107. Заявитель попросил Большую палату Европейского суда поддержать вывод Палаты Первой секции Европейского суда о нарушении по данному положению. Он заявил, в суде государственной безопасности во время большей части судебного разбирательства заседал военный судья в звании полковника. Военный судья был заменен гражданским судьей всего за неделю до вынесения приговора в отношении заявителя через два месяца после начала судебного разбирательства в суде государственной безопасности. В то же время, в деле, касающемся конфликта между организацией, возглавляемой заявителем, и армией, в которой военный судья был офицером, военный судья принял участие в важных промежуточных решениях суда и обсуждал дело с другими судьями, тем самым потенциально повлиял на ведение судебного разбирательства и его результат.

2. Доводы властей Турции

108. Власти Турции оспорили вывод Палаты Первой секции Европейского суда о том, что замена военного судьи в последний момент не могла исправить недостатков состава суда или исправить возникшее в результате нарушение статьи 6 Конвенции.

Они отметили, что военный судья покинул суд государственной безопасности после того, как в законодательство были внесены изменения. Все члены суда, которые вынесли приговор в отношении заявителя, были гражданскими судьями. В отношении периода, предшествовавшего замене военного судьи, власти Турции отметили, что гражданский судья-заместитель следил за судебным разбирательством с самого начала и посещал слушания. Кроме того, судья-заместитель заменил военного судью до этапа судебного разбирательства, на котором закончился сбор доказательств. Если бы судья-заместитель решил, что суду государственной безопасности необходимо продолжить расследование, он мог бы проголосовать против издания судебного приказа об окончании этого этапа судебного разбирательства.

109. Власти Турции предложили Большой палате Европейского суда последовать Решению Европейского суда в деле «Имрек против Турции» (Imrek v. Turkey) (см. Решение Европейского суда по делу «Имрек против Турции» (Imrek v. Turkey) от 28 января 2003 г., жалоба № 57175/00), в котором он постановил, что замена военного судьи гражданским судьей в ходе уголовного судопроизводства решила проблему независимости и беспристрастности рассматривавшегося суда государственной безопасности.

110. Они возражали в частности против использования Палатой Первой секции Европейского суда в своем Постановлении по данному делу критерия «последнего момента». Данный критерий был бы правомерным, если бы у нового судьи не было достаточно времени для изучения промежуточных решений, сделанных до этого этапа судопроизводства, или если бы у него не было возможности принять новые решения. Тем не менее, по утверждению властей Турции, судье, который заменил военного, были предоставлены как время, так и средства, необходимые для того, чтобы играть активную роль в процессе принятия решений.

111. Далее власти Турции утверждали, что у самого заявителя не было сомнений относительно независимости и беспристрастности суда государственной безопасности. В действительности он выразил свою уверенность в данном суде во время слушания, на котором присутствовал военный судья. Небольшое значение имел тот факт, что адвокаты заявителя впоследствии опровергли высказывание А. Оджалана в своих утверждениях.

3. Мнение Европейского суда

112. Европейский суд последовательно постановил, что определенные аспекты в своих он отмечал, что некоторые аспекты статуса военных судей, заседающих в судах государственной безопасности, ставят под вопрос их независимость от исполнительной власти (см. Постановление Европейского суда по делу «Инчал против Турции» ({Incal} v. Turkey) от 9 июня 1998 г., Reports 1998-IV, § 68; и Постановление Европейского суда по делу «Чираклар против Турции» ({Ciraklar} v. Turkey) от 28 октября 1998 г., Reports of Judgements and Decisions 1998-VII, § 39).

113. Можно понять, что заявитель, которого судили в суде государственной безопасности за серьезные преступления, относящиеся к государственной безопасности, должно быть, испытывал опасения в отношении того, что его судила коллегия судей, в состав которой входил офицер регулярной армии, принадлежащий к военной правовой службе. По этой причине он мог обоснованно опасаться, что суд государственной безопасности может позволить себе оказаться под чрезмерным влиянием соображений, не относящихся к характеру дела (см., среди прочих прецедентов, Постановление Европейского суда по делу «Ипрахим Юлгер против Турции» (Iprahim {Ulger} v. Turkey) от 29 июля 2004 г., жалоба № 57250/00).

114. В отношении того, исправила ли ситуацию замена военного судьи гражданским судьей в ходе судебного разбирательства перед вынесением приговора, Европейский суд счел, что, во-первых, вопрос о том, считается ли суд независимым, зависит не только от его состава при вынесении приговора. Чтобы соответствовать требованиям статьи 6 Конвенции в отношении независимости, рассматриваемый суд должен считаться независимым от исполнительной и законодательной власти на каждой из трех стадий судопроизводства, а именно, следствие, судебное разбирательство и вынесение приговора (таковы три стадии уголовного судопроизводства в Турции, согласно утверждению властей Турции).

115. Во-вторых, если военный судья принял участие в одном или более промежуточных решениях, которые продолжают оставаться в силе в рассматриваемом уголовном судебном разбирательстве, у обвиняемого есть разумное основание волноваться относительно законности всего судебного разбирательства, если только не установлено, что судебное разбирательство, последовавшее затем в суде государственной безопасности, в достаточной мере опровергло это опасение. Конкретнее, если военный судья принял участие в промежуточном решении, которое составляет неотъемлемую часть судебного разбирательства в отношении гражданского лица, все судебное разбирательство не создает впечатления проведенного независимым и беспристрастным судом.

116. В своих предыдущих постановлениях Европейский суд придавал большое значение тому факту, что гражданскому лицу приходилось представать перед судом, состоящим, даже частично, из членов вооруженных сил (см., среди прочих прецедентов, Постановление Европейского суда по делу «Пьерсак против Бельгии» (Piersack v. Belgium) от 1 октября 1982 г., Series A, № 53, pp. 14 — 15, § 30).

117. В настоящем деле Европейский суд отметил, что перед тем, как 23 июня 1999 г. произошла замена военного судьи, он присутствовал на двух предварительных слушаниях и шести слушаниях по существу дела, на которых были приняты промежуточные решения. Далее Европейский суд отметил, что ни одно из решений не было отменено после замены военного судьи и все они были утверждены судьей, заменившим военного судью.

118. При этих обстоятельствах Европейский суд не смог согласиться с тем, что замена военного судьи перед окончанием судебного разбирательства опровергает разумное опасение заявителя в отношении независимости и беспристрастности суда, проводившего судебное разбирательство. Постольку поскольку решение или обоснование в деле «Имрек против Турции» может считаться несовместимым с данным выводом, Большая палата Европейского суда не последовала указанному Решению и обоснованию данного дела.

Следовательно, имело место нарушение пункта 1 статьи 6 Конвенции в данном вопросе.

B. Было ли судебное разбирательство в суде государственной безопасности справедливым

119. Заявитель жаловался, что были нарушены положения пунктов 1, 2 и 3 статьи 6 Конвенции вследствие ограничений и трудностей, с которыми он столкнулся при получении помощи своих адвокатов; получении доступа как для него, так и для его адвокатов к материалам дела; вызове свидетелей защиты и получении доступа для его адвокатов ко всей информации, имеющейся у обвинения. Он также утверждал, что средства массовой информации повлияли на судей во вред ему.

120. Статья 6 Конвенции в части, применимой к настоящему делу, гласит:

«1. Каждый <...> имеет право на справедливое <...> судебное разбирательство дела в разумный срок <...>»

2. Каждый обвиняемый в совершении уголовного преступления считается невиновным, до тех пор пока его виновность не будет установлена законным порядком.

3. Каждый обвиняемый в совершении уголовного преступления имеет как минимум следующие права:

a) быть незамедлительно и подробно уведомленным на понятном ему языке о характере и основании предъявленного ему обвинения;

b) иметь достаточное время и возможности для подготовки своей защиты;

c) защищать себя лично или через посредство выбранного им самим защитника или, при недостатке у него средств для оплаты услуг защитника, пользоваться услугами назначенного ему защитника бесплатно, когда того требуют интересы правосудия;

d) допрашивать показывающих против него свидетелей или иметь право на то, чтобы эти свидетели были допрошены, и иметь право на вызов и допрос свидетелей в его пользу на тех же условиях, что и для свидетелей, показывающих против него; <...>».

1. Доводы заявителя

121. Заявитель попросил Большую палату Европейского суда поддержать вывод Палаты Первой секции Европейского суда о том, что в отношении него не было справедливого судебного разбирательства. Он изложил основные причины, по которым он полагал, что судебное разбирательство в отношении него не соответствовало требованиям статьи 6 Конвенции.

Он отметил, что неограниченный, конфиденциальный и незамедлительный доступ к выбранной им юридической помощи на всех стадиях судопроизводства с момента задержания был одним из основных требований справедливого судебного разбирательства в демократическом обществе. Однако в настоящем деле его контакт с адвокатами был затруднен, что отразилось на его правах на защиту. В данной связи, заявитель пояснил, что его адвокатам не было позволено встретиться с ним в течение десяти дней после его ареста и что к этому времени он уже сделал заявления судебным властям. Он также столкнулся с трудностями при назначении адвокатов по своему выбору, и этот процесс занял определенное время. Его первая встреча с адвокатами прошла в присутствии сотрудников сил безопасности. Другие визиты его адвокатов проходили под присмотром и прослушивались властями, а также записывались на видеокамеру. В конечном счете, заявитель счел, что он не имел возможности совещаться со своими адвокатами наедине, в нарушение обязательных положений Уголовно-процессуального кодекса Турции. После двух коротких первоначальных встреч, контакты заявителя с его адвокатами были ограничены до двух встреч в неделю, продолжительностью в один час каждая. Во время судебного разбирательства, которое проводилось чрезвычайно быстро и в результате которого возникло огромное дело, общее количество этих визитов было явно недостаточным для подготовки заявителем своей защиты. В любом случае, адвокаты заявителя не пользовались теми же средствами, что и представители прокуратуры для поездок в место содержания под стражей и место судебного разбирательства.

122. Заявитель подчеркнул, что в целях подготовки защиты ему и его адвокатам было чрезвычайно важно иметь полный эффективный доступ ко всем документам дела, включая те документы, которые имели только потенциальное отношение к вопросам установления его вины и вынесения приговора. Он был вынужден писать свою защиту вручную, не имея доступа к каким бы то ни было документам дела, кроме обвинительного акта, который уже был ему предъявлен.

123. Более того, из-за скорости, с которой проводилось судебное разбирательство, его адвокаты испытывали трудности с получением доступа ко всем документам дела. Им был предоставлен доступ к делу, насчитывающему до семнадцати тысяч страниц, всего за шестнадцать дней до начала слушаний. Возможность защиты проанализировать эти документы была еще более затруднена, inter alia, ограничениями, наложенными на общение заявителя со своими адвокатами на протяжении всего следствия. Тем не менее, суд государственной безопасности отклонил ходатайство адвокатов заявителя о привлечении дополнительных доказательств. Заявитель добавил, что в то время как он перед судом государственной безопасности признал политическую ответственность за общую политику КРП, он отрицал уголовную ответственность за акты насилия, выходившие за пределы утвержденной политики КРП. Именно с целью подчеркнуть восстановление дружеских отношений между КРП и властями Турции заявитель подал ходатайство о том, чтобы представители властей Турции, которые вели переговоры с КРП, были допрошены в качестве свидетелей защиты.

124. В заключении заявитель утверждал, что у него не было равенства с обвинением при подготовке своей защиты, в частности из-за трудностей, которые помешали ему и его адвокатам иметь достаточно времени для совещания наедине, получить эффективный доступ к материалам дела и выдвинуть свою защиту в безопасной обстановке.

2. Доводы властей Турции

125. Власти Турции не согласились с выводом Палаты Первой секции Европейского суда о справедливости судебного разбирательства в отношении заявителя; по их утверждению, оно было справедливым. В данной связи, они отметили, во-первых, что заявитель был осужден по статье 125 Уголовного кодекса Турции, целью которого является защита демократических ценностей Турецкой Республики. Пленум секции по уголовным делам Кассационного суда Турции постановил, что КРП является организацией, которая прибегала к силе и актами насилия с целью отсоединить часть территории Турции, чтобы образовать Курдское государство с политическим режимом, основанным на марксистско-ленинской идеологии. Акты насилия, совершенные КРП и признанные заявителем в ходе суда, включали в себя около 6036 вооруженных нападений на гражданских лиц, 3071 взрыв, 388 вооруженных ограблений и 1046 похищений людей. Эти акты входили в список террористических актов, предусмотренный статьями 1 и 2 Конвенции о пресечении терроризма. Власти Турции отметили, что заявитель признавал в судах, что он сыграл определенную роль в создании и организации КРП, а также в планировании и совершении актов насилия, предпринятых членами этой организации.

126. В отношении прав защиты власти Турции отметили, что в отношении заявителя имело место публичное судебное разбирательство, что он имел возможность полностью принимать участие в слушаниях при помощи особых мер, принятых для обеспечения его безопасности, что, когда он обращался к суду, его не прерывали и что он сказал в свою защиту все что хотел. Они заявили, что заявителю были предоставлены все средства для подготовки защиты, он имел возможность консультироваться со своими адвокатами, выбранными им самим, как во время предварительного следствия, так и во время судебного разбирательства и, за исключением первого визита адвоката, единственными ограничениями, которые были наложены в отношении его адвокатов, были ограничения, предусмотренные Уголовно-процессуальным кодексом Турции. Более того, адвокаты заявителя не подали ходатайства о том, чтобы видеть своего клиента чаще. Также не были наложены какие-либо ограничения на корреспонденцию заявителя, и он смог подать суду государственной безопасности заявления в свою защиту объемом в восемьдесят страниц, которые он сам составил.

127. В отношении доступа заявителя к материалам дела власти Турции утверждали, что даже еще до начала судебного разбирательства на острове Имрали адвокатам заявителя была предоставлена возможность сделать фотокопии всех документов, находящихся в деле. В действительности, дело объемом в семнадцать тысяч страниц было составлено из семи уголовных дел, которые были возбуждены в судебном порядке в различных судах государственной безопасности за несколько лет до ареста заявителя, и заявитель уже был знаком с этими документами. В любом случае, к материалам дела было добавлено очень мало новых документов. Власти Турции утверждали, что суды государственной безопасности передали заявителю все имеющие отношение к делу документы и позволили ему изучить материалы дела и любые приложения, которые он хотел увидеть, под надзором двух служащих. Он также проинформировал заявителя о том, что предоставит ему копию любого документа, который, по его мнению, может помочь ему в защите. В действительности у заявителя было достаточно времени (двадцать дней), чтобы ознакомиться с соответствующими материалами дела.

128. По данному вопросу власти Турции также утверждали, что в противоположность тому, что установила Палата Первой секции Европейского суда, прецедентное право Европейского суда по делам «Кремцов против Австрии» (см. Постановление Европейского суда по делу «Кремцов против Австрии» (Kremzow v. Austria) от 21 сентября 1993 г., Series A, № 268-B, p. 42, § 52) и «Камазински против Австрии» (см. Постановление Европейского суда по делу «Камазински против Австрии» (Kamasinski v. Austria) от 19 декабря 1989 г. Series A, № 168, p. 39, § 88) применимо к настоящему делу. Требование о непосредственном доступе обвиняемого к материалам дела отсутствует согласно прецедентному праву. Для него достаточно быть проинформированным своими представителями о содержании дела. Требование о предоставлении такого доступа в ходе судебного разбирательства в отношении преступления, связанного с организованной преступностью, было бы дискриминацией по отношению к обвиняемым в совершении обычных преступлений.

Более того, заявитель признал свою ответственность за акты КРП — организации, которой он руководил до своего ареста. Даже если бы он более детально изучил акты других членов КРП, он не нашел бы доказательств, подкрепляющих его защиту.

129. Среди прочих возможностей, которые были предоставлены заявителю для подготовки его защиты, власти Турции утверждали, что по указанию председателя суда государственной безопасности в зале, где проводились слушания дела, был установлен фотокопировальный аппарат для использования адвокатами заявителя. Более того, адвокаты заявителя доставлялись на остров Имрали на катере, посадка на который по соображениям безопасности производилась на частной пристани. Для них были заказаны номера в гостинице, расположенной вблизи пристани. Если адвокаты заявителя не присутствовали на слушаниях, расшифровка стенограммы этого слушания и копии всех новых документальных доказательств передавались им на следующий день. Советник заявителя поблагодарил председателя суда государственной безопасности за установление спокойной обстановки.

3. Мнение Европейского суда

130. Европейский суд счел, что для решения вопроса, были ли соблюдены права заявителя на защиту в уголовном судопроизводстве против заявителя, необходимо изучить правовую помощь, доступную заявителю, и доступ к материалам дела, который был предоставлен ему и его адвокатам.

a) Правовая помощь

i) Отсутствие у заявителя доступа к адвокату во время пребывания под стражей в полиции

131. Большая палата Европейского суда не увидела причин, чтобы не согласиться с выводом Палаты Первой секции Европейского суда, что то, что у заявителя не было доступа к адвокату во время пребывания под стражей в полиции, неблагоприятно повлияло на его права по защите. Большая палата Европейского суда согласилась с обоснованием Палаты Первой секции Европейского суда, которое состоит в следующем:

«<...> Европейский суд напомнил, что статья 6 Конвенции может также относиться к делу до того, как дело отправлено на судебное рассмотрение, поскольку справедливости судебного разбирательства может быть нанесен серьезный ущерб изначальным ее несоблюдением (см. Постановление Европейского суда по делу „Имбриоша против Швейцарии“ (Imbrioscia v. Switzerland) от 24 ноября 1993 г., Series A, № 275, p. 13, § 36). Манера, в которой применяется пункт 1 и подпункт „c“ пункта 3 статьи 6 Конвенции во время расследования зависит от особых черт производства и обстоятельств дела. Статья 6 Конвенции обычно требует, чтобы обвиняемому была предоставлена возможность воспользоваться помощью адвоката уже на начальных стадиях допроса в полиции. Однако это право, которое прямо не указано в Европейской конвенции, может подлежать ограничениям при достаточном на то основании. В каждом деле возникает вопрос о том, лишило ли наложенное ограничение, в свете всего судебного разбирательства, обвиняемого справедливого рассмотрения его дела (см. Постановление Европейского суда по делу „Джон Мюррей против Соединенного Королевства“ (John Murray v. the United Kingdom) от 8 февраля 1996 г., Reports 1996-I, pp. 54 — 55, § 63).»

<...> В настоящем деле, заявитель был допрошен силами безопасности, прокурором и судьей суда государственной безопасности, в то время, пока он содержался под стражей в полиции в Турции в течение почти семи дней, с 16 февраля 1999 г. по 23 февраля 1999 г. Он не получал правовой помощи все это время и сделал несколько самообвиняющих заявлений, которые впоследствии стали ключевыми элементами обвинительного акта и заявлений прокурора, а также основными факторами, способствовавшими его осуждению.

<...> Относительно того, отказался ли заявитель от своего права на консультацию с адвокатом, Европейский суд отметил, что на следующий после ареста день, его адвокат в Турции, Феридун Челик (Feridun Celik) (который уже имел действительную доверенность), просил разрешения о встрече с заявителем. Однако поездке Ф. Челика помешали сотрудники сил безопасности. Кроме того, 22 февраля 1999 г., шестнадцать адвокатов, нанятых семьей заявителя, просили разрешения у суда государственной безопасности о встрече с заявителем, но 23 февраля 1999 г. их просьбы были отклонены властями.

<...> В этих обстоятельствах, Европейский суд придерживается того мнения, что отказ в доступе к адвокату в течение столь долгого времени и в ситуации, в которой правам на защиту вполне может быть нанесен непоправимый ущерб, наносит ущерб правам на защиту, которые имеет обвиняемый в силу статьи 6 Конвенции (см., mutatis mutandis, упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Мэджи против Соединенного Королевства» (Magee v. United Kingdom), § 44 — 45)».

ii) Консультации со своими адвокатами вне пределов слышимости третьих лиц

132. В отсутствие каких-либо особых замечаний сторон по этому вопросу в ходе судебного разбирательства в Европейском суде, Большая палата Европейского суда поддержала вывод Палаты Первой секции Европейского суда:

«<...> Первый визит адвоката к заявителю проходил под надзором и в пределах видимости и слышимости сотрудников сил безопасности и судьи, которые присутствовали в той же комнате, что и адвокаты с заявителем. Силы безопасности ограничили встречу до двадцати минут. Запись этой встречи была направлена в суд государственной безопасности.»

<...> В отношении последующих визитов, <...> Европейский суд согласился, что встречи между заявителем и его адвокатами после первой встречи проходили в пределах слышимости сотрудников сил безопасности, даже несмотря на то, что офицеры сил безопасности не находились в той же комнате, где проходили встречи».

133. Большая палата Европейского суда соглашается с оценкой Палаты Первой секции Европейского суда в отношении последствий отсутствия у заявителя возможности проконсультироваться со своими адвокатами вне пределов слышимости третьих лиц:

«<...> Право обвиняемого общаться со своим законным представителем вне пределов слышимости третьих лиц является основным требованием справедливого судебного разбирательства в демократическом обществе и вытекает из подпункта „c“ пункта 3 статьи 6 Конвенции. Если адвокат не имел возможности провести переговоры со своим клиентом и получить от него конфиденциальные указания без подобного надзора, его помощь теряет большую часть своей полезности, тогда как Европейская конвенция нацелена на гарантирование прав, которые являются практичными и эффективными (см. Постановление Европейского суда по делу „S. против Швейцарии“ (S. v. Switzerland) от 28 ноября 1991 г., Series A, № 220, p. 16, § 48). Важность обеспечения конфиденциальности на встречах между обвиняемым и его адвокатами для прав на защиту была подтверждена многими международными документами, в том числе и европейскими (см. Постановление Европейского суда по делу „Бреннан против Соединенного Королевства“ (Brennan v. the United Kingdom), жалоба № 39846/98, § 38 — 40, ECHR 2001-X). Однако, как указано выше, <...> на доступ обвиняемого к адвокату могут быть наложены ограничения при достаточном на то основании. К делу относится вопрос о том, лишило ли наложенное ограничение, в свете всего судебного разбирательства, обвиняемого справедливого рассмотрения его дела.»

<...> В настоящем деле Европейский суд согласился с тем, что у заявителя и его адвокатов не было возможности посовещаться вне пределов слышимости властей на данной стадии. Он счел, что неизбежным последствием данного ограничения, которое было наложено как во время предварительного следствия, так и во время судебного разбирательства, стало отсутствие у заявителя возможности открыто проконсультироваться со своими адвокатами и задать им вопросы, которые [могли оказаться] важными для подготовки защиты. Таким образом, были существенно затронуты права на защиту.

<...> Европейский суд отметил в данной связи, что заявитель уже сделал заявления до того, как проконсультировался со своими адвокатами, и сделал дальнейшие заявления на слушаниях в суде государственной безопасности после консультаций с ними. Если его защита в отношении серьезных обвинений, по которым он должен был отвечать, должна была быть эффективной, важно было, чтобы эти заявления не противоречили друг другу. Соответственно, Европейский суд счел, что для заявителя была необходима возможность поговорить со своими адвокатами вне пределов слышимости третьих лиц.

<...> Относительно утверждения властей Турции о том, что надзор за встречей заявителя с адвокатами был необходим для обеспечения безопасности заявителя, Европейский суд отметил, что адвокаты были наняты самим заявителем и что не было оснований подозревать, что они угрожали жизни их клиента. Их не допускали на встречу с заявителем до тех пор, пока они не прошли ряд обысков. Для обеспечения безопасности заявителя было бы достаточно простого визуального надзора сотрудниками тюрьмы в сочетании с другими мерами».

Следовательно, Европейский суд постановил, что тот факт, что у заявителя не было возможности совещаться со своими адвокатами вне пределов слышимости сотрудников сил безопасности, нарушил его права на защиту.

iii) Количество и продолжительность встреч заявителя с адвокатами

134. После первых двух визитов его адвокатов, между которыми прошло около двух недель, контакты заявителя с его адвокатами были ограничены двумя визитами в неделю, продолжительностью в один час.

135. Изучив доводы сторон, Большая палата Европейского суда не увидела причин, чтобы не согласиться со следующим выводом Палаты Первой секции Европейского суда:

«<...> Тогда как подпункт „c“ пункта 3 статьи 6 Конвенции предоставляет каждому обвиняемому в совершении уголовного преступления право „защищать себя лично или через посредство защитника <...>“, он не указывает способ использования этого права. Оставляя, таким образом, государствам-участникам Конвенции выбор средств для обеспечения того, что закреплено в их судебных системах, при этом задача Европейского суда состоит только в том, чтобы удостовериться в том, соответствуют ли выбранные ими методы требованиям о справедливом судебном разбирательстве (см. Постановление Европейского суда по делу „Куаранта против Швейцарии“ (Quaranta v. Switzerland) от 24 мая 1991 г., Series A, № 205, p. 16, § 30). В данном отношении следует запомнить, что Европейская конвенция задумана не для того, чтобы „гарантировать теоретические или иллюзорные права, а чтобы гарантировать практичные и эффективные права“ и что назначение обвиняемому адвоката само по себе не обеспечивает эффективности помощи, которую он может предоставить (см. Постановление Европейского суда по делу „Артико против Италии“ (Artico v. Italy) от 13 мая 1980 г., Series A, № 37, p. 16, § 33). Европейский суд также указал, что способ применения пункта 1 и подпункта „c“ пункта 3 статьи 6 Конвенции во время предварительного следствия зависит от особых черт ведущегося производства и от обстоятельств дела; чтобы определить, была ли достигнута цель статьи 6 Конвенции — справедливое судебное разбирательство — необходимо учесть всю полноту национального судебного разбирательства, проведенного в данном деле (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу „Имбриоша против Швейцарии“, p. 14, § 38).»

<...> Европейский суд отметил, что в настоящем деле выдвинутые против заявителя обвинения включали в себя многочисленные акты насилия, совершенные незаконной вооруженной организацией, и что утверждалось, что он был лидером этой организации и основным зачинщиком этих актов. Европейский суд далее отметил, что изложение этих крайне, сложных обвинений привело к исключительному объему материалов дела <...>. Он счел, что для подготовки своей защиты против этих сложных обвинений заявителю требовалась профессиональная правовая помощь, сопоставимая со сложным характером дела. Он установил, что особые обстоятельства дела не оправдывают ограничения встреч заявителя со своими адвокатами для подготовки к такому значительному судебному разбирательству до двух встреч в неделю, по часу каждая.

<...> В отношении утверждения властей Турции, что визиты проходили в соответствии с частотой и временем отправления паромов, курсировавших между островом Имрали и побережьем, Европейский суд счел, что в то время как решение властей Турции о содержании заявителя на острове-тюрьме вдали от побережья вполне понятно с точки зрения исключительных соображений безопасности в настоящем деле, ограничение числа встреч до двух раз в неделю, продолжительностью по часу каждая, менее оправдано. Европейский суд отметил, что власти Турции не объяснили, почему власти не разрешили адвокатам посещать своего клиента чаще или почему они не предоставили им более подходящее транспортное средство, тем самым увеличив продолжительность каждой отдельной встречи, в то время как подобные меры призваны выступать в качестве части той «заботливости», которую государства-участники Конвенции должны проявлять для обеспечения эффективного соблюдения прав, гарантированных статьей 6 Конвенции (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Колоцца против Италии» (Colozza v. Italy), p. 15, § 28).

<...> В отношении утверждения властей Турции о том, что адвокаты заявителя после каждого визита организовывали пресс-конференции и действовали в качестве представителей КРП, Европейский суд счел, что подобное поведение с их стороны не может оправдать рассматриваемые ограничения, поскольку ограничения не могут быть наложены на права на защиту по причинам, которые прямо не относятся к судебному разбирательству. Кроме того, Европейскому суду не были представлены доказательства того, что против адвокатов заявителя в Турции подавались какие-либо жалобы за то, что они действовали как представители КРП».

136. Заявление властей Турции, сделанное Большой палате Европейского суда, о том, что адвокаты заявителя не просили о более частых встречах с ним, также должно быть отклонено. Европейский суд повторил, что отказ от использования права, гарантированного Европейской конвенцией, должен устанавливаться недвусмысленно (см., mutatis mutandis, Постановление Европейского суда по делу «Пфайфер и Планкль против Австрии» (Pfeifer and Plankl v. Austria) от 25 февраля 1992 г., Series A, № 227, p. 16, § 37). Он отметил, что адвокаты заявителя в действительности жаловались суду государственной безопасности о трудностях, с которыми им пришлось столкнуться при общении со своим клиентом.

137. Следовательно, Европейский суд счел, что ограничение в отношении количества и продолжительности встреч заявителя со своими адвокатами было одним из факторов, которые затруднили его подготовку к защите.

b) Доступ заявителя к материалам дела

138. Европейский суд должен изучить, нарушил ли тот факт, что у заявителя не было возможности получить доступ к материалам дела (за исключением обвинительного акта) до 4 июня 1999 г., права на защиту, гарантированные пунктом 1 статьи 6 Конвенции, совместно с правами, гарантированными пунктом 3 статьи 6 Конвенции, поскольку до слушаний в указанный день суд государственной безопасности не давал заявителю разрешения на ознакомление с материалами дела под присмотром двух секретарей, а также не давал его адвокатам разрешения на предоставление ему копий некоторых документов.

139. Европейский суд рассмотрел утверждение, сделанное властями Турции Большой палате Европейского суда, о том, что Решения по делам «Кремцов против Австрии» и «Камазински против Австрии» применимы к настоящему делу. Эти прецеденты устанавливают, что требование о непосредственном доступе обвиняемого к материалам дела отсутствует; для него достаточно быть проинформированным своими представителями о материалах дела. Европейский суд также отметил, что, ссылаясь на те же прецеденты, власти Турции уже заявляли Палате Первой секции Европейского суда, что ограничение права на изучение материалов дела изучением материалов адвокатом обвиняемого не является несовместимым с правами на защиту.

140. При изучении данных вопросов Европейский суд учел, что в соответствии с принципом равенства — одной из черт более широкой концепции справедливого судебного разбирательства — каждой стороне должна предоставляться разумная возможность представить свое дело при условиях, которые не ставят его в невыгодное положение по отношению к ее оппоненту. В данном контексте, важны выступления в суде, равно как и повышенная щепетильность в отношении должного отправления правосудия (см., среди прочих прецедентов, Постановление Европейского суда по делу «Булут против Австрии» (Bulut v. Austria) от 22 февраля 1996 г., Reports 1996-II, pp. 380 — 381, § 47). Далее Европейский суд счел, что соблюдение прав на защиту требует, чтобы ограничение доступа обвиняемого или его адвокатов к материалам дела не мешали обвиняемому получать доказательства перед судебным разбирательством, а также иметь возможность комментировать их посредством своих адвокатов в устных заявлениях (см., mutatis mutandis, упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Кремцов против Австрии», § 63).

141. В отношении соответствующих фактов в настоящем деле Большая палата Европейского суда согласилась со следующими выводами Палаты Первой секции Европейского суда:

«<...> В настоящем заявителю не была предоставлена возможность лично изучить представленные обвинением доказательства до проведения слушаний. Когда адвокаты заявителя комментировали эти доказательства, им еще надо было получить замечания заявителя после непосредственного изучения документации. Тот факт, что 2 июня 1999 г. заявителю было предоставлено разрешение на просмотр материалов дела под надзором двух секретарей суда, мало способствовал исправлению этой ситуации, ввиду значительного объема соответствующих документов и малого количества времени, доступного заявителю».

142. Поэтому Большая палата Европейского суда сочла, что настоящее дело отличается от дела «Кремцов против Австрии», в котором у заявителя был двадцать один день, чтобы изучить сорок девять страниц, в отличие от А. Оджалана, у которого было двадцать дней, чтобы изучить материалы дела, насчитывавшего около 17000 страниц. Настоящее дело также отличается от дела «Камазински против Австрии», в котором адвокат заявителя имел возможность передать своему клиенту копии всех документов, которые счел нужными. Адвокаты А. Оджалана не имели возможности предоставить ему какие-либо документы до представления своих комментариев в отношении доказательств обвинения.

143. Довод властей Турции о том, что более детальное изучение заявителем материалов, относящихся к действиям других членов КРП, не позволило бы ему найти доказательства в поддержку своей защиты, поскольку он уже признал ответственность за действия КРП, также заслуживает рассмотрения Европейским судом. Следует отметить, что хотя заявитель признал в суде государственной безопасности, что является лидером КРП, вооруженной сепаратисткой организации, и несет ответственность за общую политику этой организации, он отдельно не прокомментировал каждый акт насилия, совершенный КРП. Тем не менее, он заявил в своей защите, что некоторые акты насилия были совершены против его воли и вне его контроля. Разумно предположить, что если бы ему было разрешено напрямую изучить доказательства обвинения за достаточное количество времени, он смог бы определить относящиеся к его защите аргументы, отличающиеся от тех, которые были выдвинуты его адвокатами в отсутствие преимуществ инструкций заявителя.

144. Поэтому Европейский суд постановил, что тот факт, что заявителю не был предоставлен надлежащий доступ ко всем документам судебного дела, кроме обвинительного акта, также усугубил трудности, с которыми он столкнулся при подготовке своей защиты.

c) Доступ адвокатов заявителя к материалам судебного дела

145. Вместе с вопросом доступа заявителя к материалам его дела, Европейский суд должен был определить, был ли в настоящем деле ограничен доступ адвокатов заявителя к материалам дела, формально или практически, и, если так, повлияли ли эти ограничения на справедливость судебного разбирательства.

146. Принцип равенства является лишь одной из черт более широкой концепции справедливого судебного разбирательства, которое также включает в себя основное право на состязательность уголовного судебного разбирательства. Право на состязательный процесс в уголовном деле означает, что как обвинению, так и защите должна быть дана возможность знать и комментировать поданные заявления и представленные доказательства другой стороны. Возможны различные способы обеспечения этого требования национальным законодательством. Однако, какой бы ни был выбран метод, он должен гарантировать, что другая сторона будет знать о поданных заявлениях и будет иметь реальную возможность прокомментировать их (см. Постановление Европейского суда по делу «Брандштеттер против Австрии» (Brandstetter v. Austria) от 28 августа 1991 г., Series A, № 211, p. 27, § 66 — 67).

147. В настоящем деле обвинительный акт был вручен заявителю и его адвокатам 24 апреля 1999 г. Судебное дело было предоставлено в распоряжение адвокатов заявителя 7 мая 1999 г., но им не была предоставлена копия дела. 15 мая 1999 г. адвокаты заявителя закончили фотокопирование документов. С этого дня в их распоряжении была полная копия материалов дела. Две недели спустя, 31 мая 1999 г., начались слушания в суде государственной безопасности. Адвокатам заявителя было предложено сделать заключительные заявления — в ответ на заявления обвинения — на восьмом слушании по существу, которое проводилось 23 июня 1999 г.

В этих обстоятельствах Большая палата Европейского суда согласилась с выводами Палаты Первой секции Европейского суда относительно трудностей, с которыми столкнулись адвокаты заявителя при получении доступа к материалам дела, осложненных теми же проблемами, которые испытал заявитель:

«<...> Адвокаты заявителя получили судебное дело на 17000 страницах приблизительно за две недели до начала судебного разбирательства в суде государственной безопасности. Поскольку существовали ограничения в отношении количества и продолжительности их визитов, адвокаты заявителя не имели возможности передать документы из судебного дела своему клиенту до 2 июня 1999 г. или привлечь его к изучению и анализу, они оказались в ситуации, которая сделала подготовку версии защиты особенно сложной. Последующее развитие судебного разбирательства не позволило им преодолеть эти трудности: судебный процесс проходил быстро; слушания продолжались до 8 июня 1999 г. без перерывов; и 23 июня 1999 г. адвокатам заявителя было предложено представить свои заявления по всем доказательствам дела, включая доказательства, полученные на судебных слушаниях».

d) Вывод Европейского суда в отношении справедливости судебного разбирательства

148. Соответственно судебное разбирательство в отношении заявителя было несправедливым по следующим причинам. Он не получал помощь от своих адвокатов, когда его допрашивали во время содержания в полиции. Он не мог общаться с адвокатами вне пределов слышимости третьих лиц и получил непосредственный доступ к материалам дела лишь на последних стадиях судебного процесса. Более того, на количество и продолжительность визитов адвокатов заявителя были наложены ограничения; наконец, его адвокатам должный доступ к материалам дела был предоставлен слишком поздно. Европейский суд счел, что общее воздействие этих трудностей, взятых в целом, настолько ограничило права заявителя на защиту, что был нарушен принцип справедливого судебного разбирательства, установленный статьей 6 Конвенции. Таким образом, имело место нарушение пункта 1 статьи 6 Конвенции в совокупности с подпунктами «b» и «c» пункта 3 статьи 6 Конвенции.

149. В отношении остальной части жалобы по статье 6 Конвенции Европейский суд счел, что он уже рассмотрел основные жалобы заявителя, вытекающие из судебного разбирательства в отношении него в национальных судах. Поэтому Европейский суд постановил, что нет необходимости рассматривать остальные жалобы заявителя по статье 6 Конвенции в отношении справедливости судебного разбирательства.

III. Смертная казнь: предполагаемое нарушение статей 2, 3 и 14 Конвенции

150. Заявитель утверждал, что назначение и/или приведение в исполнение наказания в виде смертной казни составляет нарушение статьи 2 Конвенции, которая должна толковаться как более не допускающая смертной казни, а также бесчеловечное и унижающее достоинство наказание в нарушение статьи 3 Конвенции. Он также утверждал, что его казнь будет являться дискриминацией и, следовательно, нарушением статьи 14 Конвенции. Указанные статьи в части, применимой к настоящему делу, гласят:

Статья 2

«1. Право каждого лица на жизнь охраняется законом. Никто не может быть умышленно лишен жизни иначе как во исполнение смертного приговора, вынесенного судом за совершение преступления, в отношении которого законом предусмотрено такое наказание»

<...>».

Статья 3

«Никто не должен подвергаться ни пыткам, ни бесчеловечному или унижающему достоинство обращению или наказанию».

Статья 14

«Пользование правами и свободами, признанными в настоящей Конвенции, должно быть обеспечено без какой бы то ни было дискриминации по признаку пола, расы, цвета кожи, языка, религии, политических или иных убеждений, национального или социального происхождения, принадлежности к национальным меньшинствам, имущественного положения, рождения или по любым иным признакам».

A. Применение смертной казни

151. В первоначальной жалобе заявитель жаловался, что любое применение смертной казни нарушает статьи 2 и 3 Конвенции.

152. В своем Постановлении Палата Первой секции Европейского суда отметила, что сочла, что угроза применения смертной казни эффективно устранена (см. § 184 — 185 Постановления Палаты Первой секции Европейского суда).

153. Стороны не прокомментировали этот вопрос во время последующего рассмотрения дела.

154. В данной связи Европейский суд отметил, что смертная казнь была отменена в Турции и мера наказания в отношении заявителя была заменена пожизненным заключением. Более того, 12 ноября 2003 г. Турция ратифицировала Протокол № 6 к Конвенции о защите прав человека и основных свобод, касающийся отмены смертной казни.

155. В этих обстоятельствах жалобы на нарушения статей 2, 3 и 14 Конвенции в отношении применения смертной казни, поданные заявителем в первоначальной жалобе, должны быть отклонены. Соответственно, не имело место нарушение указанных положений по данному вопросу.

B. Назначение смертной казни

156. Большая палата Европейского суда согласилась с Палатой Первой секции Европейского суда, что не возникает отдельного вопроса по статье 2 Конвенции в отношении назначения смертной казни. Европейский суд рассмотрел этот вопрос по статье 3 Конвенции.

1. Доводы Сторон

a) Заявитель

157. Заявитель попросил Большую палату Европейского суда рассмотреть обоснование Палаты Первой секции Европейского суда в отношении тенденции отмены смертной казни, установившейся в государствах-участниках Конвенции, и сделать следующий шаг, заключив, что государства-участники Конвенции своей практикой отменили исключение, предусмотренное пунктом 1 статьи 2 Конвенции, и что смертная казнь составляет бесчеловечное и унижающее достоинство обращение по смыслу статьи 3. В этой связи он повторил, что он заявил Палате Первой секции Европейского суда (см. § 175 — 179 Постановления от 12 марта 2003 г.).

В 1950 году, когда подписывалась Европейская конвенция, смертная казнь не воспринималась в Европе как унижающее достоинство и бесчеловечное наказание и предусматривалась в законодательных актах ряда государств-участников Конвенции. С тех пор смертная казнь была отменена de facto во всей Европе. Подобное развитие должно рассматриваться как соглашение государств-участников Конвенции о внесении поправок в пункт 1 статьи 2 Конвенции.

158. Ни одно толкование статьи 2 Конвенции не должно позволять государству-участнику Конвенции применять бесчеловечное и унижающее достоинство обращение, поскольку смертная казнь per se составляет подобное обращение в нарушение статьи 3 Конвенции. В данном отношении, были сделаны следующие заявления.

159. Развитие в международном и сравнительном праве показало, что смертная казнь может также рассматриваться как противоречащая международному праву. В данном отношении была сделана ссылка на, inter alia, Постановление Конституционного Суда ЮАР, в котором он постановил, что смертная казнь противоречит предусмотренному Конституцией ЮАР запрету на жестокое, бесчеловечное и унижающее достоинство обращение (см. Постановление Конституционного Суда ЮАР по делу «С. против Макваньяне» (S v. Makwanyane), (1995) (6) Butterworths Constitutional Law Reports 665), и на Постановление Верховного суда Канады по делу «США против Бернса» (см. Постановление Верховного суда Канады по делу «США против Бернса» (US v. Burns), (2001) SCC 7), в котором этот суд в деле, касающемся экстрадиции лица, скрывающегося от правосудия, в Соединенные Штаты Америки, счел, что смертная казнь является жестоким и необычным наказанием. Комитет Организации Объединенных Наций по правам человека также постановил, что приведение смертной казни в исполнение составляет жестокое и бесчеловечное наказание, противоречащие статье 6 Международного пакта о гражданских и политических правах (см. выше § 60). Также были сделаны ссылки на аналогичные Постановления Конституционного Суда Венгрии и Конституционных Судов Украины, Албании, Литвы и Республики Сербской (в составе Боснии и Герцеговины).

160. Наконец, заявитель утверждал, что назначение ему смертной казни судом, который не соответствовал необходимым стандартам Европейской конвенции и который допустил нарушение прав заявителя по статье 6 Конвенции, также нарушало статьи 2 и 3 Конвенции.

b) Власти Турции

161. Власти Турции не согласились с выводом Палаты Первой секции Европейского суда о том, что назначение смертной казни вследствие несправедливого судебного разбирательства составило нарушение статьи 3 Конвенции. Они заметили, во-первых, что ни заявитель, ни его адвокаты не представили доводов по этому вопросу. Во-вторых, даже если предположить, что Европейский суд по собственной инициативе решил рассмотреть дело по статье 3 Конвенции, было бы сложно, если вообще возможно, сделать это ввиду характера статьи 3 Конвенции. Бесчеловечное обращение в рамках смысла статьи 3 Конвенции основывается на субъективной концепции, то есть испытываемых заявителем страхе и страданиях, достигших уровня, предусмотренного статьей 3 Конвенции.

По утверждению властей Турции, вывод, сделанный Палатой Первой секции Европейского суда, противоречит принятому раннее Решению Европейской комиссии о приемлемости по делу «Чинар против Турции» (см. Решение Европейской комиссии по делу «Чинар против Турции» ({Cinar} v. Turkey) от 5 сентября 1994 г., жалоба № 17864/91, DR, 79, p. 5) и Решению Европейского суда по делу «Аббас Серткайа против Турции» (см. Решение Европейского суда по делу «Аббас Серткайа против Турции» (Abbas Sertkaya v. Turkey) от 11 декабря 2003 г., жалоба № 77113/01, p. 4). В этих Решениях органы Европейской конвенции установили, что заявители не испытывали страха и страданий, поскольку мораторий на смертную казнь устранил риск того, что их казнят.

Ситуация заявителя идентична той, в которой находились г-н Чинар и г-н Аббас Серткайа, а гарантии того, что смертная казнь не будет приведена в исполнение были, во всяком случае, более твердыми в его деле: поскольку дело заявителя так и не было направлено в парламент, процедуре, позволяющей применить смертную казнь, так и не был дан ход. Кроме того, мораторий властей Турции на применение смертной казни был безусловным и ни одно лицо ни по одному преступлению не было казнено. Власти Турции исполнили требование Европейского суда о применении предварительных судебных мер в соответствии с Правилом 39 Регламента Суда по приостановке исполнения смертной казни в отношении заявителя. В парламенте Турции имело место общее согласие в отношении того, что заявитель не должен быть казнен, при этом состав парламента в рассматриваемое время был тем же, что и при отмене парламентом смертной казни.

Власти Турции заявили, что для выводов Палаты Первой секции Европейского суда нет базы доказательств и что они не могут быть оправданы запросом Европейского суда о приостановке исполнения смертной казни.

Наконец, решение властей Турции о соблюдении европейских норм о смертной казни устранило какой бы то ни было риск того, что заявитель будет казнен.

2. Мнение Европейского суда

a) Юридическое значение практики государств-участников Конвенции в отношении смертной казни

162. Европейский суд должен был вначале обратиться к заявлению заявителя о том, что практика государств-участников Конвенции в этой области может рассматриваться как соглашение государств-участников Конвенции об отмене исключения, предусмотренного вторым предложением пункта 1 статьи 2 Конвенции, которое прямо допускает смертную казнь при определенных условиях. На практике, если статья 2 Конвенции должна толковаться как разрешающая смертную казнь, невзирая на почти повсеместную отмену смертной казни в Европе, статья 3 Конвенции не может толковаться как запрещающая смертную казнь, поскольку это сведет на нет ясную формулировку пункта 1 статьи 2 Конвенции (см. Постановление Европейского суда по делу «Серинг против Соединенного Королевства» (Soering v. the United Kingdom) от 7 июля 1989 г., Series A, № 161, p. 40, § 103).

163. Большая палата Европейского суда согласилась со следующими выводами Палаты Первой секции Европейского суда (см. § 189 — 196 Постановления Палаты Первой секции Европейского суда):

«<...> Европейский суд должен был сначала обратиться к утверждению заявителя о том, что практика государств-участников Конвенции в этой области может рассматриваться как соглашение государств-участников Конвенции об отмене исключения, предусмотренного вторым предложением пункта 1 статьи 2 Конвенции, которое прямо допускает смертную казнь при определенных условиях.»

<...> Европейский суд напомнил, что необходимо внимательно относиться к особому характеру Европейской конвенции как договору о правах человека и что Европейская конвенция не может толковаться в вакууме. Она должна толковаться, насколько это возможно, в гармонии с прочими нормами публичного международного права, частью которых она является (см., mutatis mutandis, Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Аль-Адсани против Соединенного Королевства» (Al Adsani v. the United Kingdom), жалоба № 35763/97, § 55, ECHR 2001-XI; и Постановление Европейского суда по делу «Лоизиду против Турции» (Loizidou v. Turkey) от 18 декабря 1996 г., Reports 1996-VI, p. 2231, § 43). Однако Европейский суд должен уделить особое внимание вопросам толкования и применения положений Европейской конвенции, которые возникли в настоящем деле.

<...> Следует напомнить, что Европейский суд согласился в своем Постановлении по делу «Серинг против Соединенного Королевства», что установившаяся практика в государствах-участниках Конвенции может дать начало внесению изменений в Европейскую конвенцию. В этом деле Европейский суд признал, что последующая практика в национальной политике в отношении наказаний, в форме обобщенной отмены смертной казни, может рассматриваться как соглашение государств-участников Конвенции об отмене исключения, предусмотренного вторым предложением пункта 1 статьи 2 Конвенции, и, следовательно, устранить текстовое ограничение в области развивающегося толкования статьи 3 Конвенции (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда, § 103). Тем не менее, было установлено, что Протокол № 6 к Конвенции доказал, что намерением государств-участников Конвенции было принятие обычного способа внесения изменений в текст, чтобы ввести новое обязательство по отмене смертной казни в мирное время и поступить так посредством документа по своему усмотрению, позволяющего каждому государству-участнику Конвенции выбирать время для принятия на себя подобного обязательства. Соответственно Европейский суд пришел к выводу, что статья 3 Конвенции не может толковаться как вообще отменяющая смертную казнь (ibid. § 103 - 104).

<...> Заявитель принял позицию Европейского суда в его Постановлении по делу «Серинг против Соединенного Королевства». Его основным утверждением было то, что обоснование является некорректным, поскольку Протокол № 6 к Европейской конвенции представляет просто один критерий, при помощи которого может оцениваться практика государств-участников Конвенции, и что доказательства показывают, что все государства-члены Совета Европы de facto или de jure осуществили полную отмену смертной казни за все преступления и в любых обстоятельствах. Он утверждал, что по теории права нет основания, по которому государства-участники Конвенции не могут отменить смертную казнь как отменой права ссылаться на второе предложение пункта 1 статьи 2 Конвенции в своей практике, так и официальным признанием этого процесса при ратификации Протокола № 6 к Конвенции.

<...> Европейский суд напомнил, что Европейская конвенция является живым документом, который должен толковаться в свете обстоятельств сегодняшнего дня, и что тот факт, что в сфере защиты прав человека и основных свобод требуются все более высокие стандарты, соответственно неизбежно требует большей твердости при оценке нарушений основных ценностей демократических обществ (см. Постановление Европейского суда по делу «Сельмуни против Франции» (Selmouni v. France) от 28 июля 1999 г., Reports 1999-V, § 101).

<...> Европейский суд напомнил, что при оценке того, должно ли считаться данное обращение или наказание бесчеловечным или унижающим достоинство в смысле статьи 3 Конвенции, он не может не подвергнуться влиянию достижений и общепризнанных политики в области наказаний государств-членов Совета Европы в данной сфере (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Серинг против Соединенного Королевства», p. 40, § 102). Более того, концепции бесчеловечного и унижающего достоинства обращения и наказания значительно изменились с момента вступления Европейской конвенции в силу в 1950 г. и тем более с момента вынесения Судом Постановления по делу «Серинг против Соединенного Королевства» в 1989 году.

<...> В равной степени Европейский суд отметил, что правовое положение в области смертной казни подверглось значительным изменениям с момента вынесения Постановления по делу «Серинг против Соединенного Королевства». Отмеченная в этом деле отмена смертной казни de facto в отношении двадцати двух государств-участников Конвенции в 1989 году расширилась до отмены смертной казни de jure в сорока трех из сорока четырех государств-участников Конвенции, а в оставшемся государстве, которое пока еще не отменило данный вид наказания, а именно в Российской Федерации, был введен мораторий. Эта почти полная отмена смертной казни в мирное время в Европе отражается в том факте, что все государства-участники Конвенции подписали Протокол № 6 к Конвенции, который был ратифицирован в сорока одном государстве-участнике Конвенции, то есть везде за исключением Турции, Армении и России <*>. Далее это отражено в политике Совета Европы, в соответствии с которой требуется, чтобы новые члены Совета Европы взяли на себя обязательство по отмене смертной казни в качестве условия их принятия в эту организацию. В результате этих достижений территории государств-членов Совета Европы стали территорией, свободной от смертной казни.

---

<*> На дату вынесения Постановления Палатой Первой секции Европейского суда 12 марта 2003 г. Сейчас Протокол № 6 к Конвенции ратифицирован сорока четырьмя государствами-участниками Конвенции (в том числе Турцией) и подписан двумя другими — Монако и Россией (см. выше § 58).

<...> Теперь подобнее знаковое событие может рассматриваться как сигнализирующее о соглашении государств-участников Конвенции об отмене, или, по самой крайней мере, изменении второго предложения пункта 1 статьи 2 Конвенции, в частности, учитывая, что все государства-участники Конвенции подписали Протокол № 6 к Конвенции, сорок одно государство-участник Конвенции ратифицировало его. Можно задаться вопросом, нужно ли ждать ратификации Протокола № 6 к Конвенции в оставшихся трех государствах-участниках Конвенции, прежде чем сделать вывод о том, что исключение, касающееся смертной казни и содержащееся в статье 2 Конвенции, было в значительной степени изменено. На данном согласующемся фоне, можно сказать, что смертная казнь в мирное время стала рассматриваться как неприемлемая форма наказания, которая больше не является допустимой по статье 2 Конвенции».

164. Европейский суд отметил, что, открыв для подписания Протокол № 13 к Конвенции относительно отмены смертной казни в любых обстоятельствах, государства-участники Конвенции избрали традиционный метод внесения изменений в текст Конвенции при выполнении политики об отмене смертной казни. На дату вынесения настоящего Постановления три государства-участника Конвенции не подписали этот Протокол и шестнадцать еще не ратифицировали его. Однако этот заключительный шаг на пути к полной отмене смертной казни в любых обстоятельствах — то есть как в мирное время, так и во время войны — может рассматриваться как подтверждение тенденции по отмене смертной казни в практике государств-участников Конвенции. Это необязательно противоречит тому взгляду, что статья 2 Конвенции была изменена постольку, поскольку она разрешает смертную казнь в мирное время.

165. На данный момент тот факт, что большое число государств-участников Конвенции еще не подписало или не ратифицировало Протокол № 13 к Конвенции, мог помешать Европейскому суду прийти к выводу, что установившейся практикой государств-участников Конвенции является отнесение смертной казни к бесчеловечным и унижающим достоинство наказаниям, противоречащим статье 3 Конвенции, поскольку от данного положения даже во время войны не могут делаться отступления. Однако Большая палата Европейского суда согласилась с выводом Палаты Первой секции Суда о том, что Европейскому суду нет необходимости приходить к какому-либо твердому решению в данном вопросе, поскольку по следующим основаниям применение смертной казни вследствие несправедливого судебного разбирательства будет противоречить Европейской конвенции, даже если толковать статью 2 Конвенции как все еще разрешающую смертную казнь.

b) Несправедливое судебное разбирательство и смертная казнь

i) По статье 2 Конвенции

166. В отношении ссылки в статье 2 Конвенции на исполнение приговора, вынесенного судом, Большая палата Европейского суда согласилась со следующим обоснованием Палаты Первой секции Европейского суда (см. § 201 — 204 Постановления Палаты Первой секции Европейского суда):

«<...> Поскольку предусмотренное в статье 2 Конвенции право на жизнь приравнивается к одному из основных положений Европейской конвенции - одним из тех, от которых нельзя отступать в мирное время в соответствии со статьей 15 Конвенции — и закрепляет одну из основных ценностей демократических обществ, составляющих Совет Европы, ее положения должны толковаться точно (см., mutatis mutandis, Постановление Европейского суда по делу „МакКанн против Соединенного Королевства“ (McCann v. United Kingdom) от 27 сентября 1995 г., Series A, № 324, pp. 45 — 46, § 147), a fortiori второе предложение статьи 2 Конвенции.»

<...> Даже если бы смертная казнь все еще была допустима по статье 2 Конвенции, Европейский суд счел, что произвольное лишение жизни в соответствии со смертной казнью запрещено. Это вытекает из требования о том, что «Право каждого лица на жизнь охраняется законом». В соответствии с Европейской конвенцией произвольный акт не может быть правомерным (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Боцано против Франции», § 54 и 59).

<...> Из требования пункта 1 статьи 2 Конвенции о том, что лишение жизни производится «во исполнение приговора, вынесенного судом», также вытекает, что «суд», который назначает наказание, должен быть независимым и беспристрастным в рамках смысла прецедентного права Европейского суда (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Инчал против Турции»; упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Чираклар против Турции»; Постановление Европейского суда по делу «Финдли против Соединенного Королевства» (Findlay v. the United Kingdom) от 25 февраля 1997 г., Reports 1997-I; Постановление Европейского суда по делу «Хаушильдт против Дании» (Hauschildt v. Denmark) от 24 мая 1989 г., Series A, № 154) и что должны соблюдаться строгие стандарты справедливости при уголовном судопроизводстве как в суде первой инстанции, так и в апелляционных судах. Поскольку приведение смертной казни в исполнение необратимо, только при применении этих стандартов произвольного и неправомерного лишения жизни можно избежать (см., в данной связи, статью 5 Резолюции 1984/50 Экономического и Социального совета ООН и решения Комитета Организации Объединенных Наций по правам человека — <...>; также Консультативное заключение ОС-16/99 от 1 октября 1999 г. Межамериканского суда по правам человека «О праве на информацию о консульской помощи в рамках гарантий надлежащей правовой процедуры», § 135 — 136, и Постановление Межамериканского суда по делу «Хилари, Константайн и Бенджамин и другие против Тринидада и Тобаго», § 148 — <...>). Наконец, требование в пункте 1 статьи 2 Конвенции о том, что наказание должно быть «предусмотрено законом», означает не только, что в национальном праве должна существовать основа для подобного наказания, но и то, что требование о качестве права должно быть полностью соблюдено, а именно, что правовое основание должно быть «доступно» и «предсказуемо» в том значении, в каком эти термины понимаются в прецедентном праве Европейского суда (см. Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Аманн против Швейцарии» (Amann v. Switzerland), жалоба № 27798/95, § 56, ECHR 2000-II; Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Ротару против Румынии» (Rotaru v. Romania), жалоба № 28341/95, § 52, ECHR 2000-V).

<...> Из вышеупомянутой конструкции статьи 2 Конвенции следует, что приведение смертной казни в исполнение к лицу, в отношении которого не было справедливого судебного разбирательства, недопустимо».

ii) По статье 3 Конвенции

167. Приведенный выше вывод относительно толкования статьи 2 Конвенции там, где имело место несправедливое судебное разбирательство, должен обосновать мнение Европейского суда, когда он рассматривает согласно статье 3 Конвенции вопрос о назначении смертной казни в подобных обстоятельствах.

168. Как ранее отмечал Европейский суд в отношении статьи 3 Конвенции, способ назначения и применения смертной казни, личные обстоятельства приговоренного и несоответствие тяжести совершенного преступления наряду с условиями заключения в ожидании смертной казни являются примерами факторов, способных перевести обращение или наказание в отношении осужденного лица в разряд запрещенных по статье 3 Конвенции (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Серинг против Соединенного Королевства», p. 41, § 104).

169. По мнению Европейского суда, назначение лицу смертной казни вследствие несправедливого судебного разбирательства означает незаконно подвергнуть это лицо страху, что он будет казнен. Страх и неуверенность в отношении будущего, порожденные смертным приговором, в обстоятельствах, когда существует реальная возможность приведения в исполнение этого приговора, должны в значительной мере влечь человеческие страдания. Подобное страдание не может быть отделено от несправедливости судебного разбирательства, лежащего в основе приговора которое, учитывая, что под угрозой находится жизнь человека, становится незаконным по Конвенции.

iii) Применение данных принципов в настоящем деле

170. Европейский суд отметил, что с 1984 года в Турции существует мораторий на применение смертной казни и что в настоящем деле власти Турции исполнили просьбу Европейского суда о применении предварительных судебных мер в соответствии с Правилом 39 Регламента Суда по приостановке исполнения смертной казни. Далее Европейский суд отметил, что дело заявителя не было направлено в парламент для одобрения смертной казни, как в то время того требовала Конституция Турции.

171. В данном контексте, Европейский суд также обратил внимание на дело «Чинар против Турции» (см. упоминавшееся выше Решение Европейской комиссии по делу «Чинар против Турции», p. 5), в котором Европейская комиссия отклонила утверждение заявителя о нарушении статьи 3 Конвенции в деле заявителя, который был приговорен к смертной казни в Турции. В своем обосновании Европейская комиссия учла долголетний мораторий на смертную казнь и в обстоятельствах данного дела пришла к заключению, что риск применения смертной казни был иллюзорным.

172. Большая палата Европейского суда согласилась с Палатой Первой секции Европейского суда в том, что особые обстоятельства настоящего дела не дали Европейскому суду прийти к тому же выводу, что и в деле «Чинар против Турции». Прошлое заявителя как лидера и основателя КРП, организации, вовлеченной в длительную кампанию насилия, повлекшую тысячи жертв, сделало его самым разыскиваемым в Турции преступником. Учитывая тот факт, что заявитель был осужден за самые тяжкие преступления, предусмотренные Уголовным кодексом Турции, и общие политические разногласия в Турции — до принятия решения об отмене смертной казни, — сопровождавшие вопрос о необходимости его казни, нельзя исключить возможность реальности риска приведения приговора в исполнение. Практически этот риск существовал более трех лет во время содержания заявителя под стражей на острове Имрали с момента вынесения Кассационным судом 25 ноября 1999 г. Постановления, утвердившего обвинительный приговор в отношении заявителя, до Постановления суда государственной безопасности вилайета Анкара от 3 октября 2002 г., заменившего смертную казнь, к которой был приговорен заявитель, пожизненным заключением.

173. Что касается характера судебного разбирательства в отношении заявителя, Европейский суд сослался на свои выводы в отношении жалоб заявителя по статье 6 Конвенции. Он установил, что судебное разбирательство в отношении заявителя не велось независимым и беспристрастным судом в рамках смысла пункта 1 статьи 6 Конвенции и что имело место нарушение прав на защиту в соответствии с пунктом 1 статьи 6 Конвенции в совокупности с подпунктами «b» и «c» пункта 3 статьи 6 Конвенции, поскольку заявитель не имел доступа к адвокату во время пребывания под стражей в полиции и не имел возможности общаться со своими адвокатами вне пределов слышимости должностных лиц, на количество и продолжительность визитов его адвокатов были наложены ограничения, он не мог знакомиться с материалами дела до последней стадии судебного разбирательства, а у его адвокатов не было достаточного количества времени для тщательного изучения дела.

174. Таким образом, смертная казнь была назначена заявителю вследствие несправедливого судебного разбирательства, которое не может считаться совместимым со строгими стандартами справедливости, требуемыми в делах с вынесением смертного приговора. Более того, ему пришлось испытывать последствия вынесения данного приговора почти три года.

175. Следовательно, Европейский суд пришел к заключению, что вынесение заявителю смертного приговора вследствие несправедливого судебного разбирательства судом, независимость и беспристрастность которого подвергаются сомнению, является бесчеловечным обращением в нарушение статьи 3 Конвенции.

IV. Предполагаемое нарушение статьи 3 Конвенции: условия содержания под стражей

176. Далее заявитель жаловался, что условия, при которых он был доставлен из Кении в Турцию и содержался под стражей на острове Имрали, являются обращением, противоречащим статье 3 Конвенции, которая гласит:

«Никто не должен подвергаться ни пыткам, ни бесчеловечному или унижающему достоинство обращению или наказанию».

A. Условия, при которых заявитель был доставлен из Кении в Турцию

1. Доводы заявителя

177. Заявитель утверждал, что он был «похищен» в Кении турецкими властями и его похищение неизбежно составило нарушение его права на уважение его физической целостности. Он добавил, что обстоятельства, при которых был произведен арест, также являются унижающим достоинство и бесчеловечным обращением. По его утверждению, тот факт, что он был похищен по политическим причинам, сам по себе мог составить нарушение статьи 3 Конвенции.

2. Доводы властей Турции

178. Власти Турции попросили Большую палату Европейского суда поддержать вывод Палаты Первой секции Европейского суда о том, что условия, при которых заявитель был доставлен из Кении в Турцию, не нарушили статью 3 Конвенции.

3. Мнение Европейского суда

a) Общие принципы

179. Статья 3 Конвенции закрепляет одну из основных ценностей демократических обществ (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Серинг против Соединенного Королевства», p. 34, § 88). Европейский суд в полной мере отдает себе отчет о значительных трудностях, с которыми столкнулись государства-участники Конвенции в настоящее время, защищая свое население от насилия терроризма. Однако, даже в данных обстоятельствах, Европейская конвенция строго запрещает пытки, а также бесчеловечное или унижающее достоинство обращение или наказание, независимо от поведения пострадавшего. Статья 3 Конвенции не предусматривает исключений, и частичное отступление от нее недопустимо даже по статье 15 Конвенции во время войны или других чрезвычайных обстоятельств национального масштаба (см. Постановление Европейского суда по делу «Чахал против Соединенного Королевства» (Chahal v. United Kingdom) от 15 ноября 1996 г., Reports 1996-V, p. 1855, § 79).

180. Дурное обращение должно достичь минимального уровня жестокости, чтобы попасть в рамки статьи 3 Конвенции. Оценка этого минимума зависит от всех обстоятельств дела, таких как длительность обращения, его физическое или психическое воздействие и, в некоторых случаях, пол, возраст и состояние здоровья пострадавшего (см., среди прочих прецедентов, Постановление Европейского суда по делу «Ирландия против Соединенного Королевства» (Ireland v. the United Kingdom) от 18 января 1978 г., Series A, № 25, p. 65, § 162). При оценке доказательства, на котором основывается решение, имело ли место нарушение статьи 3 Конвенции, Европейский суд принял стандарт доказательств «вне разумных сомнений», но добавил, что такое доказательство может следовать из сосуществования достаточно веских, ясных и согласующихся вмешательств или сходных не опровергнутых презумпций факта. В данном контексте, должно быть учтено поведение сторон при получении доказательства (ibid., p. 65, § 161).

181. Обращение будет считаться «бесчеловечным» по смыслу статьи 3 Конвенции, поскольку, inter alia, оно было преднамеренным, применялось на протяжении нескольких часов и причинило реальные телесные повреждения или и значительные физические или психологические страдания (см., среди прочих прецедентов, Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Кудла против Польши» ({Kudla} v. Poland), жалоба № 30210/96, § 92, ECHR 2000-XI). Более того, рассматривая вопрос о том, является ли наказание или обращение «унижающим достоинство» в рамках смысла статьи 3 Конвенции, Европейский суд будет учитывать, является ли целью наказания или обращения унижение или унижение достоинства соответствующего лица, а что касается последствий, повлекли ли они неблагоприятное воздействие на личность образом, не совместимым со статьей 3 Конвенции (см. Постановление Европейского суда по делу «Альбер и Ле Конт против Бельгии» (Albert and Le Compte v. Belgium) от 10 февраля 1983 г., Series A, № 58, p. 13, § 22). Для того чтобы арест или содержание под стражей в связи с судебным разбирательством были унижающими достоинство в рамках смысла статьи 3 Конвенции, унижение достоинства или унижение, которые они влекут, должны быть определенного уровня и в любом случае отличаться от обычной степени унижения, присущей аресту или содержанию под стражей (см., mutatis mutandis, Постановление Европейского суда по делу «Ранинен против Финляндии» (Raninen v. Finland) от 16 декабря 1997 г., Reports 1997-VIII, pp. 2821 — 2822, § 55).

182. Надевание наручников, одна из форм обжалуемого в настоящем деле обращения, обычно не влечет за собой нарушение статьи 3 Конвенции, если оно было применено в связи с правомерным арестом или содержанием под стражей и не влекло за собой использование силы или демонстрации общественности в больших, нежели действительно необходимо в данных обстоятельствах, масштабах. В данном отношении, важную роль играет, например, существует ли основание полагать, что соответствующее лицо будет сопротивляться при аресте, или попытается скрыться, или причинит повреждения или ущерб. Кроме того, публичный характер обращения или простой факт, что пострадавшего унижают в его собственных глазах, может относиться к делу (см. Постановление Европейского суда по делу «Тайрер против Соединенного Королевства» (Tyrer v. the United Kingdom) от 25 апреля 1978 г., Series A, № 26, p. 16, § 32; и упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Ранинен против Финляндии», p. 2822, § 56).

183. Искусственное лишение арестованных зрения посредством повязки на глаза на длительный период в течение нескольких дней может, в сочетании с другими проявлениями дурного обращения, подвергнуть их сильному психологическому и физическому давлению. Европейский суд должен был рассмотреть эффект такого обращения в особых обстоятельствах каждого дела (см., mutatis mutandis, Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Салман против Турции» (Salman v. Turkey), жалоба № 21986/93, § 132, ECHR 2000-VII).

b) Применение принципов в настоящем деле

184. Большая палата Европейского суда изучила выводы Палаты Первой секции Европейского суда и, в отсутствие каких бы то ни было дополнительных доводов сторон в поддержку их точек зрения, согласилась с ними:

«<...> Заявителя заставили находиться в наручниках с момента ареста силами безопасности Турции на борту самолета до прибытия в тюрьму на острове Имрали. [Европейский суд] также отметил, что его подозревали в руководстве вооруженным сепаратистским движением, которое участвовало в вооруженной борьбе против сил безопасности Турции, и что он считался опасным преступником. Европейский суд принимает утверждение властей Турции относительно того, что единственной целью требования от заявителя находится в наручниках, что было одной из мер безопасности, принятых во время ареста, было удержать его от попыток бежать или причинить повреждения или ущерб самому себе или окружающим.»

<...> В отношении завязанных у заявителя глаз во время перелета из Кении в Турцию Европейский суд отметил, что эта мера была принята сотрудниками сил безопасности, чтобы заявитель их не узнал. Они также сочли, что это было средством удержания заявителя от попыток сбежать или причинить повреждения или ущерб самому себе или окружающим. В то время, когда заявитель находился с завязанными глазами, сотрудники сил безопасности не допрашивали его. Европейский суд принял объяснение властей Турции о том, что целью этой меры предосторожности было не унизить или унизить достоинство заявителя, а напротив, обеспечить, чтобы полет проходил гладко, и признал, что ввиду характера заявителя и реакции на арест, было необходимо проявить значительную осторожность и принять должные меры безопасности, чтобы операция увенчалась успехом.

<...> На мнение Европейского суда по данному вопросу не повлиял и тот факт, что заявитель был сфотографирован с повязкой на глазах в самолете, когда его перевозили назад в Турцию. Европейский суд указал, что имело место опасение за жизнь заявителя после его ареста, и фотографии, которые, по словам властей Турции, были предназначены для использования полицией, послужили для убеждения тех, кто интересовался его благополучием. Наконец, Европейский суд отметил, что у заявителя не были завязаны глаза, когда его сфотографировали в Турции незадолго до перевода в тюрьму.

<...> Заявитель утверждал, что находился под действием успокоительных, когда его перевозили из Кении в Турцию, причем наркотик ему дали или в посольстве Греции в г. Найроби до посадки в самолет, или в самолете, который отвез его в Турцию. Власти Турции отрицали последнее утверждение заявителя. Европейский суд отметил, что в материалах дела заявителя нет доказательств, которые могут подтвердить утверждение о том, что турецкие силы безопасности дали ему наркотик. Поскольку заявитель также склонен думать, что наиболее вероятным объяснением является то, что наркотик ему дали до того, как его посадили на борт самолета из г. Найроби в Турцию, Европейский суд счел, что это утверждение против турецких властей не было подтверждено.

<...> Более того, на слушаниях в суде государственной безопасности от 31 мая 1999 г., заявитель заявил: «После того как меня арестовали и по сегодняшний день меня не подвергали пыткам, дурному обращению или оскорблениям». Тогда как уязвимость заявителя в то время вследствие того, что он был под судом за совершение преступления, караемого смертной казнью, означает, что это утверждение заявителя само по себе не устанавливает фактов, оно поддерживает заявление властей Турции.

<...> Наконец, поскольку арест заявителя был правомерен по Законам Турции, Европейский суд не может согласиться с утверждением заявителя о том, что его «похищение» за рубежом на основании его политических убеждений составило бесчеловечное и унижающее достоинство обращение в рамках смысла статьи 3 Конвенции.

<...> В таких обстоятельствах Европейский суд счел, что не было установлено «вне разумных сомнений», что арест заявителя и условия, в которых он был перевезен из Кении в Турцию, превысили обычную степень унижения, которая присуща каждому аресту и содержанию под стражей, или достигли минимального уровня жестокости, требуемого для применения статьи 3 Конвенции».

185. Следовательно, не имело место нарушение статьи 3 Конвенции по данному вопросу.

B. Условия содержания под стражей на острове Имрали

1. Доводы заявителя

186. Заявитель не согласился с выводом Большой палаты Европейского суда о том, что условия его содержания под стражей на острове Имрали не нарушили статью 3 Конвенции. Он заявил, что условия были бесчеловечными в рамках смысла статьи 3 Конвенции или, по меньшей мере, создавали неадекватные препятствия использованию его прав по статье 8 Конвенции. Он являлся единственным заключенным в тюрьме на протяжении более пяти лет, и его социальная изоляция усугублялась запретом на наличие телевизора и на общение по телефону, а также препятствиями практического характера, которые недостаточные средства передвижения по морю создавали для посещения его адвокатам и членами семьи. Заявитель указал, что тюремные власти не последовали рекомендациям ЕКПП о сокращении социальной изоляции. Условия содержания его в тюрьме, по его утверждению, были жестче, чем в отношении других заключенных.

Заявитель заявил, что его здоровье было подорвано в результате особых погодных условий, преобладавших на острове Имрали, и что то, что власти Турции настаивали на содержании его в тюрьме, больше связано с их репрессивным настроем, нежели с соображениями безопасности. Отказу властей Турции перевести его в обычную тюрьму или позволить его посетителям прибывать на остров на самолете нет оправдания.

2. Доводы властей Турции

187. Власти Турции призвали Большую палату Европейского суда поддержать вывод Палаты Первой секции Европейского суда о том, что условия содержания заявителя под стражей на острове Имрали не нарушали статью 3 Конвенции. Они указали, что заявитель никогда не находился в одиночном заключении. Его каждую неделю посещали адвокаты и члены его семьи. Плохие морские погодные условия зимой 2002 — 2003 года, из-за которых отменили некоторые посещения, были крайне необычными.

188. Власти Турции сделали фотографии, которые, по их утверждению, доказывали, что камера заявителя была оборудована надлежащим образом. Они указали, что заявителя судили и осудили за руководство крупной вооруженной сепаратистской организацией, которая продолжала рассматривать его в качестве своего лидера. Все наложенные ограничения в отношении его общения по телефону были направлены на то, чтобы не дать заявителю продолжить руководить организацией из тюремной камеры, а это вопрос национальной безопасности. Тем не менее, у него была возможность читать книги и ежедневные газеты по своему выбору и слушать радио. Не было никаких ограничений в отношении его письменного общения с внешним миром. Что касается здоровья заявителя, его часто обследовали доктора и психологи, ежедневные отчеты которых регулярно направлялись в Европейский суд.

189. Власти Турции утверждали, что с заявителем обращались в строгом соответствии с европейскими стандартами, регулирующими условия содержания под стражей. Они сослались на дела, в которых Европейский суд установил нарушения статьи 3 Конвенции и в которых условия содержания под стражей были значительно хуже, чем в деле А. Оджалана (см., например, Постановление Европейского суда по делу «Полторацкий против Украины» (Poltoratskiy v. Ukraine), жалоба № 38812/97, ECHR 2003-V; и Постановление Европейского суда по делу «Кузнецов против Украины» (Kuznetsov v. Ukraine) от 29 апреля 2003 г., жалоба № 39042/97).

3. Мнение Европейского суда

190. Европейский суд должен был сначала определить период содержания заявителя под стражей, который должен учитываться при рассмотрении его жалоб по статье 3 Конвенции. Европейский суд указал, что «дело», переданное в Большую палату Европейского суда, охватывает в принципе все аспекты жалобы, ранее рассмотренной Палатой Первой секции Европейского суда в своем Постановлении, при этом рамки юрисдикции ограничивались лишь Решением Палаты Первой секции Европейского суд о приемлемости (см., mutatis mutandis, Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «К. и Т. против Финляндии» (K. and T. v. Finland), жалоба № 25702/94, § 139 - 141, ECHR 2001-VII; Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Кингсли против Соединенного Королевства» (Kingsley v. the United Kingdom), жалоба № 35605/97, § 34, ECHR 2002-IV; Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Геч против Турции» ({Goc} v. Turkey), жалоба № 36590/97, § 35 - 37, ECHR 2002-V; Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Рефах Партиси (Партия благоденствия) и другие против Турции» (Refah Partisi (the Welfare Party) and Others v. Turkey), жалобы № 41340/98, 41342/98, 41343/98 и 41344/98, ECHR 2003-II).

Конкретнее, в рамках, определенных Решением о приемлемости жалобы, Европейский суд мог рассмотреть любой спорный вопрос фактического или правового порядка, который возник во время разбирательства в Европейском суде (см., среди прочих прецедентов, Постановление Европейского суда по делу «Герра и другие против Италии» (Guerra and Others v. Italy) от 19 февраля 1998 г., Reports 1998 I, p. 223, § 44; упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Чахал против Соединенного Королевства», p. 1856, § 86; и Постановление Европейского суда по делу «Ахмед против Австрии» (Ahmed v. Austria) от 17 декабря 1996 г., Reports 1996-VI, p. 2207, § 43). Нельзя оправдать исключение из рамок общей юрисдикции события, которые произошли вплоть до момента вынесения постановления Большой палатой Европейского суда, при условии, что они напрямую относятся к жалобам, объявленным приемлемыми.

Более того, в настоящем деле заявитель уже сделал заявления во время рассмотрения жалобы в Палате Первой секции Европейского суда, в которых он привел доводы о возможном воздействии его продолжительной социальной изоляции во время заключения.

Поэтому Европейский суд учел условия содержания заявителя под стражей в период между 16 февраля 1999 г. и датой вынесения настоящего Постановления. Тот факт, что заявитель тем временем подал новую жалобу относительно последней части его содержания под стражей, не изменил данную позицию.

191. Полная чувствительная изоляция в сочетании с полной социальной изоляцией может разрушить личность и представляет собой разновидность бесчеловечного обращения, которая не может быть оправдана требованиями безопасности или какими-либо другими причинами. Вместе с тем, запрет на контакты с другими заключенными по соображениям безопасности, дисциплинарным или защитным причинам сам по себе не является бесчеловечным обращением или наказанием (см. среди прочих прецедентов, Решение Европейского суда по делу «Мессина против Италии» (Messina v. Italy), жалоба № 25498/94, ECHR 1999-V).

192. В настоящем деле, содержание заявителя под стражей действительно создавало исключительные трудности для властей Турции. Заявитель как лидер крупного вооруженного сепаратистского движения считается в Турции одним самым опасным террористом в стране. Реакции на его арест и различные мнения, обнаружившиеся в его движении, показали, что его жизнь действительно в опасности. Разумно предположить, что его соратники будут пытаться помочь ему бежать из тюрьмы. В этих обстоятельствах понятно, что власти Турции сочли необходимым принять экстраординарные меры безопасности для содержания заявителя под стражей.

193. Тюремная камера заявителя, несомненно, оборудована в соответствии со стандартом, который не подлежит критике. Опираясь на представленные фотографии и заключение представителей ЕКПП, посетивших тюрьму заявителя во время визита в Турцию со 2 по 14 сентября 2001 г., Европейский суд отметил, что камера, которую занимал заявитель, была достаточно большой, чтобы вместить заявителя, и в ней находилась кровать, стол, кресло и книжные полки. В ней также была система кондиционирования воздуха, душевая и туалет, а также окно с видом на внутренний двор. По всей видимости, заявителя внимательно и регулярно осматривает врач. Европейский суд счел, что эти условия не дают повода для возникновения спорных вопросов по статье 3 Конвенции.

194. Далее Европейский суд отметил, что заявитель не может считаться содержащимся в чувствительной изоляции или одиночном заключении. Действительно, он контактирует только со служащими тюрьмы, так как он единственный заключенный. В его распоряжении находятся книги, газеты и радио. У него нет доступа к телевизионным программам или телефону. Однако он не общается с внешним миром в письменной форме. Его каждый день осматривает врач, а его адвокаты и члены его семьи посещают его один раз в неделю (его адвокатам разрешено посещать его дважды в неделю во время судебного процесса). Сложности получения доступа к тюрьме Имрали при плохих погодных условиях, по всей видимости, разрешились, поскольку тюремным властям предоставили подходящее судно в конце 2004 года.

195. Европейский суд отметил рекомендации ЕКПП о том, что сравнительная социальная изоляция не должна длиться слишком долго и, что ее последствия должны быть смягчены посредством предоставления доступа к телевизору и телефонному общению с адвокатами и близкими родственниками. Однако, как и Палата Первой секции Европейского суда, Большая палата Европейского суда внимательно отнеслась к озабоченности властей Турции в связи с тем, что заявитель может попытаться воспользоваться преимуществом связи с внешним миром с целью возобновления связей с членами вооруженного сепаратистского движения, которое он возглавляет. Нельзя сказать, что эти опасения беспочвенны. Дополнительным соображением являются опасения властей Турции того, что будет сложно защитить жизнь заявителя в обычной тюрьме.

196. Соглашаясь с рекомендациями ЕКПП в отношении того, что длительные последствия относительной социальной изоляции заявителя должны быть смягчены посредством предоставления ему доступа к тем же средствам, которыми располагают другие строго охраняемые заключенные в Турции, а именно, к телевизору и телефонному общению с семьей, Большая палата Европейского суда согласилась с Палатой Первой секции Европейского суда в том, что общие условия, в которых содержится заявитель в тюрьме Имрали, не достигли до сих пор минимального уровня суровости, необходимого, чтобы составить бесчеловечное или унижающее достоинство обращение в рамках смысла статьи 3 Конвенции. Следовательно, в данном вопросе не имело место нарушение статьи 3 Конвенции.

V. Предполагаемое нарушение статьи 34 Конвенции

197. Заявитель жаловался, что ему помешали использовать право на индивидуальную жалобу, так как его адвокатам в г. Амстердаме было отказано во встрече с заявителем после его ареста, а власти Турции поздно ответили на информационный запрос Европейского суда. Он утверждал, что имело место нарушение статьи 34 Конвенции, которая гласит:

«Суд может принимать жалобы от любого физического лица, любой неправительственной организации или любой группы частных лиц, которые утверждают, что явились жертвами нарушения одной из Высоких Договаривающихся Сторон их прав, признанных в настоящей Конвенции или в Протоколах к ней. Высокие Договаривающиеся Стороны обязуются никоим образом не препятствовать эффективному осуществлению этого права».

198. Власти Турции попросили Европейский суд отклонить эту часть жалобы.

199. Европейскому суду требовалось решить, действительно ли два вопроса, указанные заявителем, помешали ему эффективно использовать свое право на жалобу.

200. В отношении отсутствия у заявителя возможности общаться со своими адвокатами в г. Амстердаме после ареста Европейский суд отметил, что группа представителей заявителя, состоящая из адвокатов, выбранных самим заявителем, включая адвокатов в г. Амстердаме, впоследствии обратилась в Европейский суд и изложила утверждения заявителя в отношении периода, в течение которого он не мог общаться со своими адвокатами. Ничто не указывает на то, что заявителю в какой-либо значительной степени помешали эффективно использовать свое право на индивидуальную жалобу.

201. В отношении того, что власти Турции поздно ответили на второй информационный запрос Европейского суда Европейский суд напомнил, что в силу статьи 34 Конвенции Высокие Договаривающиеся Стороны обязуются никоим образом не препятствовать эффективному осуществлению права заявителя — физического лица на жалобу. Если Высокая Договаривающаяся Сторона не выполняет предварительные судебные меры, это должно рассматриваться как действие, мешающее Европейскому суду эффективно рассмотреть жалобу заявителя и мешающее заявителю эффективно воспользоваться своим правом, а следовательно, как нарушение статьи 34 Конвенции (см. Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Маматкулов и Аскаров против Турции» (Mamatkulov and Askarov v. Turkey), жалобы № 46827/99 и 46951/99, § 128, ECHR 2005-I). Тем не менее, хотя и к сожалению, то, что власти Турции не предоставили информацию, запрошенную Европейским судом, раньше не помешало заявителю, в особых обстоятельствах настоящего дела, изложить свои жалобы в отношении уголовного судебного разбирательства, которое велось в отношении него. Соответственно, заявителю не препятствовали в осуществлении его права на индивидуальную жалобу.

202. В заключение, не имело место нарушение статьи 34 in fine.

VI. Остальные части жалобы

203. Ссылаясь на те же факты, заявитель также утверждал, что имело место нарушение статей 7, 8, 9, 10, 13, 14 и 18 Конвенции, по отдельности или совместно с вышеупомянутыми положениями Европейской конвенции.

204. Повторяя аргументы, изложенные выше по отношению к остальным жалобам, власти Турции утверждали, что эти жалобы также необоснованны и должны быть отклонены.

205. Заявитель просил дальнейшего рассмотрения жалоб.

206. Рассмотрев эти жалобы, которые, между прочим, детально не отражены в доводах заявителя, Европейский суд отметил, что они основываются практически на тех же фактах, что и жалобы, которые Европейский суд рассмотрел в предыдущих разделах настоящего Постановления.

Следовательно, Европейский суд счел, что не требуется отдельное рассмотрение жалоб по статьям 7, 8, 9, 10, 13, 14 и 18 Конвенции, по отдельности или совместно со статьями 2, 3, 5 и 6 Конвенции.

VII. Применение статьей 46 и 41 Конвенции

A. Статья 46 Конвенции

207. Статья 46 Конвенции гласит:

«1. Высокие Договаривающиеся Стороны обязуются исполнять окончательные постановления суда по делам, в которых они являются сторонами.»

2. Окончательное постановление суда направляется Комитету министров, который осуществляет надзор за его исполнением».

208. В случае если Европейский суд придет к выводу, что имело место нарушение статьи 6 Конвенции, заявитель просил провести повторное судебное разбирательство независимым и беспристрастным судом, в котором он сможет воспользоваться всеми правами на защиту. В случае если Европейский суд придет к выводу, что имело место нарушение статьи 3 Конвенции в отношении условий его содержания под стражей, он просил, чтобы его перевели в тюрьму на материке и облегчили его общение с другими заключенными, членами его семьи и его адвокатами.

209. Повторив свою точку зрению о том, что отсутствовало нарушение положений Конвенции, на которые ссылался заявитель, власти Турции утверждали, в качестве альтернативы, что факт признания нарушения может сам по себе представлять достаточную справедливую компенсацию для заявителя.

210. В отношении особых мер, о которых просил заявитель, Европейский суд напомнил, что постановления Европейского суда носят, главным образом, декларативный характер и что, в общем, прежде всего, государство-ответчик, под надзором Комитета Министров, выбирает меры, которые будут использоваться в национальных правовом порядке, для выполнения своей обязанности по статье 46 Конвенции (см., среди прочих прецедентов, Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Ассанидзе против Грузии» (Assanidze v. Georgia), жалоба № 71503/01, § 202, ECHR 2004-II; Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Скоццари и Джунта против Италии» (Scozzari and Giunta v. Italy), жалобы № 39221/98 и 41963/98, § 249, ECHR 2000-VIII, и Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Брумареску против Румынии» ({Brumarescu} v. Romania) (справедливая компенсация), жалоба № 28342/95, § 20, ECHR 2001-I).

Однако в качестве исключения, дабы помочь государству-ответчику исполнить свои обязательства по статье 46 Конвенции, Европейский суд попытался указать тип мер, который может быть предпринят, чтобы прекратить систематические нарушения, установленные Европейским судом. В подобных обстоятельствах Европейский суд мог предложить различные варианты и оставить выбор меры и ее применение на усмотрение государства-ответчика (см. Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Брониовски против Польши» (Broniowski v. Poland), жалоба № 31443/96, § 194, ECHR 2004-V).

В других исключительных случаях природа установленного нарушения может не оставлять реального выбора в отношении мер, необходимых для его устранения, и Европейский суд может решить указать только одну подобную меру (см. упоминавшееся выше Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Ассанидзе против Грузии», § 202).

В особом контексте дел против Турции, касающихся независимости и беспристрастности судов государственной безопасности, Палаты Европейского суда отмечали в ряде постановлений, вынесенных после вынесения Постановления Палаты Первой секции Европейского суда по настоящему делу, что, в принципе, наиболее подходящей формой компенсации было бы незамедлительное повторное судебное разбирательство в отношении заявителя, если заявитель ходатайствует о таком рассмотрении (см., среди прочих прецедентов, Постановление Европейского суда по делу «Генчель против Турции» ({Gencel} v. Turkey) от 23 октября 2003 г., жалоба № 53431/99, § 27). Европейский суд также отмечал, что одна из Палат Европейского суда заняла схожую позицию в деле против Италии, в котором вывод о нарушении гарантий справедливости, предусмотренных статьей 6 Конвенции, не был связан с отсутствием независимости или беспристрастности национальных судов (см. Постановление Европейского суда по делу «Шомодьи против Италии» (Somogyi v. Italy), жалоба № 67972/01, § 86, ECHR 2004-IV).

Большая палата Европейского суда поддержала общий подход, принятый в упомянутом выше прецедентном праве. Она сочла, что если лицо, как в настоящем деле, было осуждено судом, не соответствовавшим требованиям о независимости и беспристрастности, повторное судебное разбирательство или возобновление судебного разбирательства, если того просит заявитель, в принципе, представляет собой надлежащий способ компенсации нарушения. Тем не менее, если от государства-ответчика требуется принятие особых мер, направленных на устранение нарушения, для выполнения своих обязательств по статье 46 Конвенции, такие меры должны зависеть от конкретных обстоятельств данного дела и должны определяться в свете положений Постановления Европейского суда по данному делу с учетом вышеупомянутого прецедентного права Европейского суда.

B. Статья 41 Конвенции

211. Статья 41 Конвенции гласит:

«Если Суд объявляет, что имело место нарушение Конвенции или Протоколов к ней, а внутреннее право Высокой Договаривающейся Стороны допускает возможность лишь частичного устранения последствий этого нарушения, Суд, в случае необходимости, присуждает справедливую компенсацию потерпевшей стороне».

1. Ущерб

212. Европейский суд отметил, что заявитель не выдвинул каких-либо требований в отношении материального ущерба или морального вреда, и счел, что выводы Европейского суда о нарушении статьей 3 (в отношении вынесения смертного приговора в результате несправедливого судебного разбирательства), 5 и 6 Конвенции являются достаточной компенсацией любого причиненного заявителю вреда.

2. Судебные расходы и издержки

213. Во время рассмотрения жалобы Палатой Первой секции Европейского суда заявитель потребовал 1123933,96 евро в качестве возмещения понесенных им судебных расходов и издержек на семерых адвокатов и троих помощников адвокатов, представлявших его за пределами Турции, и расходов и издержек шестерых его адвокатов в Турции.

Палата Первой секции Европейского суда присудила ему 100000 евро по данному требованию.

Заявитель потребовал дополнительно 75559,27 евро в отношении рассмотрения дела по статье 43 Конвенции. Он объяснил, что эта сумма складывается из 65978,60 евро, потраченных на гонорары адвокатам и их помощникам и 9580,72 евро прочих расходов, таких как расходы на перевод и дорожные расходы.

214. Власти Турции утверждали, что эти требования явно необоснованны, в частности в отношении размеров гонораров адвокатов.

215. Согласно сложившемуся прецедентному праву Европейского суда судебные расходы и издержки компенсируются по статье 41 Конвенции, только если установлено, что они были действительно понесены, были необходимыми и что их размер является обоснованным (см. Постановление Европейского суда по делу «Санди Таймс против Соединенного Королевства» (Sunday Times v. the United Kingdom) от 6 ноября 1980 г. (справедливая компенсация), Series A, N. 38, p. 13, § 23). Более того, судебные издержки присуждаются только в отношении установленного нарушения (см. Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Бейелер против Италии» (Beyeler v. Italy) (справедливая компенсация) от 28 мая 2002 г., жалоба № 33202/96, § 27).

216. В настоящем деле Европейский суд отметил, что он установил нарушение в отношении нескольких жалоб заявителя по Европейской конвенции (см. выше § 76, 110, 169 и 213). Поэтому Европейский суд отметил, что не все время и не все встречи, за которое основные адвокаты заявителя требуют компенсации, были посвящены исключительно жалобам, в отношении которых Европейский суд установил нарушение.

217. Европейский суд счел, что заявителю должна быть возмещена только часть его судебных расходов, понесенная им в Европейском суде. Учитывая обстоятельства дела, размер гонораров в Соединенном Королевстве и в Турции и сложность некоторых поднятых в жалобе вопросов и исходя из принципа справедливости, Европейский суд счел обоснованным присудить заявителю 100000 евро в отношении жалоб, изложенных всеми его представителями. Эта сумма должна быть переведена на банковские счета, указанные представителями заявителя из Турции и из Соединенного Королевства.

3. Процентная ставка при просрочке платежей

218. Европейский суд счел, что процентная ставка при просрочке платежей должна быть установлена в размере предельной годовой процентной ставки по займам Европейского центрального банка плюс три процента.

НА ЭТИХ ОСНОВАНИЯХ СУД:

1. единогласно отклонил предварительные возражения властей Турции в отношении пунктов 1, 3 и 4 статьи 5 Конвенции;

2. единогласно постановил, что имело место нарушение пункта 4 статьи 5 Конвенции в отношении отсутствия средства правовой защиты, на основании которого заявитель мог определить правомерность его содержания под стражей в полиции;

3. единогласно постановил, что не имело место нарушение пункта 1 статьи 5 Конвенции в отношении ареста заявителя;

4. единогласно постановил, что имело место нарушение пункта 3 статьи 5 Конвенции в отношении того, что заявитель не был незамедлительно доставлен к судье после ареста;

5. постановил одиннадцатью голосами против шести, что имело место нарушение пункта 1 статьи 6 Конвенции в том, что заявитель не был осужден независимым и беспристрастным судом;

6. единогласно постановил, что имело место нарушение пункта 1 статьи 6 Конвенции в совокупности с подпунктами «b» и «c» пункта 3 статьи 6 Конвенции в том, что у заявителя не было справедливого судебного разбирательства;

7. единогласно постановил, что не имело место нарушение статьи 2 Конвенции;

8. единогласно постановил, что не имело место нарушение статьи 14 Конвенции, взятой в совокупности со статьей 2 Конвенции, в отношении приведения в исполнение смертной казни;

9. единогласно постановил, что не имело место нарушение статьи 3 Конвенции в отношении части жалобы, касающейся приведения в исполнение смертной казни;

10. постановил тринадцатью голосами против четырех, что имело место нарушение статьи 3 Конвенции в отношении назначения смертной казни вследствие несправедливого судебного разбирательства;

11. единогласно постановил, что не имело место нарушение статьи 3 Конвенции в отношении условий перевозки заявителя из Кении в Турцию;

12. единогласно постановил, что не имело место нарушение статьи 3 Конвенции в отношении условий содержания заявителя под стражей на острове Имрали;

13. единогласно постановил, что не требуется отдельное рассмотрение остальных частей жалоб заявителя по статьям 7, 8, 9, 10, 13, 14 и 18 Конвенции, отдельно или в совокупности с вышеупомянутыми положениями Европейской конвенции;

14. единогласно постановил, что не имело место нарушение статьи 34 in fine Конвенции;

15. единогласно постановил, что выводы Европейского суда о нарушении статьей 3, 5 и 6 Конвенции сами по себе являются справедливой компенсацией любого причиненного заявителю ущерба;

16. единогласно постановил, что:

a) государство-ответчик обязано в течение трех месяцев в порядке, установленном в § 217 настоящего Постановления, выплатить адвокатам заявителя в качестве компенсации судебных расходов и издержек 120000 (сто двадцать тысяч) евро, подлежащих переводу в новые турецкие лиры или фунты стерлингов, в зависимости от того, где будет произведена выплата, по курсу, действующему на день оплаты, плюс любую сумму налога, который может быть установлен на эту сумму;

b) что с даты истечения вышеуказанного трехмесячного срока до момента выплаты простые проценты должны начисляться на эту сумму в размере, равном минимальному ссудному проценту Европейского Центрального Банка плюс три процента; 17) единогласно отклонил остальные требования заявителя о справедливой компенсации.

Совершено на английском и французском языках и оглашено на открытом заседании во Дворце Прав Человека в г. Страсбурге 12 мая 2005 г.

Пол МАХОНИ

В соответствии с пунктом 2 статьи 45 Конвенции и пунктом 2 правила 74 Регламента Европейского суда к настоящему Постановлению прилагаются следующие особые мнения:

a) частично совпадающее, частично особое мнение судьи Л. Гарлицки;

b) совместное частично особое мнение судей Л. Вильдхабера, Ж.-П. Коста, Л. Кафлиша, Р. Тюрмена, Л. Гарлицки и Х. Боррего Боррего;

c) совместное частично особое мнение судей Ж.-П. Коста, Л. Кафлиша, Р. Тюрмена и Х. Боррего Боррего.

П.Дж.М.

ЧАСТИЧНО СОВПАДАЮЩЕЕ, ЧАСТИЧНО ОСОБОЕ МНЕНИЕ СУДЬИ Л. ГАРЛИЦКИ

I. Статья 3 Конвенции

1. Я пишу это особое мнение, потому что полагаю, что в этом случае Европейский суд должен был постановить в резолютивной части своего Постановления, что статья 3 Конвенции была нарушена, поскольку любое вынесение смертного приговора является per se бесчеловечным и унижающим достоинство обращением, запрещенным Европейской конвенцией. Поэтому я считаю, что хотя заключение большинства о том, что вынесение смертного приговора вслед за несправедливым судебным разбирательством представляет собой нарушение статьи 3 Конвенции, является верным, все же оно не в полной мере решает реальную проблему.

2. Верно то, что заключения большинства было достаточно для того, чтобы установить факт нарушения в настоящем деле, и что не было абсолютной необходимости в том, чтобы дать однозначное заключение по более общему вопросу — о том, следует ли рассматривать приведение в исполнение смертного приговора как бесчеловечное и унижающее достоинство обращение, противоречащее статье 3 Конвенции в любых обстоятельствах. Я признаю, что самоограничение судебной власти обладает многими достоинствами, но я не убежден в том, что это была подходящая возможность для применения данной концепции.

Я полностью отдаю себе отчет в том, что изначальный текст Европейской конвенции разрешал выносить смертный приговор при условии соблюдения гарантий, предусмотренных пунктом 1 статьи 2 Конвенции. Я также осведомлен, что в деле «Серинг против Соединенного Королевства» 1989 года Европейский суд отказался постановить, что новые международные условия позволяют заключить, что исключение, предусмотренное вторым разделом пункта 1 статьи 2 Конвенции, отменено. Сегодня Европейский суд, соглашаясь, что «можно сказать, что смертная казнь в мирное время стала рассматриваться как неприемлемая <...> форма наказания, которая больше не является допустимой по статье 2 Конвенции» (см. § 163 Постановления), тем не менее, как я полагаю, убежден, что даже в изначальном тексте Европейской конвенции нет места для смертного приговора. Но, в то же время, Европейский суд предпочел не использовать формулировку, подразумевающую обязательность данной позиции для всех. По моему мнению, существуют аргументы в пользу того, что в данном деле Европейский суд мог пойти дальше, более того, это следовало сделать.

3. Прежде всего, по существу проблемы разногласий, кажется, нет. Европейский суд был совершенно прав в своем наблюдении, что в течение последних пятнадцати лет территории, на которых расположены государства-члены Совета Европы, стали зоной, свободной от смертной казни, и что такое изменение может быть воспринято как сигнал к соглашению государств-участников Конвенции по вопросу отмены или, по крайней мере, изменения второго предложения пункта 1 статьи 2 Конвенции. Нет необходимости перечислять здесь все относящиеся к данному вопросу изменения, произошедшие в Европе. Достаточно процитировать Заключение Парламентской Ассамблеи Совета Европы 2002 г., где речь шла о том, что в своих недавних резолюциях «она вновь подтвердила свои убеждения в том, что применение смертной казни является бесчеловечным и унижающим достоинство наказанием и нарушением самого основного права, самого права на жизнь, и что высшей мере наказания нет места в цивилизованных, демократических сообществах, управляемых по принципу господства права». Таким образом, сегодня, в 2005 году, осуждение смертной казни стало абсолютным, и даже судебная справедливость высшего порядка не может оправдать вынесение такого приговора. Иными словами, можно сделать вывод, что государства-участники Конвенции на практике согласились изменить второе предложение пункта 1 статьи 2 Конвенции. Единственная проблема заключается в том, кто будет обладать правом объявить в обязывающей манере о том, что такое изменение произошло. Таким образом, проблема не в существе дела, а в юрисдикции (компетенции). Следовательно, остается единственный вопрос: имеет ли Европейский суд право утверждать очевидную истину, а именно то, что смертная казнь сегодня стала бесчеловечным и унижающим достоинство наказанием per se.

4. Отвечая на этот вопрос, необходимо помнить, что Европейская конвенция как международный договор должна применяться и толковаться в соответствии с общими правилами международного права, в частности со статьей 39 Венской конвенции. Таким образом, предполагается, что единственным способом изменить Европейскую конвенцию является соблюдение «обычной процедуры внесения поправок» (см. § 103 - 104 Постановления Европейского суда по делу «Серинг против Соединенного Королевства» и § 164 - 165 настоящего Постановления).

Однако Конвенция представляет собой совершенно особый вид международного документа, и его существо и процесс применения во многих отношениях более близок существу и процессу применения национальных конституций, а не «типичных» международных договоров. Европейский суд всегда полагал Конвенцию живым документом, который должен толковаться в свете обстоятельств сегодняшнего дня. Результатом этого могут стать (и, собственно говоря, во множестве случаев уже становились) судебные модификации изначального значения текста Европейской конвенции. С этой точки зрения, роль Европейского суда не слишком отличается от роли национальных конституционных судов, полномочия которых состоят не только в защите положений конституции, посвященных правам человека, но и совершенствовании этих положений. Страсбургский суд неоднократно демонстрировал подобный творческий подход к тексту Европейской конвенции, постановляя, что права и свободы, гарантируемые Европейской конвенцией, применимы к ситуациям, не предусмотренным ее первыми составителями. Таким образом, правомерно полагать, что пока государства-участники Конвенции не отвергли прямо то или иное судебное толкование Европейской конвенции (как произошло в отношении высылки иностранцев, которая стала предметом регулирования Протоколов № 4 и 7 к Конвенции), Европейский суд обладает правом определять действительное значение слов и словосочетаний, составивших текст Европейской конвенции более пятидесяти лет назад. В любом случае — это относится и к смертной казни — Европейский суд может действовать таким образом, если его толкование согласуется с ценностями и стандартами, признанными государствами-участниками Конвенции.

5. Европейский суд никогда не отрицал, что подобный «подход живого документа» может привести к судебному установлению новых, более высоких стандартов защиты прав человека. Однако в том, что касается смертной казни, он принял (в Постановлении Европейского суда по делу «Серинг против Соединенного Королевства») «доктрину преимущественного права». Как я уже отмечал выше, Европейский суд решил, что поскольку государства-участники Конвенции избрали для решения проблемы смертной казни путь принятия официальных поправок к Европейской конвенции, это стало прерогативой государств-участников Конвенции, и Европейский суд не имел возможности применять доктрину живого документа.

Я не уверен, что такая интерпретация была верной для дела «Серинг против Соединенного Королевства» и что она применима в настоящем Постановлении по делу «Оджалан против Турции».

Постановление по делу «Серинг против Соединенного Королевства» было основано на том факте, что, хотя Протокол № 6 к Конвенции предусматривал отмену смертной казни, в 1989 году некоторые государства-участники Конвенции его еще не ратифицировали. Таким образом, со стороны Европейского суда было бы преждевременным занимать какую-либо общую позицию касательно совместимости смертной казни с Конвенцией. Сейчас большинство выдвигает практически такой же аргумент относительно Протокола № 13 к Конвенции, который находится в процессе ратификации.

Но это может всего лишь свидетельствовать о колебаниях со стороны некоторых государств-участников Конвенции по поводу того, какой момент будет наилучшим для окончательной отмены смертной казни. В то же самое время не может быть никаких сомнений в том, что на европейском уровне существует консенсус относительно бесчеловечности смертной казни. Следовательно, тот факт, что правительства и политики готовят официальную поправку к Конвенции, можно толковать, скорее, как свидетельство того, что смертная казнь больше не может существовать, чем как решение, препятствующее Европейскому суду поступать по собственной инициативе.

Поэтому меня не убеждает то, что большинство повторило подход, примененный в деле «Серинг против Соединенного Королевства». Я не думаю, что существуют какие-либо юридические препятствия к тому, чтобы Европейский суд принял решение с учетом самой сути смертной казни.

6. Такое решение имело бы всеобщее применение; в частности оно в принципе запрещало бы выносить смертный приговор не только в мирное, но и в военное время или во время различных ситуаций, приближенных к войне. Однако это не должно мешать Европейскому суду принять решение сегодня. Конечно, в истории Европы были примеры таких войн, как Вторая мировая, во время (или после) которых применение смертной казни было оправдано. Тем не менее, я не считаю, что современное толкование Конвенции должно предусматривать подобные исключения: было бы крайне наивным полагать, что в случае возникновения конфликта подобного масштаба Конвенция в целом сможет сохраниться, даже если совершить уступки по вопросу толкования смертной казни. С другой стороны, в случае войны или вооруженного конфликта местного значения — а именно таковые и происходили в Европе на протяжении последних пяти десятилетий, — международное сообщество может и должно настаивать на соблюдении основных общечеловеческих ценностей, inter alia, на запрещении смертной казни. Те же аргументы должны применяться в отношении других «войн», в частности, «войны с терроризмом», в которых сегодня нет места для смертной казни (см. пункт 2 статьи X «Руководящих принципов по правам человека и борьбе с терроризмом», изданных Комитетом министров Совета Европы в 2002 г.).

Более того, примечательно, что, как свидетельствует Статут недавно образованного Международного уголовного суда, международное сообщество придерживается мнения, что можно вести процессы даже по самым ужасным преступлениям, не прибегая к смертной казни.

7. В течение последних пятнадцати лет несколько Конституционных Судов в Европе принимали решения по поводу смертной казни. Суды Венгрии, Литвы, Албании и Украины без колебаний постановили, что смертная казнь более не разрешена согласно Конституциям соответствующих стран, даже если в их тексте это четко не отражено. Тем не менее, Конституционные Суды заняли позицию, согласно которой неспособность исполнительной ветви власти принять четкое решение по данному вопросу не является препятствием для судебной ветви власти. Похожий подход был применен Конституционным судом ЮАР.

Я полностью убежден в том, что Европейский суд по правам человека должен был пойти по тому же пути, вынося Постановление по делу «Оджалан против Турции».

II. Пункт 1 статьи 6 Конвенции

К моему сожалению, я не могу присоединиться к большинству и признать нарушение пункта 1 статьи 6 Конвенции на основании того, что заявитель не представал перед независимым и беспристрастным судом. Мои взгляды по этому вопросу изложены в совместном частично особом мнении, которое я разделяю с Л. Вильдхабером, Ж.-П. Коста, Л. Кафлишем, Р. Тюрменом и Дж. Боррего Боррего.

СОВМЕСТНОЕ ЧАСТИЧНО ОСОБОЕ МНЕНИЕ СУДЕЙ Л. ВИЛЬДХАБЕРА, Ж.-П. КОСТА, Л. КАФЛИША, Р. ТЮРМЕНА, Л. ГАРЛИЦКИ И Х. БОРРЕГО БОРРЕГО

1. Большинство судей Европейского суда постановило, что в данном деле суд государственной безопасности вилайета Анкара не был независимым и беспристрастным судом в силу присутствия в коллегии судей военного судьи. Мы не согласны с данным заключением по нижеследующим причинам.

2. Действительно, со времени дела «Инчал против Турции» (см. Постановление Европейского суда по делу «Инчал против Турции» ({Incal} v. Turkey) от 9 июня 1998 г., Reports 1998-IV, p. 1548) в подобных делах Европейский суд следовал принципу, согласно которому заявитель имеет правомерные основания сомневаться в независимости и беспристрастности суда государственной безопасности, если в суде, помимо двух гражданских судей, заседает военный судья. В деле «Инчал против Турции» мнения членов Европейского суда разделились, и решение было принято двенадцатью голосами против восьми (см. противоположную точку зрения во мнении судей, оказавшихся в меньшинстве, Reports 1998-IV, pp. 1578 и 1579).

3. Также верно, что Европейский суд следовал прецеденту, установленному в деле «Инчал против Турции», в ряде Постановлений (в том числе Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Сюрек против Турции (N 1)» ({Surek} v. Turkey (No. 1)), жалоба № 26682/95, ECHR 1999-IV — см. Заявление Л. Вильдхабера и особое мнение Ф. Гюльчюклю ({Golcuklu})).

4. Однако ситуация изменилась. В течение весьма короткого времени Турция предприняла действия, направленные на исправление нарушений, согласно Постановлению Европейского суда по делу «Инчал против Турции» и без колебаний изменила Конституцию (а впоследствии и законодательство). Согласно внесенным изменениям, только гражданские судьи могут заседать в судах государственной безопасности (которые с тех пор были отменены). К 18 июня 1999 г. поправка уже была внесена в Конституцию Турции, а изменения законодательства последовали спустя всего лишь четыре дня и немедленно вступили в силу (см. § 53 и 54 Постановления по настоящему делу). Желательно, чтобы все государства-участники Конвенции выполняли постановления Европейского суда в течение такого разумного периода времени.

5. Изменение законодательства было немедленно применено в деле заявителя: третий гражданский судья заменил военного судью спустя день после того, как поправка вступила в силу. Следует отметить, что новый судья присутствовал во время судебного разбирательства от начала до конца; присутствовал на всех слушаниях суда государственной безопасности с начала судебного разбирательства; что суд государственной безопасности отметил, что он ознакомился с материалами дела и расшифровкой стенограммы (см. § 44 Постановления) и что, наконец, он имел возможность запросить дополнительные доказательства или ходатайствовать о новом расследовании.

6. Таким образом, вердикт и приговор суда государственной безопасности были вынесены судом, полностью состоящим из гражданских судей, все трое из которых участвовали в процессе от начала до конца. Сказать, что из-за присутствия военного судьи, который был заменен согласно новым правилам (введенным во исполнение требований прецедентного права Европейского суда по правам человека), суд государственной безопасности выглядел зависимым и пристрастным, означало бы зайти слишком далеко. Это было бы несправедливо и не соответствовало бы действительности, по крайней мере, по нашему мнению.

7. По этой причине мы считаем более мудрым подход Европейского суда в деле «Имрек против Турции». В этом деле в аналогичных обстоятельствах и с учетом положительной реакции турецких властей на линию действий в деле «Инчал против Турции» Европейский суд постановил, что жалоба была очевидно необоснованной, так как проблема была решена заменой военного судьи гражданским во время судебного разбирательства (см. Решение о неприемлемости от 28 января 2003 г., жалоба № 57175/00).

8. Кроме того, что касается дела «Оджалан против Турции», не отказываясь от принципов, выраженных в Постановлении Европейского суда по делу «Инчал против Турции», трудно согласиться с § 116 Постановления. В нем заявитель назван гражданским лицом (или лицом, приравненным к гражданскому). Однако он был обвинен в подстрекательстве к тяжким преступлениям террористического характера, повлекшим за собой смерть тысяч людей, причем с некоторыми из этих обвинений заявитель согласился. Столь же верно будет назвать его полевым командиром, что имеет большое значение для оценки того факта, что в начале процесса один из трех членов суда, перед которым предстал заявитель, сам был представителем армии.

9. Системе, основанной на принципе субсидиарности, неотъемлемым образом присуще сотрудничество между наднациональным судебным органом (таким, как Европейский суд) и государствами-участниками Конвенции, придерживающимися такой системы. Навязывание слишком высоких стандартов не кажется нам наилучшим способом обеспечения подобного сотрудничества или выражения удовлетворенности сотрудничающими государствами-участниками Конвенции.

СОВМЕСТНОЕ ЧАСТИЧНО ОСОБОЕ МНЕНИЕ СУДЕЙ Ж.-П. КОСТА, Л. КАФЛИША, Р. ТЮРМЕНА И Х. БОРРЕГО БОРРЕГО

В § 175 Постановления большинство выражает мнение о том, что «вынесение смертного приговора <...> в результате несправедливого судебного разбирательства судом, независимость и беспристрастность которого подвергаются сомнению, является бесчеловечным обращением <...>».

Прежде всего, мы не согласны с большинством судей в том, что суд, который вынес приговор А. Оджалану, не был независимым и беспристрастным. Однако, даже если бы он таковым был, мы не считаем, что это представляет собой нарушение статьи 3 Конвенции.

Большинство судей признает, что статью 3 Конвенции нельзя толковать в смысле запрета смертной казни, поскольку это бы отменило четкую формулировку статьи 2 Конвенции (см. § 162 Постановления). Иными словами, согласно мнению большинства, в то время как сам по себе смертный приговор не является нарушением статьи 3 Конвенции, ее нарушением является процессуальное нарушение в части беспристрастности и независимости суда, выносящего смертный приговор.

Согласно прецедентному праву Европейского суда, страх и страдания, вызванные отсутствием беспристрастности и независимости суда, должны рассматриваться, скорее, по статье 6 Конвенции, а не по статье 3 Конвенции.

«<...> Точка зрения обвиняемого является существенной, но не решающей в вопросе о том, есть ли правомерные основания опасаться зависимости и пристрастности конкретного суда» (см. Постановление Европейского суда по делу «Инчал против Турции» (Incal v. Turkey) от 9 июня 1998 г., Reports of Judgments and Decisions 1998-IV, pp. 1572 — 1573, § 71). «<...> У заявителя были правомерные основания опасаться, что <...> один из судей <...> является военным судьей» (ibid., § 72). Аналогичные высказывания содержатся в деле «Чираклар против Турции» (см. Постановление Европейского суда по делу «Чираклар против Турции» ({Ciraklar} v. Turkey) от 28 октября 1998 г., Reports 1998-VII, § 38 и 40) и в большом числе других постановлений. Во всех этих Постановлениях Европейский суд установил, что вследствие страха, вызванного присутствием военного судьи, имело место нарушение статьи 6 Конвенции.

Более того, бесчеловечное обращение в смысле статьи 3 Конвенции должно включать в себя минимальный уровень жестокости. Заявитель должен доказать вне всяких сомнений, что он испытывал страх и страдания, достигающие порогового уровня, предусмотренного статьей 3 Конвенции (см., mutatis mutandis, Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «V. против Соединенного Королевства» (V. v. the United Kingdom), жалоба № 24888/94, ECHR 1999-IX). В настоящем деле отсутствуют доказательства того, что заявитель испытывал страх и страдания, достигшие необходимого порогового уровня, вследствие пристрастности и зависимости со стороны суда. Как указано в § 39 Постановления, во время судебного разбирательства заявитель согласился с основным обвинением, выдвинутым против него по статье 125 Уголовного кодекса Турции, то есть с тем, что он совершил действия, направленные на отделение части территории государства-ответчика. Он также признал свою политическую ответственность как лидера КРП за общую стратегию этой партии и рассматривал вопрос о создании отдельного государства на территории турецкого государства. Он знал, какие обвинения были выдвинуты против него и каким будет наказание (статьей 125 Уголовного кодекса Турции предусмотрено только одно наказание). Он также открыто высказал, что принимает полномочия суда государственной безопасности.

В таких обстоятельствах присутствие военного судьи на ранних стадиях судебного разбирательства вряд ли могло стать причиной страха и страданий, достигающих порогового уровня, который представляет собой нарушение статьи 3 Конвенции.

Более того, для угрозы бесчеловечного обращения должен присутствовать «реальный риск». Простой вероятности самой по себе недостаточно (см. Постановление Европейского суда по делу «Вильвараджа и другие против Соединенного Королевства» (Vilvarajah and Others v. the United Kingdom) от 30 октября 1991 г., Series A, № 215, § 111). Угроза должна быть «достаточно реальной и непосредственной» (см. Постановление Европейского суда по делу «Кэмпбелл и Козанс против Соединенного Королевства» (Campbell and Cosans v. the United Kingdom) от 25 февраля 1982 г., Series A, № 48, § 26). «Необходимо доказать, что риск является реальным» (см. Постановление Европейского суда по делу «H.L.R. против Франции» (H.L.R. v. France) от 29 апреля 1997 г., Reports 1997-III, § 40).

В настоящем деле нет оснований полагать, что имел место реальный и непосредственный риск того, что заявитель будет казнен, по следующим причинам:

a) С 1984 года в Турции не применяется смертная казнь.

b) Власти Турции официальным сообщением, переданным Европейскому суду, согласились с Решением бывшей Первой секции по правилу 39 Регламента Суда и отложили казнь А. Оджалана (см. § 5 Постановления).

c) В соответствии с Решением по правилу 39 Регламента Суда власти Турции не направили дело заявителя в парламент для одобрения смертного приговора (по Конституции Турции смертный приговор может быть приведен в исполнение только после принятия парламентом акта об одобрении приговора). Иными словами, процесс приведения в исполнение смертного приговора так и не начался. В подобных обстоятельствах невозможно прийти к заключению о том, что для А. Оджалана существовала реальная угроза приведения смертной казни в исполнение в период между Решением турецкого суда и отменой смертной казни в Турции.

В деле «Серинг против Соединенного Королевства» Европейский суд постановил, mutatis mutandis, что бесчеловечное обращение не имело место до тех пор, пока власти Соединенного Королевства выполняли предварительные судебные меры, указанные страсбургскими органами (дело «Серинг против Соединенного Королевства», § 111). Подобные соображения должны применяться и в настоящем деле. Поскольку власти Турции согласились выполнять Решение по правилу 39 Регламента Суда, «достаточно реальная и непосредственная» угроза казни заявителя никогда не имела места.

В деле «Чинар против Турции» (см. Решение Европейской комиссии по делу «Чинар против Турции» (Cinar v. Turkey) от 5 сентября 1994 г., жалоба № 17864/91, DR, 79-B, p. 5), заявитель утверждал, что была нарушена статья 3 Конвенции из-за того, что его смертный приговор, ставший окончательным 20 октября 1987 г., был передан в Великое национальное собрание на утверждение и Великое национальное собрание не приняло никакого решения до 1991 г. Таким образом, он был подвержен воздействию камеры смертников.

Европейская Комиссия отклонила эту жалобу на том основании, что смертные приговоры не приводились в Турции в исполнение с 1984 года и риск применения этого наказания был иллюзорным.

Мы не можем согласиться с тем, что в настоящем деле риск казни заявителя был более реален, чем в деле «Чинар против Турции».

Политическое прошлое заявителя не увеличило риск его казни, как это предполагается в Постановлении (см. § 72). Напротив, оно сделало его менее уязвимым в связи с возможными политическими последствиями его казни. Это мнение подтверждает тот факт, что в парламенте имел место квазиконсенсус среди всех политических партий о том, чтобы не приводить смертный приговор в исполнение. Политический консенсус очевиден на основании того факта, что парламент отменил смертную казнь Законом № 4771, который был принят значительным большинством голосов и опубликован 9 августа 2002 г. (см. § 51 Постановления). Более того, 12 ноября 2003 г. Турция ратифицировала Протокол № 6 к Конвенции.

По всем этим причинам мы приходим к заключению, что вынесение судом государственной безопасности смертного приговора не повлекло за собой нарушения статьи 3 Конвенции.

EUROPEAN COURT OF HUMAN RIGHTS

CASE OF {OCALAN} v. TURKEY (Application No. 46221/99)

JUDGMENT <*>

---

<*> This judgment is final but may be subject to editorial revision.

In the case of {Ocalan} v. Turkey,

The European Court of Human Rights, sitting as a Grand Chamber composed of:

Mr L. Wildhaber, President,

Mr C.L. Rozakis,

Mr J.-P. Costa,

Mr G. Ress,

Sir Nicolas Bratza,

Mrs E. Palm,

Mr L. Caflisch,

Mr L. Loucaides,

Mr {R. Turmen},

Mrs {V. Straznicka},

Mr P. Lorenzen,

Mr V. Butkevych,

Mr J. Hedigan,

Mr M. Ugrekhelidze,

Mr L. Garlicki,

Mr J. Borrego Borrego,

Mrs A. Gyulumyan, judges,

and Mr P.J. Mahoney, Registrar,

Having deliberated in private on 9 June 2004 and on 19 January 2005,

Delivers the following judgment, which was adopted in its final form, after further consideration, on 22 April 2005.

PROCEDURE

1. The case originated in an application (No. 46221/99) against the Republic of Turkey lodged with the Court under Article 34 of the Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms («the Convention») by a Turkish national, Mr Abdullah {Ocalan} («the applicant»), on 16 February 1999.

2. The applicant was represented by Sir Sydney Kentridge, Mr Mark Muller and Mr Timothy Otty, who are London barristers, and Ms Aysel {Tugluk} of the Istanbul Bar. The Turkish Government («the Government») were represented by their co-Agents in the present case Mr {Sukru} Alpaslan, of the Istanbul Bar, and Mr {Munci Ozmen}.

3. The applicant alleged, in particular, violations of various provisions of the Convention, namely Articles 2 (right to life), 3 (prohibition of ill-treatment), 5 (right to liberty and security), 6 (right to a fair trial), 7 (no punishment without law), 8 (right to respect for private and family life), 9 (freedom of thought, conscience and religion), 10 (freedom of expression), 13 (right to an effective remedy), 14 (prohibition of discrimination), 18 (limitation on use of restrictions on rights) and 34 (right of individual application).

4. The application was allocated to the First Section of the Court (Rule 52 § 1 of the Rules of Court).

5. On 4 March 1999 the Court requested the Government to take interim measures within the meaning of Rule 39 of the Rules of Court, notably to ensure that the requirements of Article 6 were complied with in proceedings which had been instituted against the applicant in the State Security Court and that the applicant was able to exercise his right of individual application to the Court effectively through lawyers of his own choosing.

On 8 March 1999 the respondent Government lodged their observations. The applicant's representatives did likewise on 12 March 1999.

On 23 March 1999 the Court invited the Government to clarify specific points concerning the measures that had been taken pursuant to Rule 39 to ensure that the applicant had a fair trial.

On 9 April 1999 the legal adviser at the Turkish Permanent Delegation to the Council of Europe stated that the Government were not prepared to reply to the Court's questions, as they went far beyond the scope of interim measures within the meaning of Rule 39.

On 29 April 1999 the Court decided to communicate the application to the Government for their observations on its admissibility and merits.

The Government lodged their observations on 31 August 1999. The applicant lodged his observations in reply on 27 September and 29 October 1999.

On 2 July 1999 one of the applicant's representatives requested the Court to invite the Government to «stay the decision to execute the death penalty imposed on the applicant on 29 June 1999 until the Court has decided the merits of his complaints».

On 6 July 1999 the Court decided that the request for Rule 39 to be applied could be considered if the applicant's sentence was upheld by the Court of Cassation. On 30 November 1999 the Court decided to indicate the following interim measure to the Government:

«The Court requests the respondent State to take all necessary steps to ensure that the death penalty is not carried out so as to enable the Court to proceed effectively with the examination of the admissibility and merits of the applicant's complaints under the Convention.»

6. A hearing concerning both the admissibility and the merits of the complaints (Rule 54 § 4) took place in public in the Human Rights Building, Strasbourg, on 21 November 2000.

7. By a decision of 14 December 2000 the application was declared partly admissible by a Chamber from that Section composed of the following judges: Mrs E. Palm, Ms W. Thomassen, Mr Gaukur {Jorundsson}, Mr {R. Turmen}, Mr {C. Birsan}, Mr J. Casadevall and Mr R. Maruste, and Mr M. O'Boyle, Section Registrar.

8. The Chamber delivered its judgment on 12 March 2003. It held unanimously that there had been a violation of Article 5 § 4 of the Convention on account of the lack of a remedy by which the applicant could have the lawfulness of his detention in police custody determined; unanimously that there had been no violation of Article 5 § 1 of the Convention; unanimously that there had been a violation of Article 5 § 3 of the Convention on account of the failure to bring the applicant before a judge promptly after his arrest; by six votes to one that there had been a violation of Article 6 § 1 of the Convention in that the applicant had not been tried by an independent and impartial tribunal; unanimously that there had been a violation of Article 6 § 1, taken together with Article 6 § 3 (b) and (c) of the Convention, in that the applicant had not had a fair trial; unanimously that there had been no violation of Article 2 of the Convention; unanimously that there had been no violation of Article 14, taken together with Article 2, as regards the implementation of the death penalty; unanimously that there had been no violation of Article 3 of the Convention as regards the complaint relating to the implementation of the death penalty; by six votes to one that there had been a violation of Article 3 on account of the imposition of the death penalty following an unfair trial; unanimously that there had been no violation of Article 3 of the Convention either as regards the conditions in which the applicant had been transferred from Kenya to Turkey or the conditions of his detention on the island of {Imrali}; unanimously that no separate examination was necessary of the applicant's remaining complaints under Articles 7, 8, 9, 10, 13, 14 and 18 of the Convention, taken individually or together with the aforementioned provisions of the Convention; and unanimously that there had been no violation of Article 34 in fine of the Convention. A partly dissenting opinion by Mr {R. Turmen} was annexed to the judgment.

9. On 9 June 2003 the applicant and on 11 June 2003 the Government requested that the case be referred to the Grand Chamber, in accordance with Article 43 of the Convention and Rule 73.

On 9 July 2003 a panel of the Grand Chamber decided to refer the case to the Grand Chamber.

10. The composition of the Grand Chamber was determined according to the provisions of Article 27 §§ 2 and 3 of the Convention and Rule 24. In accordance with Article 23 § 7 of the Convention and Rule 24 § 4, Mrs E. Palm continued to sit in the case following the expiry of her term of office.

11. The applicant and the Government each filed observations on the merits and written comments on each other's observations.

12. A hearing took place in public in the Human Rights Building, Strasbourg, on 9 June 2004 (Rule 59 § 3).

There appeared before the Court:

(a) for the Government

Mr {S. Alpaslan}, co-Agent,

Mr {M. Ozmen}, co-Agent;

Mr {E. Iscan},

Ms {I. Altintas},

Ms B. Ari,

Ms {B. Ozaydin},

Mr {A. Cicek},

Mr M. Tire,

Mr {K. Tambasar},

Mr {N. Ustuner},

Mr {B. Caliskan},

Mr {O. Nalcioglu},

Ms N. Erdim, Advisers;

(a) for the applicant

Sir Sydney Kentridge Q.C.,

Mr M. Muller,

Mr T. Otty,

Ms {A. Tugluk}, Counsel,

Mr K. Yildiz,

Mr M. Sakhar,

Mr {I. Dundar},

Mr F. Aydinkaya,

Mr L. Chralambous,

Ms A. Stock, Advisers.

The Court heard addresses by Sir Sydney Kentridge, Mr Muller, Mr Otty, Ms {Tugluk} and Mr Alpaslan.

THE FACTS

I. The circumstances of the case

13. The applicant is a Turkish national who was born in 1949 and is currently being held in {Imrali} Prison (Mudanya, Bursa, Turkey). Prior to his arrest he was the leader of the Workers' Party of Kurdistan («the PKK»).

The facts of the case, as submitted by the parties, may be summarised as follows.

A. The applicant's arrest and transfer to Turkey

14. On 9 October 1998 the applicant was expelled from Syria, where he had been living for many years. He arrived the same day in Greece, where the Greek authorities requested him to leave Greek territory within two hours and refused his application for political asylum. On 10 October 1998 the applicant travelled to Moscow in an aircraft that had been chartered by the Greek secret services. His application for political asylum in Russia was accepted by the Duma, but the Russian Prime Minister did not implement that decision.

15. On 12 November 1998 the applicant went to Rome where he made an application for political asylum. The Italian authorities initially detained him but subsequently placed him under house arrest. Although they refused to extradite him to Turkey, they also rejected his application for refugee status and the applicant had to bow to pressure for him to leave Italy. After spending either one or two days in Russia he returned to Greece, probably on 1 February 1999. The following day (2 February 1999) the applicant was taken to Kenya. He was met at Nairobi Airport by officials from the Greek Embassy and put up at the Greek Ambassador's residence. He lodged an application with the Greek Ambassador for political asylum in Greece, but never received a reply.

16. On 15 February 1999 the Kenyan Ministry of Foreign Affairs announced that Mr {Ocalan} had been on board an aircraft that had landed at Nairobi on 2 February 1999 and had entered Kenyan territory accompanied by Greek officials without declaring his identity or going through passport control. The announcement added that the Minister of Foreign Affairs had summoned the Greek Ambassador in Nairobi in order to elicit information about the applicant's identity. After initially stating that the person concerned was not Mr {Ocalan}, on being pressed by the Kenyan authorities the Ambassador had gone on to acknowledge that it was in fact him. The Minister of Foreign Affairs had been informed by the Greek Ambassador that the authorities in Athens had agreed to arrange for Mr {Ocalan's} departure from Kenya.

The Kenyan Minister of Foreign Affairs also said that Kenyan diplomatic missions overseas had been the target of terrorist attacks and that the applicant's presence in Kenya constituted a major security risk. In those circumstances, the Kenyan Government were surprised that Greece, a State with which it enjoyed friendly relations, could knowingly have put Kenya in such a difficult position, exposing it to suspicion and the risk of attacks. Referring to the Greek Ambassador's role in the events, the Kenyan Government said that they had serious reservations about his credibility and requested his immediate recall.

The Kenyan Minister of Foreign Affairs added that the Kenyan authorities had played no part in the applicant's arrest and had had no say in the choice of his final destination. The Minister had not been informed of any operations by Turkish forces at the time of the applicant's departure and there had been no consultations between the Kenyan and Turkish Governments on the subject.

17. On the final day of his stay in Nairobi, the applicant was informed by the Greek Ambassador after the latter had returned from a meeting with the Kenyan Minister of Foreign Affairs that he was free to leave for the destination of his choice and that the Netherlands was prepared to accept him.

On 15 February 1999 Kenyan officials went to the Greek Embassy to take the applicant to the airport. The Greek Ambassador said that he wished to accompany the applicant to the airport in person and a discussion between the Ambassador and the Kenyan officials ensued. In the end, the applicant got into a car driven by a Kenyan official. On the way to the airport the car in which the applicant was travelling left the convoy and, taking a route reserved for security personnel in the international transit area of Nairobi Airport, took him to an aircraft in which Turkish officials were waiting for him. The applicant was then arrested after boarding the aircraft at approximately 8 p.m.

18. The Turkish courts had issued seven warrants for Mr {Ocalan's} arrest and a wanted notice («red notice») had been circulated by Interpol. In each of those documents the applicant was accused of founding an armed gang in order to destroy the territorial integrity of the Turkish State and of instigating various terrorist acts that had resulted in loss of life.

On the flight from Kenya to Turkey the applicant was accompanied by an army doctor from the moment of his arrest. A video recording and photographs taken of Mr {Ocalan} in the aircraft for use by the police were leaked to the press and published. In the meantime, the inmates of {Imrali} Prison were transferred to other prisons.

19. The applicant was kept blindfolded throughout the flight except when the Turkish officials wore masks. The blindfold was removed directly the officials put their masks on. According to the Government, the blindfold was removed as soon as the aircraft entered Turkish airspace.

The applicant was taken into custody at {Imrali} Prison on 16 February 1999. On the journey from the airport in Turkey to {Imrali} Prison he wore a hood. On photographs that were taken on the island of {Imrali} in Turkey, the applicant appears without a hood or blindfold. He later said that he had been given tranquillisers, probably at the Greek Embassy in Nairobi.

B. Police custody on the island of {Imrali}

20. From 16 February 1999 onwards the applicant was interrogated by members of the security forces. On 20 February 1999 a judge ruled on the basis of information in the case file that he should remain in police custody for a further three days as the interrogation had not been completed.

21. Judges and prosecutors from the Ankara State Security Court arrived on the island of {Imrali} on 21 February 1999.

22. According to the applicant, on 22 February 1999 sixteen lawyers instructed by his family applied to the State Security Court for permission to see him. They were told orally that only one lawyer would be allowed access. Lawyers who went to Mudanya (the embarkation point for the island of {Imrali}) on 23 February 1999 were told by the administrative authorities that they could not visit the applicant. The applicant also alleged that his lawyers were harassed by a crowd at the instigation of plain-clothes police officers or at least with their tacit approval.

23. As soon as the applicant's detention began, the island of {Imrali} was decreed a prohibited military zone. According to the applicant, the security arrangements in his case were managed by a «crisis desk» set up at Mudanya. It was the crisis desk that was responsible for granting lawyers and other visitors access to the applicant. According to the Government, special measures were taken to ensure the applicant's safety. He had many enemies who might have been tempted to make an attempt on his life. Likewise according to the Government, it was for security reasons that lawyers were searched.

24. On 22 February 1999 the Public Prosecutor at the Ankara State Security Court questioned the applicant and took a statement from him as an accused. The applicant told the prosecutor that he was the founder of the PKK and its current leader. Initially, his and the PKK's aim had been to found an independent Kurdish State, but with the passage of time they had changed their objective and sought to secure a share of power for the Kurds as a free people who had played an important role in the founding of the Republic. The applicant confessed that village guards were a prime target for the PKK. He also confirmed that the PKK had used violent methods against civilians, in particular from 1987 onwards; he was personally opposed to such methods and had tried in vain to prevent their being used. He told the prosecutor that the warlords who wanted to seize power within the PKK had exerted part of their pressure on the Kurdish population; some of these warlords had been tried and found guilty by the PKK and had been executed with his personal approval. He acknowledged that the Turkish Government's estimate of the number of those killed or wounded as a result of the PKK's activities was fairly accurate; that the actual number might even be higher; and that he had ordered the attacks as part of the armed struggle being waged by the PKK. He added that he had decided in 1993 to declare a ceasefire, acting on a request by the Turkish President, Mr {Ozal}, which had been conveyed to him by the Kurdish leader Celal Talabani. The applicant also told the prosecutor that after leaving Syria on 9 October 1998 he had gone first to Greece and then to Russia and Italy. When the latter two countries refused to grant him the status of political refugee, he had been taken to Kenya by the Greek secret services.

C. Appearance before a judge and pre-trial detention

25. On 23 February 1999 the applicant appeared before a judge of the Ankara State Security Court, who ordered that he should be detained pending trial. The applicant did not apply to the State Security Court to have that decision set aside. Before the judge he repeated the statement he had made to the prosecutor. He said that decisions taken within the PKK were submitted to him as founder and leader of the organisation for final approval. In the period from 1973 to 1978 the PKK's activities had been political. In 1977 and 1978 the PKK had organised armed attacks on the {agalar} (major landowners). In 1979, following a visit by the applicant to Lebanon, the PKK had begun its paramilitary preparations. Since 1984 the PKK had carried on an armed struggle within Turkey. The regional leaders decided on armed actions and the applicant confirmed the general plan for such actions. He had taken the strategic and tactical decisions for the organisation as a whole. The units had carried out the decisions.

D. Contacts with the outside world during the judicial investigation and conditions at {Imrali} Prison

26. On the day after the applicant's arrival in Turkey his Turkish lawyer, Mr Feridun {Celik}, asked to visit him. He was prevented by members of the security forces from leaving the premises of the {Diyarbakir} Human Rights Association and was subsequently arrested together with seven other lawyers.

27. At Istanbul Airport on 17 February 1999 Ms {Bohler}, Ms Prakken and their partner Mr Koppen were refused leave to enter Turkey to visit the applicant, on the grounds that they could not represent him in Turkey and that Ms {Bohler's} past history (she was suspected of having campaigned against Turkey's interests and of having taken part in meetings organised by the PKK) created a risk of prejudice to public order in Turkey.

28. On 25 February 1999 the applicant was able to talk to two of the sixteen lawyers who had asked to see him, Mr {Z. Okcuoglu} and Mr H. Korkut. The first conversation took place in the presence of a judge and of members of the security forces wearing masks. The latter decided that it should not last longer than twenty minutes. The record of that conversation was handed over to the State Security Court. The applicant's other representatives were given leave to have their authority to act before the Court signed and to see their client later.

29. During the preliminary investigation between 15 February 1999, when the applicant was arrested, and 24 April 1999, when the trial began, the applicant had twelve meetings in private with his lawyers. The dates and duration of the meetings were as follows: 11 March (45 minutes), 16 March (1 hour), 19 March (1 hour), 23 March (57 minutes), 26 March (1 hour, 27 minutes), 2 April (1 hour), 6 April (1 hour), 8 April (61 minutes), 12 April (59 minutes), 15 April (1 hour), 19 April (1 hour) and 22 April (1 hour).

30. According to the applicant, his conversations with his lawyers were monitored from behind glass panels and filmed with a video camera. After the first two short visits the applicant's contact with his lawyers was restricted to two visits a week, lasting an hour each. On each visit the lawyers were searched five times and required to fill in a very detailed questionnaire. Likewise according to the applicant, he and his advisers were not allowed to exchange documents or take notes at their meetings. The applicants' representatives were unable to give him either a copy of his case file (other than the bill of indictment, which was served by the prosecution) or any other material which would allow the applicant to prepare his defence.

31. According to the Government, no restrictions were placed on the applicant as regards either the number of visits by his lawyers or their duration. Apart from the first visit, which took place under the supervision of a judge and members of the security forces, the meetings were held subject to the restrictions provided for in the Code of Criminal Procedure. In order to ensure their safety, the lawyers were taken to the island of {Imrali} by boat after embarking at a private quay. Hotel rooms were booked for them near the embarkation point. Likewise according to the Government, no restrictions were placed on the applicant's correspondence.

32. In the meantime, on 2 March 1999, delegates of the European Committee for the Prevention of Torture and Inhuman or Degrading Treatment or Punishment («the CPT») visited {Imrali} Prison. In a letter of 22 March 1999 to the representatives of the Turkish Government they indicated that the applicant was physically in good health and his cell was comfortable. The CPT drew the Government's attention to the fact that the applicant's solitary confinement and his limited access to the open air could affect him psychologically.

33. The CPT delegates' next visited {Imrali} Prison, where the applicant is the sole inmate, as part of their mission to Turkey from 2 to 14 September 2001. The delegates found that the cell occupied by the applicant was large enough to accommodate a prisoner and equipped with a bed, table, armchair and bookshelves. It also had an air-conditioning system, washing and toilet facilities and a window overlooking an inner courtyard. The applicant had access to books, newspapers and a radio, but not to television programmes or a telephone. However, he received twice daily medical checks by doctors and, in principle, was visited by his lawyers once a week.

34. On its visit of 16 — 17 February 2003 the CPT noted that visits to the applicant by his lawyers and members of his family were often cancelled owing to adverse weather conditions and inadequate means of transport.

E. Trial at the State Security Court

35. In a bill of indictment preferred on 24 April 1999 (and joined to several others that had been drawn up in the applicant's absence by various public prosecutors' offices between 1989 and 1998) the Public Prosecutor at the Ankara State Security Court accused the applicant of activities carried out for the purpose of bringing about the secession of part of the national territory. He sought the death penalty under Article 125 of the Criminal Code.

36. The case file ran to seventeen thousand pages and had been prepared by joining the files in seven sets of proceedings that were pending against the applicant in various state security courts. The applicant's lawyers were given access to the case file and the bill of indictment on 7 May 1999. Since the judicial authorities had not been able to supply a copy of the file, the applicant's lawyers had brought their own photocopier and finished copying the file on 15 May 1999. The prosecution had omitted to include certain documents in it, such as those concerning the applicant's arrest in Kenya and his transfer to Turkey.

37. The first two hearings, held in Ankara on 24 and 30 March 1999 in the applicant's absence, were taken up with procedural matters, such as third-party applications to intervene in the proceedings or the measures to be taken in readiness for the hearings on the island of {Imrali} and to enable the parties to take part in and members of the public to attend the trial. According to the Government, allegations that the lawyers were harassed by the police when they emerged from the first hearing in Ankara on 24 March 1999 have been the subject of a criminal investigation.

38. From 31 May to 29 June 1999 the State Security Court held eight hearings attended by the applicant on the island of {Imrali}. The applicant told the court, among other things, that he stood by his statements to the prosecutor and the judge. He confirmed that he was the most senior PKK agent and leader of the organisation and that he had instructed the members of the organisation to carry out certain acts. He said that he had not been ill-treated or insulted since his arrest. The applicant's representatives argued that the State Security Court could not be regarded as an independent and impartial tribunal within the meaning of Article 6 of the Convention. The applicant stated that, for his part, he accepted the court's jurisdiction.

39. The applicant said that he was willing to cooperate with the Turkish State in order to bring to an end the acts of violence associated with the Kurdish question and promised to halt the PKK's armed struggle. He indicated that he wished to «work for peace and fraternity and achieve that aim within the Republic of Turkey». He observed that, while he had initially envisaged an armed struggle for the independence of the population of Kurdish origin, that had been in reaction to the political pressure the Government had exerted on the Kurdish population. When circumstances changed, he had decided on a different approach and limited his demands to autonomy or to a recognition of the Kurds' cultural rights within a democratic society. He accepted political responsibility for the PKK's general strategy but disclaimed criminal liability for acts of violence which went beyond the PKK's stated policy. In order to highlight the rapprochement between the PKK and the Government, he applied to have the Government officials who had conducted negotiations with the PKK examined as witnesses for the defence. That application was refused by the State Security Court.

40. The applicant's lawyers' applications for the communication of additional documents or for further investigations in order to collect more evidence were refused by the State Security Court on the grounds that they were delaying tactics.

41. The applicant's lawyers complained to the State Security Court about the restrictions and the difficulties they were having in conferring with their client. Their request to be permitted to confer with him during lunch breaks was accepted by the State Security Court at a hearing on 1 June 1999.

The lawyers did not appear at the hearing on 3 June 1999. At their request, transcripts of that hearing and copies of the documents placed in the file were given to them and the applicant on 4 June 1999. One of the applicant's counsel thanked the State Security Court for having established a dispassionate atmosphere.

42. On 8 June 1999 the prosecution made their final submissions. They sought the death penalty for the applicant, pursuant to Article 125 of the Criminal Code.

The applicant's advisers requested a one-month adjournment to enable them to prepare their final submissions. The State Security Court granted them fifteen days, the statutory maximum allowed.

43. On 18 June 1999 Turkey's Grand National Assembly amended Article 143 of the Constitution to exclude both military judges and military prosecutors from state security courts. Similar amendments were made on 22 June 1999 to the Law on the State Security Courts.

44. At the hearing on 23 June 1999 the judge who had been appointed to replace the military judge sat as a member of the trial court for the first time. The State Security Court noted that the new judge had already read the file and the transcripts, in accordance with Article 381 § 2 of the Code of Criminal Procedure, and had followed the proceedings from the outset and attended the hearings.

Counsel for the applicant opposed the appointment of the civilian judge owing to his previous involvement in the case. Their application for an order requiring him to stand down was dismissed by the State Security Court.

45. At the same hearing counsel for the applicant set out the applicant's substantive defence to the charges.

46. On 29 June 1999, after hearing the applicant's final representations, the Ankara State Security Court found the applicant guilty of carrying out acts designed to bring about the secession of part of Turkey's territory and of training and leading a gang of armed terrorists for that purpose. It sentenced him to death, pursuant to Article 125 of the Criminal Code. It found that the applicant was the founder and principal leader of the organisation, whose aim was to detach a part of the territory of the Republic of Turkey so as to form a Kurdish State with a political regime based on Marxist-Leninist ideology. The State Security Court found that it had been established that, following decisions taken by the applicant and on his orders and instructions, the PKK had carried out several armed attacks, bomb attacks, acts of sabotage and armed robberies, and that in the course of those acts of violence thousands of civilians, soldiers, police officers, village guards and public servants had been killed. The court did not accept that there were mitigating circumstances allowing the death penalty to be commuted to life imprisonment, having regard, among other things, to the very large number and the seriousness of the acts of violence, the thousands of deaths caused by them, including those of children, women and old people, and the major, pressing threat to the country that those acts posed.

F. Appeal on points of law

47. The applicant appealed on points of law against the above judgment, which, on account of the severity of the sentence, was in any event automatically subject to review by the Court of Cassation.

48. In a judgment adopted on 22 November 1999 and delivered on 25 November the Court of Cassation upheld the judgment of 29 June 1999 in every respect. It held that the replacement of the military judge by a civilian judge during the trial did not require the earlier procedural steps to be taken again seeing that the new judge had followed the proceedings from the beginning and that the law itself required that the proceedings should continue from the stage they had reached at the time of the replacement. The Court of Cassation also pointed out that the Ankara State Security Court was empowered by law to hold its hearings outside the area of its territorial jurisdiction, among other reasons on security grounds.

49. As to the merits, the Court of Cassation had regard to the fact that the applicant was the founder and president of the PKK. It referred to the latter's aim and activities, namely that it sought the foundation of a Kurdish State on a territory which Turkey should be made to cede after an armed struggle and to that end carried out armed attacks and sabotage against the armed forces, industrial premises and tourist facilities in the hope of weakening the authority of the State. The PKK also had a political front (the ERNK) and a military wing (the ARNK), which operated under its control. Its income was derived mainly from «taxes», «fines», donations, subscriptions and the proceeds of armed robberies, gun-running and drug-trafficking. According to the Court of Cassation, the applicant led all three of these groupings. In his speeches at party conferences, in his radio and television appearances and in the orders he had given to his activists, the applicant had instructed his supporters to resort to violence, indicated combat tactics, imposed penalties on those who did not obey his instructions and incited the civilian population to put words into action. As a result of the acts of violence carried out by the PKK from 1978 until the applicant's arrest (in all, 6,036 armed attacks, 3,071 bomb attacks, 388 armed robberies and 1,046 kidnappings) 4,472 civilians, 3,874 soldiers, 247 police officers and 1,225 village guards had died.

50. The Court of Cassation held that the PKK, founded and led by the applicant, represented a substantial, serious and pressing threat to the country's integrity. It ruled that the acts of which the applicant was accused constituted the offence laid down in Article 125 of the Criminal Code and that it was not necessary, in order for that provision to apply, for the applicant — the founder and president of the PKK and the instigator of the acts of violence committed by that organisation — personally to have used a weapon.

G. Commutation of the death penalty to life imprisonment

51. In October 2001 Article 38 of the Constitution was amended so that the death penalty could no longer be ordered or implemented other than in time of war or of imminent threat of war, or for acts of terrorism.

By Law No. 4771, which was published on 9 August 2002, the Turkish Grand National Assembly resolved, inter alia, to abolish the death penalty in peacetime (that is to say except in time of war or of an imminent threat of war) and to make the necessary amendments to the relevant legislation, including the Criminal Code. As a result of the amendments, a prisoner whose death sentence for an act of terrorism has been commuted to life imprisonment must spend the rest of his life in prison.

By a judgment of 3 October 2002 the Ankara State Security Court commuted the applicant's death sentence to life imprisonment. It ruled that the offences under Article 125 of the Criminal Code of which the applicant had been accused had been committed in peacetime and constituted terrorist acts.

The Nationalist Action Party (MHP, {Milliyetci} Hareket Partisi), a political party with representatives in Parliament, applied to the Constitutional Court for an order setting aside certain provisions of Law No. 4771, including the provision abolishing the death penalty in peacetime for persons found guilty of terrorist offences. The Constitutional Court dismissed that application in a judgment of 27 December 2002.

II. Relevant domestic and international law and practice

A. Provisions on State Security Courts

52. Before the Constitution was amended on 18 June 1999, Article 143 provided that state security courts were to be composed of a president, two other full members and two substitute members. The President of the State Security Court, one of the full members and one of the substitute members were to be civilian judges, and the other full member and substitute member were to be military judges.

53. As amended by Law No. 4388 of 18 June 1999, Article 143 of the Constitution provides:

«... State Security Courts shall be composed of a president, two other full members, a substitute member, a public prosecutor and a sufficient number of assistant prosecutors.»

The president, two full members, a substitute member and the public prosecutor shall be appointed from among judges and public prosecutors of the first rank and assistant prosecutors from among public prosecutors of other ranks. Appointments shall be made for four years by the Council of the National Legal Service, in accordance with procedures laid down in special legislation. Their terms of office shall be renewable...»

54. The necessary amendments concerning the appointment of the judges and public prosecutors were made to Law No. 2845 on the State Security Courts by Law No. 4390 of 22 June 1999. By the terms of provisional section 1 of Law No. 4390, the terms of office of the military judges and military prosecutors in service in the state security courts were to end on the date of publication of that Law (22 June 1999). By provisional section 3 of the same Law, proceedings pending in the state security courts on the date of publication of the Law were to continue from the stage they had reached by that date.

B. Article 125 of the Turkish Criminal Code

«Anyone committing an act designed to subject the State or a part of the State to the domination of a foreign State, to diminish its independence or to impair its unity, or which is designed to remove from the administration of the State a part of the territory under its control shall be liable to the death penalty.»

C. Review of the lawfulness of detention

55. The fourth paragraph of Article 128 of the Code of Criminal Procedure (as amended by Law No. 3842/9 of 18 November 1992) provides that any person who has been arrested and/or in respect of whom a prosecutor has made an order for his or her continued detention may challenge that measure before the appropriate district judge and, if successful, be released.

56. Section 1 of Law No. 466 on the Payment of Compensation to Persons Unlawfully Arrested or Detained provides:

«Compensation shall be paid by the State in respect of all damage sustained by persons:»

(1) who have been arrested, or detained under conditions or in circumstances incompatible with the Constitution or statute;

(2) who have not been immediately informed of the reasons for their arrest or detention;

(3) who have not been brought before a judicial officer after being arrested or detained within the time allowed by statute for that purpose;

(4) who have been deprived of their liberty without a court order after the statutory time allowed for being brought before a judicial officer has expired;

(5) whose close family have not been immediately informed of their arrest or detention;

(6) who, after being arrested or detained in accordance with the law, are not subsequently committed for trial..., or are acquitted or discharged after standing trial; or

(7) who have been sentenced to a term of imprisonment shorter than the period spent in detention or ordered to pay a pecuniary penalty only...»

57. Article 144 of the Code of Criminal Procedure provides that, in principle, anyone arrested or detained pending trial may speak with his legal representative in private, whether or not the latter has an authority to act. The version of Article 144 that applied to proceedings in the state security courts at the material time was the version as worded prior to the amendments of 18 November 1992. It provided that members of the national legal service were entitled to be present at meetings between the accused and their lawyers before the commencement of the criminal proceedings.

D. The Council of Europe and the death penalty

58. Protocol No. 6 to the Convention provides (Article 1): «The death penalty shall be abolished. No one shall be condemned to such penalty or executed.» Article 2 of Protocol No. 6 provides:

«A State may make provision in its law for the death penalty in respect of acts committed in time of war or of imminent threat of war; such penalty shall be applied only in the instances laid down in the law and in accordance with its provisions. The State shall communicate to the Secretary General of the Council of Europe the relevant provisions of that law.»

Protocol No. 6 has been ratified by forty-four member States of the Council of Europe and signed by two others (Monaco and Russia).

Protocol No. 13 to the Convention, which provides for the abolition of the death penalty in all circumstances, was opened for signature on 3 May 2002. The Preamble to Protocol No. 13 reads:

«The member States of the Council of Europe signatory hereto,»

Convinced that everyone's right to life is a basic value in a democratic society and that the abolition of the death penalty is essential for the protection of this right and for the full recognition of the inherent dignity of all human beings;

Wishing to strengthen the protection of the right to life guaranteed by the Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms signed at Rome on 4 November 1950 (hereinafter referred to as «the Convention»);

Noting that Protocol No. 6 to the Convention, concerning the Abolition of the Death Penalty, signed at Strasbourg on 28 April 1983, does not exclude the death penalty in respect of acts committed in time of war or of imminent threat of war;

Being resolved to take the final step in order to abolish the death penalty in all circumstances,

Have agreed as follows...»

Article 1 of Protocol No. 13 states:

«The death penalty shall be abolished. No-one shall be condemned to such penalty or executed.»

Protocol No. 13 has been signed by forty-three Member States of the Council of Europe and ratified by twenty-nine. It entered into force on 1 July 2003 after the tenth ratification. Three member States of the Council of Europe (Armenia, Azerbaijan and Russia) have not yet signed it.

In its Opinion No. 233 (2002) on «the Draft Protocol to the European Convention on Human Rights concerning the abolition of the death penalty in all circumstances», the Parliamentary Assembly of the Council of Europe referred to:

«... its most recent resolutions on the subject (Resolution 1187 (1999) on „Europe: a death penalty free continent“, and Resolution 1253 (2001) on „the Abolition of the death penalty in Council of Europe Observer states“), in which it reaffirmed its beliefs that the application of the death penalty constitutes inhuman and degrading punishment and a violation of the most fundamental right, that to life itself, and that capital punishment has no place in civilised, democratic societies governed by the rule of law» (paragraph 2).

It further noted:

«The second sentence of Article 2 of the European Convention on Human Rights still provides for the death penalty. It has long been in the interest of the Assembly to delete this sentence, thus matching theory with reality. This interest is strengthened by the fact that more modern national constitutional documents and international treaties no longer include such provisions.» (paragraph 5)

59. Article X § 2 of the «Guidelines on Human Rights and the Fight Against Terrorism», issued by the Committee of Ministers of the Council of Europe on 15 July 2002, reads:

«Under no circumstances may a person convicted of terrorist activities be sentenced to the death penalty; in the event of such a sentence being imposed, it may not be carried out.»

E. Other international developments concerning the death penalty

60. In a number of cases involving the application of the death penalty, the United Nations Human Rights Committee has observed that if the due process guarantees in Article 14 of the International Covenant on Civil and Political Rights were violated, a sentence of death which was carried out would not be in conformity with Article 6 § 2 of the Covenant, which delineates the circumstances when it is permissible to give effect to the death penalty.

In the case of Reid v. Jamaica (No. 250/1987), the Committee stated as follows:

«[T]he imposition of a sentence of death upon the conclusion of a trial in which the provisions of the Covenant have not been respected constitutes... a violation of article 6 of the Covenant. As the Committee noted in its general comment 6(7), the provision that a sentence of death may be imposed only in accordance with the law and not contrary to the provisions of the Covenant implies that „the procedural guarantees therein prescribed must be observed, including the right to a fair hearing by an independent tribunal, the presumption of innocence, the minimum guarantees for the defence, and the right to review by a higher tribunal“.»

Similar observations were made by the Committee in the case of Daniel Mbenge v. Zaire (Communication No. 16/1977, 8 September 1977, U.N. Doc. Supp. No. 40, [A/38/40], at 134 [1983]) and Wright v. Jamaica (Communication No. 349/1989, U.N. Doc. CCPR/C/45/D/349/1989 [1992]).

In an Advisory Opinion on «The right to information on consular assistance in the framework of the guarantees of due process of law» (Advisory Opinion OC-16/99 of 1 October 1999) the Inter-American Court of Human Rights examined the implication of the guarantees of a fair procedure for Article 4 of the American Convention on Human Rights, which permitted the death penalty in certain circumstances. It stated:

«134. It might be useful to recall that in a previous examination of Article 4 of the American Convention (Restrictions to the Death Penalty, Advisory Opinion OC-3/83 of 8 September, 1983, Series A No. 3) the Court observed that the application and imposition of capital punishment are governed by the principle that „[n]o one shall be arbitrarily deprived of his life“. Both Article 6 of the International Covenant on Civil and Political Rights and Article 4 of the Convention require strict observance of legal procedure and limit application of this penalty to „the most serious crimes“. In both instruments, therefore, there is a marked tendency toward restricting application of the death penalty and ultimately abolishing it.»

135. This tendency, evident in other inter-American and universal instruments, translates into the internationally recognised principle whereby those States that still have the death penalty must, without exception, exercise the most rigorous control for observance of judicial guarantees in these cases. It is obvious that the obligation to observe the right to information becomes all the more imperative here, given the exceptionally grave and irreparable nature of the penalty that one sentenced to death could receive. If the due process of law, with all its rights and guarantees, must be respected regardless of the circumstances, then its observance becomes all the more important when that supreme entitlement that every human rights treaty and declaration recognises and protects is at stake: human life.

136. Because execution of the death penalty is irreversible, the strictest and most rigorous enforcement of judicial guarantees is required of the State so that those guarantees are not violated and a human life not arbitrarily taken as a result.»

In its Hilaire, Constantine and Benjamin et al v Trinidad and Tobago judgment of 21 June 2002, the Inter-American Court stated:

«Taking into account the exceptionally serious and irreparable nature of the death penalty, the observance of due process, with its bundle of rights and guarantees, becomes all the more important when human life is at stake.» (at § 148)

THE LAW

I. Alleged violation of Article 5 of the Convention

61. The applicant complained of violations of Article 5 §§ 1, 3 and 4 of the Convention, the relevant provisions of which read as follows:

«1. Everyone has the right to liberty and security of person. No one shall be deprived of his liberty save in the following cases and in accordance with a procedure prescribed by law:»

...

(c) the lawful arrest or detention of a person effected for the purpose of bringing him before the competent legal authority on reasonable suspicion of having committed an offence or when it is reasonably considered necessary to prevent his committing an offence or fleeing after having done so;

...

3. Everyone arrested or detained in accordance with the provisions of paragraph 1 (c) of this Article shall be brought promptly before a judge or other officer authorised by law to exercise judicial power and shall be entitled to trial within a reasonable time or to release pending trial. Release may be conditioned by guarantees to appear for trial.

4. Everyone who is deprived of his liberty by arrest or detention shall be entitled to take proceedings by which the lawfulness of his detention shall be decided speedily by a court and his release ordered if the detention is not lawful.»

The Government pleaded a failure to exhaust domestic remedies with regard to the complaints under Article 5 §§ 1, 3 and 4. The Grand Chamber considers this preliminary objection to be closely linked to the merits of the complaint under Article 5 § 4 and will therefore examine it with that complaint, which — like the Chamber — it will deal with first.

A. Article 5 § 4 of the Convention

62. The applicant complained that, contrary to Article 5 § 4 of the Convention, he had not had an opportunity to take proceedings by which the lawfulness of his detention in police custody could be decided.

1. The applicant's submissions

63. The applicant asked the Grand Chamber to uphold the Chamber's finding that he had not had an effective remedy by which to have the lawfulness of his detention in police custody decided. He said that during the first ten days of his detention he had been held incommunicado and had been unable to contact his lawyers. He did not have the legal training that would have enabled him to lodge an appeal without the assistance of his lawyers. Nor had he been given access to the documents concerning his arrest that he needed to enable him to prepare such an appeal. The applicant maintained that in his case an application to a district judge or a judge of the State Security Court would have been an inadequate and illusory remedy that was bound to fail.

2. The Government's submissions

64. On this point, the Government contested the Chamber's reasons for finding that there had been a violation of Article 5 § 4. As they had done in the Chamber proceedings, they also raised a preliminary objection of failure to exhaust domestic remedies with regard to all the Article 5 complaints. Neither the applicant's lawyers nor his close relatives had lodged an application with the Mudanya Court of First Instance or a judge of the Ankara State Security Court to challenge his arrest or detention by the police, the length of such detention or the order requiring his detention pending trial. The Government referred to Article 128 § 4 of the Code of Criminal Procedure, which entitled suspects to apply to the district judge to have the lawfulness of their detention decided or to challenge an order by the public prosecutor's office that they should remain in custody. If the district judge considered the application well-founded, he could order the police not to question the suspect further and to bring him or her before the public prosecutor forthwith. The Government added that by virtue of Article 144 of the Code of Criminal Procedure the applicant's representatives did not require a written authority to make such an application.

65. The Government provided the Grand Chamber with examples of decisions in which the courts had examined applications from persons in police custody for a decision on the lawfulness of their detention and, in the absence of an order from the public prosecutor authorising their continued detention, had made an order for the prisoners to be brought before the judge responsible for pre-trial detention at the end of the statutory period for which they could be held in police custody. Each of the applications referred to by the Government was decided on the papers, in the absence of the prisoner.

3. The Court's assessment

66. The remedy required by Article 5 § 4 must be of a judicial nature, which implies that «the person concerned should have access to a court and the opportunity to be heard either in person or, where necessary, through some form of representation, failing which he will not have been afforded the fundamental guarantees of procedure applied in matters of deprivation of liberty» (see Winterwerp v. the Netherlands, judgment of 24 October 1979, Series A No. 33, p. 24, § 60). Furthermore, Article 5 § 4 requires that the court invited to rule on the lawfulness of the detention should have jurisdiction to order release if the detention is unlawful (see Weeks v. the United Kingdom, judgment of 2 February 1987, Series A No. 114, p. 30, § 61).

67. In addition, in accordance with generally recognised rules of international law, there may be special grounds for releasing the applicant from the obligation to exhaust the available domestic remedies (see Van Oosterwijck v. Belgium, judgment of 6 November 1980, Series A No. 40, pp. 18 — 19, §§ 36 — 40).

68. Having examined the examples of judicial decisions produced by the Government, the Court finds that the domestic courts' review of the lawfulness of the detention in these cases (which concerned the arrest, the police custody or the length of such custody) did not comply with the requirements of Article 5 § 4 in two respects. Firstly, in none of the decisions did the domestic courts order the prisoner's release, not even when they found that the statutory period had expired or the public prosecutor had failed to order the prisoner's continued detention. They merely referred the persons concerned to the judge responsible for pre-trial detention.

Secondly, in none of the proceedings that resulted in the decisions cited by the Government did the person detained appear before the court. The judge's review was carried out solely on the papers following an application by the lawyer concerned.

69. The judicial decisions on which the Government relied in seeking to demonstrate the effectiveness of this remedy were delivered in 2001 and 2003, that is to say at least two years after the applicant's arrest and detention in the present case.

70. As regards the special circumstances in which the applicant found himself while in police custody, the Court sees no reason to disagree with the Chamber's finding that the circumstances of the case made it impossible for the applicant to have effective recourse to the remedy referred to by the Government. In its judgment, the Chamber reasoned as follows (see the judgment of 12 March 2003, §§ 72 — 74):

«... Firstly, the conditions in which the applicant was held and notably the fact that he was kept in total isolation prevented his using the remedy personally. He possessed no legal training and had no possibility of consulting a lawyer while in police custody. Yet, as the Court has noted above..., the proceedings referred to in Article 5 § 4 must be judicial in nature. The applicant could not reasonably be expected under such conditions to be able to challenge the lawfulness and length of his detention without the assistance of his lawyer.»

... Secondly, as regards the suggestion that the lawyers instructed by the applicant or by his close relatives could have challenged his detention without consulting him, the Court observes that the movements of the sole member of the applicant's legal team to possess an authority to represent him were obstructed by the police... The other lawyers, who had been retained by the applicant's family, found it impossible to contact him while he was in police custody. Moreover, in view of the unusual circumstances of his arrest, the applicant was the principal source of direct information on events in Nairobi that would have been relevant, at that point in the proceedings, for the purposes of challenging the lawfulness of his arrest.

... Lastly, solely with regard to the length of time the applicant was held in police custody, the Court takes into account the seriousness of the charges against him and the fact that the period spent in police custody did not exceed that permitted by the domestic legislation. It considers that, in those circumstances, an application on that issue to a district judge would have had little prospect of success.»

71. As to the Government's assertion before the Chamber that the applicant could have claimed compensation under Law No. 466, the Grand Chamber also considers that such a claim cannot constitute proceedings of the type required by Article 5 § 4 for the reasons set out in paragraph 75 of the Chamber judgment, namely the court's lack of jurisdiction to order release if the detention is unlawful or to award reparation for a breach of the Convention if the detention complies with domestic law.

72. For the aforementioned reasons, the Court dismisses the preliminary objection in respect of the complaints under Article 5 §§ 1, 3 and 4 of the Convention. It further holds for the same reasons that there has been a violation of Article 5 § 4.

B. Article 5 § 1 of the Convention

73. The applicant complained that he had been deprived of his liberty unlawfully, without the applicable extradition procedure being followed. He alleged a violation of Article 5 § 1 of the Convention on that account.

1. The applicant's submissions

74. The applicant contested the Chamber's findings that his detention by Turkish officials was lawful and that his interception by Kenyan officials and transfer to the Turkish aircraft where Turkish officials were waiting for him could not be regarded as a violation of Kenyan sovereignty or international law.

In that connection, he maintained that there was prima facie evidence that he had been abducted by the Turkish authorities operating overseas, beyond their jurisdiction, and that it was for the Government to prove that the arrest was not unlawful. The fact that arrest warrants had been issued by the Turkish authorities and a red notice circulated by Interpol did not give officials of the Turkish State jurisdiction to operate overseas. On that point the applicant denied that he was a terrorist and affirmed that his activities were part of the Kurds' struggle to assert their rights.

75. The applicant pointed out that no proceedings had been brought to extradite him from Kenya and that the Kenyan authorities had denied all responsibility for his transfer to Turkey. Mere collusion between Kenyan officials operating without authority and the Turkish Government could not constitute inter-State cooperation. The Kenyan Minister of Foreign Affairs had stated on 15 February 1999 that the Kenyan authorities had played no role in the applicant's departure and that there had been no Turkish troops in Kenyan territory. The applicant submitted that the Chamber should have attached greater importance to that ministerial announcement which, in his submission, showed there had been no cooperation between the two governments.

The applicant further suggested that the Kenyan officials involved in his arrest had been bribed by Turkish agents and had acted without the authority of the Kenyan Government.

76. The applicant referred to the case-law of the Convention institutions in the cases of Cyprus v. Turkey (No. 8007/77, Commission decision of 17 July 1978, Decisions and Reports (DR) 13, p. 85) and Drozd and Janousek v. France and Spain (judgment of 26 June 1992, Series A No. 240, p. 29, § 91) and submitted that Turkey was responsible for acts performed by its officials beyond its borders. He maintained that he had been arrested as a result of an operation that had been planned in Turkey, Italy, Greece and other States.

77. Referring to the case of Bozano v. France (judgment of 18 December 1986, Series A No. 111, p. 23, § 54), the applicant stressed the need to protect the individual's liberty and security from arbitrariness. He said that in the instant case his forced expulsion had amounted to extradition in disguise and had deprived him of all procedural and substantive protection. He pointed out in that connection that the requirement of lawfulness under Article 5 § 1 applied to both international and domestic law. Contracting States were under an obligation not just to apply their laws in a non-arbitrary manner, but also to ensure that their laws complied with public international law. The applicant added that the guarantees against wrongful deprivation of liberty to which everyone was entitled could not be extinguished by certainty as to the defendant's guilt.

78. In his submission, the Commission's decision in the case of Illich Ramirez {Sanchez} v. France (No. 28780/95, Commission decision of 24 June 1996, DR 86, p. 155) was not relevant to the present case. Whereas in the aforementioned case there had been cooperation between France and Sudan, the Kenyan authorities had not cooperated with the Turkish authorities in the instant case. In the former case, the Commission had taken the view that Mr Ramirez {Sanchez} was indisputably a terrorist, whereas the applicant and the PKK had had recourse to force in order to assert the right of the population of Kurdish origin to self-determination.

79. Relying on the case-law of various national courts (the House of Lord's decision in the case of R. v. Horseferry Road Magistrates' Court, ex parte Bennett, Appeals Court 1994, vol. 1, p. 42; the decision of the Court of Appeal of New Zealand in the case of Reg. v. Hartley, New Zealand Law Reports 1978, vol. 2, p. 199; the decision of the United States Court of Appeals for the Second Circuit in the case of United States v. Toscanino (1974) 555 F. 2d. 267, 268; the decision of 28 May 2001 of the Constitutional Court of South Africa in the case of Mohammed and Dalvie v. The President of the Republic of South Africa and others, (CCT 17/01, 2001 (3) SA 893 CC) the applicant maintained that the arrest procedures that had been followed did not comply with Kenyan law or the rules established by international law, that his arrest amounted to an abduction and that his detention and trial, which were based on that unlawful arrest, had to be regarded as null and void.

80. The applicant also submitted that, contrary to what the Chamber had found, he could not be expected to prove «beyond reasonable doubt» that the operation by Turkish officials on Kenyan territory in the instant case had violated Kenyan sovereignty. He was merely required to adduce prima facie evidence that it had for the burden of proof to shift to the respondent Government to show that there had been no violation of Kenyan sovereignty.

2. The Government's submissions

81. The Government agreed with and supported the Chamber's view that in this type of case cooperation between States confronted with terrorism was normal and did not infringe the Convention.

On that point, they maintained that the applicant had been arrested and detained in accordance with a procedure prescribed by law, following cooperation between two States, Turkey and Kenya. They noted that the applicant had entered Kenya not as an asylum-seeker, but by using false identity papers, and added that since Kenya was a sovereign State, Turkey had no means of exercising its authority there. They also pointed out that there was no extradition treaty between Kenya and Turkey.

The applicant had been apprehended by the Kenyan authorities and handed over to the Turkish authorities by way of cooperation between the two States. On his arrival in Turkey, he had been taken into custody under arrest warrants issued by the proper and lawful judicial authorities in Turkey, in order to be brought before a judge (the Turkish courts had issued seven warrants for the applicant's arrest before his capture and Interpol had circulated a wanted notice («red notice»)).

There had been no extradition in disguise: Turkey had accepted the Kenyan authorities' offer to hand over the applicant, who was in any event an illegal immigrant in Kenya.

82. The applicant had thus been brought before a Turkish judicial authority at the end of a lawful procedure, in conformity with customary international law and the policy of cooperation between sovereign States in the prevention of terrorism.

3. The Court's assessment

(a) General principles

83. The Court will consider the complaint in the light of the following principles.

On the question whether detention is «lawful», including whether it complies with «a procedure prescribed by law», the Convention refers back essentially to national law and lays down the obligation to conform to the substantive and procedural rules thereof. However, it requires in addition that any deprivation of liberty should be consistent with the purpose of Article 5, namely to protect individuals from arbitrariness. What is at stake here is not only the «right to liberty» but also the «right to security of person» (see, among other authorities, Bozano, cited above, p. 23, § 54; and Wassink v. the Netherlands, judgment of 27 September 1990, Series A No. 185-A, p. 11, § 24).

84. It is in the first place for the national authorities, notably the courts, to interpret and apply domestic law. However, since under Article 5 § 1 failure to comply with domestic law entails a breach of the Convention, it follows that the Court can and should exercise a certain power to review whether this law has been complied with (see Benham v. the United Kingdom, judgment of 10 June 1996, Reports of Judgments and Decisions 1996-III, p. 753, § 41; and Bouamar v. Belgium, judgment of 29 February 1988, Series A No. 129, p. 21, § 49).

85. An arrest made by the authorities of one State on the territory of another State, without the consent of the latter, affects the person concerned's individual rights to security under Article 5 § 1 (see, to the same effect, {Stocke} v. Germany, 12 October 1989, Series A No. 199, opinion of the Commission, p. 24, § 167).

86. The Convention does not prevent cooperation between States, within the framework of extradition treaties or in matters of deportation, for the purpose of bringing fugitive offenders to justice, provided that it does not interfere with any specific rights recognised in the Convention (see {Stocke}, opinion of the Commission cited above, pp. 24 — 25, § 169).

87. As regards extradition arrangements between States when one is a party to the Convention and the other not, the rules established by an extradition treaty or, in the absence of any such treaty, the cooperation between the States concerned are also relevant factors to be taken into account for determining whether the arrest that has led to the subsequent complaint to the Court was lawful. The fact that a fugitive has been handed over as a result of cooperation between States does not in itself make the arrest unlawful or, therefore, give rise to any problem under Article 5 (see Freda v. Italy, No. 8916/80, Commission decision of 7 October 1980, DR 21, p. 250; Klaus Altmann (Barbie) v. France, No. 10689/83, Commission decision of 4 July 1984, DR 37, p. 225; Luc Reinette v. France, No. 14009/88, Commission decision of 2 October 1989, DR 63, p. 189).

88. Inherent in the whole of the Convention is a search for a fair balance between the demands of the general interest of the community and the requirements of the protection of the individual's fundamental rights. As movement about the world becomes easier and crime takes on a larger international dimension, it is increasingly in the interest of all nations that suspected offenders who flee abroad should be brought to justice. Conversely, the establishment of safe havens for fugitives would not only result in danger for the State obliged to harbour the protected person but also tend to undermine the foundations of extradition (see Soering v. the United Kingdom, judgment of 7 July 1989, Series A No. 161, p. 35, § 89).

89. The Convention contains no provisions concerning the circumstances in which extradition may be granted, or the procedure to be followed before extradition may be granted. Subject to its being the result of cooperation between the States concerned and provided that the legal basis for the order for the fugitive's arrest is an arrest warrant issued by the authorities of the fugitive's State of origin, even an atypical extradition cannot as such be regarded as being contrary to the Convention (see Illich Ramirez {Sanchez}, cited above, p. 155).

90. Irrespective of whether the arrest amounts to a violation of the law of the State in which the fugitive has taken refuge — a question which only falls to be examined by the Court if the host State is a party to the Convention — the Court requires proof in the form of concordant inferences that the authorities of the State to which the applicant has been transferred have acted extra-territorially in a manner that is inconsistent with the sovereignty of the host State and therefore contrary to international law (see, mutatis mutandis, {Stocke} v. Germany, judgment of 19 March 1991, Series A No. 199, p. 19, § 54). Only then will the burden of proving that the sovereignty of the host State and international law have been complied with shift to the respondent Government. However, the applicant is not required to adduce proof «beyond all reasonable doubt» on this point, as was suggested by the Chamber (judgment of 12 March 2003, § 92).

(b) Application of the principles to the present case

(i) Whether the arrest complied with Turkish law

91. The Court notes that the applicant was arrested by members of the Turkish security forces inside an aircraft registered in Turkey in the international zone of Nairobi Airport.

It is common ground that, directly after being handed over to the Turkish officials by the Kenyan officials, the applicant was under effective Turkish authority and therefore within the «jurisdiction» of that State for the purposes of Article 1 of the Convention, even though in this instance Turkey exercised its authority outside its territory. It is true that the applicant was physically forced to return to Turkey by Turkish officials and was under their authority and control following his arrest and return to Turkey (see, in this respect, the aforementioned decisions in the cases of Illich Ramirez {Sanchez} v. France and Freda v. Italy; and, by converse implication, the {Bankovic} and Others v. Belgium and 16 Other Contracting States decision ((dec.) [GC], No. 52207/99, ECHR 2001-XII)).

92. As to whether the arrest complied with Turkish domestic law, the Court notes that the Turkish criminal courts had issued seven warrants for the applicant's arrest while Interpol had circulated a wanted notice («red notice»). In each of these documents, the applicant was accused of criminal offences under the Turkish Criminal Code, namely founding an armed gang with a view to undermining the territorial integrity of the State and instigating a series of terrorist acts that had resulted in the loss of life. Following his arrest and on the expiry of the statutory period for which he could be held in police custody the applicant was brought before a court. Subsequently, he was charged, tried and convicted of offences under Article 125 of the Criminal Code. It follows that his arrest and detention complied with orders that had been issued by the Turkish courts «for the purpose of bringing him before the competent legal authority on reasonable suspicion of having committed an offence».

(ii) Interception by Kenyan agents

93. The Court must decide in the light of the parties' arguments whether the applicant's interception in Kenya immediately before he was handed over to Turkish officials on board the aircraft at Nairobi Airport was the result of acts by Turkish officials that violated Kenyan sovereignty and international law (as the applicant submitted) or of cooperation between the Turkish and Kenyan authorities in the absence of any extradition treaty between Turkey and Kenya laying down a formal procedure (as the Government submitted).

94. The Court will begin by examining the evidence on the role in fact played by the Kenyan authorities in the present case. The applicant entered Kenya without declaring his identity to the immigration officers. However, once they had been informed of the applicant's presence at the Greek Embassy in Nairobi, the Kenyan authorities invited the Greek Ambassador, with whom the applicant was staying in Nairobi, to arrange for the applicant to leave Kenyan territory. Shortly before the applicant was due to leave Kenya, more precisely as he was being transferred from the Greek Embassy to the airport, Kenyan officials intervened and separated the applicant from the Greek Ambassador. The car in which the applicant was travelling was driven by a Kenyan official, who took him to the aircraft in which Turkish officials were waiting to arrest him.

95. The Kenyan authorities did not perceive the applicant's arrest by the Turkish officials on board an aircraft at Nairobi Airport as being in any way a violation of Kenyan sovereignty. In sum, neither aspect of the applicant's detention — whether his interception by the Kenyan authorities before his transfer to the airport, or his arrest by the Turkish officials in the aircraft — led to an international dispute between Kenya and Turkey or to any deterioration in their diplomatic relations. The Kenyan authorities did not lodge any protest with the Turkish Government on these points or claim any redress from Turkey, such as the applicant's return or compensation.

96. The Kenyan authorities did, however, issue a formal protest to the Greek Government, accompanied by a demand for the Greek Ambassador's immediate recall, on the grounds that the applicant had entered Kenya illegally with the help of Greek officials and was unlawfully staying there. The applicant was not welcome in Kenya and the Kenyan authorities were anxious for him to leave.

97. These aspects of the case lead the Court to accept the Government's version of events: it considers that at the material time the Kenyan authorities had decided either to hand the applicant over to the Turkish authorities or to facilitate such a handover.

98. The applicant has not adduced evidence enabling concordant inferences (see paragraph 90 above) to be drawn that Turkey failed to respect Kenyan sovereignty or to comply with international law in the present case. The Grand Chamber agrees with the Chamber's finding that:

«... The Court is not persuaded by the statement by the Kenyan Minister of Foreign Affairs on 16 February 1999 that, contrary to what the applicant maintained, the Kenyan authorities had had no involvement in the applicant's arrest or transfer... While it is true that the applicant was not arrested by the Kenyan authorities, the evidence before the Court indicates that Kenyan officials had played a role in separating the applicant from the Greek Ambassador and in transporting him to the airport immediately preceding his arrest on board the aircraft.» (see paragraph 100 of the Chamber judgment)

99. Consequently, the applicant's arrest on 15 February 1999 and his detention were in accordance with «a procedure prescribed by law» for the purposes of Article 5 § 1 of the Convention. There has, therefore, been no violation of that provision.

C. Article 5 § 3 of the Convention

100. The applicant alleged that, contrary to Article 5 § 3 of the Convention, he had not been brought «promptly» before a judge or other officer authorised by law to exercise judicial power.

1. The applicant's submissions

101. The applicant asked the Grand Chamber to uphold the Chamber's finding of a violation under this provision as there had been no need for him to be detained for seven days before being brought before a judge. He said that he had been arrested before 11 p.m. on 15 February 1999 and brought before a judge on 23 February 1999. The weather report produced by the Government which spoke of bad weather conditions concerned only the afternoon of 23 February 1999.

2. The Government's submissions

102. The Government contested the Chamber's finding of a violation in respect of this complaint. They pointed out that at the material time the Turkish rules of criminal procedure permitted police custody to be extended to seven days when the person detained was suspected of terrorist-related offences. In the instant case the applicant had been arrested on 16 February 1999 and taken into police custody for an initial period of four days ending on 20 February 1999. On the latter date a court order had been made extending the period to be spent in police custody by three days, that is to say until 23 February 1999. Owing to adverse weather conditions (there was a storm in the region), the representatives of the public prosecutor's office and judge of the State Security Court did not reach the island of {Imrali} until 22 February 1999. The public prosecutor had questioned the applicant that same day. The applicant had appeared before the judge the following day (23 February 1999) and the judge had ordered his detention pending trial after hearing his representations.

3. The Court's assessment

103. The Grand Chamber notes at the outset the importance of the guarantees afforded by Article 5 § 3 to an arrested person. The purpose of this provision is to ensure that arrested persons are physically brought before a judicial authority promptly. Such automatic expedited judicial scrutiny provides an important measure of protection against arbitrary behaviour, incommunicado detention and ill-treatment (see, among other authorities, Brannigan and McBride v. the United Kingdom, judgment of 26 May 1993, Series A No. 258-B, pp. 55 — 56, §§ 62 — 63; Aquilina v. Malta [GC], no. 25642/94, § 49, ECHR 1999-III; Brogan and Others v. the United Kingdom, judgment of 29 November 1988, Series A No. 145-B, pp. 31 — 32, § 58; and Dikme v. Turkey, No. 20869/92, § 66, ECHR 2000-VIII).

104. Having examined the parties' arguments, the Grand Chamber sees no good reason to disagree with the Chamber's findings, which were as follows:

«106. The Court has already noted on a number of occasions that the investigation of terrorist offences undoubtedly presents the authorities with special problems (Brogan and Others v. the United Kingdom, 29 November 1988, Series A No. 145-B, p. 33, § 61; Murray v. the United Kingdom, 28 October 1994, Series A No. 300-A, p. 27, § 58; and Aksoy v. Turkey, cited above, p. 2282, § 78). This does not mean, however, that the investigating authorities have carte blanche under Article 5 to arrest suspects for questioning, free from effective control by the domestic courts and, ultimately, by the Convention supervisory institutions, whenever they choose to assert that terrorism is involved (Sakik and Others v. Turkey, judgment cited above, pp. 623 — 624, § 44).»

107. The Court notes that the police custody in issue commenced with the applicant's arrest either very late on 15 February 1999 or very early on 16 February 1999. The applicant was held in police custody for four days until 20 February 1999. On that date a judicial order was made extending the period by three days, that is to say until 23 February 1999. The public prosecutor questioned the applicant on 22 February 1999. The applicant appeared before a judge for the first time on 23 February 1999 and the judge, who was without any doubt an «officer» within the meaning of Article 5 § 3 (see, among other authorities, Sakik and Others v. Turkey, judgment cited above, §§ 12 and 45), ordered his detention pending trial. The total period thus spent by the applicant in police custody before being brought before a judge came to a minimum of seven days.

108. The Court notes that in the case of Brogan it held that a period of four days and six hours in police custody without judicial supervision fell outside the strict constraints as to time permitted by Article 5 § 3, even when the aim was to protect the community as a whole from terrorism (Brogan and Others v. the United Kingdom, judgment cited above, p. 33, § 62).

109. The Court cannot accept the Government's argument that adverse weather conditions were largely responsible for the period of seven days it took for the applicant to be brought before a judge. No evidence has been adduced to the Court that establishes that the judge attempted to reach the island on which the applicant was being held so that the latter could be brought before him within the total statutory period of seven days allowed for police custody. The Court observes in that connection that the police custody ran its ordinary course under the domestic rules. In addition to the four days ordered by the public prosecutor's office itself, the judge granted an additional period of three days after examining the case on the basis of the file. It seems unlikely that the judge would have granted the additional time had he intended to have the applicant brought before him before it expired.

110. The Court cannot, therefore, accept that it was necessary for the applicant to be detained for seven days without being brought before a judge.»

105. In the light of all the foregoing considerations, the Court holds that there has been a violation of Article 5 § 3 of the Convention.

II. Alleged violation of Article 6 of the Convention

A. Whether the Ankara State Security Court, which convicted the applicant, was independent and impartial

106. The applicant alleged that he had not been tried by an independent and impartial tribunal, since a military judge had sat on the bench during part of the proceedings in the State Security Court. He relied on Article 6 § 1 of the Convention, the relevant part of which provides:

«In the determination of... any criminal charge against him, everyone is entitled to a... hearing... by an independent and impartial tribunal...»

1. The applicant's submissions

107. The applicant asked the Grand Chamber to uphold the Chamber's finding of a violation on this issue. He said that a judge holding the rank of colonel in the army had sat on the bench of the State Security Court during most of the proceedings. The military judge had been replaced by a civilian judge just a week before the applicant's conviction and two months after the hearings before the State Security Court had started. In the meantime, in a case that concerned a conflict between the organisation led by the applicant and the army in which the military judge was an officer, the military judge had taken part in important interlocutory rulings and discussed the case with the other judges, thereby potentially influencing the conduct and outcome of the proceedings.

2. The Government's submissions

108. The Government contested the Chamber's finding that the last-minute replacement of the military judge was incapable of curing the defect in the composition of the court or of remedying the resulting violation of Article 6.

They pointed out that the military judge had left the State Security Court following legislative amendments. All the members of the court who had convicted the applicant were civilian judges. As regards the period prior to the military judge's replacement, the Government noted that a civilian substitute judge had been following the proceedings from the start and had attended the hearings. In addition, the military judge had been replaced by the substitute judge before the stage in the proceedings in which evidence was gathered had ended. Had the substitute judge considered that the State Security Court needed to make further investigations, he could have voted against making an order to close that stage of the proceedings.

109. The Government invited the Grand Chamber to follow the Court's decision in the case of Imrek v. Turkey ((dec.), No. 57175/00, 28 January 2003), in which it held that the replacement of a military judge by a civilian judge in the course of criminal proceedings had solved the problem regarding the independence and impartiality of the state security court concerned.

110. They objected in particular to the Chamber's use of the «last-minute» criterion in its judgment in the present case. That criterion would have been valid had the new judge not been given sufficient time to examine the interlocutory decisions taken up to that point or been precluded from issuing new ones. However, in the Government's submission, the replacement judge had been given both the time and the means necessary to play an active role in the decision-making process.

111. The Government further maintained that the applicant himself had had no doubts about the independence and impartiality of the State Security Court. He had in fact expressed his confidence in that court at a hearing at which the military judge had been present. It mattered little that the applicant's lawyers had subsequently contradicted Mr {Ocalan's} remark in their submissions. The most important point was that that remark — which had been made of the applicant's own free will and expressed his confidence in the court — had been sincere.

3. The Court's assessment

112. The Court has consistently held that certain aspects of the status of military judges sitting as members of the State Security Courts made their independence from the executive questionable (see Incal v. Turkey, judgment of 9 June 1998, Reports 1998-IV, § 68; and {Ciraklar} v. Turkey, judgment of 28 October 1998, Reports of Judgments and Decisions 1998-VII, § 39).

113. It is understandable that the applicant — prosecuted in a State Security Court for serious offences relating to national security — should have been apprehensive about being tried by a bench which included a regular army officer belonging to the military legal service. On that account he could legitimately fear that the State Security Court might allow itself to be unduly influenced by considerations which had nothing to do with the nature of the case (see, among other authorities, Iprahim {Ulger} v. Turkey, No. 57250/00, 29 July 2004).

114. As to whether the military judge's replacement by a civilian judge in the course of the proceedings before the verdict was delivered remedied the situation, the Court considers, firstly, that the question whether a court is seen to be independent does not depend solely on its composition when it delivers its verdict. In order to comply with the requirements of Article 6 regarding independence, the court concerned must be seen to be independent of the executive and the legislature at each of the three stages of the proceedings, namely the investigation, the trial and the verdict (those being the three stages in Turkish criminal proceedings according to the Government).

115. Secondly, when a military judge has participated in one or more interlocutory decisions that continue to remain in effect in the criminal proceedings concerned, the accused has reasonable cause for concern about the validity of the entire proceedings, unless it is established that the procedure subsequently followed in the state security court sufficiently disposed of that concern. More specifically, where a military judge has participated in an interlocutory decision that forms an integral part of proceedings against a civilian the whole proceedings are deprived of the appearance of having been conducted by an independent and impartial court.

116. In its previous judgments, the Court attached importance to the fact that a civilian had to appear before a court composed, even if only in part, of members of the armed forces (see, among other authorities, Incal, cited above, § 72). Such a situation seriously affects the confidence which the courts must inspire in a democratic society (see, mutatis mutandis, Piersack v. Belgium, judgment of 1 October 1982, Series A No. 53, pp. 14 — 15, § 30).

117. In the instant case, the Court notes that before his replacement on 23 June 1999 the military judge was present at two preliminary hearings and six hearings on the merits when interlocutory decisions were taken. It further notes that none of the decisions were renewed after the replacement of the military judge and that all were validated by the replacement judge.

118. In these circumstances, the Court cannot accept that the replacement of the military judge before the end of the proceedings disposed of the applicant's reasonably held concern about the trial court's independence and impartiality. Insofar as the decision or reasoning in the case of Imrek v. Turkey may be regarded as inconsistent with this conclusion, the Grand Chamber would not follow the decision and the reasoning in that case.

Consequently, there has been a violation of Article 6 § 1 on this point.

B. Whether the proceedings in the State Security Court were fair

119. The applicant complained that the provisions of Article 6 §§ 1, 2 and 3 of the Convention had been infringed owing to the restrictions and difficulties he had encountered in securing assistance from his lawyers, gaining access — for both himself and his lawyers — to the case file, calling defence witnesses and securing access for his lawyers to all the information held by the prosecution. He also alleged that the media had influenced the judges to his detriment.

120. The relevant part of Article 6 of the Convention reads as follows:

«1. ... everyone is entitled to a fair... hearing within a reasonable time...»

2. Everyone charged with a criminal offence shall be presumed innocent until proved guilty according to law.

3. Everyone charged with a criminal offence has the following minimum rights:

(a) to be informed promptly, in a language which he understands and in detail, of the nature and cause of the accusation against him;

(b) to have adequate time and facilities for the preparation of his defence;

(c) to defend himself in person or through legal assistance of his own choosing or, if he has not sufficient means to pay for legal assistance, to be given it free when the interests of justice so require;

(d) to examine or have examined witnesses against him and to obtain the attendance and examination of witnesses on his behalf under the same conditions as witnesses against him;...»

1. The applicant's submissions

121. The applicant asked the Grand Chamber to uphold the Chamber's finding that he had not had a fair trial. He set out the principal reasons why he considered that his trial failed to satisfy the requirements of Article 6.

He observed that unfettered, confidential and prompt access to legal assistance of one's choosing at all stages of the proceedings from the instant a person was detained was one of the fundamental requirements of a fair hearing in a democratic society. In the present case, however, he had had difficulty contacting his lawyers and that had affected his defence rights. In that connection, he explained that his lawyers had not been allowed to visit him until ten days after his arrest, by which time he had already made statements to the judicial authorities. He had also encountered difficulties in appointing lawyers of his choice and that process had taken some time. His first meeting with his lawyers had taken place in the presence of members of the security forces. The other visits by his lawyers had been overseen and listened in to by the authorities and filmed with a video camera. Ultimately, the applicant considered that he had not been able to confer in private with his lawyers, in breach of the mandatory provisions of the Code of Criminal Procedure. After two short initial visits, his contact with his lawyers had been limited to two weekly visits of an hour each. In proceedings that had been conducted extremely quickly and had produced an enormous case file, the total duration of the visits had been manifestly insufficient for him to prepare his defence. In any event, the applicant's lawyers had not enjoyed the same facilities as the members of the prosecution for travelling to the place of detention and the trial centre.

122. The applicant stressed that for the purposes of preparing the defence it had been vital for him and his lawyers to be given full, effective access to all the documents in the case file, including documents whose relevance to the issues of guilt and sentencing was only potential. However, his lawyers had not been permitted to provide him with a copy of the trial papers or any other material that would assist him in the preparation of his defence. He had been obliged to write out his defence by hand without having access to any of the documents in the case file other than the bill of indictment, which had already been furnished to him.

123. Furthermore, because of the speed with which the proceedings had been conducted, his lawyers had had difficulty in consulting all the documents in the file. They were given access to the case file, which ran to seventeen thousand pages, just sixteen days before the hearings started. The defence's ability to analyse the documents had been further hampered by, inter alia, the restrictions imposed throughout the investigation on communications between the applicant and his lawyers. The State Security Court had nonetheless dismissed an application by the applicant's lawyers for additional evidence to be taken. The applicant added that, while before the State Security Court he had accepted political responsibility for the PKK's general policy, he had denied criminal liability for acts of violence that went beyond the PKK's stated policy. It had been with a view to highlighting the rapprochement between the PKK and the Government that the applicant had made a request for the members of the Government team that had led the negotiations with the PKK to be heard as defence witnesses.

124. In conclusion, the applicant said that he had not enjoyed equality of arms with the prosecution in preparing his defence, in particular as a result of the difficulties that had prevented him and his lawyers from having sufficient time to confer in private, obtaining effective access to the case file and putting forward his defence in a secure environment.

2. The Government's submissions

125. The Government disagreed with the Chamber's findings regarding the fairness of the applicant's trial; in their submission, it had been fair. In that connection, they observed firstly that the applicant had been convicted under Article 125 of the Criminal Code, whose aim was to protect the democratic values of the Republic. The Criminal Divisions of the Turkish Court of Cassation, sitting in plenary session, had held that the PKK was an organisation which resorted to force and acts of violence with a view to bringing about the secession of part of Turkish territory to form a Kurdish State with a political regime based on Marxist-Leninist ideology. The acts of violence perpetrated by the PKK and acknowledged by the applicant at his trial had involved some 6,036 armed attacks on civilians, 8,257 armed confrontations with the security forces, 3,071 bomb attacks, 388 armed robberies and 1,046 kidnappings. Those acts came within the list of terrorist acts set out in Articles 1 and 2 of the European Convention on the Suppression of Terrorism. The Government noted that the applicant had admitted before the courts that he had played a role in the creation and organisation of the PKK and in the planning and perpetration of acts of violence committed by members of that organisation.

126. As regards the rights of the defence, the Government noted that the applicant had had a public hearing, had been able to participate fully in the hearings with the help of the special measures taken to ensure his safety, had addressed the court without being interrupted, and had said everything he wished to say in his defence. They said that the applicant had been provided with every facility for the preparation of his defence: he had been able to consult the lawyers of his choice during both the preliminary investigation and the trial and, with the exception of the first visit, the only restrictions to which his lawyers' visits had been subject were those set out in the Code of Criminal Procedure. Furthermore, the applicant's lawyers had made no request to see their client at more frequent intervals. There had been no restrictions on the applicant's correspondence and he had been able to lodge with the State Security Court eighty pages of defence submissions which he had drafted himself.

127. As regards the applicant's access to the case file, the Government maintained that even before the hearings on the island of {Imrali} the applicant's lawyers had been given an opportunity to photocopy all the documents in the case file. The seventeen-thousand-page case file had, in fact, been compiled from the case files in seven sets of criminal proceedings that had already been instituted in various state security courts several years before the applicant's arrest and the applicant was already familiar with the papers. In any event, very few new documents had been added to the case file. The Government asserted that the State Security Court had communicated all the relevant documents to the applicant and allowed him to study the case file and any annexes which he wished to see under the supervision of two officials. It had also informed the applicant that it would provide him with a copy of any document which he thought might assist him with his defence. The applicant had in fact had sufficient time (twenty days) in which to acquaint himself with the relevant material in the case file.

128. On this point, the Government also argued that, contrary to what the Chamber had found, the Court's case-law in the cases of Kremzow v. Austria (judgment of 21 September 1993, Series A No. 268-B, p. 42, § 52) and Kamasinski v. Austria (judgment of 19 December 1989, Series A No. 168, p. 39, § 88) was applicable in the instant case. There was no requirement under that case-law for the accused to be given direct access to the case file. It was sufficient for him to be apprised of its content by his representatives. Requiring such access to be afforded in the prosecution of organised crime would discriminate against those accused of ordinary offences.

Furthermore, the applicant had acknowledged his responsibility for the acts of the PKK, the organisation he had led before his arrest. Even if he had examined the acts of the other PKK members in greater detail, he would not have found any evidence to assist him in his defence.

129. Among the other facilities that had been made available to assist the applicant with his defence, a photocopier had been installed in the hearing room for the use of the lawyers, on the instructions of the President of the State Security Court. Furthermore, the lawyers had been taken to the island of {Imrali} by boat, embarking at a private quay for security reasons. Hotel rooms had been reserved for them near the embarkation point. If the lawyers were not present at a hearing, transcripts of the hearing and copies of any fresh documentary evidence had been delivered to them the next day. Counsel for the applicant had thanked the President of the State Security Court for establishing a dispassionate atmosphere.

3. The Court's assessment

130. The Court considers that in order to determine whether the rights of the defence were respected in the criminal proceedings against the applicant, it is necessary to examine the legal assistance available to him and the access which he and his lawyers were given to the case file.

(a) Legal assistance

(i) The applicant's lack of access to a lawyer while in police custody

131. The Grand Chamber sees no reason to disagree with the Chamber's finding that the applicant's lack of access to a lawyer while in police custody adversely affected his defence rights. The Grand Chamber agrees with the reasoning of the Chamber which was as follows:

«... The Court reiterates that Article 6 may also be relevant before a case is sent for trial if and in so far as the fairness of the trial is likely to be seriously prejudiced by an initial failure to comply with it (Imbrioscia v. Switzerland, judgment of 24 November 1993, Series A No. 275, p. 13, § 36). The manner in which Article 6 §§ 1 and 3 (c) is applied during the investigation depends on the special features of the proceedings and the facts of the case. Article 6 will normally require that the accused be allowed to benefit from the assistance of a lawyer already at the initial stages of police interrogation. However, this right, which is not explicitly set out in the Convention, may be subject to restrictions for good cause. The question, in each case, is whether the restriction, in the light of the entirety of the proceedings, has deprived the accused of a fair hearing (John Murray v. the United Kingdom, judgment of 8 February 1996, Reports 1996-I, pp. 54 — 55, § 63).»

... In the present case, the applicant was questioned by the security forces, a public prosecutor and a judge of the State Security Court while being held in police custody in Turkey for almost seven days, from 16 February 1999 to 23 February 1999. He received no legal assistance during that period and made several self-incriminating statements that were subsequently to become crucial elements of the indictment and the public prosecutor's submissions and a major contributing factor in his conviction.

... As to whether the applicant had waived his right to consult a lawyer, the Court notes that on the day after his arrest, his lawyer in Turkey, Mr Feridun {Celik} (who already possessed a valid authority), sought permission to visit him. However, Mr {Celik} was prevented from travelling by members of the security forces. In addition, on 22 February 1999 sixteen lawyers who had been retained by the applicant's family sought permission from the State Security Court to visit the applicant, but their request was turned down by the authorities on 23 February 1999.

... In these circumstances, the Court is of the view that to deny access to a lawyer for such a long period and in a situation where the rights of the defence might well be irretrievably prejudiced is detrimental to the rights of the defence to which the accused is entitled by virtue of Article 6 (mutatis mutandis, Magee, cited above, §§ 44 — 45).»

(ii) Consultation with his lawyers out of the hearing of third parties

132. In the absence of any specific observations by the parties on this point in the proceedings before it, the Grand Chamber endorses the Chamber's findings:

«... the applicant's first visit from his lawyers took place under the supervision and within sight and hearing of members of the security forces and a judge, all of whom were present in the same room as the applicant and his lawyers. The security forces restricted the visit to twenty minutes. The record of the visit was sent to the State Security Court.»

... As regards subsequent visits,... the Court accepts that meetings between the applicant and his lawyers after the initial visit took place within hearing of members of the security forces, even though the security officers concerned were not in the room where the meetings took place.»

133. The Grand Chamber agrees with the Chamber's assessment of the effects of the applicant's inability to consult his lawyers out of the hearing of third parties:

«... an accused's right to communicate with his legal representative out of hearing of a third person is part of the basic requirements of a fair trial in a democratic society and follows from Article 6 § 3 (c) of the Convention. If a lawyer were unable to confer with his client and receive confidential instructions from him without such surveillance, his assistance would lose much of its usefulness, whereas the Convention is intended to guarantee rights that are practical and effective (S. v. Switzerland, judgment of 28 November 1991, Series A No. 220, p. 16 § 48). The importance to the rights of the defence of ensuring confidentiality in meetings between the accused and his lawyers has been affirmed in various international instruments, including European instruments (see Brennan v. the United Kingdom, No. 39846/98, §§ 38 — 40, ECHR 2001-X). However, as stated above... restrictions may be imposed on an accused's access to his lawyer if good cause exists. The relevant issue is whether, in the light of the proceedings taken as a whole, the restriction has deprived the accused of a fair hearing.»

... In the present case, the Court accepts... that the applicant and his lawyers were unable to consult out of hearing of the authorities at any stage. It considers that the inevitable consequence of that restriction, which was imposed during both the preliminary investigation and the trial, was to prevent the applicant from conversing openly with his lawyers and asking them questions that [might prove] important to the preparation of his defence. The rights of the defence were thus significantly affected.

... The Court observes in that connection that the applicant had already made statements by the time he conferred with his lawyers and made further statements at hearings before the State Security Court after consulting them. If his defence to the serious charges he was required to answer was to be effective, it was essential that those statements be consistent. Accordingly, the Court considers that it was necessary for the applicant to be able to speak with his lawyers out of hearing of third parties.

... As to the Government's contention that the supervision of the meetings between the applicant and his lawyers was necessary to ensure the applicant's security, the Court observes that the lawyers had been retained by the applicant himself and that there was no reason to suspect that they had threatened their client's life. They were not permitted to see the applicant until they had undergone a series of searches. Mere visual surveillance by the prison officials, accompanied by other measures, would have sufficed to ensure the applicant's security.»

Consequently, the Court holds that the fact that it was impossible for the applicant to confer with his lawyers out of the hearing of members of the security forces infringed the rights of the defence.

(iii) Number and length of the visits by the applicant's lawyers

134. After the first two visits by his lawyers, which were approximately two weeks apart, contact between the applicant and his lawyers was restricted to two one-hour visits a week.

135. Having examined the parties' arguments, the Grand Chamber sees no good reason to disagree with the following findings of the Chamber:

«... while Article 6 § 3 (c) confers on everyone charged with a criminal offence the right to „defend himself in person or through legal assistance...“, it does not specify the manner of exercising this right. It thus leaves to the Contracting States the choice of the means of ensuring that it is secured in their judicial systems, the Court's task being only to ascertain whether the method they have chosen is consistent with the requirements of a fair trial (Quaranta v. Switzerland, judgment of 24 May 1991, Series A No. 205, p. 16, § 30). In this respect, it must be remembered that the Convention is designed to „guarantee not rights that are theoretical or illusory but rights that are practical and effective“ and that assigning a counsel does not in itself ensure the effectiveness of the assistance he may afford an accused (Artico v. Italy, judgment of 13 May 1980, Series A No. 37, p. 16, § 33). The Court also points out that the manner in which Article 6 §§ 1 and 3 (c) is to be applied during the preliminary investigation depends on the special features of the proceedings involved and on the circumstances of the case; in order to determine whether the aim of Article 6 — a fair trial — has been achieved, regard must be had to the entirety of the domestic proceedings conducted in the case (Imbrioscia v. Switzerland, judgment cited above, p. 14, § 38).»

... The Court observes that in the instant case, the charges against the applicant included numerous acts of violence perpetrated by an illegal armed organisation and that he was alleged to be the leader of that organisation and the principal instigator of its acts. The Court further notes that the presentation of those highly complex charges generated an exceptionally voluminous case file... It considers that in order to prepare his defence to those charges the applicant required skilled legal assistance equal to the complex nature of the case. It finds that the special circumstances of the case did not justify restricting the applicant to a rhythm of two one-hourly meetings per week with his lawyers in order to prepare for a trial of that magnitude.

... With respect to the Government's argument that visits took place in accordance with the frequency and departure times of the ferries between the island of {Imrali} and the coast, the Court considers that while the Government's decision to hold the applicant in an island prison far from the coast is understandable, in view of the exceptional security considerations in the case, restricting visits to two hourly visits a week is less easily justified. It notes that the Government have not explained why the authorities did not permit the lawyers to visit their client more often or why they failed to provide more adequate means of transport, thereby increasing the length of each individual visit, when such measures were called for as part of the «diligence» which the Contracting States must exercise in order to ensure that the rights guaranteed by Article 6 are enjoyed in an effective manner (Colozza v. Italy, judgment cited above, p. 15, § 28).

... As to the Government's argument that the applicant's lawyers organised press conferences after each visit and acted as spokespersons for the PKK, the Court holds that any such conduct on their part could not justify the restrictions in issue, since restrictions cannot be placed on the rights of the defence for reasons that are not directly related to the trial. In addition, there is no evidence before the Court that any complaint was lodged in Turkey against the applicant's lawyers for acting as spokespersons for the PKK.»

136. The Government's argument before the Grand Chamber that the applicant's lawyers had not asked to see him at more frequent intervals must also be rejected. The Court reiterates that waiver of the exercise of a right guaranteed by the Convention must be established in an unequivocal manner (see, mutatis mutandis, Pfeifer and Plankl v. Austria, judgment of 25 February 1992, Series A No. 227, p. 16, § 37). It notes that there was in fact a complaint by the applicant's lawyers to the State Security Court about the difficulties they had encountered in communicating with their client.

137. Consequently, the Court considers that the restriction on the number and length of the applicant's meetings with his lawyers was one of the factors which made the preparation of his defence difficult.

(b) The applicant's access to the case file

138. The Court must next examine whether the fact that the applicant was prevented from obtaining communication of the documents in the case file (apart from the bill of indictment) until 4 June 1999 violated the rights of the defence, as guaranteed by Article 6 § 1, taken together with the rights guaranteed by Article 6 § 3, as it was not until the hearing on that date that the State Security Court gave the applicant permission to consult the case file under the supervision of two registrars and his lawyers permission to provide him with copies of certain documents.

139. The Court will first examine the submission made by the Government before the Grand Chamber that the decisions in the cases of Kremzow v. Austria and Kamasinski v. Austria are applicable in the instant case. These authorities establish that an accused does not have to be given direct access to the case file, it being sufficient for him to be informed of the material in the file by his representatives. The Court also notes that, relying on those same authorities, the Government have already argued before the Chamber that restricting the right to inspect the court file to an accused's lawyer is not incompatible with the rights of the defence.

140. When examining these issues the Court will have regard to the effect that under the principle of equality of arms, as one of the features of the wider concept of a fair trial, each party must be afforded a reasonable opportunity to present his case under conditions that do not place him at a disadvantage {vis-a-vis} his or her opponent. In this context, importance is attached to appearances as well as to the increased sensitivity to the fair administration of justice (see, among other authorities, Bulut v. Austria, judgment of 22 February 1996, Reports 1996-II, pp. 380 — 381, § 47). The Court further considers that respect for the rights of the defence requires that limitations on access by an accused or his or her lawyer to the court file must not prevent the evidence being made available to the accused before the trial and the accused's being given an opportunity to comment on it through his lawyer in oral submissions (see, mutatis mutandis, Kremzow, cited above, p. 44, § 63).

141. As regards the relevant facts in the present case, the Grand Chamber agrees with the following findings of the Chamber:

«... in the instant case the applicant was not permitted to inspect the evidence produced by the prosecution personally before the hearings. When the applicant's lawyers made their comments on that evidence, they had yet to obtain the applicant's observations following a direct inspection of the documentation. The fact that the applicant was given permission on 2 June 1999 to consult the case file under the supervision of two registrars did little to remedy that situation, in view of the considerable volume of documents concerned and the short time available to the applicant.»

142. The Grand Chamber therefore considers that the present case is distinguishable from the Kremzow case, in which the applicant had twenty-one days in which to examine forty-nine pages, in contrast to Mr {Ocalan}, who had twenty days in which to examine a case file containing some 17,000 pages. The present case is also distinguishable from the Kamasinski case in which the applicant's lawyer was able to pass on to his client copies of all the documents he considered relevant. Mr {Ocalan's} lawyers were not able to provide him with any documents before submitting their comments on the prosecution evidence.

143. The Government's argument that a more detailed examination by the applicant of the material relating to the acts of the other members of the PKK would not have permitted the applicant to find evidence to assist him in his defence as he had already acknowledged responsibility for the acts of the PKK also warrants examination by the Court. It should be noted that while the applicant admitted before the State Security Court that he was the leader of the PKK, an armed separatist organisation, and responsible for the general policy of that organisation, he did not specifically comment on each act of violence committed by PKK members. He did say in his defence, however, that certain acts of violence had been committed against his will or beyond his control.

It is thus reasonable to assume that, had he been permitted to study the prosecution evidence directly for a sufficient period, the applicant would have been able to identify arguments relevant to his defence other than those which his lawyers advanced without the benefit of his instructions.

144. The Court therefore holds that the fact that the applicant was not given proper access to any documents in the case file other than the bill of indictment also served to compound the difficulties encountered in the preparation of his defence.

(c) Access by the applicant's lawyers to the court file

145. Together with the issue of the applicant's access to his case file, the Court must also determine whether, in the instant case, the lawyers' access to the documents in the case file was restricted, either formally or in practice, and, if so, whether the restrictions affected the fairness of the proceedings.

146. The principle of equality of arms is only one feature of the wider concept of a fair trial, which also includes the fundamental right that criminal proceedings should be adversarial. The right to an adversarial trial means, in a criminal case, that both prosecution and defence must be given the opportunity to have knowledge of and comment on the observations filed and the evidence adduced by the other party. Various ways are conceivable in which national law may secure that this requirement is met. However, whatever method is chosen, it should ensure that the other party will be aware that observations have been filed and will get a real opportunity to comment thereon (see Brandstetter v. Austria, judgment of 28 August 1991, Series A No. 211, p. 27, §§ 66 — 67).

147. In the present case, the bill of indictment was served on the applicant and his lawyers on 24 April 1999. The court file was placed at the disposal of the applicant's lawyers on 7 May 1999, but they were not provided with a copy. The applicant's lawyers finished photocopying the documents on 15 May 1999. They were in possession of the full file in the case from that date onwards. Two weeks later, on 31 May 1999, the hearings before the State Security Court began. The applicant's lawyers were invited to make their final submissions — in reply to the prosecution's submissions — at the eighth substantive hearing, which was held on 23 June 1999.

In these circumstances, the Grand Chamber agrees with the Chamber's findings regarding the difficulties which the applicant's lawyers encountered in gaining access to the court file, which were exacerbated by the same kinds of problem the applicant had experienced:

«... the applicant's lawyers received a 17,000 page file approximately two weeks before the beginning of the trial in the State Security Court. Since the restrictions imposed on the number and length of their visits made it impossible for the applicant's lawyers to communicate the documents in the file to their client before 2 June 1999 or to involve him in its examination and analysis, they found themselves in a situation that made the preparation of the defence case particularly difficult. Subsequent developments in the proceedings did not permit them to overcome those difficulties: the trial proceeded apace; the hearings continued without interruption until 8 June 1999; and on 23 June 1999 the applicant's lawyers were invited to present their submissions on all the evidence in the file, including that taken at the hearings.»

(d) The Court's conclusion regarding the fairness of the trial

148. Accordingly, the applicant's trial was unfair for the following reasons. He had no assistance from his lawyers during questioning in police custody; he was unable to communicate with his lawyers out of the hearing of third parties; he was unable to gain direct access to the case file until a very late stage in the proceedings; restrictions were imposed on the number and length of his lawyers' visits; lastly, his lawyers were not given proper access to the case file until late in the day. The Court finds that the overall effect of these difficulties taken as a whole so restricted the rights of the defence that the principle of a fair trial, as set out in Article 6, was contravened. There has therefore been a violation of Article 6 § 1, taken together with Article 6 § 3 (b) and (c).

149. As regards the other complaints under Article 6 of the Convention, the Court considers that it has already dealt with the applicant's main grievances arising out of the proceedings against him in the domestic courts. It therefore holds that it is unnecessary to examine the other complaints under Article 6 relating to the fairness of the proceedings.

III. Death penalty: alleged violation of Articles 2, 3 and 14 of the Convention

150. The applicant maintained that the imposition and/or execution of the death penalty constituted a violation of Article 2 — which should be interpreted as no longer permitting capital punishment — as well as an inhuman and degrading punishment in violation of Article 3 of the Convention. He also claimed that his execution would be discriminatory and, therefore, in breach of Article 14. The relevant parts of these provisions provide:

Article 2

«1. Everyone's right to life shall be protected by law. No one shall be deprived of his life intentionally save in the execution of a sentence of a court following his conviction of a crime for which this penalty is provided by law.»

...»

Article 3

«No one shall be subjected to torture or to inhuman or degrading treatment or punishment.»

Article 14

«The enjoyment of the rights and freedoms set forth in [the] Convention shall be secured without discrimination on any ground such as sex, race, colour, language, religion, political or other opinion, national or social origin, association with a national minority, property, birth or other status.»

A. Implementation of the death penalty

151. In his initial application, the applicant complained that any recourse to the death penalty would violate both Articles 2 and 3 of the Convention.

152. In its judgment, the Chamber said that it considered that the threat of implementation of the death sentence had been effectively removed (see paragraphs 184 — 185 of the Chamber judgment).

153. The parties did not comment on this issue in the subsequent proceedings.

154. In that connection, the Court notes that the death penalty has been abolished in Turkey and the applicant's sentence has been commuted to one of life imprisonment. Furthermore, on 12 November 2003 Turkey ratified Protocol No. 6 to the Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms concerning the abolition of the death penalty.

155. In these circumstances, the complaints which the applicant made in his initial application of violations of Articles 2, 3 and 14 on account of the implementation of the death penalty must be dismissed. Accordingly, there has been no violation of those provisions on that account.

B. Imposition of the death penalty

156. The Grand Chamber agrees with the Chamber that no separate issue arises under Article 2 with respect to the imposition of the death penalty. It will therefore examine this point under Article 3.

1. Submissions of the parties

(a) The applicant

157. The applicant asked the Grand Chamber to pursue the reasoning of the Chamber as regards the abolitionist trend established by the practice of the Contracting States and to take it a stage further by concluding that the States had, by their practice, abrogated the exception set out in the second sentence of Article 2 § 1 of the Convention and that the death penalty constituted inhuman and degrading treatment within the meaning of Article 3. In that connection, he repeated the observations he had submitted to the Chamber (see paragraphs 175 — 179 of the judgment of 12 March 2003).

When the Convention was signed in 1950, the death penalty was not perceived as a degrading and inhuman penalty in Europe and was provided for in the legislation of a number of States. Since that time there had been de facto abolition throughout Europe. Such developments should be seen as an agreement by Contracting States to amend Article 2 § 1.

158. No construction of Article 2 should permit a State to inflict inhuman and degrading treatment since the death penalty per se constituted such treatment in breach of Article 3 of the Convention. In that latter respect the following submissions were made.

159. Developments in international and comparative law showed that the death penalty could also be seen to be contrary to international law. In that respect, reference was made, inter alia, to a judgment of the South African Constitutional Court in which it was held that the death penalty was contrary to the South African Constitution's prohibition of cruel, inhuman or degrading treatment (S v Makwanyane, (1995) (6) Butterworths Constitutional Law Reports 665), and to the judgment of the Canadian Supreme Court in US v Burns (2001) SCC 7, where that Court, in a case concerning the extradition of a fugitive to the United States of America, considered capital punishment to amount to cruel and unusual punishment. The United Nations Human Rights Committee had also held that execution of a death sentence constituted cruel and inhuman treatment contrary to Article 6 of the International Covenant on Civil and Political Rights (see paragraph 60 above). Reference was also made to similar statements by the Hungarian Constitutional Court and the Constitutional Courts of Ukraine, Albania, Lithuania and Republika Srpska (within Bosnia-Herzegovina).

160. Finally the applicant maintained that the imposition of the death penalty by a Court which failed to satisfy the requisite standards of the Convention and which permitted violations of the applicant's rights under Article 6 also violated Articles 2 and 3.

(b) The Government

161. The Government disagreed with the Chamber's finding that the imposition of the death penalty following an unfair trial constituted a violation of Article 3.

They observed, firstly, that neither the applicant nor his lawyers had presented any argument on this point. Secondly, even assuming that the Court had decided of its own motion to examine the case under Article 3, it would be difficult if not impossible to do so in view of the nature of Article 3. Inhuman treatment within the meaning of Article 3 was based on a subjective concept, that is to say fear and anguish felt by the applicant that reached the level proscribed by Article 3. In the absence of such a complaint, it was not possible for the Court to stand in the applicant's shoes.

In the Government's submission, the conclusion reached by the Chamber was contrary to an earlier admissibility decision of the Commission in the case of {Cinar} v. Turkey (No. 17864/91, Commission decision of 5 September 1994, DR 79, p. 5) and the Abbas Sertkaya v. Turkey decision (No. 77113/01, 11 December 2003, p. 4). In those decisions, the Convention institutions found that the applicants had not felt fear or anguish as the moratorium on the implementation of the death penalty had eliminated any risk of their being executed.

The applicant's situation was identical to that of Mr {Cinar} and Mr Abbas Sertkaya, and the guarantees that the death penalty would not be carried out were, if anything, firmer in his case: as the applicant's case file had never been sent to the Parliament, the procedure allowing the death penalty to be implemented was never set in motion. In addition, the Turkish Government's moratorium on the implementation of the death penalty was unconditional and no offences or individuals were excluded from its scope. The Government had complied with the interim measure ordered by the Court under Rule 39 requiring them to stay the applicant's execution. There was a broad consensus in the Turkish Parliament that the applicant should not be executed, the composition of the Parliament at the material time being the same as when Parliament abolished the death penalty.

The Government submitted that there was no evidential basis for the Chamber's finding, nor could it be justified by the Court's request for a stay of execution of the death penalty.

Lastly, the Turkish Government's decision to comply with the European norms on capital punishment had eliminated all risk that the applicant would be executed.

2. The Court's assessment

(a) Legal significance of the practice of the Contracting States as regards the death penalty

162. The Court must first address the applicant's submission that the practice of the Contracting States in this area can be taken as establishing an agreement to abrogate the exception provided for in the second sentence of Article 2 § 1, which explicitly permits capital punishment under certain conditions. In practice, if Article 2 is to be read as permitting capital punishment, notwithstanding the almost universal abolition of the death penalty in Europe, Article 3 cannot be interpreted as prohibiting the death penalty since that would nullify the clear wording of Article 2 § 1 (see Soering v. the United Kingdom, judgment of 7 July 1989, Series A No. 161, p. 40, § 103).

163. The Grand Chamber agrees with the following conclusions of the Chamber on this point (see paragraphs 189 — 196 of the Chamber judgment):

«... the Court must first address the applicant's submission that the practice of the Contracting States in this area can be taken as establishing an agreement to abrogate the exception provided for in the second sentence of Article 2 § 1, which explicitly permits capital punishment under certain conditions.»

... The Court reiterates that it must be mindful of the Convention's special character as a human-rights treaty and that the Convention cannot be interpreted in a vacuum. It should so far as possible be interpreted in harmony with other rules of public international law of which it forms part (see, mutatis mutandis, Al-Adsani v. the United Kingdom [GC], No. 35763/97, § 55, ECHR 2001-XI; and Loizidou v. Turkey, judgment of 18 December 1996, Reports 1996-VI, p. 2231, § 43). It must, however, confine its primary attention to the issues of interpretation and application of the provisions of the Convention which arise in the present case.

... It is recalled that the Court accepted in its Soering v. the United Kingdom judgment that an established practice within the Member States could give rise to an amendment of the Convention. In that case the Court accepted that subsequent practice in national penal policy, in the form of a generalised abolition of capital punishment, could be taken as establishing the agreement of the Contracting States to abrogate the exception provided for under Article 2 § 1 and hence remove a textual limit on the scope for evolutive interpretation of Article 3 (see the above-cited judgment, § 103). It was found, however, that Protocol No. 6 showed that the intention of the States was to adopt the normal method of amendment of the text in order to introduce a new obligation to abolish capital punishment in time of peace and to do so by an optional instrument allowing each State to choose the moment when to undertake such an engagement. The Court accordingly concluded that Article 3 could not be interpreted as generally prohibiting the death penalty (ibid. §§ 103 — 104).

... The applicant takes issue with the Court's approach in the Soering judgment. His principal submission was that the reasoning is flawed since Protocol No. 6 represents merely one yardstick by which the practice of the States may be measured and that the evidence shows that all members of the Council of Europe have, either de facto or de jure, effected total abolition of the death penalty for all crimes and in all circumstances. He contended that as a matter of legal theory there was no reason why the States should not be capable of abolishing the death penalty both by abrogating the right to rely on the second sentence of Article 2 § 1 through their practice and by formal recognition of that process in the ratification of Protocol No. 6.

... The Court reiterates that the Convention is a living instrument which must be interpreted in the light of present-day conditions and that the increasingly high standard being required in the area of the protection of human rights and fundamental liberties correspondingly and inevitably requires greater firmness in assessing breaches of the fundamental values of democratic societies (see Selmouni v France, judgment of 28 July 1999, Reports 1999-V, § 101).

... It reiterates that in assessing whether a given treatment or punishment is to be regarded as inhuman or degrading for the purposes of Article 3 it cannot but be influenced by the developments and commonly accepted standards in the penal policy of the member States of the Council of Europe in this field (see Soering, judgment cited above, p. 40, § 102). Moreover, the concepts of inhuman and degrading treatment and punishment have evolved considerably since the Convention came into force in 1950 and indeed since the Court's Soering v. the United Kingdom judgment in 1989.

... Equally the Court observes that the legal position as regards the death penalty has undergone a considerable evolution since the Soering case was decided. The de facto abolition noted in that case in respect of twenty-two Contracting States in 1989 has developed into a de jure abolition in forty-three of the forty-four Contracting States and a moratorium in the remaining State which has not yet abolished the penalty, namely Russia. This almost complete abandonment of the death penalty in times of peace in Europe is reflected in the fact that all the Contracting States have signed Protocol No. 6 and forty-one States have ratified it, that is to say, all except Turkey, Armenia and Russia <*>. It is further reflected in the policy of the Council of Europe which requires that new member States undertake to abolish capital punishment as a condition of their admission into the organisation. As a result of these developments the territories encompassed by the member States of the Council of Europe have become a zone free of capital punishment.

---

<*> 1. As at the date of the Chamber's judgment of 12 March 2003. Protocol No. 6 has now been ratified by forty-four member States of the Council of Europe (including Turkey) and signed by two others, Monaco and Russia (see paragraph 58 above).

... Such a marked development could now be taken as signalling the agreement of the Contracting States to abrogate, or at the very least to modify, the second sentence of Article 2 § 1, particularly when regard is had to the fact that all Contracting States have now signed Protocol No. 6 and that it has been ratified by forty-one States. It may be questioned whether it is necessary to await ratification of Protocol No 6 by the three remaining States before concluding that the death penalty exception in Article 2 has been significantly modified. Against such a consistent background, it can be said that capital punishment in peacetime has come to be regarded as an unacceptable... form of punishment which is no longer permissible under Article 2.»

164. The Court notes that by opening for signature Protocol No. 13 concerning the abolition of the death penalty in all circumstances the Contracting States have chosen the traditional method of amendment of the text of the Convention in pursuit of their policy of abolition. At the date of this judgment, three member States have not signed this Protocol and sixteen have yet to ratify it. However, this final step toward complete abolition of the death penalty — that is to say both in times of peace and in times of war — can be seen as confirmation of the abolitionist trend in the practice of the Contracting States. It does not necessarily run counter to the view that Article 2 has been amended in so far as it permits the death penalty in times of peace.

165. For the time being, the fact that there are still a large number of States who have yet to sign or ratify Protocol No. 13 may prevent the Court from finding that it is the established practice of the Contracting States to regard the implementation of the death penalty as inhuman and degrading treatment contrary to Article 3 of the Convention, since no derogation may be made from that provision, even in times of war. However, the Grand Chamber agrees with the Chamber that it is not necessary for the Court to reach any firm conclusion on these points since, for the following reasons, it would be contrary to the Convention, even if Article 2 were to be construed as still permitting the death penalty, to implement a death sentence following an unfair trial.

(b) Unfair proceedings and the death penalty

(i) Under Article 2

166. As regards the reference in Article 2 of the Convention to «the execution of a sentence of a court», the Grand Chamber agrees with the Chamber's reasoning (see paragraphs 201 — 204 of the Chamber judgment):

«... Since the right to life in Article 2 of the Convention ranks as one of the most fundamental provisions of the Convention — one from which there can be no derogation in peacetime under Article 15 — and enshrines one of the basic values of the democratic societies making up the Council of Europe, its provisions must be strictly construed (see, mutatis mutandis, McCann v. the United Kingdom, judgment of 27 September 1995, Series A No. 324, pp. 45 — 46, § 147), a fortiori the second sentence of Article 2.»

... Even if the death penalty were still permissible under Article 2, the Court considers that an arbitrary deprivation of life pursuant to capital punishment is prohibited. This flows from the requirement that «Everyone's right to life shall be protected by law». An arbitrary act cannot be lawful under the Convention (Bozano v. France, judgment cited above, §§ 54 and 59).

... It also follows from the requirement in Article 2 § 1 that the deprivation of life be pursuant to the «execution of a sentence of a court», that the «court» which imposes the penalty be an independent and impartial tribunal within the meaning of the Court's case-law ({Incal} v. Turkey, cited above; {Ciraklar} v. Turkey, cited above; Findlay v. the United Kingdom, 25 February 1997, Reports 1997-I; Hauschildt v. Denmark, 24 May 1989, Series A No. 154) and that the most rigorous standards of fairness are observed in the criminal proceedings both at first instance and on appeal. Since the execution of the death penalty is irreversible, it can only be through the application of such standards that an arbitrary and unlawful taking of life can be avoided (see, in this connection, Article 5 of ECOSOC Resolution 1984/50 and the decisions of the UN Human Rights Committee -...; also the Advisory Opinion OC-16/99 of 1 October 1999 of the Inter-American Court of Human Rights on «The right to information on consular assistance in the framework of the guarantee of due process of law», §§ 135 — 136, and Hilaire, Constantine and Benjamin et al v Trinidad and Tobago, § 148 -...). Lastly, the requirement in Article 2 § 1 that the penalty be «provided by law» means not only that there must exist a basis for the penalty in domestic law but that the requirement of the quality of the law be fully respected, namely that the legal basis be «accessible» and «foreseeable» as those terms are understood in the case-law of the Court (see Amann v. Switzerland [GC], No. 27798/95, § 56, ECHR 2000-II; Rotaru v. Romania [GC], No. 28341/95, § 52, ECHR 2000-V).

... It follows from the above construction of Article 2 that the implementation of the death penalty in respect of a person who has not had a fair trial would not be permissible.»

(ii) Under Article 3

167. The above conclusion concerning the interpretation of Article 2 where there has been an unfair trial must inform the opinion of the Court when it considers under Article 3 the question of the imposition of the death penalty in such circumstances.

168. As the Court has previously noted in connection with Article 3, the manner in which the death penalty is imposed or executed, the personal circumstances of the condemned person and a disproportionality to the gravity of the crime committed, as well as the conditions of detention awaiting execution, are examples of factors capable of bringing the treatment or punishment received by the condemned person within the proscription under Article 3 (see Soering, cited above, p. 41, § 104).

169. In the Court's view, to impose a death sentence on a person after an unfair trial is to subject that person wrongfully to the fear that he will be executed. The fear and uncertainty as to the future generated by a sentence of death, in circumstances where there exists a real possibility that the sentence will be enforced, must give rise to a significant degree of human anguish. Such anguish cannot be dissociated from the unfairness of the proceedings underlying the sentence which, given that human life is at stake, becomes unlawful under the Convention.

(iii) Application of these principles to the present case

170. The Court notes that there has been a moratorium on the implementation of the death penalty in Turkey since 1984 and that in the present case the Turkish Government complied with the Court's interim measure pursuant to Rule 39 to stay the execution. It is further noted that the applicant's file was not sent to Parliament for approval of the death sentence as was then required by the Turkish Constitution.

171. The Court has also had regard, in this context, to the case of {Cinar} (cited above, p. 5) in which the Commission rejected a claim that Article 3 had been violated in the case of an applicant who had been sentenced to death in Turkey. In its reasoning, the Commission took into account the long-standing moratorium on the death penalty and concluded in the circumstances of that case that the risk of the penalty being implemented was illusory.

172. The Grand Chamber agrees with the Chamber that the special circumstances of the instant case prevent it from reaching the same conclusion as that reached in {Cinar}. The applicant's background as the leader and founder of the PKK, an organisation which had been engaged in a sustained campaign of violence causing many thousands of casualties, had made him Turkey's most wanted person. In view of the fact that the applicant has been convicted of the most serious crimes existing in the Turkish Criminal Code and of the general political controversy in Turkey — prior to the decision to abolish the death penalty — surrounding the question of whether he should be executed, it is not possible to rule out the possibility that the risk that the sentence would be implemented was a real one. In practical terms, the risk remained for more than three years of the applicant's detention in {Imrali} from the date of the Court of Cassation's judgment of 25 November 1999 affirming the applicant's conviction until the Ankara State Security Court's judgment of 3 October 2002 which commuted the death penalty to which the applicant had been sentenced to one of life imprisonment.

173. As to the nature of the applicant's trial, the Court refers to its conclusions on the applicant's complaints under Article 6 of the Convention. It has found that the applicant was not tried by an independent and impartial tribunal within the meaning of Article 6 § 1 and that there has been a breach of the rights of the defence under Article 6 § 1, taken together with Article 6 §§ 3 (b) and (c), as the applicant had no access to a lawyer while in police custody and was unable to communicate with his lawyers out of the hearing of officials, restrictions had been imposed on the number and length of his lawyers' visits to him, he was unable to consult the case-file until an advanced stage of the proceedings and his lawyers did not have sufficient time to consult the file properly.

174. The death penalty has thus been imposed on the applicant following an unfair procedure which cannot be considered to conform with the strict standards of fairness required in cases involving a capital sentence. Moreover, he had to suffer the consequences of the imposition of that sentence for nearly three years.

175. Consequently, the Court concludes that the imposition of the death sentence on the applicant following an unfair trial by a court whose independence and impartiality were open to doubt amounted to inhuman treatment in violation of Article 3.

IV. Alleged violation of Article 3 of the Convention: conditions of detention

176. The applicant further complained that the conditions in which he had been transferred from Kenya to Turkey and detained on the island of {Imrali} amounted to treatment contrary to Article 3 of the Convention, which provides:

«No one shall be subjected to torture or to inhuman or degrading treatment or punishment.»

A. Conditions in which the applicant was transferred from Kenya to Turkey

1. The applicant's submissions

177. The applicant said that he had been «abducted» in Kenya by Turkish officials and that his abduction necessarily constituted a violation of his right to respect for his physical integrity. He added that the circumstances in which the arrest had been effected also amounted to degrading and inhuman treatment. In his submission, the fact that he had been abducted for political reasons was in itself capable of constituting a breach of Article 3.

2. The Government's submissions

178. The Government asked the Grand Chamber to uphold the Chamber's finding that the conditions in which the applicant was transferred from Kenya to Turkey did not infringe Article 3.

3. The Court's assessment

(a) General principles

179. Article 3 of the Convention enshrines one of the fundamental values of democratic societies (see Soering, cited above, p. 34, § 88). The Court is well aware of the immense difficulties faced by States in modern times in protecting their communities from terrorist violence. However, even in these circumstances, the Convention prohibits in absolute terms torture or inhuman or degrading treatment or punishment, irrespective of the victim's conduct. Article 3 makes no provision for exceptions and no derogation from it is permissible even under Article 15 of the Convention in time of war or other national emergency (Chahal v. the United Kingdom, judgment of 15 November 1996, Reports 1996-V, p. 1855, § 79).

180. Ill-treatment must attain a minimum level of severity if it is to fall within the scope of Article 3. The assessment of this minimum depends on all the circumstances of the case, such as the duration of the treatment, its physical or mental effects and, in some cases, the sex, age and state of health of the victim (see, among other authorities, Ireland v. the United Kingdom, judgment of 18 January 1978, Series A No. 25, p. 65, § 162). In assessing the evidence on which to base the decision whether there has been a violation of Article 3, the Court adopts the standard of proof «beyond reasonable doubt» but adds that such proof may follow from the coexistence of sufficiently strong, clear and concordant inferences or of similar unrebutted presumptions of fact. In this context, the conduct of the parties when evidence is being obtained has to be taken into account (ibid., p. 65, § 161).

181. Treatment will be considered to be «inhuman» within the meaning of Article 3 because, inter alia, it was premeditated, was applied for hours at a stretch and caused either actual bodily injury or intense physical or mental suffering (see, among other authorities, {Kudla} v. Poland [GC], No. 30210/96, § 92, ECHR 2000-XI). Furthermore, in considering whether a punishment or treatment is «degrading» within the meaning of Article 3, the Court will have regard to whether its object is to humiliate and debase the person concerned and whether, as far as the consequences are concerned, it adversely affected his or her personality in a manner incompatible with Article 3 (see Albert and Le Compte v. Belgium, judgment of 10 February 1983, Series A No. 58, p. 13, § 22). In order for an arrest or detention in connection with court proceedings to be degrading within the meaning of Article 3, the humiliation or debasement to which it gives rise must be of a special level and in any event different from the usual degree of humiliation inherent in arrest or detention (see, mutatis mutandis, Raninen v. Finland, judgment of 16 December 1997, Reports 1997-VIII, pp. 2821 — 2822, § 55).

182. Handcuffing, one of the forms of treatment complained of in the present case, does not normally give rise to an issue under Article 3 of the Convention where it has been imposed in connection with lawful arrest or detention and does not entail the use of force, or public exposure, exceeding what is reasonably considered necessary in the circumstances. In this regard, it is of importance for instance whether there is reason to believe that the person concerned would resist arrest or try to abscond or cause injury or damage. In addition, the public nature of the treatment or the mere fact that the victim is humiliated in his or her own eyes may be a relevant consideration (Tyrer v. the United Kingdom, judgment of 25 April 1978, Series A No. 26, p. 16, § 32; and Raninen, cited above, p. 2822, § 56).

183. Artificially depriving prisoners of their sight by blindfolding them for lengthy periods spread over several days may, when combined with other ill-treatment, subject them to strong psychological and physical pressure. The Court must examine the effect of such treatment in the special circumstances of each case (see, mutatis mutandis, Salman v. Turkey [GC], No. 21986/93, § 132, ECHR 2000-VII).

(b) Application of the above principles to the instant case

184. The Grand Chamber has examined the Chamber's findings and, in the absence of any additional arguments by the parties in support of their views, adopts them:

«... the applicant was forced to wear handcuffs from the moment of his arrest by the Turkish security forces on the aircraft until his arrival at the prison on the island of {Imrali}. [The Court] also notes that he was suspected of being the leader of an armed separatist movement that was engaged in an armed struggle against the Turkish security forces and that he was considered dangerous. The Court accepts the Government's submission that the sole purpose of requiring the applicant to wear handcuffs as one of the security measures taken during the arrest phase was to prevent him from attempting to abscond or causing injury or damage to himself or others.»

... As regards the blindfolding of the applicant during his journey from Kenya to Turkey, the Court observes that that was a measure taken by the members of the security forces in order to avoid being recognised by the applicant. They also considered that it was a means of preventing the applicant from attempting to escape or injuring himself or others. The applicant was not questioned by the security forces when he was blindfolded. The Court accepts the Government's explanation that the purpose of that precaution was not to humiliate or debase the applicant but to ensure that the transfer proceeded smoothly and it acknowledges that, in view of the applicant's character and the reactions to his arrest, considerable care and proper precautions were necessary if the operation was to be a success.

... The Court's view on this point is not altered by the fact that the applicant was photographed wearing a blindfold in the aircraft that took him back to Turkey. It points out that there had been fears for the applicant's life following his arrest and the photographs, which the Government say were intended for use by the police, served to reassure those concerned about his welfare. The Court notes, lastly, that the applicant was not wearing a blindfold when he was photographed in Turkey shortly before his transfer to the prison.

... The applicant said that he was under sedation when he was transferred from Kenya to Turkey, the drugs having been administered to him either at the Greek Embassy in Nairobi before he boarded the plane or in the aircraft that had taken him to Turkey. The Government rejected the latter suggestion. The Court notes that there is no evidence in the case file to substantiate the allegation that the Turkish security forces administered drugs to the applicant. Since the applicant also seems to think that the most probable explanation is that he was drugged before he was put on board the flight from Nairobi to Turkey, the Court considers that this allegation against the Turkish officials has not been established.

... The Court also notes that the applicant informed the CPT delegates, who saw him after his period in police custody had ended, that he had not been subjected to ill-treatment during his transfer to Turkey or while in police custody... Furthermore, at the hearing on 31 May 1999 the applicant stated in the State Security Court: «Since my arrest I have not up to now been subjected to torture, ill-treatment or insults». While the applicant's vulnerability at the time as a result of his being on trial for a capital offence means that that statement does not by itself conclusively establish the facts, it does support the Government's submissions.

... Lastly, since the applicant's arrest was lawful under Turkish law, the Court cannot accept the applicant's submission that his «abduction» overseas on account of his political opinions constituted inhuman or degrading treatment within the meaning of Article 3.

... That being so, the Court considers that it has not been established «beyond all reasonable doubt» that the applicant's arrest and the conditions in which he was transferred from Kenya to Turkey exceeded the usual degree of humiliation that is inherent in every arrest and detention or attained the minimum level of severity required for Article 3 of the Convention to apply.»

185. Consequently, there has been no violation of Article 3 on that account.

1. The applicant's submissions

186. The applicant disagreed with the Chamber's finding that the conditions of his detention on the island of {Imrali} did not infringe Article 3. He submitted that the conditions were inhuman within the meaning of Article 3 or at the very least entailed disproportionate interference with the exercise of his rights under Article 8. He had been the sole inmate in the prison for more than five years and his social isolation was made worse by the ban on his having a television set or communicating by telephone and by the practical obstacle which inadequate sea transport facilities posed to visits by his lawyers and members of his family. The applicant pointed out that the CPT's recommendations for reduced social isolation had not been followed by the prison authorities. His prison conditions were, in his submission, harsher than those of other prisoners.

The applicant said that his health had deteriorated as a result of the special weather conditions that prevailed on the island of {Imrali} and that the Government's insistence on keeping him in that prison had more to do with their repressive attitude than security. There was no justification for the Government's refusal to transfer him to an ordinary prison or to allow visitors to travel to the island by helicopter.

2. The Government's submissions

187. The Government invited the Grand Chamber to endorse the Chamber's finding that the conditions of the applicant's detention on the island of {Imrali} did not infringe Article 3. They pointed out that the applicant had at no stage been held in cellular confinement. He received visits from his lawyers and members of his family every week. The adverse maritime weather conditions in the winter of 2002 — 2003 which had been responsible for the cancellation of some visits were highly unusual.

188. The Government produced photographs which in their submission showed that the applicant's cell was suitably furnished. They pointed out that the applicant had been tried and convicted of being the head of a major armed separatist organisation that continued to regard him as its leader. All the restrictions imposed on his telephone communications were intended to prevent the applicant from continuing to run the organisation from his prison cell, and that was a national security issue. However, he was able to read books and daily newspapers of his choice and to listen to the radio. No restrictions had been placed on his written communications with the outside world. As to the applicant's health, he was examined frequently by doctors and psychologists, whose daily medical reports were sent to the Court on a regular basis.

189. The Government asserted that the applicant was treated in strict conformity with European standards governing conditions of detention. They cited cases in which the Court had found a violation of Article 3 where the conditions of detention were far worse than in Mr {Ocalan's} case (for instance, Poltoratskiy v. Ukraine, No. 38812/97, ECHR 2003-V; and Kuznetsov v. Ukraine, No. 39042/97, 29 April 2003).

3. The Court's assessment

190. The Court must first determine the period of the applicant's detention to be taken into consideration when examining his complaints under Article 3. It points out that the «case» referred to the Grand Chamber embraces in principle all aspects of the application previously examined by the Chamber in its judgment, the scope of its jurisdiction in the «case» being limited only by the Chamber's decision on admissibility (see, mutatis mutandis, K. and T. v. Finland [GC], No. 25702/94, §§ 139 — 141, ECHR 2001-VII; Kingsley v. the United Kingdom [GC], No. 35605/97, § 34, ECHR 2002-IV; {Goc} v. Turkey [GC], No. 36590/97, §§ 35 — 37, ECHR 2002-V; Refah Partisi (the Welfare Party) and Others v. Turkey [GC], Nos. 41340/98, 41342/98, 41343/98 and 41344/98, ECHR 2003-II). More specifically, within the compass delimited by the decision on the admissibility of the application, the Court may deal with any issue of fact or law that arises during the proceedings before it (see, among many other authorities, Guerra and Others v. Italy, judgment of 19 February 1998, Reports 1998-I, p. 223, § 44; Chahal, cited above, p. 1856, § 86; and Ahmed v. Austria, judgment of 17 December 1996, Reports 1996-VI, p. 2207, § 43). There is no justification for excluding from the scope of that general jurisdiction events which took place up to the date of the Grand Chamber's judgment, provided that they are directly related to the complaints declared admissible.

Furthermore, in the instant case, the applicant has already made submissions in the proceedings before the Chamber outlining his arguments on the effects which his prolonged social isolation while in custody were likely to have.

The Court will therefore take into consideration the conditions of the applicant's detention between 16 February 1999 and the date this judgment is adopted. The fact that the applicant has in the interim lodged a new application concerning the latter part of his detention does not alter the position.

191. Complete sensory isolation coupled with total social isolation can destroy the personality and constitutes a form of inhuman treatment which cannot be justified by the requirements of security or any other reason. On the other hand, the prohibition of contact with other prisoners for security, disciplinary or protective reasons does not in itself amount to inhuman treatment or punishment (see, among other authorities, Messina v. Italy (dec.) No. 25498/94, ECHR 1999-V).

192. In the present case, it is true that the applicant's detention posed exceptional difficulties for the Turkish authorities. The applicant, as the leader of a large, armed separatist movement, is considered in Turkey to be the most dangerous terrorist in the country. Reactions to his arrest and differences of opinion that have come to light within his own movement show that his life is genuinely at risk. It is also a reasonable presumption that his supporters will seek to help him escape from prison. In those circumstances, it is understandable that the Turkish authorities should have found it necessary to take extraordinary security measures to detain the applicant.

193. The applicant's prison cell is indisputably furnished to a standard that is beyond reproach. From the photographs in its possession and the findings of the delegates of the CPT, who inspected the applicant's prison during their visit to Turkey from 2 to 14 September 2001, the Court notes that the cell which the applicant occupies alone is large enough to accommodate a prisoner and furnished with a bed, table, armchair and bookshelves. It is also air-conditioned, has washing and toilet facilities and a window overlooking an inner courtyard. The applicant appears to be under medical supervision that is both strict and regular. The Court considers that these conditions do not give rise to any issue under Article 3 of the Convention.

194. Further, the Court considers that the applicant cannot be regarded as being kept in sensory isolation or cellular confinement. It is true that, as the sole inmate, his only contact is with prison staff. He has books, newspapers and a radio at his disposal. He does not have access to television programmes or a telephone. He does, however, communicate with the outside world by letter. He sees a doctor every day and his lawyers and members of his family once a week (his lawyers were allowed to see him twice a week during the trial). The difficulties in gaining access to {Imrali} Prison in adverse weather conditions appear to have been resolved, as the prison authorities were provided with a suitable craft at the end of 2004.

195. The Court notes the CPT's recommendations that the applicant's relative social isolation should not be allowed to continue for too long and that its effects should be attenuated by giving him access to a television and to telephone communications with his lawyers and close relatives. However, like the Chamber, the Grand Chamber is also mindful of the Government's concerns that the applicant may seek to take advantage of communications with the outside world to renew contact with members of the armed separatist movement of which he was the leader. These concerns cannot be said to be unfounded. An added consideration is the Government's fear that it would be difficult to protect the applicant's life in an ordinary prison.

196. While concurring with the CPT's recommendations that the long-term effects of the applicant's relative social isolation should be attenuated by giving him access to the same facilities as other high security prisoners in Turkey, such as television and telephone contact with his family, the Grand Chamber agrees with the Chamber that the general conditions in which he is being detained at {Imrali} Prison have not thus far reached the minimum level of severity required to constitute inhuman or degrading treatment within the meaning of Article 3 of the Convention. Consequently, there has been no violation of that provision on that account.

V. Article 34 of the Convention

197. The applicant complained that he had been hindered in the exercise of his right of individual application in that his lawyers in Amsterdam had not been permitted to contact him after his arrest and that the Government had delayed in replying to the Court's request for information. He alleged a violation of Article 34 of the Convention, which reads as follows:

«The Court may receive applications from any person, non-governmental organisation or group of individuals claiming to be the victim of a violation by one of the High Contracting Parties of the rights set forth in the Convention or the Protocols thereto. The High Contracting Parties undertake not to hinder in any way the effective exercise of this right.»

198. The Government asked the Court to dismiss those complaints.

199. The Court is called upon to decide whether the two matters raised by the applicant genuinely hindered him in the effective exercise of his right of application.

200. As regards his inability to communicate with his lawyers in Amsterdam following his arrest, the Court notes that a group of representatives composed of lawyers chosen by the applicant, including the lawyers in Amsterdam, subsequently applied to the Court and put forward all the applicant's allegations concerning the period in which he had had no contact with his lawyers. There is therefore nothing to indicate that the applicant was hindered in the exercise of his right of individual application to any significant degree.

201. As to the Government's delay in replying to the Chamber's second request for information, the Court reiterates that by virtue of Article 34 of the Convention Contracting States undertake to refrain from any act or omission that may hinder the effective exercise of an individual applicant's right of application. A failure by a Contracting State to comply with interim measures is to be regarded as preventing the Court from effectively examining the applicant's complaint and as hindering the effective exercise of his or her right and, accordingly, as a violation of Article 34 of the Convention (see Mamatkulov and Askarov v. Turkey [GC], Nos. 46827/99 and 46951/99, § 128, ECHR 2005-I). However, though regrettable, the Government's failure to supply the information requested by the Court earlier did not, in the special circumstances of the case, prevent the applicant from setting out his complaints about the criminal proceedings that had been brought against him. Accordingly, the applicant has not been obstructed in the exercise of his right of individual application.

202. In conclusion, there has been no violation of Article 34 in fine.

VI. Other complaints

203. Relying on the same facts, the applicant also alleged a violation of Articles 7, 8, 9, 10, 13, 14 and 18 of the Convention, taken individually or together with the aforementioned provisions of the Convention.

204. Repeating the arguments set out above with regard to the other complaints, the Government submitted that those complaints too were ill-founded and had to be dismissed.

205. The applicant wished to pursue his complaints.

206. Having examined the complaints, which, incidentally, are not set out in any detail in the applicant's submissions, the Court notes that they have virtually the same factual basis as the complaints it has examined in previous sections of this judgment.

Consequently, it considers that no separate examination of the complaints under Articles 7, 8, 9, 10, 13, 14 and 18 of the Convention, taken individually or together with Articles 2, 3, 5 and 6 of the Convention, is necessary.

VII. Articles 46 and 41 of the Convention

A. Article 46 of the Convention

207. Article 46 of the Convention provides:

«1. The High Contracting Parties undertake to abide by the final judgment of the Court in any case to which they are parties.»

2. The final judgment of the Court shall be transmitted to the Committee of Ministers, which shall supervise its execution.»

208. In the event of the Court's finding a violation of Article 6, the applicant requested a retrial by an independent and impartial court in which he would enjoy full defence rights. In the event of the Court's finding a violation of Article 3 on account of the conditions of his detention, he requested a transfer to a prison on the mainland, and the facilitation of contact with other prisoners, members of his family and his lawyers.

209. While reaffirming their view that there had been no violation of the Convention provisions relied on by the applicant, the Government submitted, in the alternative, that a finding of a violation could in itself constitute sufficient just satisfaction for the applicant.

210. As to the specific measures requested by the applicant, the Court reiterates that its judgments are essentially declaratory in nature and that, in general, it is primarily for the State concerned to choose, subject to supervision by the Committee of Ministers, the means to be used in its domestic legal order in order to discharge its obligation under Article 46 of the Convention (see, among other authorities, Assanidze v. Georgia [GC], No. 71503/01, § 202, ECHR 2004-II; Scozzari and Giunta v. Italy [GC], Nos. 39221/98 and 41963/98, § 249, ECHR 2000-VIII, and {Brumarescu} v. Romania (just satisfaction) [GC], No. 28342/95, § 20, ECHR 2001-I).

However, exceptionally, with a view to assisting the respondent State to fulfil its obligations under Article 46, the Court will seek to indicate the type of measure that might be taken in order to put an end to a systemic situation it has found to exist. In such circumstances, it may propose various options and leave the choice of measure and its implementation to the discretion of the State concerned (see Broniowski v. Poland [GC], No. 31443/96, § 194, ECHR 2004-V).

In other exceptional cases, the nature of the violation found may be such as to leave no real choice as to the measures required to remedy it and the Court may decide to indicate only one such measure (see Assanidze, cited above, § 202).

In the specific context of cases against Turkey concerning the independence and impartiality of the state security courts, Chambers of the Court have indicated in certain judgments that were delivered after the Chamber judgment in the present case that, in principle, the most appropriate form of redress would be for the applicant to be given a retrial without delay if he or she so requests (see, among other authorities, {Gencel} v. Turkey, No. 53431/99, § 27, 23 October 2003). It is also to be noted that a Chamber of the Court has adopted a similar stance in a case against Italy where the finding of a breach of the fairness guarantees contained in Article 6 was not related to the lack of independence or impartiality of the domestic courts (see, Somogyi v. Italy, No. 67972/01, § 86, ECHR 2004-IV).

The Grand Chamber endorses the general approach adopted in the above-mentioned case-law. It considers that where an individual, as in the instant case, has been convicted by a court which did not meet the Convention requirements of independence and impartiality a retrial or a reopening of the case, if requested, represents in principle an appropriate way of redressing the violation. However, the specific remedial measures, if any, required of a respondent State in order to discharge its obligations under Article 46 of the Convention must depend on the particular circumstances of the individual case and be determined in the light of the terms of the Court's judgment in that case, and with due regard to the above case-law of the Court.

B. Article 41 of the Convention

211. Article 41 of the Convention provides:

«If the Court finds that there has been a violation of the Convention or the Protocols thereto, and if the internal law of the High Contracting Party concerned allows only partial reparation to be made, the Court shall, if necessary, afford just satisfaction to the injured party.»

1. Damage

212. The Court notes that the applicant has not put forward any claim in respect of pecuniary or non-pecuniary damage and concludes that any damage the applicant may have sustained has been sufficiently compensated for by its findings of a violation of Articles 3 (as regards the imposition of the death penalty following an unfair trial), 5 and 6 of the Convention.

2. Costs and expenses

213. During the proceedings before the Chamber, the applicant had claimed compensation of 1,123,933.96 euros (EUR) for the costs and expenses he had incurred for the seven lawyers and three trainee lawyers who had acted for him outside Turkey and the costs and expenses of six of his lawyers in Turkey.

The Chamber awarded him EUR 100,000 under that head.

The applicant claimed an additional EUR 75,559.27 in respect of the proceedings under Article 43 of the Convention. He explained that that sum was broken down into EUR 65,978.60 for the fees of his lawyers and their assistants and EUR 9,580.72 for sundry expenses, such as translation costs and travel expenses.

214. The Government submitted that those claims were manifestly unreasonable, in particular as regards the amount of the lawyers' fees.

215. According to the Court's established case-law, costs and expenses will not be awarded under Article 41 unless it is established that they were actually incurred, were necessarily incurred and were also reasonable as to quantum (see Sunday Times v. the United Kingdom, judgment of 6 November 1980 (former Article 50), Series A No. 38, p. 13, § 23). Furthermore, legal costs are only recoverable in so far as they relate to the violation found (Beyeler v. Italy (just satisfaction) [GC], No. 33202/96, 28 May 2002, § 27).

216. In the present case, the Court notes that it has upheld only some of the applicant's complaints under the Convention. It therefore notes that not all the time or all the meetings for which the applicant's main lawyers claimed remuneration were spent solely on the complaints in respect of which a violation has been found.

217. The Court considers that the applicant should only be reimbursed part of his costs incurred before the Court. Having regard to the circumstances of the case, the fee scales applicable in the United Kingdom and in Turkey and the complexity of certain issues raised by the application, and ruling on an equitable basis, it considers it reasonable to award the applicant EUR 120,000 in respect of the complaints put forward by all his legal representatives. That sum is to be paid into bank accounts nominated by his Turkish and United Kingdom representatives.

3. Default interest

218. The Court considers it appropriate that the default interest should be based on the marginal lending rate of the European Central Bank to which should be added three percentage points.

FOR THESE REASONS, THE COURT

1. Dismisses unanimously the Government's preliminary objection concerning Article 5 §§ 1, 3 and 4 of the Convention;

2. Holds unanimously that there has been a violation of Article 5 § 4 of the Convention on account of the lack of a remedy by which the applicant could have the lawfulness of his detention in police custody decided;

3. Holds unanimously that there has been no violation of Article 5 § 1 of the Convention on account of the applicant's arrest;

4. Holds unanimously that there has been a violation of Article 5 § 3 of the Convention on account of the failure to bring the applicant before a judge promptly after his arrest;

5. Holds by eleven votes to six that there has been a violation of Article 6 § 1 of the Convention in that the applicant was not tried by an independent and impartial tribunal;

6. Holds unanimously that there has been a violation of Article 6 § 1, taken together with Article 6 § 3 (b) and (c) of the Convention, in that the applicant did not have a fair trial;

7. Holds unanimously that there has been no violation of Article 2 of the Convention;

8. Holds unanimously that there has been no violation of Article 14 of the Convention, taken together with Article 2, as regards the implementation of the death penalty;

9. Holds unanimously that there has been no violation of Article 3 of the Convention as regards the complaint concerning the implementation of the death penalty;

10. Holds by thirteen votes to four that there has been a violation of Article 3 as regards the imposition of the death penalty following an unfair trial;

11. Holds unanimously that there has been no violation of Article 3 of the Convention as regards the conditions in which the applicant was transferred from Kenya to Turkey;

12. Holds unanimously that there has been no violation of Article 3 of the Convention, as regards the conditions of the applicant's detention on the island of {Imrali};

13. Holds unanimously that no separate examination is necessary of the applicant's remaining complaints under Articles 7, 8, 9, 10, 13, 14 and 18 of the Convention, taken individually or together with the aforementioned provisions of the Convention;

14. Holds unanimously that there has been no violation of Article 34 in fine of the Convention;

15. Holds unanimously that its findings of a violation of Articles 3, 5 and 6 of the Convention constitute in themselves sufficient just satisfaction for any damage sustained by the applicant;

16. Holds unanimously

(a) that the respondent State is to pay the applicant's lawyers in the manner set out in paragraph 217 of the present judgment, within three months, for costs and expenses the sum of EUR 120,000 (one hundred and twenty thousand euros) to be converted into new Turkish liras (YTL) or pounds sterling, depending on where payment is made, at the rate applicable at the date of settlement, plus any value-added tax that may be chargeable;

(b) that from the expiry of the above-mentioned three months until settlement simple interest shall be payable on the above amount at a rate equal to the marginal lending rate of the European Central Bank during the default period plus three percentage points;

17. Dismisses unanimously the remainder of the applicant's claim for just satisfaction.

Done in English and French and delivered at a public hearing in the Human Rights Building, Strasbourg, on 12 May 2005.

Registrar

In accordance with Article 45 § 2 of the Convention and Rule 74 § 2 of the Rules of Court, the following opinions are annexed to this judgment:

(a) partly concurring, partly dissenting opinion of Mr Garlicki;

(b) joint partly dissenting opinion of Mr Wildhaber, Mr Costa, Mr Caflisch, Mr {Turmen}, Mr Garlicki and Mr Borrego Borrego;

(c) joint partly dissenting opinion of Mr Costa, Mr Caflisch, Mr {Turmen} and Mr Borrego Borrego.

P.J.M.

PARTLY CONCURRING, PARTLY DISSENTING OPINION OF JUDGE GARLICKI

I. Article 3

1. I am writing this separate opinion because I feel that, in this case, the Court should have decided, in the operative provisions of its judgment, that Article 3 had been violated because any imposition of the death penalty represents per se inhuman and degrading treatment prohibited by the Convention. Thus, while correct, the majority's conclusion that the imposition of the death penalty following an unfair trial represents a violation of Article 3 seems to me to stop short of addressing the real problem.

2. It is true that the majority's conclusion was sufficient to establish a violation in the instant case and that it was not absolutely necessary to produce any firm conclusion on the — more general — point whether the implementation of the death penalty should now be regarded as inhuman and degrading treatment contrary to Article 3 in all circumstances. I accept that there are many virtues in judicial self restraint, but am not persuaded that this was the best occasion to exercise it.

I am fully aware that the original text of the Convention allowed capital punishment provided the guarantees referred to in Article 2 § 1 were in place. I am also aware that in its 1989 Soering judgment this Court declined to hold that the new international context permitted it to conclude that the exception provided for in the second section of Article 2 § 1 had been abrogated. Today the Court, while agreeing that «it can be said that capital punishment in peacetime has come to be regarded as an unacceptable... form of punishment which is no longer permissible under Article 2» (see paragraph 163 of the judgment), seems to be convinced that there is no room for the death penalty even within the original text of the Convention. But, at the same time, it has chosen not to express that position in a universally binding manner. In my opinion, there are some arguments suggesting that the Court could and should have gone further in this case.

3. First of all, there seems to be no dispute over the substance of the problem. The Court was clearly right in observing that, over the past fifteen years, the territories encompassed by the member States of the Council of Europe have become a zone free of capital punishment and that such a development could now be taken as signalling the agreement of the Contracting States to abrogate, or at the very least to modify, the second sentence of Article 2 § 1. It is not necessary to recapitulate here all the relevant developments in Europe; it seems sufficient to quote the 2002 Opinion of the Parliamentary of the Council of Europe Assembly in which it recalled that in its most recent resolutions «it reaffirmed its beliefs that the application of the death penalty constitutes inhuman and degrading punishment and a violation of the most fundamental right, right to life itself, and that capital punishment has no place in civilised, democratic societies governed by the rule of law». Thus, today, in 2005, condemnation of the death penalty has become absolute and even fairness of the highest order at trial cannot legitimate the imposition of such a penalty. In other words, it is possible to conclude that the member States have agreed through their practice to modify the second sentence of Article 2 § 1. The only problem is: who shall have the power to declare, in a binding manner, that such modification has taken place? So, this is a problem not of substance, but of jurisdiction (competence). In consequence, the only question which remains is whether the Court has the power to state the obvious truth, namely that capital punishment has now become an inhuman and degrading punishment per se.

4. In answering this question, it is necessary to bear in mind that the Convention, as an international treaty, should be applied and interpreted in accordance with general rules of international law, in particular Article 39 of the Vienna Convention. This suggests that the only way to modify the Convention is to follow the «normal procedure of amendment» (see §§ 103 — 104 of the Soering judgment and §§ 164 — 165 of the present judgment).

But the Convention represents a very distinct form of international instrument and — in many respects — its substance and process of application are more akin to those of national constitutions than to those of «typical» international treaties. The Court has always accepted that the Convention is a living instrument and must be interpreted in the light of present-day conditions. This may result (and, in fact, has on numerous occasions resulted) in judicial modifications of the original meaning of the Convention. From this perspective, the role of our Court is not very different from the role of national constitutional courts whose mandate is not only to defend constitutional provisions on human rights, but also to develop them. The Strasbourg Court has demonstrated such a creative approach to the text of the Convention many times, holding that the Convention rights and freedoms are applicable to situations which were not envisaged by the original drafters. Thus, it is legitimate to assume that, as long as the member States have not clearly rejected a particular judicial interpretation of the Convention (as occurred in relation to the expulsion of aliens, which became the subject of regulation by Protocols Nos. 4 and 7), the Court has power to determine the actual meaning of words and phrases which were inserted into the text of the Convention more than fifty years ago. In any event, and this seems to be the situation with regard to the death penalty, the Court may so proceed when its interpretation remains in harmony with the values and standards that have been endorsed by the member States.

5. This Court has never denied that the «living-instrument approach» may lead to a judicial imposition of new, higher standards of human-rights protection. However, with respect to capital punishment, it adopted — in the Soering judgment — «a doctrine of pre-emption». As I have mentioned above, the Court found that since the member States had decided to address the problem of capital punishment by way of formal amendments to the Convention, this matter became the «preserve» of the States and the Court was prevented from applying its living-instrument doctrine.

I am not sure whether such an interpretation was correct in Soering or applicable to the present {Ocalan} judgment.

The Soering judgment was based on the fact that, although Protocol No. 6 had provided for the abolition of the death penalty, several member States had yet to ratify it in 1989. Thus, it would have been premature for the Court to take any general position as to the compatibility of capital punishment with the Convention. Now, the majority raises basically the same argument with respect to Protocol No. 13 which, it is true, remains in the process of ratification.

But this may only demonstrate a hesitation on the part of certain member States over the best moment to irrevocably abolish the death penalty. At the same time, it can no longer be disputed that — on the European level — there is a consensus as to the inhuman nature of the death penalty. Therefore, the fact that governments and politicians are preparing a formal amendment to the Convention may be understood more as a signal that capital punishment should no longer exist than as a decision pre-empting the Court from acting on its own initiative.

That is why I am not convinced by the majority's replication of the Soering approach. I do not think that there are any legal obstacles to this Court's taking a decision with respect to the nature of capital punishment.

6. Such a decision would have universal applicability; in particular, it would prohibit any imposition of the death penalty, not only in times of peace but also in wartime or other warlike situations. But it should not stop the Court from taking this decision today. It may be true that the history of Europe demonstrates that there have been wars, like the Second World War, during which (or after which) there was justification for capital punishment. I do not think, however, that the present interpretation of the Convention should provide for such exceptions: it would be rather {naive} to believe that, if a war of a similar magnitude was to break out again, the Convention as a whole would be able to survive, even if concessions were made with regard to the interpretation of capital punishment. On the other hand, if there is a war or armed conflict of a local dimension only — and this has been the experience of the last five decades in Europe — the international community could and should insist on respect for basic values of humanity, inter alia, on the prohibition of capital punishment. The same reasoning should apply to other «wars», like — in particular — the «war on terror», in which there is today no place for capital punishment (see Article X § 2 of the 2002 «Guidelines on Human Rights and the Fight Against Terrorism» issued by the Committee of Ministers of the Council of Europe).

Furthermore, it is notable that, as the Statute of the recently established International Criminal Court shows, the international community is of the opinion that even the most dreadful crimes can be dealt with without resorting to capital punishment.

7. Within the last fifteen years several constitutional courts in Europe have been invited to take a position on capital punishment. The courts of Hungary, Lithuania, Albania and Ukraine had no hesitation in decreeing that capital punishment was no longer permitted under the Constitutions of their respective countries, even if this was not clearly stated in the written text of those documents. The Constitutional Courts have, nevertheless, adopted the position that the inability of the political branches of government to take a clear decision on the matter should not impede the judicial branch from doing so. A similar approach was taken by the Constitutional Court of South Africa.

I am firmly convinced that the European Court of Human Rights should have followed the same path in the {Ocalan} judgment.

II. Article 6 § 1

To my regret, I cannot join the majority in finding a violation of Article 6 § 1 of the Convention on the grounds that the applicant was not tried by an independent and impartial tribunal. In this respect, my views are set out in the joint partly dissenting opinion which I have expressed with Mr Wildhaber, Mr Costa, Mr Caflisch, Mr {Turmen} and Mr Borrego Borrego.

JOINT PARTLY DISSENTING OPINION OF JUDGES WILDHABER, COSTA, CAFLISCH, {TURMEN}, GARLICKI AND BORREGO BORREGO

(Translation)

1. The majority of the Court found that in the present case the Ankara State Security Court was not an independent and impartial court, owing to the presence of a military judge on the bench. We disagree with that conclusion for the following reasons.

2. It is true that since Incal (judgment of 9 June 1998, Reports 1998-IV, p. 1548) the principle followed by the Court in this type of case is that an applicant has legitimate cause to doubt the independence and impartiality of a state security court when a military judge sits alongside two civilian judges. The Court was divided in Incal and decided the point by a majority of twelve to eight (see for the opposite view the opinion of the judges in the minority, Reports 1998-IV, pp. 1578 and 1579).

3. It is equally true that the Incal precedent has since been followed in a number of judgments (including {Surek} v. Turkey (No. 1) [GC], no. 26682/95, ECHR 1999-IV — see Mr Wildhaber's declaration and the dissenting opinion of Mr {Golcuklu).

4. However, things have changed. Within a very short space of time, Turkey took remedial action following the Incal judgment and did not hesitate to amend its Constitution (and subsequently its legislation) so that now only civilian judges sit in the state security courts (which have since been abolished). By 18 June 1999 the Constitution had already been amended and the legislative amendments followed just four days later, with immediate effect (see paragraphs 53 and 54 of the judgment in the present case). It would be desirable for all States Parties to the Convention to comply with the Court's judgments within such a reasonable period.

5. The amended legislation was immediately applied to the applicant's trial, with the third civilian judge replacing the military judge the day after it entered into force. It should be noted that the replacement judge had been present throughout the proceedings and had attended all the hearings of the State Security Court from the start of the trial, that the State Security Court noted that he had read the file and the transcripts (see paragraph 44 of the judgment) and, lastly, that he was at liberty to request additional evidence or investigations.

6. Thus the State Security Court's verdict and sentence were handed down by a court composed entirely of civilian judges, all three of whom had taken part in the entire trial. To say that the presence of a military judge, who was replaced under new rules (that were introduced to comply with the case-law of the European Court of Human Rights) made the State Security Court appear not to be independent and impartial is to take the «theory» of appearances very far. That, in our opinion at least, is neither realistic, nor even fair.

7. For this reason we consider that the Court's approach in the {Imrek} case was wiser. In that case, against the same background and in view of the Turkish authorities' positive response to the Incal line of authority, it held that the complaint was manifestly ill-founded, as the problem had been solved by the military judge's replacement by a civilian judge during the course of the trial (see the inadmissibility decision of 28 January 2003, application No. 57175/00).

8. In addition, in Mr {Ocalan's} case, and without departing from the principles established in the Incal judgment itself, it is hard to agree with what is said in paragraph 116 of the judgment. The applicant is there described as a civilian (or equated to a civilian). However, he was accused of instigating serious terrorist crimes leading to thousands of deaths, charges which he admitted at least in part. He could equally well be described as a warlord, which goes a long way to putting into perspective the fact that at the start of his trial one of the three members of the court before which he appeared was himself from the military.

9. Inherent in a system based on the principle of subsidiarity is loyal cooperation between a supranational judicial body such as this Court and the States which have adhered to the system. Imposing standards that are too high does not appear to us to be the best way of encouraging such cooperation or of expressing satisfaction to the States which provide it.

JOINT PARTLY DISSENTING OPINION OF JUDGES COSTA, CAFLISCH, {TURMEN} AND BORREGO BORREGO

In paragraph 175 of the judgment the majority expresses the opinion that «the imposition of the death sentence... following an unfair trial by a court whose independence and impartiality were open to doubt amounted to inhuman treatment...».

First of all, we do not agree with the majority that the Court which sentenced {Ocalan} was not independent and impartial. However, even if it had been, we do not believe that this constitutes a breach of Article 3.

The majority accepts that Article 3 cannot be interpreted as prohibiting the death penalty since that would nullify the clear wording of Article 2 (paragraph 162 of the judgment). In other words, according to the majority, while the death penalty itself does not constitute a violation of Article 3, a procedural defect in respect of impartiality and independence of the court which imposes the death penalty constitutes a violation of Article 3.

According to our case-law, fear and anguish due to the impartiality and independence of the Court is a question to be examined under Article 6 of the Convention rather under Article 3.

---