Постановление ЕСПЧ от 15.11.2018

«Дело „Навальный (Navalnyy) против Российской Федерации“ (жалоба № 29580/12 и четыре другие) [рус., англ.]»

(Вместе с «Перечнем жалоб»)

[неофициальный перевод] <1>

(Жалоба № 29580/12 и четыре другие, см. Приложение)

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

(Страсбург, 15 ноября 2018 года)

---

<1> Перевод с английского языка В.А. Власихина.

<1> Настоящее Постановление вступило в силу 15 ноября 2018 г. в соответствии с пунктом 1 статьи 44 Конвенции (примеч. редактора).

По делу «Навальный против Российской Федерации» Европейский Суд по правам человека, заседая Большой Палатой Европейского Суда в составе:

Гвидо Раймонди, Председателя Большой Палаты,

Ангелики Нуссбергер,

Линос-Александра Сисилианоса,

Анны Юдковской,

Роберта Спано,

Леди Биянку,

Андре Потоцкого,

Алеша Пейхала,

Фариса Вехабовича,

Дмитрия Дедова,

Армена Арутюняна,

Паулиине Коскело,

Тима Айке,

Жольены Шуккинг,

Петера Пацолои,

Ладо Чантурии, судей,

а также при участии Серена Пребенсена, заместителя Секретаря Большой Палаты Суда,

рассмотрев дело в закрытых заседаниях 24 января и 19 сентября 2018 г.,

вынес в последнюю указанную дату следующее Постановление:

ПРОЦЕДУРА

1. Дело было инициировано пятью жалобами (N 9580/12, 36847/12, 11252/13, 12317/13 и 43746/14), поданными против Российской Федерации в Европейский Суд по правам человека (далее — Европейский Суд) в соответствии со статьей 34 Конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее — Конвенция) гражданином Российской Федерации Алексеем Анатольевичем Навальным (далее — заявитель) 14 и 28 мая, 30 ноября 2012 г., 14 января 2013 г. и 6 июня 2014 г. соответственно.

2. Интересы заявителя в Европейском Суде представляли О. Михайлова, К. Терехов, А. Маралян и К. Москаленко, адвокаты, практикующие в г. Москве. Власти Российской Федерации первоначально были представлены Уполномоченным Российской Федерации при Европейском Суде Г.О. Матюшкиным, а затем его преемником на этой должности М.Л. Гальпериным.

3. Заявитель жаловался на то, что его задержания на публичных мероприятиях в семи случаях нарушили его право на свободу мирных собраний и право на личную свободу. Он также утверждал, что его задержание, заключение под стражу и предъявленные ему административные обвинения преследовали цель подорвать его право на свободу мирных собраний по политическим причинам. Наконец, он настаивал на том, что административное разбирательство в судах Российской Федерации не обеспечивало ему гарантий справедливого судебного разбирательства.

4. 28 августа 2014 г. жалобы были коммуницированы властям Российской Федерации. Каждая сторона представила письменные комментарии на замечания противной стороны.

5. Жалобы были переданы в производство Третьей Секции Европейского Суда (пункт 1 правила 52 Регламента Суда). Палата этой Секции Суда в следующем составе: Луиса Лопеса Герра, Председателя, Хелены Ядерблом, Хелен Келлер, Дмитрия Дедова, Бранко Лубарды, Пере Пастора Вилановы, Алены Полачковой, судей, а также при участии Фатош Арачи, заместителя Секретаря Секции Суда, — 2 февраля 2017 г. вынесла Постановление по делу. Европейский Суд единогласно объединил жалобы для рассмотрения в одно производство и объявил их приемлемыми для рассмотрения по существу. Европейский Суд также единогласно постановил, что по делу были допущены нарушения статьи 11 Конвенции в отношении всех обжалуемых семи эпизодов, пункта 1 статьи 5 Конвенции в связи с задержанием заявителя в семи случаях и с его досудебным содержанием под стражей в двух случаях, а также пункта 1 статьи 6 Конвенции в отношении шести административных дел. Европейский Суд единогласно постановил, что по делу не было допущено нарушения пункта 1 статьи 6 Конвенции относительно административного дела, касающегося событий 5 марта 2012 года. Европейский Суд единогласно пришел к выводу об отсутствии необходимости рассматривать остальные жалобы в соответствии со статьями 6 и 14 Конвенции или статьей 18 Конвенции в совокупности со статьей 11 Конвенции. Европейский Суд постановил четырьмя голосами «за» при трех — «против», что отсутствует необходимость рассматривать жалобу согласно статье 18 Конвенции в совокупности со статьей 5 Конвенции. К этому Постановлению были приложены совместное частично несовпадающее особое мнение судей Луиса Лопеса Герра, Хеллен Келлер и Пере Пастора Вилановы, а также частично несовпадающее особое мнение судьи Хеллен Келлер.

6. Власти Российской Федерации и заявитель 26 апреля и 2 мая 2017 г. соответственно на основании статьи 43 Конвенции и правила 73 Регламента Суда обратились в Европейский Суд с ходатайствами о передаче дела на рассмотрение Большой Палаты Европейского Суда. Коллегия судей Большой Палаты Европейского Суда удовлетворила их ходатайства 29 мая 2017 г.

7. Состав Большой Палаты Европейского Суда был определен согласно положениям пунктов 4 и 5 статьи 26 Конвенции и правила 24 Регламента Суда.

8. Заявитель и власти Российской Федерации представили Европейскому Суду свои письменные замечания по делу.

9. Открытое слушание дела состоялось во Дворце прав человека в г. Страсбурге 24 января 2018 г. (пункт 3 правила 59 Регламента Суда).

В заседании Европейского Суда приняли участие:

(a) со стороны властей Российской Федерации:

М. Гальперин, Уполномоченный Российской Федерации при Европейском Суде,

Я. Борисова,

Н. Честных,

Р. Лесников,

В. Олейник,

(b) со стороны заявителя:

А. Маралян,

О. Михайлова, адвокаты,

А. Навальный, заявитель.

Европейский Суд заслушал выступления Маралян, Михайловой, Навального и Гальперина, а также их ответы на вопросы судей Европейского Суда.

ФАКТЫ

I. Обстоятельства дела

10. Заявитель родился в 1976 году и проживает в г. Москве.

11. Заявитель является политическим активистом, оппозиционером, борцом с коррупцией, а также известным блогером. Пять поданных им жалоб касаются его семи задержаний на различных публичных мероприятиях.

12. Факты дела, как они представлены сторонами, можно обобщить нижеследующим образом.

A. Задержание заявителя 5 марта 2012 г.

13. 5 марта 2012 г. заявитель принял участие в митинге на Пушкинской площади в г. Москве, который начался в 19.00. Митинг проводился в знак протеста против предположительно сфальсифицированных выборов Президента Российской Федерации и был разрешен муниципальными властями.

14. В конце митинга, в 21.00, депутат Государственной Думы П. обратился к его участникам, предложив им остаться после митинга для неофициальных консультаций, которые начались около 21.30 и в которых приняли участие около 500 человек. По словам заявителя, он остался вместе с другими людьми на Пушкинской площади для встречи с депутатом, они мирно стояли на пешеходной зоне площади и не препятствовали дорожному движению или проходу на площадь. По утверждениям властей Российской Федерации, заявитель проводил незаконное собрание без предварительного уведомления властей и выкрикивал политические лозунги.

15. В 22.45 прибыли сотрудники полиции и задержали заявителя вместе со многими другими лицами. Он был доставлен в отдел внутренних дел по Тверскому району.

16. В тот же вечер двое сотрудников полиции составили протокол об административном правонарушении, в котором указывалось, что заявитель был задержан в 22.45 «в фонтане» на Пушкинской площади, что он принимал участие в незаконном публичном собрании и проигнорировал требование сотрудников полиции разойтись. Заявитель был обвинен в нарушении установленного порядка проведения публичных мероприятий, что в соответствии со статьей 20.2 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях (далее — КоАП РФ) является административным правонарушением. Заявитель был освобожден из-под стражи 6 марта 2012 г., в 12.15.

17. 15 марта 2012 г. мировой судья судебного участка № 369 Тверского района рассмотрел обвинения против заявителя в совершении административного правонарушения. Заявитель оспорил подлинность полицейских протоколов и свидетельских показаний двух сотрудников полиции на том основании, что он был задержан различными полицейскими, однако его возражение было отклонено. На основании письменных заявлений и показаний двух сотрудников полиции мировой судья в соответствии со статьей 20.2 КоАП РФ признал заявителя виновным в участии в незаконном публичном собрании, проведенном без предварительного уведомления властей, и оштрафовал его на 1 000 рублей, что в период, относившийся к обстоятельствам дела, было эквивалентно примерно 25 евро.

18. 10 апреля 2012 г. Тверской районный суд г. Москвы рассмотрел жалобу заявителя. Заявитель отсутствовал на этом заседании суда, но был представлен адвокатом. Тверской районный суд г. Москвы допросил еще одного свидетеля, журналиста, который рассказал, что перед своим задержанием заявитель стоял «в фонтане, держась за руки с другими людьми», и выкрикивал политические лозунги. Он также сообщил, что сотрудники полиции, которые увели заявителя в полицейский автобус, были теми же сотрудниками, которые подписали протокол и явились на слушание в суд первой инстанции. Тверской районный суд г. Москвы изучил две видеозаписи, представленные заявителем. Он установил, что депутат Государственной Думы действительно созвал публичное собрание, но пришел к выводу, что на момент своего задержания заявитель не встречался с депутатом, а участвовал в митинге протеста. Тверской районный суд г. Москвы оставил без изменения судебное решение от 15 марта 2012 г.

B. Два задержания заявителя 8 мая 2012 г.

19. 8 мая 2012 г. заявитель участвовал в ночных «народных гуляниях», неформальном собрании, в ходе которого активисты мирно встретились в публичном месте, чтобы обсудить текущие события. По этому поводу накануне несколько десятков активистов собрались, чтобы обсудить инаугурацию Путина в качестве Президента Российской Федерации. 8 мая 2012 г. в некоторых районах в центре г. Москвы были введены ограничены для движения транспорта, а также частично для пешеходов в связи с инаугурацией Президента России и празднованием Дня Победы.

20. В 4.30, по словам заявителя, или в 4.00, по утверждениям властей Российской Федерации, заявитель шел по Лубянскому проезду вместе примерно еще с 170 людьми. Эта группа остановилась около лестницы у общественного здания для того, чтобы сделать общую фотографию. В то время, когда заявитель фотографировался, он был задержан сотрудниками ОМОН. В 8.00 его доставили в отдел внутренних дел, где был составлен протокол об административном правонарушении. Заявитель был обвинен в нарушении установленного порядка проведения публичных мероприятий, что в соответствии с частью 2 статьи 20.2 КоАП РФ является правонарушением. Заявитель был освобожден из-под стражи в тот же день, в 10.50.

21. В этот же день, в 23.55, по утверждениям властей Российской Федерации, или в 23.00, по словам заявителя, он гулял по улице Большая Никитская примерно вместе с 50 людьми. Согласно тому, что сообщил Европейскому Суду заявитель, они шли по тротуару, у них не было баннеров или звукового оборудования, они не создавали другим лицам никаких неудобств. Они были окружены сотрудниками ОМОН, и заявитель был задержан без какого-либо распоряжения или предупреждения.

22. В тот же день, в 23.58, заявитель был доставлен в отдел внутренних дел, где был составлен протокол об административном правонарушении. Заявитель был обвинен в нарушении установленного порядка проведения публичных мероприятий, что в соответствии с частью 2 статьи 20.2 КоАП РФ является правонарушением. Заявитель был освобожден из-под стражи 9 мая 2012 г., в 2.50.

23. 30 мая 2012 г. мировой судья судебного участка № 387 Басманного района г. Москвы рассмотрела обвинения заявителя в совершении административного правонарушения на Лубянском проезде. Заявитель не присутствовал на заседании суда, его интересы представлял адвокат, который оспорил участие заявителя в незаконном собрании и утверждал, что его клиент не выкрикивал никаких лозунгов. Адвокат просил мирового судью принять к рассмотрению в качестве доказательства видеозаписи и допросить некоторых свидетелей, но она отказалась это сделать. На основании письменных показаний двух сотрудников полиции мировой судья признала заявителя виновным в участии в собрании, проводившемся с нарушением установленных правил до 7.00, и оштрафовала его на 1 000 рублей в соответствии со статьей 20.2 КоАП РФ. Это решение было вынесено в полном объеме 1 июня 2012 г. Оно было оставлено без изменения 6 июля 2012 г. Басманным районным судом г. Москвы.

24. 1 июня 2012 г. мировой судья судебного участка № 380 Пресненского района г. Москвы рассмотрела дело по обвинению заявителя в совершении административного правонарушения на Большой Никитской улице. Заявитель не присутствовал на заседании суда, его интересы представлял адвокат, который оспорил участие заявителя в незаконном собрании и утверждал, что его клиент не выкрикивал никаких лозунгов. Мировой судья допросила троих свидетелей и сотрудника полиции, который задерживал заявителя. Этот сотрудник полиции пояснил, что он задержал заявителя, поскольку тот шел в большой группе людей, препятствуя дорожному движению и выкрикивая политические лозунги. Другие свидетели рассказали, что заявитель шел по улице примерно вместе с 50 или 60 людьми и что сотрудники полиции преградили им путь и начали их задержание без какого-либо предупреждения, они отрицали, что слышали какие-либо лозунги или громкие звуки. Мировой судья отказалась принять к рассмотрению в качестве доказательств видеозаписи и отклонила показания данных свидетелей на том основании, что они, вероятно, являлись сторонниками заявителя и потому были предвзяты. Заявитель был признан виновным в участии в собрании, проводившемся с нарушением правил, и был оштрафован на 1 000 рублей в соответствии с частью 2 статьи 20.2 КоАП РФ. Это решение суда было оставлено без изменения 25 июня 2012 г. Пресненским районным судом г. Москвы.

C. Задержание заявителя 9 мая 2012 г.

25. 9 мая 2012 г. заявитель в 5.00 прибыл на Кудринскую площадь в г. Москве, чтобы принять участие в неформальной встрече с депутатом Государственной Думы и присутствовать на праздновании Дня Победы. Он находился вместе с 50 — 100 людьми, мирно «прогуливавшимися» и обсуждавшими текущие вопросы. По утверждению заявителя, эта встреча не являлась демонстрацией: никто не нес никаких баннеров, оно не было шумным, никто не выкрикивал лозунгов и не произносил речей.

26. В 6.00 на место проведения встречи прибыли сотрудники ОМОН и задержали заявителя без предъявления каких-либо распоряжений и без предупреждения. Заявителем была предоставлена видеозапись его задержания.

27. В 8.50 в тот же день заявитель был доставлен в отдел внутренних дел по району Строгино. В 11.50 был проведен досмотр заявителя и составлен протокол об административном правонарушении. В соответствии с утверждениями заявителя он содержался в отделе внутренних дел более трех часов, прежде чем предстать перед мировым судьей. Власти Российской Федерации подтвердили, что заявитель содержался под стражей до суда, но не уточнили продолжительность его содержания под стражей.

28. В неуказанное время в тот же день заявитель был доставлен к мировому судье судебного участка № 375 Пресненского района г. Москвы. Мировой судья отказала в ходатайствах заявителя о вызове в суд и допросе сотрудников полиции, которые его задержали, о принятии к рассмотрению в качестве доказательств видеозаписи, но удовлетворила его ходатайство о допросе троих свидетелей. Данные свидетели рассказали, что это была встреча с депутатом Государственной Думы, чтобы обсудить текущие политические события, никто не скандировал лозунги, не шумел и не препятствовал дорожному движению, а также что сотрудники полиции не высказывали каких-либо распоряжений и не делали никаких предупреждений, прежде чем задержать заявителя. На основании письменных показаний двух сотрудников полиции судом было установлено, что заявитель принимал участие в незаконном публичном собрании и не подчинился законному требованию сотрудников полиции разойтись. Судом было также установлено, что заявитель скандировал лозунги «Россия без Путина!» и «Путин — вор!» и отказался покинуть площадь, которую нужно было расчистить к празднованию Дня Победы. Мировой судья отклонила показания троих свидетелей на том основании, что они по-разному оценили количество людей, присутствовавших на месте происшествия, количество сотрудников полиции, которые задерживали заявителя, и время его прибытия на встречу. Заявитель был признан виновным в нарушении статьи 19.3 КоАП РФ (неповиновение законному распоряжению сотрудника полиции), и ему было назначено наказание в виде административного ареста сроком на 15 суток.

29. 10 мая 2012 г. заявитель подал жалобу на это решение мирового судьи.

30. 12 декабря 2012 г. Пресненский районный суд г. Москвы рассмотрел данную жалобу. Заявитель просил провести перекрестный допрос сотрудников полиции, на протоколах и показаниях которых мировой судья основывала свое постановление, а также допросить восьмерых свидетелей и принять к рассмотрению в качестве доказательства видеозапись его задержания. Пресненский районный суд г. Москвы отклонил эти ходатайства и оставил без изменения решение суда от 9 мая 2012 г.

D. Задержание заявителя 27 октября 2012 г.

31. 27 октября 2012 г. заявитель провел пикет на Лубянской площади, который осуществлялся в рамках серии мирных пикетов, проводившихся в г. Москве перед зданиями Федеральной службы безопасности и Следственного комитета Российской Федерации в знак протеста «против репрессий и пыток». Согласно утверждениям заявителя его акция была одиночным пикетом, для проведения которого не требуется предварительного уведомления компетентного государственного органа. Всего в этом мероприятии приняли участие около 30 человек.

32. В 15.30 полиция задержала заявителя у дома № 9 по улице Маросейка, когда он шел по ней в сопровождении группы людей. По словам заявителя, на момент задержания он закончил пикетирование и мирно шел по тротуару, он не скандировал лозунгов, не нес никаких баннеров, но за ним следовала группа людей, включая журналистов, количество которых он оценил как «две дюжины». По утверждениям властей Российской Федерации, заявитель организовал незаконную демонстрацию без предварительного уведомления властей. Заявитель был доставлен в отдел внутренних дел в 16.10. Ему было предъявлено обвинение в нарушении установленного порядка проведения публичных мероприятий, что является правонарушением в соответствии со статьей 20.2 КоАП РФ. Он был освобожден из-под стражи в тот же день, в 19.17.

33. 30 октября 2012 г. мировой судья судебного участка № 387 Басманного района г. Москвы рассмотрела обвинения, выдвинутые против заявителя. Она допросила троих свидетелей, вызванных в суд по просьбе заявителя, но отказала ему в ходатайстве вызвать и допросить сотрудников полиции, которые его задерживали. Ходатайство заявителя о том, чтобы видеозапись соответствующих событий была принята в качестве доказательства, было отклонено, также было отклонено его ходатайство о приобщении к делу в качестве доказательства письменного отчета одной неправительственной организации, представители которой наблюдали за проведением пикетов. Три свидетеля, допрошенные по ходатайству заявителя, рассказали, что заявитель, закончив пикет, шел по улице, разговаривая с коллегой-активистом, будучи окруженным журналистами. При этом он оставался на тротуаре, не выкрикивал лозунгов, не нес никаких баннеров, несколько других участников пикета стояли со своими баннерами на определенном расстоянии друг от друга, сотрудники полиции задержали заявителя без какого-либо предупреждения или объяснения причин. На основании письменных рапортов двух сотрудников полиции мировой судья установила, что заявитель собрал и возглавил группу из 30 человек, тем самым проведя демонстрацию без согласования с местными властями, а также что они направлялись с Лубянской площади в Следственный изолятор «Лефортово», и что у дома № 9 по улице Маросейка эта группа перекрыла дорогу, тем самым остановив дорожное движение. Мировой судья отклонила свидетельские показания, данные в пользу заявителя, на том основании, что они противоречили доказательствам, содержащимся в материалах дела, и признала заявителя виновным в участии в демонстрации, о которой власти не были надлежащим образом уведомлены. Мировой судья оштрафовала его на 30 000 рублей (в то время эквивалент примерно 740 евро) в соответствии со статьей 20.2 КоАП РФ.

34. 7 декабря 2012 г. Басманный районный суд г. Москвы оставил без изменения судебное решение от 30 октября 2012 г.

E. Два задержания заявителя 24 февраля 2014 г.

35. 24 февраля 2014 г., в полдень, заявитель отправился в Замоскворецкий районный суд г. Москвы, чтобы принять участие в слушании дела активистов, которых судили за участие в массовых беспорядках на Болотной площади в г. Москве 6 мая 2012 г. В этом день им должен был быть вынесен приговор на публичном слушании. Здание суда было оцеплено сотрудниками полиции и заблокировано полицейскими фургонами, и заявитель не смог в него войти. По этой причине он остался на улице вместе с другими представителями общественности, желавшими присутствовать на слушаниях. Согласно утверждениям заявителя он стоял спокойно, когда полицейские неожиданно бросились в толпу и задержали его без какого-либо распоряжения, предупреждения или повода. По официальной версии, он проводил незаконное собрание и выкрикивал политические лозунги.

36. В тот же день, в 12.50, заявитель был доставлен в отдел внутренних дел. Ему было предъявлено обвинение в нарушении установленного порядка проведения публичных мероприятия, что является правонарушением, предусмотренным статьей 20.2 КоАП РФ. Заявитель был освобожден из-под стражи в этот же день, в 15.00.

37. Позднее в тот же день, около 19.45, заявитель принял участие в мирном публичном собрании после вынесения судом приговора по делу о массовых беспорядках на Болотной площади, в соответствии с которым несколько активистов были приговорены к лишению свободы. На Тверской улице собралось около 150 участников собрания. Заявитель был задержан, когда он стоял на тротуаре и разговаривал с журналистом. По словам заявителя, в его адрес не было высказано какого-либо распоряжения или предупреждения, и он не оказывал сопротивления сотрудникам полиции. Согласно полицейскому рапорту, когда заявителя посадили в полицейский фургон, он махал рукой толпе и пытался привлечь внимание средств массовой информации, тем самым демонстрируя отказ выполнять требование полиции и оказывая сопротивление сотрудникам полиции при исполнении ими своих обязанностей.

38. В 20.20 заявитель был доставлен в отдел внутренних дел по Тверскому району, где был составлен протокол об административном правонарушении. Заявитель был обвинен в неповиновении законному распоряжению сотрудника полиции, что согласно статье 19.3 КоАП РФ является административным правонарушением. Он был заключен под стражу.

39. На следующий день, 25 февраля 2014 г., в неустановленное время, заявитель был доставлен к судье Тверского районного суда г. Москвы, который рассмотрел обвинения по статье 19.3 КоАП РФ. Ходатайство заявителя о допросе двух свидетелей было удовлетворено. Они сообщили, что сотрудники полиции не отдавали заявителю никаких распоряжений и не делали ему каких-либо предупреждений, прежде чем начать его задержание. Тверской районный суд г. Москвы принял к рассмотрению и изучил видеозапись оспариваемых событий и допросил двух сотрудников полиции, на основании рапортов которых были выдвинуты обвинения. Данный суд установил, что заявитель принимал участие в незаконном собрании и не подчинился законному распоряжению сотрудников полиции разойтись. Заявитель был признан виновным в неповиновении законному распоряжению сотрудников полиции, то есть в нарушении статьи 19.3 КоАП РФ, и был приговорен к семи суткам административного ареста.

40. 7 марта 2014 г. Замоскворецкий районный суд г. Москвы рассмотрел обвинения, касавшиеся предполагаемого участия заявителя 24 февраля 2014 г. в несанкционированном публичном собрании перед зданием данного районного суда. Заявитель ходатайствовал о допросе двух свидетелей, находившихся у здания суда, и двух сотрудников полиции, на основании рапортов которых были выдвинуты обвинения. Эти ходатайства были отклонены. Замоскворецкий районный суд г. Москвы принял видеозапись оспариваемых событий, но решил не принимать во внимание ее содержание, поскольку она не была датирована и не воспроизводила полную последовательность событий. На основании письменных рапортов двух сотрудников полиции судья признал заявителя виновным в участии в собрании, о котором компетентный орган власти не был уведомлен в соответствии с процедурой, предусмотренной законом, и оштрафовал заявителя на 10 000 рублей (что эквивалентно примерно 200 евро) по статье 20.2 КоАП РФ.

41. 24 марта 2014 г. Московский городской суд оставил без изменения судебное решение от 25 февраля 2014 г.

42. 22 мая 2014 г. Московский городской суд оставил без изменения судебное решение от 7 марта 2014 г.

II. Соответствующие законодательство Российской Федерации и правоприменительная практика

43. Краткое изложение соответствующего внутригосударственного законодательства см. в Постановлениях Европейского Суда по следующим делам: «Каспаров и другие против Российской Федерации» (Kasparov and Others v. Russia) от 3 октября 2013 г., жалоба № 21613/07 <1>, § 35, «Навальный и Яшин против Российской Федерации» (Navalnyy and Yashin v. Russia) от 4 декабря 2014 г., жалоба № 76204/11 <2>, §§ 43 - 44, «Новикова и другие против Российской Федерации» (Novikova and Others v. Russia) от 26 апреля 2016 г., жалоба № 25501/07 и четыре другие <3>, §§ 67 - 69, «Лашманкин и другие против Российской Федерации» (Lashmankin and Others v. Russia) от 7 февраля 2017 г., жалоба № 25501/07 и 14 других <4>, §§ 216 - 312). Ниже излагаются нормы, имеющие непосредственное отношение к настоящему делу.

---

<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2014. № 8 (примеч. редактора).

<2> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2015. № 1 (примеч. редактора).

<3> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2017. № 4 (примеч. редактора).

<4> См.: Российская хроника Европейского Суда. 2018. № 1 (примеч. редактора).

44. Часть 3 статьи 55 Конституции Российской Федерации гласит:

«Права и свободы человека и гражданина могут быть ограничены федеральным законом только в той мере, в какой это необходимо в целях защиты основ конституционного строя, нравственности, здоровья, прав и законных интересов других лиц, обеспечения обороны страны и безопасности государства».

45. Федеральный закон от 19 июня 2004 г. № 54-ФЗ «О собраниях, митингах, демонстрациях, шествиях и пикетированиях» (далее — Закон о собраниях) в период, относившийся к обстоятельствам дела, предусматривал следующее:

«...Статья 2. Основные понятия»

...1) публичное мероприятие — открытая, мирная, доступная каждому, проводимая в форме собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования либо в различных сочетаниях этих форм акция, осуществляемая по инициативе граждан Российской Федерации, политических партий, других общественных объединений и религиозных объединений, в том числе с использованием транспортных средств. Целью публичного мероприятия является свободное выражение и формирование мнений, выдвижение требований по различным вопросам политической, экономической, социальной и культурной жизни страны и вопросам внешней политики...

Статья 3. Принципы проведения публичного мероприятия

Проведение публичного мероприятия основывается на следующих принципах:

1. законность — соблюдение положений Конституции Российской Федерации, настоящего Федерального закона, иных законодательных актов Российской Федерации...

Статья 5. Организатор публичного мероприятия

...4. Организатор публичного мероприятия обязан:

1. подать в орган исполнительной власти субъекта Российской Федерации или орган местного самоуправления уведомление о проведении публичного мероприятия в порядке, установленном статьей 7 настоящего Федерального закона...

Статья 7. Уведомление о проведении публичного мероприятия

Уведомление о проведении публичного мероприятия (за исключением... собрания и пикетирования, проводимого одним участником...) подается его организатором в письменной форме в орган исполнительной власти субъекта Российской Федерации или орган местного самоуправления в срок не ранее 15 и не позднее 10 дней до дня проведения публичного мероприятия...

Статья 16. Основания прекращения публичного мероприятия

Основаниями прекращения публичного мероприятия являются:

1. создание реальной угрозы для жизни и здоровья граждан, а также для имущества физических и юридических лиц;

2. совершение участниками публичного мероприятия противоправных действий и умышленное нарушение организатором публичного мероприятия требований настоящего Федерального закона, касающихся порядка проведения публичного мероприятия;

3. после поправок, внесенных Федеральным [законом от 8 июня 2012 г. № 65-ФЗ, статья 16 настоящего Федерального закона дополнена частью 3] неисполнение организатором публичного мероприятия обязанностей, предусмотренных частью 4 статьи 5 настоящего Федерального закона.

Статья 17. Порядок прекращения публичного мероприятия

1. В случае принятия решения о прекращении публичного мероприятия уполномоченный представитель органа исполнительной власти субъекта Российской Федерации или органа местного самоуправления:

1. дает указание организатору публичного мероприятия прекратить публичное мероприятие, обосновав причину его прекращения, и в течение 24 часов оформляет данное указание письменно с вручением организатору публичного мероприятия;

2. устанавливает время для выполнения указания о прекращении публичного мероприятия;

3. в случае невыполнения организатором публичного мероприятия указания о его прекращении обращается непосредственно к участникам публичного мероприятия и устанавливает дополнительное время для выполнения указания о прекращении публичного мероприятия.

2. В случае невыполнения указания о прекращении публичного мероприятия сотрудники полиции (военнослужащие и сотрудники войск национальной гвардии Российской Федерации) принимают необходимые меры по прекращению публичного мероприятия...

3. Порядок прекращения публичного мероприятия, предусмотренный частью 1 настоящей статьи, не применяется в случае возникновения массовых беспорядков, погромов, поджогов и в других случаях, требующих экстренных действий...

4. Неисполнение законных требований сотрудников полиции (военнослужащих и сотрудников войск национальной гвардии Российской Федерации) или неповиновение (сопротивление) им отдельных участников публичного мероприятия влечет за собой ответственность этих участников, предусмотренную законодательством Российской Федерации.

Статья 18. Обеспечение условий для проведения публичного мероприятия

1. Организатор публичного мероприятия, должностные лица и другие граждане не вправе препятствовать участникам публичного мероприятия в выражении своих мнений способом, не нарушающим общественного порядка и регламента проведения публичного мероприятия...».

46. До 8 июня 2012 г. имеющие отношение к настоящему делу положения КоАП РФ от 30 декабря 2001 г. гласили следующее:

«...Статья 19.3. Неповиновение законному распоряжению сотрудника милиции...»

Неповиновение законному распоряжению или требованию сотрудника милиции... в связи с исполнением ими обязанностей по охране общественного порядка и обеспечению общественной безопасности, а равно воспрепятствование исполнению ими служебных обязанностей -

влечет наложение административного штрафа в размере от пятисот до одной тысячи рублей или административный арест на срок до пятнадцати суток...

Статья 20.2. Нарушение установленного порядка организации либо проведения собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования

1. Нарушение установленного порядка организации собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования -

влечет наложение административного штрафа на организаторов в размере от одной тысячи до двух тысяч рублей.

2. Нарушение установленного порядка проведения собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования -

влечет наложение административного штрафа на организаторов в размере от одной тысячи до двух тысяч рублей; на участников — от пятисот до до одной тысячи рублей...

Статья 27.2. Доставление

1. Доставление, то есть принудительное препровождение физического лица в целях составления протокола об административном правонарушении при невозможности его составления на месте выявления административного правонарушения, если составление протокола является обязательным, осуществляется:

1. должностными лицами органов внутренних дел (милиции)...

2. Доставление должно быть осуществлено в возможно короткий срок.

3. О доставлении составляется протокол либо делается соответствующая запись в протоколе об административном правонарушении или в протоколе об административном задержании. Копия протокола о доставлении вручается доставленному лицу по его просьбе.

Статья 27.3. Административное задержание

1. Административное задержание, то есть кратковременное ограничение свободы физического лица, может быть применено в исключительных случаях, если это необходимо для обеспечения правильного и своевременного рассмотрения дела об административном правонарушении, исполнения постановления по делу об административном правонарушении...

3. По просьбе задержанного лица о месте его нахождения в кратчайший срок уведомляются родственники, администрация по месту его работы (учебы), а также защитник...

5. Задержанному лицу разъясняются его права и обязанности, предусмотренные настоящим Кодексом, о чем делается соответствующая запись в протоколе об административном задержании.

1. Об административном задержании составляется протокол...

2. ...Копия протокола об административном задержании вручается задержанному лицу по его просьбе.

Статья 27.5. Сроки административного задержания

1. Срок административного задержания не должен превышать три часа, за исключением случаев, предусмотренных частями 2 и 3 настоящей статьи.

2. Лицо, в отношении которого ведется производство по делу об административном правонарушении, посягающем на установленный режим Государственной границы Российской Федерации... может быть подвергнуто административному задержанию на срок не более 48 часов.

3. Лицо, в отношении которого ведется производство по делу об административном правонарушении, влекущем в качестве одной из мер административного наказания административный арест, может быть подвергнуто административному задержанию на срок не более 48 часов.

4. Срок административного задержания лица исчисляется с момента доставления [в внутренних дел] в соответствии со статьей 27.2 настоящего Кодекса, а лица, находящегося в состоянии опьянения, со времени его вытрезвления...».

47. 8 июня 2012 г. КоАП РФ был дополнен (Федеральным законом № 65-ФЗ), в частности, следующими положениями:

• нарушение организатором установленного порядка организации либо проведения публичного мероприятия стало влечь наложение административного штрафа на граждан в размере от 10 000 до 20 000 рублей или назначение обязательных работ на срок до 40 часов (часть 1 статьи 20.2);
• организация либо проведение публичного мероприятия без подачи в установленном порядке уведомления о проведении публичного мероприятия стало наказываться наложением административного штрафа на граждан в размере от 20 000 до 30 000 рублей или обязательными работами на срок до 50 часов (часть 2 статьи 20.2);
• были установлены более строгие санкции за действия (бездействие), повлекшие создание помех движению пешеходов или транспортных средств или причинение вреда здоровью человека или имуществу (части 3 и 4 статьи 20.2). Отдельными правонарушениями стали нарушения участником публичного мероприятия установленного порядка проведения мероприятия (часть 5) и в тех случаях, когда такие нарушения повлекли причинение вреда здоровью человека или имуществу (часть 6);
• статья 4.5 КоАП РФ была дополнена положением, увеличивающим срок давности привлечения к административной ответственности за совершение правонарушения, предусмотренного статьей 20.2 КоАП РФ, с двух месяцев до одного года со дня совершения административного правонарушения.

48. 26 июня 2018 г. Пленум Верховного Суда Российской Федерации принял Постановление «О некоторых вопросах, возникающих у судов при рассмотрении административных дел и дел об административных правонарушениях, связанных с применением законодательства о публичных мероприятиях» <1>.

---

<1> Имеется в виду Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации № 28 (примеч. редактора).

Для обеспечения единообразия в судебной практике Верховный Суд Российской Федерации дал судам руководящие положения по применению законодательства, в первую очередь Закона о собраниях и КоАП РФ, при разрешении административных споров и применении административной ответственности, указав, в частности, что:

• неуведомление властей организатором публичного мероприятия о его проведении должно квалифицироваться по статье 20.2 (части 2 — 4) КоАП РФ, тогда как проведение публичного мероприятия, в котором было отказано властями, образует состав правонарушения организатора по части первой этой же нормы (пункты 28 — 29 постановления Пленума Верховного Суда Российской Федерации);
• невыполнение участником публичного мероприятия законных требований сотрудников органов внутренних дел должно квалифицироваться по статье 20.2 (часть 5) КоАП РФ, которая в данном случае является lex specialis <1> по отношению к части 1 статьи 19.3 КоАП РФ (пункт 33 постановления Пленума Верховного Суда Российской Федерации);

---

<1> Lex specialis (лат.) — специальный закон, специальная норма; при расхождении общего и специального закона действует специальный закон. Lex specialis derogat generali — специальный закон отменяет действие (для данного дела) общего закона, специальная норма имеет преимущество над общей (примеч. редактора).

• к понятию несанкционированного мероприятия относятся мероприятия, проводимые без уведомления властей, равно как и мероприятия, в проведении которых властями было отказано;
• лицо может быть подвергнуто мерам обеспечения производства по делу об административном правонарушении в виде доставления для составления протокола об административном правонарушении и (или) административного задержания в исключительных случаях, если без применения указанных мер невозможны выявление совершенного административного правонарушения, установление личности нарушителя, правильное и своевременное рассмотрение дела об административном правонарушении и исполнение принятого по его результатам постановления. В частности, административное задержание может быть обусловлено такими обстоятельствами, как поведение лица, свидетельствующее о том, что оно может возобновить противоправные действия, наличие обоснованных подозрений в том, что оно может уклониться от явки в судебное заседание, отсутствие у него определенного места жительства, необходимость совершения в отношении него процессуальных действий, требующих личного участия, закрепление доказательств, необходимых для полного, всестороннего и объективного рассмотрения дела об административном правонарушении (пункт 40 постановления Пленума Верховного Суда Российской Федерации).

III. Соответствующие материалы

49. На дату вынесения настоящего Постановления Комитет министров Совета Европы продолжает осуществлять надзор за исполнением упомянутого выше Постановления Европейского Суда по делу «Лашманкин и другие против Российской Федерации». Недавно на 1318-м заседании Комитета министров Совета Европы (июнь 2018 года, DH) было принято решение (CM/Del/Dec(2018)1318/H46-21), содержащее, в частности, следующее заявление в отношении общих мер:

«6. [Представители министров] напоминают о недавно высказанной Генеральным секретарем готовности Совета Европы оказать содействие властям Российской Федерации в работе по совершенствованию законодательства в области свободы собраний;»

7) отмечают ряд позитивных изменений в судебной практике Конституционного и Верховного Судов Российской Федерации за последние годы, включая обзор практики международных органов и прецедентного права Европейского Суда по вопросам свободы собраний, подготовленный Верховным Судом Российской Федерации, а также его постоянные усилия по разъяснению внутригосударственным судам некоторых вопросов, возникающих по административным делам и по делам об административных правонарушениях при применении законодательства об организации и проведении публичных мероприятий, и поощряют эти изменения;

8) подчеркивают необходимость оперативного принятия дополнительных мер, будь то в форме инструкций или просветительских мероприятий, для обеспечения того, чтобы практика соответствующих муниципальных властей и полиции, в том числе в отношении применения силы, разгона публичных мероприятий и задержания участников, была приведена в соответствие с требованиями Конвенции, и обращают внимание в связи с этим на потенциальный интерес в широком распространении руководящих принципов, подготовленных Венецианской комиссией и ОБСЕ (CDL-AD(2014) 046 — доступны также на русском языке)».

50. Дополнительный меморандум Комиссара по правам человека о свободе собраний в Российской Федерации, датированный 5 сентября 2017 г. (доступен в Интернете по ссылке: https://rm.coe.int/follow-up-memorandum-on-freedom-of-assembly-in-the-russian-federation-/16807517aa), в частях, имеющих отношение к настоящему делу, гласит следующее:

«Разгоны мирных собраний и задержания участников»

21. Несомненно, обеспечение безопасности участников публичных мероприятий и общественного порядка является правомерной задачей органов государственной власти, однако ее реализация ни в коем случае не должна приводить к нетерпимости в отношении публичных мероприятий, пусть даже несогласованных с властями, если они носят мирный характер. Поправки 2012 года к Закону о собраниях предоставили органам государственной власти широкий перечень оснований для разгона публичных мероприятий, в том числе по причине любых нарушений правил их организации и проведения, тогда как четкое определение таких нарушений отсутствует в законодательстве. Как говорилось выше в пункте 15, одно из замечаний Совета при Президенте <1> к поправкам 2012 года касалось отсутствия ясного определения, какие действия или бездействие могут повлечь за собой административную ответственность. При этом на практике мало учитываются более ранние разъяснения Конституционного Суда о том, что властями должны быть приведены веские доводы для обоснования того, что проведение публичного мероприятия невозможно в связи с необходимостью защиты публичных интересов. Ярким примером такой нетерпимости являются силовой разгон и задержания сотен протестующих в феврале 2014 года, когда люди вышли на спонтанный (не согласованный с властями), но мирный митинг по поводу оглашения приговора по Болотному делу...

---

<1> Так в тексте оригинала Постановления. По-видимому, имеется в виду Совет при Президенте Российской Федерации по развитию гражданского общества и правам человека (примеч. редактора).

23. Поступают также сведения о растущей нетерпимости к несанкционированным публичным мирным мероприятиям с относительно небольшим количеством участников. К ним относятся одиночные пикеты, которые формально не требуют согласования. Приведенные далее примеры отчетливо иллюстрируют эту тенденцию: 12 сентября 2016 г. были задержаны и доставлены в отдел внутренних дел шесть активистов, читавших вслух Конституцию Российской Федерации у здания Государственной Думы; в г. Беслане пять матерей жертв теракта, совершенного в сентябре 2004 года, были задержаны с применением силы и приговорены к обязательным работам за то, что в 12-ю годовщину трагедии они надели майки, надписи на которых содержали критику в адрес властей; 1 июля 2017 г. в г. Москве были задержаны отдельно стоявшие одиночные пикетчики, в том числе несовершеннолетние, которые держали пустые листы бумаги и заклеили себе рты скотчем; 7 июня 2017 г. в г. Екатеринбурге были задержаны четыре зоозащитника, пикетировавших на расстоянии 50 метров друг от друга.

24. Необходимость поддерживать общественный порядок нельзя толковать таким образом, чтобы право на свободу мирных собраний лишалось смысла. Согласно международным стандартам, если внутригосударственное законодательство предусматривает процедуру уведомления, то ее цель должна заключаться в том, чтобы дать возможность органам государственной власти способствовать реализации права на свободу собраний. Неуведомление властей о публичном мероприятии не делает его незаконным и поэтому не должно использоваться как основание для его разгона...

25. В этом контексте Комиссар приветствует инициативу Совета по правам человека, собирающегося совместно с Национальной гвардией <1> подготовить поправки к законодательству о публичных мероприятиях, и поддерживает заявления Уполномоченного по правам человека в Российской Федерации и Уполномоченного по правам человека в г. Санкт-Петербурге о необходимости укреплять право на свободу собраний и защиту от произвольного применения ограничительных мер».

---

<1> Так в тексте оригинала Постановления. По-видимому, имеется в виду Федеральная служба войск национальной гвардии Российской Федерации (примеч. редактора).

IV. Подготовительные материалы

51. Подготовительные материалы по статье 18 Конвенции в частях, имеющих отношение к настоящему делу (см.: Collected edition of the Travaux Préparatoires of the European Convention on Human Rights, Martinus Nijhoff, vol. IV, 1977, р. 130, 179 — 181 and 955), гласят следующее:

«...Цель международной коллективной гарантии будет заключаться в обеспечении того, чтобы ни одно государство фактически не стремилось подавить гарантированную свободу с помощью незначительных мер, которые, хотя и принимаются под предлогом организации осуществления этих свобод на его территории или защиты буквы закона, имеют противоположный эффект... Законно и необходимо ограничивать, иногда даже сдерживать, индивидуальные свободы, предоставлять каждому возможность мирного осуществления своей свободы и обеспечивать поддержание нравственности, общего благосостояния, общего блага и общественной необходимости. Когда государство определяет, организует, регулирует и ограничивает свободы по таким причинам в интересах общего благосостояния и в интересах его лучшего обеспечения, оно лишь выполняет свой долг. Это допустимо, и это законно.»

Но когда оно вмешивается, чтобы подавить, сдерживать и ограничить эти свободы, на этот раз по соображениям государственных интересов, защитить себя согласно политической тенденции, которую оно представляет, от оппозиции, которую оно считает опасной, уничтожить основные свободы, за координацию и обеспечение которых оно должно взять на себя ответственность, тогда это противоречит общественным интересам, если государство вмешивается. Тогда законы, которые оно принимает, противоречат принципу международной гарантии...

Каждое государство, которое нарушает права человека и прежде всего право на свободу, всегда найдет какое-либо оправдание: мораль, порядок, общественную безопасность и в первую очередь демократические права...

Поэтому совершенно очевидно, что свободы, которые мы хотим гарантировать, должны получить в демократии свое практическое воплощение.

То же самое относится и к ограничениям, которые государство может на законных основаниях налагать внутренним законодательством на ту или иную свободу. Во всех странах мира осуществление свободы должно быть организовано. Следовательно, во всех странах мира свободы должны быть определены и ограничены. Предположим, мы возьмем пример демократии. Введенное ограничение будет действительным только в том случае, если его целью являются общественные интересы и всеобщее благо. Государство в условиях демократии может ограничивать личную свободу в интересах свободы всех с тем, чтобы обеспечить коллективное осуществление всех свобод, в общих интересах высшей свободы права, в общественных интересах нации. Ограничение, которое оно налагает, является легитимным именно по той причине, что именно на это направлена цель: оно устанавливает ограничение свободы в общих интересах, в интересах свободы всех».

ПРАВО

I. Предварительные возражения властей Российской Федерации

52. Впервые в Большой Палате Европейского Суда властями Российской Федерации был выдвинут ряд предварительных возражений относительно частично объема дела, переданного ей на рассмотрение, и частично о приемлемости определенных жалоб для их рассмотрения по существу.

A. Доводы сторон в Большой палате Европейского Суда

53. Власти Российской Федерации отметили, что в двух первоначальных жалобах, образующих настоящее дело, заявитель не ссылался на статью 5 Конвенции, а жаловался лишь на его задержание и доставление в отдел внутренних дел со ссылкой на статью 11 Конвенции. Соответственно, по мнению властей Российской Федерации, пределы рассмотрения настоящего дела в Большой Палате Европейского Суда должны быть ограничены.

54. Власти Российской Федерации далее предложили Европейскому Суду объявить все жалобы заявителя, касающиеся статьи 5 Конвенции, и все, кроме одной, из его жалоб по статье 11 Конвенции неприемлемыми для рассмотрения по существу ввиду неисчерпания заявителем внутригосударственных средств правовой защиты, как того требует пункт 1 статьи 35 Конвенции. Власти Российской Федерации пояснили, что, хотя никакое отдельное средство правовой защиты не должно быть исчерпано в связи с чьим-либо задержанием и доставлением в отдел внутренних дел, необходимо оспаривать эти меры в суде, рассматривающем существо административных обвинений. Заявитель предположительно не сделал это, за исключением одного случая, когда он жаловался на предположительно необоснованный срок его содержания под стражей в отделе внутренних дел 24 февраля 2014 г. В ходе внутригосударственных разбирательств он также не жаловался на то, что его право на свободу мирных собраний в соответствии со статьей 11 Конвенции было нарушено в каком-либо эпизоде и в отношении некоторых утверждений о том, что он прямо отрицал, что участвовал в публичных мероприятиях.

55. В отношении жалобы заявителя, касавшейся статьи 18 Конвенции, власти Российской Федерации указали, что только в двух из первоначальных формуляров жалоб содержались ссылки на статью 18 Конвенции, а затем только в совокупности со статьей 5, а не статьей 11 Конвенции, в отношении двух эпизодов (а именно первого эпизода от 5 марта 2012 г. и четвертого от 9 мая 2012 г.). В связи с этим власти Российской Федерации высказали мнение о том, что Европейскому Суду следует ограничить свое рассмотрение дела.

56. В качестве альтернативы власти Российской Федерации предложили Европейскому Суду объявить пункты жалобы по статье 18 Конвенции неприемлемыми для рассмотрения по существу как поданные несвоевременно. В частности, если Большая Палата Европейского Суда решит основывать свое рассмотрение дела не на первоначальном описании жалоб (содержащемся в жалобах № 29580/12 и 36847/12 от 14 и 18 мая 2012 г. о событиях 5 марта и 9 мая 2012 г. соответственно), а на доводах, представленных впоследствии заявителем в его комментариях от 14 сентября 2017 г., соответствующие части его жалоб по статье 18 Конвенции должны «быть отклонены из-за несоблюдения правила шести месяцев, [как указано] в пункте 1 статьи 35 Конвенции».

57. В своих устных выступлениях заявитель утверждал, что было бы разумно полагаться на квалификацию и пределы рассмотрения дела, как они были установлены Палатой Европейского Суда, в том смысле, что пункты жалоб по статье 18 Конвенции по существу были подняты во всех пяти жалобах. Он не прокомментировал предложение властей Российской Федерации об ограничении пределов рассмотрения жалобы по статье 5 Конвенции.

B. Мнение Большой Палаты Европейского Суда

58. Европейский Суд подтверждает, что согласно его устоявшейся прецедентной практике «дело», переданное в Большую Палату Европейского Суда, обязательно охватывает все аспекты жалобы, ранее рассмотренной Палатой Европейского Суда в ее постановлении, притом что отсутствуют какие-либо основания для лишь частичной передачи дела. «Дело», переданное в Большую Палату Европейского Суда — это жалоба, как она была объявлена приемлемой для рассмотрения по существу (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Кумпэнэ и Мазэре против Румынии» ( Cumpãnã and Mazãre v. Romania), жалоба № 33348/96, § 66, ECHR 2004-XI, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «К. и Т. против Финляндии» (K. and T. v. Finland), жалоба № 25702/94, §§ 140 - 141, ECHR 2001-VII, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Перна против Италии» (Perna v. Italy), жалоба № 48898/99, §§ 23 - 24, ECHR 2003-V, mutatis mutandis, Постановление Европейского Суда по делу «Ирландия против Соединенного Королевства» (Ireland v. United Kingdom) от 18 января 1978 г., Series A, № 25, § 157, а также Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Азинас против Кипра» (Azinas v. Cyprus), жалоба № 56679/00, § 32, ECHR 2004-III).

59. Однако это не означает, что Большая Палата Европейского Суда не может также изучить, если это необходимо, вопросы, касающиеся допустимости жалобы для ее рассмотрения по существу тем же образом, как это возможно в производстве по делу в Палате Европейского Суда, например, в силу пункта 4 статьи 35 Конвенции, in fine, или в тех случаях, когда решение данных вопросов было объединено с рассмотрением дела по существу или когда они иным образом относились к стадии рассмотрения дела по существу (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «К. и Т. против Финляндии», § 141, и Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Блечич против Хорватии» ( Bleèiæ v. Croatia), жалоба № 59532/00, § 65, ECHR 2006-III). Таким образом, даже на стадии рассмотрения дела по существу Большая Палата Европейского Суда может пересмотреть решение объявить жалобу приемлемой для ее рассмотрения по существу, если она придет к выводу, что жалоба должна быть признана неприемлемой по одной из причин, перечисленных в первых трех пунктах статьи 35 Конвенции (см. ibid., а также Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Радомилья и другие против Хорватии» (Radomilja and Others v. Croatia), жалобы № 37685/10 и 22768/12 <1>, § 102, ECHR 2018).

---

<1> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. Специальный выпуск. 2018. № 2 (примеч. редактора).

60. Европейский Суд замечает, что в настоящем деле не только предварительные возражения властей Российской Федерации относительно допустимости определенных жалоб для их рассмотрения по существу, а также те, которые касаются объема рассмотрения дела, переданного в Большую Палату Европейского Суда, ставят вопросы о приемлемости жалоб для их рассмотрения по существу, а именно в отношении исчерпания внутригосударственных средств правовой защиты и соблюдения правила шестимесячного срока для подачи жалобы. Это вновь подтверждает, что согласно правилу 55 Регламента Суда любое утверждение о неприемлемости жалоб для их рассмотрения по существу должно, насколько позволяют его характер и обстоятельства, быть выдвинуто Договаривающемся Государством в его письменных или устных комментариях о приемлемости жалобы для ее рассмотрения по существу (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Свинаренко и Сляднев против Российской Федерации» (Svinarenko and Slyadnev v. Russia) от 17 июля 2014 г., жалобы № 32541/08 и 43441/08 <1>, § 79, ECHR 2014 (извлечения), и Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Бузаджи против Республики Молдова» (Buzadji v. Republic of Moldova), жалоба № 23755/07 <2>, §§ 64 и 67, ECHR 2016 (извлечения)). В своих комментариях от 12 января 2015 г., представленных в Палату Европейского Суда и касавшихся существа жалобы по статье 5 Конвенции, власти Российской Федерации лишь упомянули, что «также следует отметить, что заявитель, по-видимому, [не] оспорил использование конкретных мер как таковых во внутригосударственном производстве. Суть его жалоб... [состояла] в отрицании факта совершения вмененных ему в вину правонарушений». Однако власти Российской Федерации не выступили с каким-либо утверждением о неприемлемости жалобы на основании неисчерпания заявителем внутригосударственных средств правовой защиты в этом отношении. Они также не оспаривали, что заявитель исчерпал внутригосударственные средства правовой защиты в отношении своих жалоб по статье 11 Конвенции.

---

<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2014. № 11 (примеч. редактора).

<2> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. Специальный выпуск. 2017. № 5 (примеч. редактора).

61. Европейский Суд не находит каких-либо исключительных обстоятельств в настоящем деле, которые могли бы освободить власти Российской Федерации от их обязательства в соответствии с правилом 55 Регламента Суда высказать эти предварительные возражения до принятия Палатой Европейского Суда решения о приемлемости жалобы для рассмотрения по существу. Следовательно, власти Российской Федерации лишаются права выдвигать их на данном этапе производства по делу (см. Постановление Европейского Суда по делу «Компания „Пайн Вэлли Девелопментс Лтд“ и другие против Ирландии» (Pine Valley Developments Ltd and Others v. Ireland) от 29 ноября 1991 г., § 45, Series A, № 222).

62. Однако поскольку возражения властей Российской Федерации относятся к объему жалоб, поданных в соответствии с Конвенцией, а именно к тому, что они не охватывают определенные части жалоб, заявленные в Большой Палате Европейского Суда, следствием их принятия был бы вывод о том, что в отношении этих частей жалоб не было соблюдено правило шестимесячного срока (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Радомилья и другие против Хорватии», § 139). В отличие от возражения властей Российской Федерации относительно неисчерпания внутригосударственных средств правовой защиты данный вопрос относится к юрисдикции Европейского Суда и рассмотрению которого по своему усмотрению Европейскому Суду ничто не препятствует (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Блечич против Хорватии», §§ 66 - 68, упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Бузаджи против Республики Молдова», § 70, а также Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Фабиан против Венгрии» ( Fábián v. Hungary), жалоба № 78117/13 <1>, § 90, ECHR 2017 (извлечения)).

---

<1> См.: там же. 2018. № 7 (примеч. редактора).

63. В этой связи Европейский Суд отмечает, что из производства по делу в Палате Европейского Суда следует, что она решила, что фактические элементы соответствующих жалоб имели место во всех первоначальных жалобах. Европейский Суд отмечает, что все пять жалоб, образующих настоящее дело, были коммуницированы властям Российской Федерации 28 августа 2014 г. и включали вопросы, касавшиеся статей 5 и 11 Конвенции, а также статьи 18 Конвенции, взятой в совокупности с вышеупомянутыми нормами Конвенции, в отношении каждого из семи эпизодов. Власти Российской Федерации ответили на вопросы по существу предполагаемых нарушений без каких-либо комментариев относительно пределов рассмотрения дела, хотя они были полностью осведомлены о них (см. для сравнения упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Радомилья и другие против Хорватии», § 105). Впоследствии Палата Европейского Суда решила объединить жалобы для рассмотрения по существу в одном производстве «с учетом их общей фактической и правовой основ» (см. § 39 Постановления Палаты Европейского Суда), признала приемлемыми для рассмотрения по существу жалобы, касавшиеся статей 5 и 11 Конвенции, а также статьи 18 Конвенции во взаимосвязи со статьями 5 и 11 Конвенции соответственно в отношении всех семи эпизодов.

64. Кроме того, как видно из рассуждений Палаты Европейского Суда по существу спора, обжалуемые задержание сотрудниками полиции и доставление являлись примерами лишения свободы, которые должны быть рассмотрены в рамках статьи 5 Конвенции, а также образуя один из пунктов предполагаемого вмешательства по статье 11 Конвенции. Таким образом, утверждение заявителя относительно предположительно произвольных задержаний образует часть фактической основы его жалоб по статье 11 Конвенции, содержащейся во всех пяти жалобах по всем семи эпизодам (как указано в §§ 50 и 51 Постановления Палаты Европейского Суда). Следует также отметить, что Палата Европейского Суда охарактеризовала пункт жалобы по статье 18 Конвенции, взятой во взаимосвязи со статьями 5 и 11 Конвенции соответственно, как одну жалобу (см. пункты 8 и 9 резолютивной части Постановления Палаты Европейского Суда), хотя она не сочла необходимым рассматривать его по существу.

65. Большая Палата Европейского Суда не усматривает ни оснований ставить под сомнение оценку Палаты Европейского Суда по этому вопросу, ни каких-либо других причин отказаться от юрисдикции в отношении любой части жалобы, объявленной приемлемой для рассмотрения по существу. Большая Палата Европейского Суда убеждена в том, что при обстоятельствах настоящего дела, взятых в совокупности, фактические элементы жалобы заявителя по статье 5 Конвенции на незаконные и произвольные задержания и заключения под стражу по сути были охвачены его более широкими жалобами на необоснованные акты вмешательства в осуществление его прав в соответствии со статьей 11 Конвенции, как и его жалобы по статье 18 Конвенции, взятой во взаимосвязи с вышеуказанными положениями Конвенции, на скрытые цели. Следует вновь подчеркнуть, что жалоба состоит из двух элементов: фактических утверждений и юридических аргументов. В силу принципа jura novit curia <1> Европейский Суд не связан правовыми основаниями, приводимыми заявителем со ссылкой на Конвенцию и Протоколы к ней, и вправе принимать решение о квалификации, которая должна быть придана в законе фактам жалобы путем ее рассмотрения в соответствии со статьями или положениями, которые отличаются от тех, на которые ссылается заявитель (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Радомилья и другие против Хорватии», § 126).

---

<1> Jura novit curia (лат.) — суд знает законы, положение римского права, воспринятое современными правовыми системами, согласно которому стороны не обязаны доказывать в суде существование той или иной правовой нормы или ее действительность (примеч. редактора).

66. Следовательно, пределы рассмотрения дела в Большой Палате Европейского Суда не ограничиваются в порядке, утверждаемом властями Российской Федерации, а распространяются на все аспекты дела, как оно было объявлено приемлемым для рассмотрения по существу Палатой Европейского Суда (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «K. и T. против Финляндии», § 141, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Лейла Шахин против Турции» (Leyla ªahin v. Turkey), жалоба № 44774/98, § 128, ECHR 2005-XI, а также упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Кумпэнэ и Мазэре против Румынии», §§ 66 - 69). Таким образом, Большая Палата Европейского Суда отклоняет все предварительные возражения властей Российской Федерации.

II. Предполагаемое нарушение статьи 5 Конвенции

67. Заявитель жаловался на то, что его задержания в семи случаях были незаконными и произвольными. Он также утверждал, что в двух случаях, 9 мая 2012 г. и 24 февраля 2014 г., он был необоснованно заключен под стражу до рассмотрения его административного дела. Заявитель ссылался на пункт 1 статьи 5 Конвенции, который гласит следующее:

«1. Каждый имеет право на свободу и личную неприкосновенность. Никто не может быть лишен свободы иначе как в следующих случаях и в порядке, установленном законом:»

a) законное содержание под стражей лица, осужденного компетентным судом;

b) законное задержание или заключение под стражу (арест) лица за неисполнение вынесенного в соответствии с законом решения суда или с целью обеспечения исполнения любого обязательства, предписанного законом;

c) законное задержание или заключение под стражу лица, произведенное с тем, чтобы оно предстало перед компетентным органом по обоснованному подозрению в совершении правонарушения или в случае, когда имеются достаточные основания полагать, что необходимо предотвратить совершение им правонарушения или помешать ему скрыться после его совершения;

d) заключение под стражу несовершеннолетнего лица на основании законного постановления для воспитательного надзора или его законное заключение под стражу, произведенное с тем, чтобы оно предстало перед компетентным органом;

e) законное заключение под стражу лиц с целью предотвращения распространения инфекционных заболеваний, а также законное заключение под стражу душевнобольных, алкоголиков, наркоманов или бродяг;

f) законное задержание или заключение под стражу лица с целью предотвращения его незаконного въезда в страну или лица, против которого принимаются меры по его высылке или выдаче».

A. Доводы сторон в Большой палате Европейского Суда

1. Заявитель

68. Заявитель настаивал на том, что его задержания были незаконными и произвольными во всех семи случаях. Он утверждал, что собрания, о которых идет речь в деле, не были такого масштаба, чтобы повлиять на общественный порядок. В отношении четвертого и седьмого эпизодов, когда он был обвинен в невыполнении распоряжения сотрудника полиции (9 мая 2012 г. и 24 февраля 2014 г.), он не получал ни распоряжения, ни предупреждения, прежде чем они его задержали. В любом случае во внутригосударственном разбирательстве ему не было вменено в вину нарушение общественного порядка. Кроме того, даже если органы полиции считали иначе, отсутствовали причины, по которым административные протоколы не могли бы быть составлены на месте, как это предусмотрено статьей 27.2 КоАП РФ. Заявитель отметил, что он всегда подчинялся требованиям сотрудников полиции, которые его задерживали, и находился под их полным контролем. В каждом случае он был доставлен в полицейском фургоне, который являлся подходящим местом, чтобы составить протокол, не покидая места события. По его мнению, отсутствовала необходимость доставлять его в отдел внутренних дел для завершения оформления документов ни в одном из этих случаев, особенно с учетом того, что он должен был проводить много времени, иногда более трех часов, по дороге в отдел внутренних дел. Он ссылался на вывод Европейского Суда в упоминавшемся выше Постановлении Европейского Суда по делу «Навальный и Яшин против Российской Федерации» (§ 95), согласно которому, учитывая отсутствие установленных законом ограничений на продолжительность доставления в отдел внутренних дел, необоснованно длительное доставление само по себе может представлять незапротоколированное и непризнаваемое задержание в нарушение пункта 1 статьи 5 Конвенции.

69. Кроме того, 9 мая 2012 г. и 24 февраля 2014 г. он содержался под стражей в течение более трех часов, что является нарушением установленного законодательством срока, хотя не существовало каких-либо исключительных обстоятельств, оправдывающих решение не освобождать его до суда. Заявитель утверждал, что его предварительное содержание под стражей до суда в этих двух случаях не соответствовало целям лишения свободы, указанным в соответствующих подпунктах пункта 1 статьи 5 Конвенции.

2. Власти Российской Федерации

70. Власти Российской Федерации утверждали, что задержание заявителя было законным и необходимым для привлечения его к ответственности в связи с совершением административных правонарушений. Они указывали, что его доставления в отделы внутренних дел были необходимы в каждом конкретном случае, поскольку административный протокол не мог быть составлен на месте, так как обстоятельства дел были таковы, что оформить документы представлялось невозможным. Что касается административного содержания под стражей, то его продолжительность не превышала трех часов с момента доставления заявителя в отдел внутренних дел, за исключением двух случаев, когда он был обвинен в совершении правонарушений, наказуемых лишением свободы, и в этих случаях его содержание под стражей не превышало установленный законом срок в 48 часов.

B. Мнение большой Палаты Европейского Суда

71. Палата Европейского Суда произвела следующую оценку жалобы заявителя в данной части:

«60. Европейский Суд ранее рассматривал жалобы, поданные лицами, задержанными при аналогичных обстоятельствах, в том числе одну жалобу, поданную заявителем. В данных делах сотрудники полиции прерывали незаконные, но мирные собрания, задерживали участников и доставляли их в отделы внутренних дел для составления административных протоколов. Европейский Суд отмечал, в частности, что в соответствии со статьей 27.2 КоАП РФ заявители могут быть доставлены в отдел внутренних дел только тогда, когда протоколы не могли быть составлены на месте, где было совершено правонарушение. Однако в рассмотренных случаях не было приведено каких-либо оснований для того, чтобы не делать этого на месте, что привело к выводу о том, что задержание и доставление в отдел внутренних дел представляли собой произвольное и незаконное лишение свободы (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу „Навальный и Яшин против Российской Федерации“, §§ 68 и 93 - 97, и, mutatis mutandis, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу „Новикова и другие против Российской Федерации“, §§ 182 - 383 и 226 - 227). Кроме того, после составления административных протоколов в отделе внутренних дел цель доставления будет достигнута, и дальнейшее содержание под стражей до судебного слушания потребует конкретного обоснования, такого, как доказанный риск побега или воспрепятствование отправлению правосудия. В отсутствие каких-либо явных причин не освобождать заявителя из-под стражи Европейский Суд признавал досудебное содержание под стражей необоснованным и произвольным, даже несмотря на то, что оно укладывалось в 48-часовой срок, предусмотренный частью 3 статьи 27.5 КоАП РФ (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу „Навальный и Яшин против Российской Федерации“, § 96, и Постановление Европейского Суда по делу „Фрумкин против Российской Федерации“ (Frumkin v. Russia) от 5 января 2016 г., жалоба № 74568/12 <1>, § 150).»

---

<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2016. № 7 (примеч. редактора).

61. Принимая во внимание имеющиеся в его распоряжении материалы, Европейский Суд отмечает, что власти Российской Федерации не представили фактов или доводов, способных его убедить прийти к иному выводу в настоящем деле. Действительно, ни в одном из семи случаев не было приведено явной или подразумеваемой причины, по которой административный протокол не мог быть составлен на месте. Кроме того, 9 мая 2012 г. заявитель был задержан на неопределенное время, прежде чем предстать перед мировым судьей в тот же день, а 24 февраля 2014 г. он содержался под стражей всю ночь, прежде чем предстать перед судьей без указания каких-либо ясных оснований для того, чтобы не освободить его из-под стражи до суда, лишь потому, что ему было предъявлено обвинение, наказуемое сроком лишения свободы. Ни власти Российской Федерации, ни другие внутригосударственные органы не представили никаких обоснований, как того требует статья 27.3 КоАП РФ, а именно, что это был «исключительный случай» или что это было «необходимо для обеспечения правильного и своевременного рассмотрения дела об административном правонарушении». В отсутствие каких-либо явных причин, указанных властями для отказа освободить заявителя из-под стражи, Европейский Суд считает, что его досудебное содержание под стражей 9 мая 2012 г. и 24 февраля 2014 г. было необоснованным и произвольным».

72. Большая Палата Европейского Суда поддерживает выводы Палаты Европейского Суда и считает, что по делу было допущено нарушение пункта 1 статьи 5 Конвенции вследствие задержания заявителя в семи случаях и в двух случаях предварительного содержания под стражей до суда.

III. Предполагаемое нарушение статьи 6 Конвенции

73. Заявитель также жаловался на нарушение пунктов 1 и 2 и подпункта «d» пункта 3 статьи 6 Конвенции. Он утверждал, что все семь разбирательств, в ходе которых он был осужден за административное правонарушение, не соответствовали гарантиям справедливого разбирательства, в частности, принципам процессуального равенства сторон, состязательности, независимости и беспристрастности суда и презумпции невиновности. Статья 6 Конвенции в соответствующих частях гласит:

«1. Каждый в случае спора о его гражданских правах и обязанностях или при предъявлении ему любого уголовного обвинения имеет право на справедливое и публичное разбирательство дела... независимым и беспристрастным судом...»

2. Каждый обвиняемый в совершении уголовного преступления считается невиновным, до тех пор пока его виновность не будет установлена законным порядком.

3. Каждый обвиняемый в совершении уголовного преступления имеет как минимум следующие права:

...d) допрашивать показывающих против него свидетелей или иметь право на то, чтобы эти свидетели были допрошены, и иметь право на вызов и допрос свидетелей в его пользу на тех же условиях, что и для свидетелей, показывающих против него...».

A. Применимость статьи 6 Конвенции

1. Постановление Палаты Европейского Суда

74. Палата Европейского Суда сослалась на свои предыдущие выводы о том, что правонарушения, перечисленные в статьях 19.3 и 20.2 КоАП РФ, должны быть квалифицированы как «уголовные» для целей Конвенции, и не обнаружила других причин, чтобы прийти к иному выводу в настоящем деле. Она сочла, что административное дело подлежит рассмотрению в рамках уголовно-процессуального аспекта статьи 6 Конвенции.

2. Доводы сторон в Большой Палате Европейского Суда

75. В производстве по делу в Большой Палате Европейского Суда власти Российской Федерации придерживались своего возражения в отношении применимости статьи 6 Конвенции к административному производству в настоящем деле, ссылаясь на дискреционные полномочия законодательных органов государств-членов определять, какие правонарушения должны быть квалифицированы как уголовные в их соответствующих правовых системах.

76. Заявитель, напротив, утверждал, что статья 6 Конвенции в ее уголовно-процессуальном аспекте была применима к делу в соответствии с устоявшейся прецедентной практикой Европейского Суда.

3. Мнение Большой Палаты Европейского Суда

77. Европейский Суд подтверждает, что применимость статьи 6 Конвенции должна рассматриваться на основе трех критериев, выработанных в Постановлении Европейского Суда по делу «Энгель и другие против Нидерландов», а именно юридическая квалификация правонарушения в соответствии с внутригосударственным законодательством, характер правонарушения, а также степень суровости наказания, которое может быть назначено соответствующему лицу (см. Постановление Европейского Суда по делу «Энгель и другие против Нидерландов» (Engel and Others v. Netherlands) от 8 июня 1976 г., §§ 82 - 83, Series A, № 22, Постановление Европейского Суда по делу «Езтюрк против Германии» ( Öztürk v. Germany) от 21 февраля 1984, § 50, Series A, № 73, Постановление Европейского Суда по делу «Демиколи против Мальты» (Demicoli v. Malta) от 27 августа 1991 г., §§ 31 — 34, Series A, № 210, Постановление Европейского Суда по делу «Менешева против Российской Федерации» (Menesheva v. Russia), жалоба № 59261/00 <1>, §§ 95 - 98, ECHR 2006-III, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Эзех и Коннорс против Соединенного Королевства» (Ezeh and CoNors v. United Kingdom), жалобы № 39665/98 и 40086/98, § 82, ECHR 2003-X, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Юссила против Финляндии» (Jussila v. Finland), жалоба № 73053/01, § 30, ECHR 2006-XIV, а также Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Блохин против Российской Федерации» (Blokhin v. Russia), жалоба № 47152/06 <2>, § 179, ECHR 2016).

---

<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2011. № 6 (примеч. редактора).

<2> См.: там же. 2016. № 12 (примеч. редактора).

78. Второй и третий критерии, изложенные в упоминавшемся выше Постановлении Европейского Суда по делу «Энгель и другие против Нидерландов», являются альтернативными и необязательно кумулятивными. Это не исключает возможности применения общего подхода в тех случаях, когда отдельный анализ каждого критерия не позволяет сделать однозначный вывод о наличии уголовного обвинения (см. упоминавшиеся выше Постановления Европейского Суда по делам «Эзех и Коннорс против Соединенного Королевства», § 86, и «Юссила против Финляндии», § 31, а также упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Блохин против Российской Федерации», § 179).

79. Европейский Суд ранее указывал, что правонарушения, указанные в статьях 19.3 и 20.2 КоАП РФ, должны быть квалифицированы как «уголовные», принимая во внимание общий характер правонарушения и учитывая, что цель санкции носит карательный и сдерживающий характер — все это является характерной чертой сферы действия уголовного права (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Каспаров и другие против Российской Федерации», §§ 37 - 45, Постановление Европейского Суда по делу «Михайлова против Российской Федерации» (Mikhaylova v. Russia) от 19 ноября 2015 г., жалоба № 46998/08 <1>, §§ 57 - 69, а также Постановление Европейского Суда по делу «Каспаров и другие против Российской Федерации (N 2)» (Kasparov and Others v. Russia) (N 2) от 13 декабря 2016 г., жалоба № 51988/07 <2>, § 43). В отношении правонарушения, предусмотренного статьей 19.3 КоАП РФ, Европейский Суд отметил, что оно наказывалось лишением свободы, что, как правило, свидетельствует об относимости правонарушения к сфере действия уголовного права, а также о том, что с учетом продолжительности лишения свободы и способа исполнения этого наказания оно достигло тяжести уголовной санкции (см. Постановление Европейского Суда по делу «Малофеева против Российской Федерации» (Malofeyeva v. Russia) от 30 мая 2013 г., жалоба № 36673/04 <3>, §§ 99 - 101, Постановление Европейского Суда по делу «Немцов против Российской Федерации» (Nemtsov v. Russia) от 31 июля 2014 г., жалоба № 1774/11 <4>, § 83, упоминавшиеся выше Постановления Европейского Суда по делам «Навальный и Яшин против Российской Федерации», § 78, «Эзех и Коннорс против Соединенного Королевства», §§ 69 - 130).

---

<1> См.: там же. № 3 (примеч. редактора).

<2> См.: там же. 2014. № 8 (примеч. редактора).

<3> См.: там же. № 2 (примеч. редактора).

<4> См.: там же. 2015. № 4 (примеч. редактора).

80. Большая Палата Европейского Суда не находит оснований для отступления от выводов Палаты Европейского Суда и считает, что статья 6 Конвенции применима в рамках ее уголовно-процессуального аспекта к семи административным производствам в настоящем деле.

B. Соблюдение требований статьи 6 Конвенции

1. Доводы сторон в Большой Палате Европейского Суда

(a) Заявитель

81. Заявитель утверждал, что во всех семи административных процедурах ему не было обеспечено проведение справедливого судебного разбирательства. Он жаловался на то, что внутригосударственные суды отказались вызвать и допросить свидетелей, о чем он ходатайствовал, и что в ходе пяти разбирательств суды отказались принять в качестве доказательств видеозаписи его задержаний. Кроме того, внутригосударственные суды не соблюдали принцип равенства состязательных возможностей, поскольку они отклонили показания, данные в пользу заявителя, как ложные, придавая значение показаниям сотрудников полиции. Отклонив все доказательства в пользу заявителя, суды возложили на него как на обвиняемого излишнее и чрезмерное бремя доказывания, следовательно, их постановления не основывались на приемлемой оценке соответствующих фактов. Кроме того, внутригосударственные суды не требовали от сотрудников полиции оправдания их вмешательства в осуществление права заявителя на свободу собраний. Что касается двух производств, в отношении событий 9 мая и 27 октября 2012 г., заявитель представил дополнительную жалобу о том, что внутригосударственные суды выполняли функцию обвинения в административном производстве вопреки принципам равенства состязательных возможностей сторон и независимости суда. Он также жаловался на то, что в ходе этих двух судебных разбирательств внутригосударственные суды по собственной инициативе изменили обвинения, приняв на себя тем самым роль обвинения.

(b) Власти Российской Федерации

82. Власти Российской Федерации утверждали, что производство по административным делам заявителя отвечало требованиям статьи 6 Конвенции. Они отмечали, что заявителю в каждом случае предоставлялась справедливая возможность изложить свою позицию по делу и вызвать соответствующих свидетелей для допроса. Власти Российской Федерации оспаривали утверждение о том, что внутригосударственные суды в делах заявителя приняли на себя функцию обвинения. Они указывали, что материалы административных дел были подготовлены органами полиции, которые собрали доказательства и предъявили обвинения в письменном виде, в то время как суд рассматривал эти дела в качестве независимого арбитра. Власти Российской Федерации считали, что представленные заявителем видеоматериалы имели ограниченную доказательственную ценность, и утверждали, что в любом случае принятие решений относительно относимости и допустимости конкретных доказательств относится к компетенции внутригосударственных судов.

2. Мнение Палаты Европейского Суда

83. Палата Европейского Суда осуществила следующую оценку жалобы заявителя:

«69. Европейский Суд отмечает, что обстоятельства, связанные с задержанием заявителя, оспаривались сторонами административного производства по всем семи делам. В производстве по делу об эпизоде от 5 марта 2012 г. заявитель утверждал, в частности, что два сотрудника полиции, которые составили протокол об административном правонарушении, не являлись теми же сотрудниками, которые задерживали его. В производстве по делам, касающимся событий 8 и 9 мая 2012 г. и вечера 24 февраля 2014 г., заявитель оспаривал, что собрания, о которых шла речь, вызвали беспорядки, и отрицал, что до задержания ему было сделано предупреждение или высказано требование разойтись. В отношении двух других производств, по эпизодам 27 октября 2012 г. и 24 февраля 2014 г., в 12.00, заявитель оспаривал тот факт, что вообще проводилось какое-либо публичное собрание по смыслу Закона о собраниях, и утверждал, что он был задержан без какого-либо предупреждения или причины. Из этого следует, что каждое разбирательство включало спор по ключевым фактам дела, и внутригосударственные суды были обязаны разрешать эти споры справедливым и состязательным образом.»

70. Европейский Суд отмечает, что в производстве по делу, касавшемуся событий 5 марта 2012 г., мировой судья допрашивал только двух сотрудников полиции, личности которых оспаривались заявителем, и отказался вызвать других свидетелей. Однако суд апелляционной инстанции обоснованно счел эти доказательства недостаточными и также допросил частное лицо, журналиста, который являлся свидетелем задержания. Последний подтвердил личности сотрудников полиции. Кроме того, тот же суд апелляционной инстанции рассмотрел предоставленную видеозапись и на основании всех доказательств счел личности сотрудников полиции установленными. У Европейского Суда отсутствуют основания считать способ, которым суд апелляционной инстанции оценил доказательства, касавшиеся личности сотрудников полиции, произвольным или явно необоснованным, и Европейский Суд также отмечает, что заявитель не подавал каких-либо иных жалоб в связи с этим производством.

71. По сравнению с этим внутригосударственные суды в шести других производствах решили основывать свои постановления исключительно на версии событий, выдвинутой сотрудниками полиции. Они систематически не проверяли фактические утверждения сотрудников полиции, отказывая в ходатайствах о представлении дополнительных доказательств, таких как видеозаписи, или о вызове свидетелей в отсутствие каких-либо препятствий для этого. Кроме того, когда суды допрашивали свидетелей, не являвшихся сотрудниками полиции, они автоматически предполагали предвзятость со стороны всех свидетелей, дававших показания в пользу заявителя, и, напротив, показания сотрудников полиции презюмировались судами как показания лиц, не имеющих корыстных интересов.

72. Европейский Суд уже рассматривал дела, связанные с административным производством в отношении лиц, обвиняемых в нарушении правил проведения публичных мероприятий или в несоблюдении требований сотрудников полиции разойтись. Европейский Суд устанавливал, что в ходе этих административных разбирательств мировые судьи с готовностью и без колебаний принимали к рассмотрению доводы сотрудников полиции и отказывали заявителям в любой возможности представить какие-либо доказательства обратного. Европейский Суд указывал, что в споре по ключевым фактам, лежащим в основе обвинений, когда единственными свидетелями обвинения являлись сотрудники полиции, сыгравшие активную роль в оспариваемых событиях, судам было необходимо использовать все разумные возможности для проверки их инкриминирующих показаний (см. упоминавшиеся выше Постановления Европейского Суда по следующим делам: «Каспаров и другие против Российской Федерации», § 64, «Навальный и Яшин против Российской Федерации», § 83, а также «Фрумкин против Российской Федерации», § 165). Невыполнение этого требования противоречит основополагающим принципам уголовного права, а именно in dubio pro reo <1> (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Фрумкин против Российской Федерации», § 166, и приведенные в нем дела). Европейским Судом также было установлено, что, отклоняя все доказательства в пользу обвиняемого без какого-либо обоснования, суды Российской Федерации возложили на обвиняемого чрезмерное и непомерное бремя доказывания вопреки фундаментальному требованию о том, что обвинение должно доказывать свою правоту, и вопреки одному из основополагающих принципов уголовного права, а именно in dubio pro reo (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Немцов против Российской Федерации», § 92).

---

<1> In dubio pro reo (лат.) — при сомнении — в пользу обвиняемого, принцип права, состоящий в том, что все сомнения толкуются в пользу подсудимого, то есть, если обстоятельства дела допускают благоприятную для обвиняемого интерпретацию, должна применяться именно она (примеч. редактора).

73. Европейский Суд считает, что все шесть административных процедур по настоящему делу имели схожие недостатки, и они привели к вынесению судебных решений, которые не основывались на приемлемой оценке соответствующих фактов. Кроме того, внутригосударственные суды не требовали от сотрудников полиции оправдать свое вмешательство в осуществление гражданами права на свободу собраний, которое включало разумную возможность разойтись, когда об этом заявляется соответствующее требование (см. упоминавшиеся выше Постановления Европейского Суда по делам «Фрумкин против Российской Федерации», § 166, и «Немцов против Российской Федерации», § 93).

74. На основании вышеизложенных соображений Европейский Суд приходит к выводу, что административные производства по обоим эпизодам 8 мая 2012 г., событиям 9 мая и 27 октября 2012 г. и обоим эпизодам 24 февраля 2014 г. были проведены с нарушением права заявителя на справедливое судебное разбирательство. Учитывая данный вывод, Европейский Суд не считает необходимым рассматривать остальные жалобы заявителя в соответствии с пунктом 1 и подпунктом «d» пункта 3 статьи 6 Конвенции в отношении этих шести производств».

84. Большая Палата Европейского Суда соглашается с выводами Палаты Европейского Суда и считает, что по настоящему делу властями Российской Федерации не было допущено нарушения пункта 1 статьи 6 Конвенции в ходе административного производства, касавшегося событий 5 марта 2012 г. (см. §§ 17 - 18 настоящего Постановления), но было допущено нарушение этой нормы Конвенции в связи с административными производствами в отношении остальных шести эпизодов 8 и 9 мая, 27 октября 2012 г., а также 24 февраля 2014 г. (см. §§ 23 - 24, 28 - 30, 33 - 34 и 38 - 42 настоящего Постановления). С учетом данного вывода Большая Палата Европейского Суда не считает необходимым рассматривать остальные жалобы заявителя в соответствии с пунктом 1 и подпункта «d» пункта 3 статьи 6 Конвенции, касавшиеся этих шести производств.

IV. Предполагаемое нарушение статьи 11 Конвенции

85. Заявитель жаловался на то, что его задержание семь раз в связи с его предполагаемым участием в несанкционированных публичных мероприятиях и его содержанием под стражей и осуждениями за административные правонарушения нарушили его право на свободу мирных собраний, гарантированное статьей 11 Конвенции, которая гласит:

«1. Каждый имеет право на свободу мирных собраний и на свободу объединения с другими, включая право создавать профессиональные союзы и вступать в таковые для защиты своих интересов.»

2. Осуществление этих прав не подлежит никаким ограничениям, кроме тех, которые предусмотрены законом и необходимы в демократическом обществе в интересах национальной безопасности и общественного порядка, в целях предотвращения беспорядков и преступлений, для охраны здоровья и нравственности или защиты прав и свобод других лиц. Настоящая статья не препятствует введению законных ограничений на осуществление этих прав лицами, входящими в состав вооруженных сил, полиции или административных органов государства».

A. Постановление палаты Европейского Суда

86. Палата Европейского Суда установила, что во всех семи случаях имел место акт вмешательства государства в осуществление права заявителя на свободу собраний. Она отметила, в частности, что, хотя заявитель не планировал проводить шествие 27 октября 2012 г. или публичное собрание перед зданием суда в полдень 24 февраля 2014 г., конкретные обстоятельства этих событий были таковы, что они относятся к сфере действия статьи 11 Конвенции.

87. Палата Европейского Суда установила, что настоящее дело было идентичным нескольким другим делам, рассмотренным против Российской Федерации, в которых Европейский Суд установил нарушения статьи 11 Конвенции, поскольку сотрудники полиции останавливали и задерживали протестующих по той единственной причине, что их демонстрация как таковая не была санкционирована, притом что формальная незаконность собрания являлась главным основанием для административной ответственности. Палата Европейского Суда отметила, что имелись указания на существующую в Российской Федерации практику, когда сотрудники полиции в рутинном порядке прерывают собрание или предполагаемое собрание и задерживают его участников.

88. Что касается наличия правомерной цели, то Палата Европейского Суда не стала рассматривать данный вопрос, поскольку она сочла, что эти меры в любом случае были несоразмерны целям, указанным властями Российской Федерации, а именно предотвращение беспорядков или преступлений, а также защита прав и свобод других лиц. Палата Европейского Суда постановила, что, даже если предположить, что задержания и административные наказания, назначенные заявителю, соответствовали внутригосударственному законодательству и преследовали правомерную цель, эти меры не были соразмерны целям, приведенным властями Российской Федерации. Она отметила, что власти Российской Федерации не смогли доказать, что существовала «настоятельная общественная необходимость» в прерывании собраний, задержании заявителя и, в частности, назначении ему дважды наказания к лишению свободы, пусть и короткому. Кроме того, Палата Европейского Суда отметила, что эти меры имели потенциально серьезный сдерживающий эффект, направленный на отпугивание в участии в будущих публичных собраниях и на воспрепятствование в открытой политической дискуссии, эффект, усиливаемый тем, что в центре внимания находился известный общественный деятель, задержание которого должно было вызвать широкое освещение в средствах массовой информации. В связи с этим Палата Европейского Суда постановила, что по делу было допущено нарушение статьи 11 Конвенции по всем семи эпизодам.

B. Доводы сторон в Большой палате Европейского Суда

1. Заявитель

89. Заявитель утверждал, что власти вмешались в осуществление его права на свободу мирных собраний, прерывая собрания или мероприятия, воспринимаемые как собрания, задерживая его и привлекая к административной ответственности за нарушение порядка проведения публичных мероприятий или за неподчинение распоряжениям сотрудников полиции. Что касается двух случаев, то он оспорил, что события, о которых шла речь, представляли собой публичное собрание. Во-первых, 27 октября 2012 г. заявитель был задержан под предлогом того, что он проводил шествие, в то время как он просто уходил с места проведения пикетирования. Во-вторых, 24 февраля 2014 г., в 12.00, заявитель был задержан, когда он ожидал у здания суда вынесения решения суда по громкому делу. Это собрание, если квалифицировать его таким образом, нельзя было предвидеть, и уведомление о нем не могло быть направлено властям, кроме того, оно не вызвало никаких нарушений, которые бы заслуживали его разгона, задержания и последующего привлечения к ответственности.

90. Заявитель согласился с тем, что 5 марта 2012 г., дважды 8 и 9 мая 2012 г. и один раз 24 февраля 2014 г. (вечером) он принимал участие в политических собраниях, уведомление о которых не было направлено властям. Однако он считал, что, учитывая их непосредственную связь с происходившими событиями, их небольшие масштабы и отсутствие риска для общественного порядка, можно было ожидать, что власти проявят по отношению к ним терпимость. По мнению заявителя, в каждом из этих семи случаев реакция властей Российской Федерации в нарушение статьи 11 Конвенции была незаконной, лишенной правомерной цели и явно несоразмерной.

91. В своем устном выступлении заявитель утверждал, что получить разрешение на проведение публичных мероприятий, организованных оппозицией, было чрезвычайно трудно, особенно в подходящее время и в определенном месте. В частности, заявитель утверждал, что он не смог организовать какие-либо публичные мероприятия в центре городов Москва или Санкт-Петербург, поскольку все уведомления систематически отклонялись властями без соответствующих альтернативных предложений, как того требует внутригосударственное законодательство.

92. Заявитель оспаривал довод о том, что он не подчинялся распоряжениям сотрудников полиции, а также сам факт получения от них каких-либо распоряжений. Он также отрицал, что выкрикивал лозунги, препятствовал движению транспорта или пешеходов по тротуарам или нарушал общественный порядок.

2. Власти Российской Федерации

93. Власти Российской Федерации указали, что во всех семи случаях имело место публичное собрание, о котором надлежало уведомить власти, и согласились с тем, что разгон собрания граждан и правоохранительные меры в отношении заявителя представляли собой вмешательство публичных властей в осуществление права на свободу мирных собраний.

94. Власти Российской Федерации считали, что вмешательство публичных властей в осуществление права заявителя на свободу мирных собраний отвечало требованиям внутригосударственного законодательства и было необходимо «для предупреждения беспорядков или преступлений» и «для защиты прав и свобод других лиц». Власти Российской Федерации утверждали, что во всех семи случаях заявитель предпринял попытку проведения несанкционированного публичного собрания, которую пресекли сотрудники полиции на законных основаниях, и что компетентные суды обоснованно признали его виновным в совершении административных правонарушений. Власти Российской Федерации не считали, что в любом из этих случаев имели место особые обстоятельства, освобождающие протестующих от соблюдения требования о предварительном уведомлении властей об их собрании. Они привели примеры других законных публичных мероприятий, в которых заявитель принимал участие без каких-либо препятствий. Власти Российской Федерации оспорили утверждения заявителя о том, что эти собрания не вызвали шума и не причиняли неудобств, учитывая количество протестовавших граждан и присутствие представителей средств массовой информации. В частности, 27 октября 2012 г. (пятый случай) заявитель организовал шествие, которое затруднило дорожное движение, вопреки утверждению заявителя о том, что «маловероятно», что некоторые из событий «не производили шума и не вызывали неудобств для пешеходов», учитывая количество участвовавших в них людей, места и времени их проведения (особенно первый случай 5 марта 2012 г. и последние два случая 27 февраля 2014 г.). Власти Российской Федерации также не согласились с доводом заявителя о том, что в седьмом эпизоде заявитель не препятствовал дорожному движению.

95. Наконец, власти Российской Федерации отмечали, что административные санкции, примененные к заявителю, были соразмерными, принимая во внимание постоянный и преднамеренный характер совершаемых им правонарушений. Они указывали, что увеличение суммы штрафов, назначенных заявителю 27 октября 2012 г. и 24 февраля 2014 г., было обусловлено законодательным увеличением размера штрафов, предусмотренных статьей 20.2 КоАП РФ.

96. Власти Российской Федерации указали, что, по крайней мере, в двух случаях внутригосударственные власти проявили значительную терпимость по отношению к незаконным собраниям. В частности, 5 марта 2012 г. сотрудники полиции не задерживали заявителя до 22.45, хотя санкционированный митинг закончился в 21.00. Кроме того, 8 мая 2012 г. протестующие могли продолжать «народные гуляния» в течение длительного времени, прежде чем сотрудники полиции решили пресечь это мероприятие.

97. Власти Российской Федерации отмечали, что в Постановлении Палаты Европейского Суда Европейскому Суду не было предложено установить наличие практики вмешательства в проведение публичных собраний в Российской Федерации и что 13 примеров, на которые сослался Европейский Суд, не являются репрезентативными или достаточными для подтверждения подобной практики. Власти Российской Федерации также указали, что в 13 государствах-членах непредставление предварительного уведомления о проведении публичного собрания или несоблюдение ограничений в отношении места или времени проведения публичного собрания само по себе может оправдать разгон собрания, согласно сравнительному исследованию, проведенному в упоминавшемся выше Постановлении Европейского Суда по делу «Лашманкин и другие против Российской Федерации» (§ 324).

C. Мнение Большой Палаты Европейского Суда

1. Применимость статьи 11 Конвенции и наличие вмешательства в осуществление права заявителя на свободу собраний

(a) Общие принципы

98. Европейский Суд подтверждает, что право на свободу собраний является фундаментальным правом в демократическом обществе и, как и право на свободу выражения мнения, является одной из основ такого общества. Следовательно, оно не подлежит ограничительному толкованию (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Кудревичюс и другие против Литвы» ( Kudrevièius and Others v. Lithuania), жалоба № 37553/05 <1>, § 91, ECHR 2015, и Постановление Европейского Суда по делу «Тараненко против Российской Федерации» (Taranenko v. Russia) от 15 мая 2014 г., жалоба № 19554/05 <2>, § 65). Чтобы избежать риска ограничительного толкования, Европейский Суд воздержался от формулирования понятия «собрание», которое он рассматривает как автономное понятие, или от исчерпывающего перечисления критериев, которые определяли бы его. Он уточнял в соответствующих делах, что к праву на свободу собраний относятся как частные собрания, так и собрания в общественных местах в виде пикетирования или шествия, кроме того, оно может осуществляться отдельными участниками и организаторами собрания (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Кудревичюс и другие против Литвы», § 91, с дальнейшими ссылками, и упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Лашманкин и другие против Российской Федерации», § 402). Европейский Суд также подчеркивал, что статья 11 Конвенции охраняет право только на «мирные собрания». Это понятие не включает в себя собрания, организаторы и участники которых намерены прибегнуть к насилию. Следовательно, гарантии, предусмотренные статьей 11 Конвенции, применяются ко всем собраниям, кроме тех, организаторы и участники которых намерены прибегнуть к насилию, подстрекать к насилию или иным образом нарушить основы демократического общества (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Кудревичюс и другие против Литвы», § 92, с дальнейшими ссылками).

---

<1> См.: Прецеденты Европейского Суда по права человека. Специальный выпуск. 2017. № 2 (примеч. редактора).

<2> См.: там же. 2014. № 9 (примеч. редактора).

99. Таким образом, вопросы о том, относятся ли то или иное собрание к автономной концепции «мирного собрания» по смыслу пункта 1 статьи 11 Конвенции и сфера защиты этой нормы, не зависят от того, что собрание было проведено в порядке, предусмотренном внутригосударственным законодательством. Лишь после того, как Европейский Суд придет к выводу, что собрание относится к сфере действия этой защиты, его квалификация и регулирование в соответствии с внутригосударственным законодательством будут относиться к оценке обстоятельств дела, осуществленной Европейским Судом. Данные элементы имеют отношение к вытекающему из этого вопросу о негативных обязательствах государства, а именно о том, было ли оправдано ограничение защищаемой свободы в соответствии с пунктом 2 статьи 11 Конвенции, а также к оценке позитивных обязательств государства, то есть обеспечило ли последнее справедливое равновесие между конкурирующими интересами, имеющими значение в рассматриваемом деле.

100. В этой связи Европейский Суд считает целесообразным еще раз подчеркнуть, что уведомление о публичном мероприятии и даже процедуры санкционирования его проведения в целом не посягают на суть права, предусмотренного статьей 11 Конвенции, если цель регулирования собрания заключается в том, чтобы позволить властям принимать разумные и надлежащие меры для обеспечения его беспрепятственного проведения (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Кудревичюс и другие против Литвы», § 147, с дальнейшими ссылками, цитируемый ниже, в § 128 настоящего Постановления). Однако Европейский Суд также указывал, что исполнение таких правил не может становиться самоцелью (см. ibid., § 150, цитируемый в § 128 настоящего Постановления). Из этого следует, что мирное собрание может иметь такой характер, что разрешение его проводить только при условии предварительного уведомления властей и (или) санкционирования само по себе могло быть признано несоразмерным для целей статьи 11 Конвенции.

101. Европейский Суд ранее подчеркивал, что право на свободу собраний, предусмотренное статьей 11 Конвенции, тесно связано с правом на свободу выражения мнения, гарантированного статьей 10 Конвенции, поскольку защита личных мнений, обеспечиваемая последней, является одной из целей свободы, закрепленной в статье 11 Конвенции. В соответствии с устоявшейся прецедентной практикой Европейского Суда жалоба в отношении задержания какого-либо лица в контексте демонстрации подлежит рассмотрению в соответствии со статьей 11 Конвенции на том основании, что статья 10 Конвенции должна рассматриваться в качестве lex generalis <1> по отношению к статье 11 Конвенции, которая является lex specialis (см. Постановление Европейского Суда по делу «Эзелин против Франции» (Ezelin v. France) от 26 апреля 1991 г., § 35, Series A, № 202). Один из отличительных критериев, указанных Европейским Судом, состоит в том, что при осуществлении права на свободу собраний участники будут не только стремиться выразить свое мнение, но делать это вместе с другими лицами (см. Постановление Европейского Суда по делу «Примов и другие против Российской Федерации» (Primov and Others v. Russia) от 12 июня 2014 г., жалоба № 17391/06 <2>, § 91).

---

<1> Lex generalis (лат.) — общий закон, общая норма, закон, содержащий общее урегулирование каких-либо отношений (примеч. редактора).

<2> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2014. № 9 (примеч. редактора).

102. В то же время Европейский Суд признавал, что в сфере политических дискуссий гарантии статей 10 и 11 Конвенции часто являются взаимодополняющими нормами (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Примов и другие против Российской Федерации», § 92). Несмотря на то, что статья 11 Конвенции играет автономную роль и имеет конкретную сферу действия, ее нужно рассматривать в свете статьи 10 Конвенции и в тех случаях, когда целью осуществления свободы собраний является выражение личных мнений, а также обеспечение площадки для дискуссии в обществе и открытое выражение протеста (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Кудревичюс и другие против Литвы», § 86, с дальнейшими ссылками). Так, например, заявитель в одном деле организовал пикет перед зданием областного суда. Позже он был привлечен к административной ответственности и оштрафован за нарушение порядка организации и проведения публичного собрания. Европейский Суд решил, что производство по делу об административном взыскании представляло собой вмешательство в осуществление права заявителя на свободу собраний, толкуемое в свете его права на свободу выражения мнения (см. Постановление Европейского Суда по делу «Сергей Кузнецов против Российской Федерации» (Sergey Kuznetsov v. Russia) от 23 октября 2008 г., жалоба 10877/04 <1>, § 36). Связь между статьями 10 и 11 Конвенции особенно актуальна в тех случаях, когда власти вмешались в осуществление права на свободу мирного собрания в ответ на мнения или заявления участников демонстрации или членов объединения граждан (см., например, Постановление Европейского Суда по делу «Станков и Объединенная македонская организация „Илинден“ против Болгарии» (Stankov and United Macedonian Organisation Ilinden v. Bulgaria), жалобы № 29221/95 и 29225/95, § 85, ECHR 2001-IX).

---

<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2009. № 10 (примеч. редактора).

103. Европейский Суд вновь подтверждает, что вмешательство публичных властей в осуществление права на свободу собраний необязательно должно являться прямым запретом, законным или de facto, но может выражаться в иных мерах, принимаемых властями. Термин «ограничения» в пункте 2 статьи 11 Конвенции должен толковаться как включающий и меры, принимаемые до или во время собрания, и такие меры, как карательные, принимаемые после него (см. упоминавшиеся выше Постановления Европейского Суда по делам «Эзелин против Франции», § 39, «Каспаров и другие против Российской Федерации», § 84, «Примов и другие против Российской Федерации», § 93, «Немцов против Российской Федерации», § 73). Например, предварительный запрет может иметь сдерживающий эффект в отношении лиц, намеренных участвовать в митинге, и, таким образом, являться актом вмешательства властей, даже если митинг в дальнейшем проходит в отсутствие препятствий с их стороны. Отказ лицу в разрешении на совершение поездки в целях посещения митинга также приравнивается к акту вмешательству. Аналогичным образом рассматриваются меры, принимаемые властями во время митинга, такие как разгон митинга или задержание его участников и наказания, примененные к ним властями за участие в митинге (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Каспаров и другие против Российской Федерации», § 84, с дальнейшими ссылками).

(b) Применение вышеизложенных принципов в настоящем деле

104. Большая Палата Европейского Суда принимает к сведению утверждение властей Российской Федерации о том, что заявитель отрицал свое участие в собрании в некоторых эпизодах, о которых шла речь в деле. Тем не менее в каждом из семи случаев он привлекался к административной ответственности: в пяти эпизодах по статье 20.2 КоАП РФ, согласно которой нарушение установленного порядка проведения публичных собраний, митингов, демонстраций, шествий или пикетирований образует состав правонарушения, а также в двух случаях он был признан виновным в неповиновении законному распоряжению полиции в нарушение статьи 19.3 КоАП РФ.

105. Принимая во внимание доводы сторон о характере различных рассматриваемых по делу событий и степени участия в них заявителя, Большая Палата Европейского Суда будет рассматривать отдельно конкретные особенности каждого эпизода.

(i) Первый эпизод (5 марта 2012 г.)

106. Политический митинг, который заявитель и другие участники (около 500 человек) отказались покидать после окончания разрешенного времени, стал продолжением митинга, о котором власти были уведомлены согласно Закону о собраниях (см. §§ 13 - 14 настоящего Постановления). Этот митинг, несомненно, представлял собой собрание по смыслу статьи 11 Конвенции. Задержание заявителя, его доставление в отдел внутренних дел и последующее осуждение за административное правонарушение составляли вмешательство публичных властей в осуществление права заявителя на свободу мирного собрания по смыслу пункта 2 статьи 11 Конвенции.

(ii) Второй — четвертый эпизоды (8 и 9 мая 2012 г.)

107. Заявитель был задержан три раза во время «народных гуляний», проводившихся публично в качестве формы протеста (см. §§ 19 - 21 и 25 настоящего Постановления). Хотя он утверждал, что «народные гуляния» не являлись митингами, шествиями либо иными формами собраний, о проведении которых надлежит уведомлять власти в силу Закона о собраниях, заявитель согласился с тем, что эти собрания были формой выражения мнения, избранной группой сторонников оппозиции с целью продемонстрировать свое недовольство продлением президентского срока В.В. Путина. Заявитель не оспаривал факт своего участия в этих мероприятиях.

108. Европейский Суд отмечает, что в «народных гуляниях», о которых идет речь в деле, участвовали группы лиц, которые действовали скоординированно и целенаправленно, в данном конкретном случае в политических целях. В этих мероприятиях принимали участие примерно 170, 50 и 50 — 100 человек соответственно, и они были мирными. Принимая во внимание цель и формат «народных гуляний», а именно выражение личного мнения группы людей, Европейский Суд считает, что они попадают под понятие «собрание», содержащееся в статье 11 Конвенции. Заявитель собирался принять участие в указанных публичных мероприятиях и никогда этого не отрицал, даже если он не считал их «шествиями» или «митингами», о проведении которых следует уведомлять власти в соответствии с действующим законодательством Российской Федерации, он осуществлял свое право на свободу собраний в соответствии со статьей 11 Конвенции. По мнению Европейского Суда, задержания заявителя, его доставления в отдел внутренних дел, содержание там под стражей и последующее применение к нему санкций были «ограничением» по смыслу пункта 2 статьи 11 Конвенции и, таким образом, являлись вмешательством в осуществление им своего права на свободу мирного собрания, защищаемого первым пунктом этой статьи Конвенции.

(iii) Пятый и шестой эпизоды (27 октября 2012 г. и полдень 24 февраля 2014 г.)

109. По этим двум эпизодам заявитель оспаривал тот факт, что вмененное ему в вину поведение представляло собой публичное собрание согласно Закону о собраниях, как утверждали власти Российской Федерации. В пятом эпизоде заявитель принимал участие в пикетировании до своего задержания. Задержание и обвинения, как следует из протоколов полиции и постановлений внутригосударственных судов, касались не самого пикетирования, а того, что произошло впоследствии: заявитель покидал место события в сопровождении группы примерно из 25 — 30 человек, включая журналистов, и их передвижение было охарактеризовано как несанкционированное шествие (см. §§ 31 - 32 настоящего Постановления). Европейский Суд считает, что независимо от того, могло ли такое поведение в принципе составить публичное мероприятие по смыслу законодательства Российской Федерации, учитывая конкретные обстоятельства по данному эпизоду и для решения вопроса о применимости статьи 11 Конвенции, оно не может быть отделено от участия заявителя в пикетировании. Таким образом, даже если заявитель не собирался проводить вменяемое ему шествие, все равно существовала связь между мерами, принятыми против него, и осуществлением им своего права на свободу собраний (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Навальный и Яшин против Российской Федерации», § 52, а также, mutatis mutandis, упоминавшиеся выше Постановления Европейского Суда по делам «Каспаров и другие против Российской Федерации», § 85, «Каспаров и другие против Российской Федерации (N 2)», § 27).

110. В шестом эпизоде около 150 человек находились около здания суда для участия в судебном заседании. Заявителю вместе с другими активистами не разрешили войти в здание суда, и они ждали снаружи, таким образом организовалось собрание, которое, по мнению властей, было незаконным по причине отсутствия разрешения (см. § 35 настоящего Постановления). Проводя оценку последнего случая, Палата Европейского Суда указала, inter alia, следующее:

«45. Что касается событий возле здания суда в полдень 24 февраля 2014 г., то Европейский Суд отмечает, что заявитель и другие представители общественности отправились в Замоскворецкий районный суд, намереваясь присутствовать в зале суда при вынесении приговора по уголовному делу, которое они считали политическим. Явившись на слушание дела, они хотели продемонстрировать участие гражданского общества и его солидарность с активистами, которых они считали политическими заключенными. Общее дело, которое привело этих людей в здание суда выразить личное участие в деле общественной важности, отличало это непреднамеренное собрание от случайного скопления людей, каждый из которых преследовал свою собственную цель, например, присоединиться к очереди, чтобы войти в общественное здание. Это также следует отличать от ситуации, когда прохожий случайно смешивается с демонстрацией и может быть ошибочно принят за человека, принимающего в ней участие (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу „Каспаров и другие против Российской Федерации“, § 72). Европейский Суд вновь подтверждает, что статья 11 Конвенции распространяется как на частные собрания, так и на собрания в публичных местах (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу „Кудревичюс и другие против Литвы“ ( Kudrevièius and Others v. Lithuania), жалоба № 37553/05, § 91, ECHR 2015), и что защита личных мнений является одной из целей свободы мирного собрания, как она гарантирована в статье 11 Конвенции (см. Постановление Европейского Суда по делу „Эзелин против Франции“ (Ezelin v. France) от 26 апреля 1991 г., § 37, Series A, № 202). В связи с этим Европейский Суд находит, что в этом эпизоде имело место вмешательство публичных властей в осуществление заявителем своего права на свободу собраний...».

111. Большая Палата Европейского Суда сомневается в том, что, учитывая положения законодательства Российской Федерации, заявитель мог предположить, что, явившись на публичное судебное заседание, он принимает участие в публичном мероприятии, о котором надлежало направить властям предварительное уведомление. Хотя это не связано с юридической квалификацией в соответствии с законодательством Российской Федерации события, произошедшего в полдень 24 февраля 2014 г., Большая Палата Европейского Суда, поддержав вышеприведенные рассуждения Палаты Европейского Суда, считает, что намерение заявителя и его фактическое поведение охватываются понятием «мирное собрание» в пункте 1 статьи 11 Конвенции и, следовательно, относятся к сфере охраны, предоставляемой этим положением Конвенции.

112. С учетом вышеизложенного Большая Палата Европейского Суда считает, что задержания заявителя, его доставления в отдел внутренних дел и последующее применение к нему санкций в этих двух случаях являлись вмешательством публичных властей в осуществление его права на свободу мирного собрания, гарантированного пунктом 2 статьи 11 Конвенции.

(iv) Седьмой эпизод (вечер 24 февраля 2014 г.)

113. Заявитель был задержан на стихийном пикетировании, в котором принимали участие около 150 человек, проходившем в ответ на решение суда по Болотному делу, вынесенное ранее в тот же день. Заявитель не отрицал своего намерения участвовать в данном мероприятии (см. § 37 настоящего Постановления). Европейский Суд не сомневается в том, что это событие являлось собранием по смыслу статьи 11 Конвенции, и считает, что поведение заявителя попадает под действие этого положения Конвенции. Соответственно, разгон собрания и задержание заявителя, доставление его в отдел внутренних дел, содержание там под стражей и применение к нему административных санкций составили вмешательство публичных властей в осуществление им своего права на мирное собрание согласно пункту 2 статьи 11 Конвенции.

2. Было ли вмешательство оправдано

(a) Было ли вмешательство предусмотрено законом

(i) Общие принципы, касающиеся законности

114. Имеющие отношение к настоящему делу принципы были обобщены в упоминавшемся выше Постановлении Большой Палаты Европейского Суда по делу «Кудревичюс и другие против Литвы» (§§ 108 - 110):

«108. Европейский Суд напоминает о своей прецедентной практике, согласно которой выражение „предусмотрено законом“, используемое в статьях 8 - 11 Конвенции, не только требует, чтобы у обжалуемой меры были юридические основания в законодательстве страны, но и имеет отношение к качеству закона, требуя, чтобы он был доступен тем, кого он касается, и предсказуем с точки зрения последствий своего применения (см. среди прочих примеров Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу „Ротару против Румынии“ (Rotaru v. Romania), жалоба № 28341/95, § 52, ECHR 2000-V, Постановление Европейского Суда по делу „Общество защиты животных против Швейцарии“ (VgT Verein gegen Tierfabriken v. Switzerland), жалоба № 24699/94, § 52, ECHR 2001-VI, Постановление Европейского Суда по делу „Гавенда против Польши“ ( Gawêda v. Poland), жалоба № 26229/95, § 39, ECHR 2002-II, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу „Маэстри против Италии“ (Maestri v. Italy), жалоба № 39748/98, § 30, ECHR 2004-I, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу „Веренцов против Украины“, § 52, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу „Горжелик и другие против Польши“ (Gorzelik and Others v. Poland), жалоба № 44158/98, §§ 64 - 65, ECHR 2004-I, а также Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу „Профсоюз „Добрый пастырь“ против Румынии» (Sindicatul « Pãstorul cel Bun» v. Romania), жалоба № 2330/09, § 153, ECHR 2013 (извлечения)).

109. В частности, норму нельзя считать «законом», если она не сформулирована достаточно четко, чтобы гражданин мог, в случае необходимости обратившись за консультацией к опытному юристу, предвидеть в разумной в обстоятельствах дела степени возможные последствия того или иного действия (см., например, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Джавит Ан против Турции», § 65). Однако опыт показывает, что достичь абсолютной точности в формулировках законов, особенно в тех областях, где ситуация меняется в зависимости от преобладающих в обществе взглядов, невозможно (см. среди прочих примеров упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Эзелин против Франции», § 45). В частности, последствия того или иного действия необязательно должны быть предсказуемы с абсолютной определенностью: опыт показывает, что это недостижимо. Опять же, хотя определенность в данном случае весьма желательна, она может повлечь за собой чрезмерную жесткость, тогда как право не должно отставать от меняющихся обстоятельств. Соответственно, во многих законах неизбежно используются в большей или меньшей степени расплывчатые формулировки, толкование и применение которых зависят от практики (см. среди прочих примеров Постановление Европейского Суда по делу «Газета „Санди Таймс“ против Соединенного Королевства (N 1)» (Sunday Times v. United Kingdom) (N 1) от 26 апреля 1979 г., § 49, Series A, № 30, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Реквеньи против Венгрии» ( Rekvényi v. Hungary), жалоба № 25390/94, § 34, ECHR 1999-III, упоминавшееся выше Решение Европейского Суда по делу «Зилиберберг против Республики Молдова», упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Галстян против Армении», § 106, а также упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Примов и другие против Российской Федерации», § 125).

110. Возложенная на внутригосударственные суды задача по разрешению споров заключается именно в том, чтобы рассеивать сомнения, которые могут остаться в области толкования правовых норм; таким образом, право Европейского Суда контролировать соблюдение законодательства страны не безгранично, так как вопросы применения и толкования законодательства страны относятся в первую очередь к компетенции властей соответствующей страны, в особенности судов (см. Постановление Европейского Суда по делу «Круслен против Франции» (Kruslin v. France) от 24 апреля 1990 г., § 29, Series A, № 176-А, Постановление Европейского Суда по делу «Копп против Швейцарии» (Kopp v. Switzerland) от 25 марта 1998 г., § 59, Reports 1998-II, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Общество защиты животных против Швейцарии», § 52, Постановление Европейского Суда по делу «Мкртчян против Армении» (Mkrtchyan v. Armenia) от 11 января 2007 г., жалоба № 6562/03, § 43, а также упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Веренцов против Украины», § 54). Кроме того, уровень точности, который требуется от внутригосударственного законодательства страны, а оно не может предусматривать все возможные варианты, в значительной степени зависит от содержания нормативно-правового акта, о котором идет речь, предполагаемой сферы его применения, а также от количества и статуса лиц, которым он адресован (см. Постановление Европейского Суда по делу «Фогт против Германии» (Vogt v. Germany) от 26 сентября 1995 г., § 48, Series A, № 323, а также упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Реквеньи против Венгрии», § 34)».

115. Европейский Суд также вновь подтверждает, что для того, чтобы внутригосударственное законодательство отвечало бы требованиям качества, оно должно обеспечивать определенную правовую защиту от произвольного вмешательства публичных властей в осуществление прав, гарантированных Конвенцией. В делах, затрагивающих основные права, было бы нарушением принципа верховенства права, одного из основополагающих принципов демократического общества, закрепленного в Конвенции, если бы усмотрение в вопросах права, предоставляемое исполнительной власти, выражалось в неограниченных полномочиях. Следовательно, закон должен с достаточной ясностью указывать на пределы любого подобного усмотрения и способы его осуществления (см. среди прочих примеров Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Хасан и Чауш против Болгарии» (Hasan and Chaush v. Bulgaria), жалоба № 30985/96, § 84, ECHR 2000-XI, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Маэстри против Италии» (Maestri v. Italy), жалоба № 39748/98, § 30, ECHR 2004-I, а также упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Лашманкин и другие против Российской Федерации», § 411).

(ii) Применение вышеизложенных принципов в настоящем деле

116. Европейский Суд прежде всего отмечает, что в первых четырех эпизодах власти действовали в соответствии со статьей 16 Закона о собраниях, которая предусматривала прекращение публичного мероприятия по тем основаниям, что его организатором было допущено умышленное нарушение порядка проведения публичных мероприятий. С июня 2012 года власти могли также прекратить проведение публичного мероприятия специально по причине несоблюдения требования об уведомлении, и это основание было применимо к пятому и последующим эпизодам. Оба основания для прекращения публичных мероприятий были альтернативными, а не кумулятивными в отношении возникновения реальной угрозы, которая также являлась предусмотренным основанием. Что касается административных санкций, то они были установлены статьями 19.3 и 20.2 КоАП РФ (см. §§ 44 - 46 настоящего Постановления). Следовательно, можно сказать, что меры, принятые против заявителя, имели основу во внутригосударственном законодательстве.

117. С другой стороны, обстоятельства в настоящем деле предполагают, что из-за чрезмерно широкой природы вышеупомянутых правовых положений можно поставить под сомнение предсказуемость их применения. В отсутствие критериев, отличающих неофициальное собрание от публичного мероприятия, о проведении которого надлежит направлять уведомление властям, сотрудники полиции и суды Российской Федерации приняли во внимание толкование, которое распространяло это формальное требование на весьма широкий круг вольно определяемых ситуаций. Таким образом, в пятом эпизоде заявитель был наказан за то, что за ним последовала группа людей после того, как он покинул пикетирование, поскольку их передвижение было остановлено сотрудниками полиции как «незаконное». В шестом эпизоде заявитель оказался среди группы активистов перед зданием суда, потому что им было отказано в присутствии на судебном заседании. В двух последних случаях требование о том, что о таких действиях надлежало заблаговременно уведомить власти, не может разумно считаться предсказуемым даже при самом широком толковании Закона о собраниях.

118. Следовательно, действующая правовая база предоставляет органам исполнительной власти широкие дискреционные полномочия при решении вопроса о том, какое поведение представляет собой публичное мероприятие. При осуществлении этих полномочий полиция имеет право прекратить мероприятие, применяя административные меры правового принуждения, такие как задержание, доставление в отдел внутренних дел и досудебное содержание под стражей, на том основании, что не был соблюден порядок уведомления властей о мероприятии, даже при отсутствии какого-либо причинения неудобств кому-либо из участников мероприятия. Подчеркивая важность надлежащих гарантий против произвольного вмешательства публичных властей в осуществление гражданами права на свободу собраний, Европейский Суд не может не отметить весьма общие формулировки, используемые в соответствующих положениях статьи 2 Закона о собраниях, определяющих понятие «публичное мероприятие», широкий спектр сопутствующей обязанности уведомлять власти о проведении такого мероприятия в соответствии со статьями 5 и 7 Закона о собраниях и широкое определение правонарушения в статьях 19.3 и 20.2 КоАП РФ, применимое к любому невыполнению этой обязанности (см. §§ 44 - 46 настоящего Постановления). Учитывая характер событий, фигурирующих в настоящем деле, Европейский Суд усматривает основания сомневаться в том, что порядок применения соответствующего закона был достаточно предсказуемым, чтобы удовлетворять требованиям качества, присущим автономному понятию «законность», содержащемуся в пункте 2 статьи 11 Конвенции. Это сомнение подтверждается тем фактом, что в каждом случае власти прерывали осуществление заявителем его права на свободу собраний, задерживая и заключая его под стражу при обстоятельствах, идущих вразрез с пунктом 1 статьи 5 Конвенции (см. § 72 настоящего Постановления).

119. Однако поскольку закон, о котором идет речь, поднимает важнейшие вопросы, выходящие за рамки простого анализа его качества и предсказуемости, Европейский Суд считает целесообразным включить данный анализ в более широкую оценку соразмерности мер, которая будет проведена ниже, в контексте изучения критерия необходимости, то есть при расширенном рассмотрении вопроса о том, сопровождались ли дискреционные полномочия властей в этой области адекватными гарантиями против злоупотреблений (см. §§ 148 - 150 настоящего Постановления).

(b) Преследовало ли обжалуемое вмешательство правомерную цель предотвращения беспорядков или преступлений и защиты прав и свобод других лиц

(i) Прецедентная практика Европейского Суда по вопросу о правомерной цели

120. В деле «Мерабишвили против Грузии» (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Мерабишвили против Грузии» (Merabishvili v. Georgia) от 28 ноября 2017 г., жалоба № 72508/13 <1>) Европейский Суд осуществил обзор дел, в которых он конкретно рассматривал вопрос о том, преследовало ли вмешательство публичных властей в осуществление гражданами прав и свобод правомерную цель. Европейский Суд установил, что, даже хотя правомерные цели и основания, изложенные в положениях Конвенции об ограничениях, являются исчерпывающими, они также широко определены и толкуются с определенной степенью гибкости. Перед властями государств-ответчиков, как правило, стоит сравнительно простая задача: убедить Европейский Суд в том, что вмешательство публичных властей в осуществление гражданами прав и свобод преследовало правомерную цель, даже когда заявители убедительно доказывают, что власти в действительности преследовали недекларируемые скрытые цели. Европейский Суд признавал, что в большинстве дел он имел дело с этим вопросом кратким образом. Дела, в которых Европейский Суд высказывал сомнения в отношении указанной властями государством-ответчиком цели, не вынося решения по данному вопросу, или отклонял одну или несколько из указанных ими целей, были немногочисленными и весьма редкими, а дела, в которых он устанавливал нарушение соответствующей статьи исключительно вследствие отсутствия правомерной цели, встречались еще реже. Основное внимание проверки Европейского Суда при этом уделялось следующему и тесно связанному с этим вопросу: является ли ограничение необходимым или оправданным, то есть основанным на важных и достаточных причинах и соразмерным достижению целей или основаниях, для которых оно санкционировано? Эти цели и основания являются критериями, на основе которых определяется необходимость или дается соответствующее обоснование (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Мерабишвили против Грузии», §§ 294 - 302).

---

<1> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. Специальный выпуск. 2018. № 10 (примеч. редактора).

121. Европейский Суд принимает во внимание, что согласно его устоявшейся прецедентной практике по делу, возбужденному по индивидуальной жалобе в соответствии со статьей 34 Конвенции, в его задачу не входит оценка внутригосударственного законодательства абстрактным образом, он должен определить, не привел ли способ его применения по отношению к заявителю к нарушению Конвенции (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Перинчек против Швейцарии» ( Perinçek v. Switzerland), жалоба № 27510/08 <1>, § 136, ECHR 2015, с дальнейшими ссылками). Следовательно, при проверке наличия правомерной цели в конкретном деле Европейский Суд изучает цель рассматриваемого законодательного положения с учетом его реализации в конкретном деле.

---

<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2016. № 4 (примеч. редактора).

122. В связи с рассмотрением настоящего дела Европейский Суд также отмечает, что имеются определенные различия в формулировках допустимых оснований для ограничения прав, предусмотренных различными статьями Конвенции (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Перинчек против Швейцарии», §§ 146 - 151). Европейский Суд приходил к выводу, хотя и в контексте статьи 10 Конвенции, что слова, которые используются в английском тексте Конвенции, по-видимому, могут иметь более узкое значение, а значит, выражения «предотвращение беспорядков» (prevention of disorder) и «защита порядка» ( défense de l'ordre) в английском и французском текстах пункта 2 статьи 10 Конвенции лучше всего согласуются между собой, если их понимать в менее широком смысле (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Перинчек против Швейцарии», § 151). То же самое должно относиться и к пункту 2 статьи 11 Конвенции, который содержит те же самые слова в их соответствующих языковых вариантах, поскольку Конвенцию следует рассматривать в целом и толковать таким образом, чтобы способствовать внутренней согласованности и гармонии между ее различными положениями (см. Решение Большой Палаты Европейского Суда по жалобе «Стек и другие против Соединенного Королевства» (Stec and Others v. United Kingdom), жалобы № 65731/01 и 65900/01, § 48, ECHR 2005-X).

(ii) Наличие правомерных целей в настоящем деле

123. Обращаясь к вопросу о наличии правомерной цели, Европейский Суд рассмотрит, преследовали ли задержание заявителя, его содержание под стражей и осуждение за совершение административного правонарушения правомерные цели предотвращения беспорядков или преступлений и защиты прав и свобод других лиц, как утверждалось властями Российской Федерации.

124. В этом отношении Европейский Суд отмечает, в частности, что пятое задержание имело место, когда заявитель уходил с места проведения пикета, который он только что завершил, и группа людей, включая журналистов, последовала за ним. Власти Российской Федерации квалифицировали это как «несанкционированное шествие», хотя заявитель не проявлял никакого намерения руководить шествием или сделать что-либо, кроме как просто идти по улице, покидая место проведения пикета (см. § 32 настоящего Постановления). В данном контексте заявитель не мог предвидеть, что его поведение будет воспринято властями как вмененное ему в вину публичное мероприятие. В действительности эта группа людей не была сформирована по его инициативе, и в этом отношении она не может рассматриваться как нарушающая порядок, так как было указано, что заявитель и иные лица шли по тротуару, и никаких доказательств обратного Европейскому Суду представлено не было.

125. В отношении шестого эпизода внутригосударственные власти решили, что группа людей, ожидавших допуска на судебное заседание, представляла собой несанкционированное «публичное собрание» (см. § 35 настоящего Постановления). Из доводов властей Российской Федерации можно понять, что после определенного периода ожидания за пределами здания суда некоторые представители общественности начали выкрикивать политические лозунги. Европейскому Суду не было представлено никаких доказательств того, что это делал заявитель, либо что он иным образом продемонстрировал намерение провести политический митинг у здания суда. Ничто в материалах дела не свидетельствует о том, что до того, как прийти на суд, лица у здания суда ожидали отказа в допуске на судебное заседание или что они были готовы провести демонстрацию, если это произойдет. Более того, представляется, что территория перед зданием суда в любом случае была оцеплена сотрудниками полиции и заблокирована полицейскими фургонами, и люди, ждавшие снаружи оцепления, не создавали дополнительных препятствий дорожному движению.

126. Именно поэтому Европейский Суд не убежден тем, что в пятом и шестом эпизодах оспариваемые меры, принятые в отношении заявителя, преследовали какую-либо правомерную цель в значении пункта 2 статьи 11 Конвенции. По этой причине по настоящему делу властями Российской Федерации было допущено нарушение статьи 11 Конвенции в отношении каждого из указанных двух эпизодов.

127. Что касается остальных пяти эпизодов, то Европейский Суд отмечает, что соответствующие задержания произошли во время публичных мероприятий, проводившихся без предварительного уведомления властей (второй — четвертый, седьмой эпизоды) или после окончания разрешенного времени (первый эпизод). Все эти мероприятия носили мирный характер и не вызвали никаких нарушений общественного порядка (см. §§ 14, 19 - 21, 25 и 37 настоящего Постановления). Европейский Суд сомневается в том, что власти преследовали какую-либо правомерную цель, предусмотренную в пункте 2 статьи 11 Конвенции, но не видит необходимости приходить к однозначному выводу по данному вопросу, учитывая, что вмешательство публичных властей в любом случае не было «необходимым» по причинам, изложенным ниже.

(c) Были ли необходимы в демократическом обществе оспариваемые ограничения в пяти оставшихся эпизодах

(i) Принципы, выработанные в прецедентной практике Европейского Суда

128. Рассматривая вопрос о необходимости оспариваемого вмешательства в осуществление права на свободу собраний в настоящем деле, Европейский Суд учитывает принципы, обобщенные им в упоминавшемся Постановлении Большой Палаты Европейского Суда по делу «Кудревичюс и другие против Литвы» (§§ 142 - 160), а также недавно процитированные им в упоминавшемся выше Постановлении Европейского Суда по делу «Лашманкин и другие против Российской Федерации» (§ 412):

« (\alpha) Общие вопросы»

«142. Из права на свободу собраний, представляющего собой одну из основ демократического общества, есть множество исключений, которые, однако, подлежат ограничительному толкованию, а необходимость любых ограничений этой свободы должна быть убедительно установлена. При рассмотрении вопроса о том, можно ли считать ограничения гарантированных Конвенцией прав и свобод „необходимыми в демократическом обществе“, государства-участники пользуются определенными пределами усмотрения, которые не являются неограниченными (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу „Баррако против Франции“, § 42). В любом случае окончательное решение по поводу того, соответствует ли ограничение требованиям Конвенции или нет, должен принимать Европейский Суд, производя оценку обстоятельств конкретного дела (см. Решение Европейского Суда по делу „Руфи Османи и другие против Македонии“ (Rufi Osmani and Others v. the former Yugoslav Republic of Macedonia), жалоба № 50841/99, ECHR 2001-X, а также упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу „Галстян против Армении“, § 114).»

143. Когда Европейский Суд осуществляет свои контрольные функции, его задача заключается не в том, чтобы подменить позицию соответствующих внутригосударственных органов власти своей собственной точкой зрения, а в том, чтобы проверить принятые ими решения на предмет соответствия требованиям статьи 11 Конвенции. Это не означает, что он должен ограничиваться проверкой того, действительно ли государство-ответчик осуществляло свободу собственного усмотрения обоснованно, осмотрительно и добросовестно; Европейский Суд должен рассмотреть обжалуемое вмешательство в контексте всего дела в целом и, установив, что оно преследовало «правомерную цель», определить, отвечало ли оно «настоятельной общественной потребности» и, в частности, было ли оно соразмерно этой цели и являются ли причины, на которые ссылаются власти государства-ответчика в оправдание вмешательства, «уместными и достаточными» (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Костер против Соединенного Королевства» (Coster v. United Kingdom) от 18 января 2001 г., жалоба № 24876/94, § 104, Постановление Европейского Суда по делу «Ашугян против Армении» (Ashughyan v. Armenia) от 17 июля 2008 г., жалоба № 33268/03, § 89, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «S. и Марпер против Соединенного Королевства» (S. and Marper v. United Kingdom), жалобы № 30562/04 и 30566/04, § 101, ECHR 2008, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Баррако против Франции», § 42, и упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Каспаров и другие против Российской Федерации», § 86). При этом Европейский Суд должен удостовериться в том, что власти государства-ответчика применяли стандарты, соответствующие принципам, закрепленным в статье 11 Конвенции, и, кроме того, что в основе их решений лежала допустимая оценка соответствующих обстоятельств дела (см. упоминавшееся выше Решение Европейского Суда по делу «Раи и Эванс против Соединенного Королевства», а также упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Гюн и другие против Турции», § 75, Постановление Европейского Суда по делу «Объединенная коммунистическая партия Турции и другие против Турции» (United Communist Party of Turkey and Others v. Turkey) от 30 января 1998 г., § 47, Reports 1998-I, и Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Гергер против Турции» (Gerger v. Turkey) от 8 июля 1999 г., жалоба № 24919/94, § 46).

144. Принцип соразмерности требует соблюдать равновесие между требованиями целей, перечисленных в пункте 2 статьи 11 Конвенции, с одной стороны, и требованиями свободного выражения мнений лицами, собравшимися на улице или в других общественных местах, словами, жестами или даже молчанием, с другой стороны (см. упоминавшееся выше Решение Европейского Суда по делу «Руфи Османи и другие против Македонии», упоминавшееся выше Решение Европейского Суда по делу «Скиба против Польши», упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Фабер против Венгрии», § 41, и упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Тараненко против Российской Федерации», § 65).

145. Под право на защиту свободы собраний, закрепленной в статье 11 Конвенции, попадают и митинги, способные вызвать раздражение или оскорбить противников идей или требований, которые хотят отстоять митингующие (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Станков и Объединенная македонская организация „Илинден“ против Болгарии», § 86). За исключением случаев подстрекательства к насилию или пренебрежения демократическими принципами, меры, являющиеся вмешательством в осуществление свободы собраний и выражения мнения, какими бы шокирующими и недопустимыми ни казались властям некоторые мнения или слова, вредят демократии, а часто даже ставят ее под угрозу (см. Постановление Европейского Суда по делу «Гюнери и другие против Турции» ( Güneri and Others v. Turkey) от 12 июля 2005 г., жалобы № 42853/98, 43609/98 и 44291/98, § 76, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Сергей Кузнецов против Российской Федерации», § 45, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Алексеев против Российской Федерации», § 80, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Фабер против Венгрии», § 37, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Гюн и другие против Турции», § 70, и упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Тараненко против Российской Федерации», § 67).

146. При определении соразмерности вмешательства преследуемой цели следует также принимать во внимание характер и суровость назначенного наказания (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Езтюрк против Турции» ( Öztürk v. Turkey), жалоба № 22479/93, § 70, ECHR 1999-VI, упоминавшееся Решение Европейского Суда по делу «Руфи Османи и другие против Македонии» и упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Гюн и другие против Турции», § 82). Когда к митингующим применяются санкции уголовно-правового характера, это требует особого обоснования (см. упоминавшееся выше Решение Европейского Суда по делу «Раи и Эванс против Соединенного Королевства»). Мирная демонстрация в принципе не должна порождать угрозу применения уголовной санкции (см. Постановление Европейского Суда по делу «Акгель и Гель против Турции» ( Akgöl and Göl v. Turkey) от 17 мая 2011 г., жалобы № 28495/06 и 28516/06, § 43) и особенно лишения свободы (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Гюн и другие против Турции», § 83). Таким образом, Европейский Суд должен особенно внимательно рассматривать дела, в которых внутригосударственные власти применили санкции в виде лишения свободы за действия, не связанные с применением сил (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Тараненко против Российской Федерации», § 87).

(\beta) Требование предварительно получать разрешение

147. В принципе духу статьи 11 Конвенции не противоречит, если по соображениям общественного порядка и национальной безопасности Договаривающаяся Сторона требует получать разрешение на проведение собраний (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Ойя Атаман против Турции», § 37, Постановление Европейского Суда по делу «Букта и другие против Венгрии» (Bukta and Others v. Hungary), жалоба № 25691/04, § 35, ECHR 2007-III, Постановление Европейского Суда по делу «Балчик и другие против Турции» ( Balçýk and Others v. Turkey) от 29 ноября 2007 г., жалоба № 25/02, § 49, Постановление Европейского Суда по делу «Нуреттин Альдемир и другие против Турции» (Nurettin Aldemir and Others v. Turkey) от 18 декабря 2007 г., жалобы № 32124/02, 32126/02, 32129/02, 32132/02, 32133/02, 32137/02 и 32138/02, § 42, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Эва Мольнар против Венгрии», § 35, Постановление Европейского Суда по делу «Каратепе и другие против Турции» (Karatepe and Others v. Turkey) от 7 апреля 2009 г., жалобы № 33112/04, 36110/04, 40190/04, 41469/04 и 41471/04, § 46, упоминавшееся выше Решение Европейского Суда по делу «Скиба против Польши», Постановление Европейского Суда по делу «Челик против Турции (N 3)» ( Çelik v. Turkey) (N 3) от 15 ноября 2012 г., жалоба № 36487/07, § 90, и упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Гюн и другие против Турции», §§ 73 и 80). Действительно, ранее Европейский Суд приходил к выводу, что необходимость уведомлять о массовом мероприятии и даже проходить процедуры по выдаче разрешения на его проведение обычно не посягает на суть права, предусмотренного статьей 11 Конвенции, если цель этих процедур заключается в том, чтобы предоставить властям возможность принять разумные и надлежащие меры по обеспечению благополучного проведения какого-либо собрания, встречи или иного мероприятия (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Сергей Кузнецов против Российской Федерации», § 42, и упоминавшееся выше Решение Европейского Суда по делу «Раи и Эванс против Соединенного Королевства»). Организаторы массовых мероприятий обязаны следовать правилам, регулирующим данный процесс, соблюдая действующее законодательство (см. упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Примов и другие против Российской Федерации», § 117).

148. Предварительное уведомление направлено не только на то, чтобы сопоставить право на собрания с правами и законными интересами других лиц (в том числе с их правом на свободу передвижения), но и на предотвращение беспорядков и преступлений. С целью установить равновесие между этими противоречащими друг другу интересами государства-участники, как правило, предусматривают предварительные административные процедуры, когда готовится массовое выступление (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Эва Мольнар против Венгрии», § 37, и Постановление Европейского Суда по делу «Берладир и другие против Российской Федерации» (Berladir and Others v. Russia) от 10 июля 2012 г., жалоба № 34202/06 <1>, § 42). Однако подобного рода процедуры не должны являться скрытым препятствием при осуществлении охраняемой Конвенцией свободы мирных собраний (см. Постановление Европейского Суда по делу «Самют Карабулут против Турции» ( Samüt Karabulut v. Turkey) от 27 января 2009 г., жалоба № 16999/04, § 35, и упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Берладир и другие против Российской Федерации», § 39).

---

<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2013. № 6 (примеч. редактора).

149. Поскольку государства вправе выдвигать требование получать разрешение, у них должна быть возможность налагать санкции на участников митингов, которые это требование не соблюдают (см. упоминавшееся выше Решение Европейского Суда по делу «Зилиберберг против Республики Молдова» и упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Берладир и другие против Российской Федерации», § 41, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Примов и другие против Российской Федерации», § 118). В то же время свобода принимать участие в мирных собраниях настолько важна, что человеку нельзя назначать наказание, даже если оно находится на нижней границе диапазона дисциплинарных санкций, за участие в митинге, который не был запрещен, если он сам не совершил при этом каких-либо предосудительных действий (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Эзлен против Франции», § 53, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Галстян против Армении», § 115, и упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Баррако против Франции», § 44). Это справедливо и в тех случаях, когда в результате митинга причиняется ущерб или происходит какое-то иное нарушение общественного порядка (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Тараненко против Российской Федерации», § 88).

150. Такая противозаконная ситуация, как организация митинга без предварительного разрешения, необязательно оправдывает вмешательство в осуществление человеком права на свободу собраний (см. Постановление Европейского Суда по делу «Сисс против Франции» (Cisse v. France), жалоба № 51346/99, § 50, ECHR 2002-III, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Ойя Атаман против Турции» § 39, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Баррако против Франции», § 45, и упоминавшееся выше Решение Европейского Суда по делу «Скиба против Польши»). Правила проведения публичных собраний, например, требование предварительно о них уведомлять крайне важны для благополучного проведения массовых митингов, поскольку они позволяют властям свести к минимуму перебои в движении транспорта и принять иные меры по обеспечению безопасности, однако необходимо, чтобы их реализация не становилась самоцелью (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Ойя Атаман против Турции», § 118). В частности, в тех случаях, когда митингующие не прибегают к насилию, властям государства важно проявить определенную степень терпимости к мирным выступлениям, если только свобода собраний, которую гарантирует статья 11 Конвенции, не лишится при этом всякого смысла (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Оя Атаман против Турции», § 42, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Букта и другие против Венгрии», § 37, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Нуреттин Альдемир и другие против Турции», § 46, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Ашугхян против Армении», § 90, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Эва Мольнар против Венгрии», § 36, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Баррако против Франции», § 43, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Берладир и другие против Российской Федерации», § 38, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Фабер против Венгрии», § 47, Постановление Европейского Суда по делу «Изджи против Турции» ( Ýzci v. Turkey) от 23 июля 2013 г., жалоба № 42606/05, § 89, и упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Каспаров и другие против Российской Федерации», § 91).

151. Если на проведение мероприятия не было получено предварительного разрешения, а значит, оно является «незаконным», это не развязывает властям руки; они по-прежнему ограничены требованием соразмерности, содержащимся в статье 11 Конвенции. Прежде всего следует установить, почему на проведение митинга не было выдано разрешения, о каком общественном интересе идет речь и с какими угрозами связано проведение митинга. Методы, используемые полицией для сдерживания митингующих, удержание их на одном месте или разгон митинга также являются важными факторами при определении соразмерности вмешательства (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Примов и другие против Российской Федерации», § 119). Так, был сделан вывод, что использование полицией баллончиков с перцовым газом для разгона несанкционированной демонстрации является несоразмерным, хотя Европейский Суд и признал, что демонстрация могла вызвать перебои в движении транспорта (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Ойя Атаман против Турции», §§ 38 — 44).

152. В деле «Букта и другие против Венгрии» (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Букта и другие против Венгрии», §§ 35 и 36) Европейский Суд постановил, что при особых обстоятельствах, когда спонтанное выступление, например, в ответ на какое-то политическое событие может быть оправдано, если оно не сопряжено с незаконными действиями его участников, то разгон этого выступления исключительно из-за несоблюдения требования предварительно уведомить о его проведении может представлять собой несоразмерное ограничение свободы мирных собраний.

153. Кроме того, Европейский Суд пояснил, что принцип, установленный в деле «Букта и другие против Венгрии», нельзя понимать настолько широко, что отсутствие предварительного уведомления о спонтанной демонстрации ни при каких обстоятельствах не может служить законным основанием для ее разгона. Право на проведение спонтанных демонстраций может перевешивать обязательство предварительно уведомлять о массовых собраниях лишь в особых обстоятельствах, например, когда возникает необходимость немедленно отреагировать на то или иное событие путем проведения митинга. В частности, такое отступление от общего правила может быть оправдано, если в случае задержки такая реакция лишилась бы всякого смысла (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Эва Мольнар против Венгрии», §§ 37 — 38, и упоминавшееся выше Решение Европейского Суда по делу «Скиба против Польши»).

154. Кроме того, нужно отметить, что разогнан может быть даже такой митинг, на проведение которого на законных основаниях было получено разрешение, например, если он перерастает в массовые беспорядки (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Примов и другие против Российской Федерации», § 137).

(\gamma) Митинги и нарушение повседневной жизни

155. Любая демонстрация в общественном месте в известной степени может нарушить обычную жизнь, в том числе вызвать перебои в движении транспорта (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Баррако против Франции», § 43, Постановление Европейского Суда по делу «Диск и Кеск против Турции» (Disk and Kesk v. Turkey) от 27 ноября 2012 г., жалоба № 38676/08, § 29, и упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Изджи против Турции», § 89). Сам по себе этот факт не оправдывает вмешательства в осуществление права на свободу собраний (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Берладир и другие против Российской Федерации», § 38, и упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Гюн и другие против Турции», § 74), так как государству важно проявить определенную степень терпимости (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Ашугхян против Армении», § 90). Необходимую «степень терпимости» нельзя устанавливать in abstracto <1>: Европейский Суд должен учитывать конкретные обстоятельства дела и, в частности, масштабы «нарушения обычной жизни» (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Примов и другие против Российской Федерации», § 145. При этом важно, чтобы организации и иные лица, организующие демонстрации, являясь участниками демократического процесса, следовали правилам их проведения и соблюдали действующее законодательство (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Ойя Атаман против Турции», § 38, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Балчик и другие против Турции», § 49, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Эва Мольнар против Венгрии», § 41, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Баррако против Франции», § 44, и упоминавшееся выше Решение Европейского Суда по делу «Скиба против Польши»).

---

156. Умышленный отказ организаторов следовать этим правилам и решение выстроить всю демонстрацию или ее часть таким образом, чтобы обычная жизнь и иные виды деятельности были нарушены в бульшем объеме, чем это неизбежно в сложившихся обстоятельствах, представляют собой действия, которые не могут подлежать такой же привилегированной защите согласно Конвенции, как политические высказывания, дискуссия по вопросам, представляющим интерес для общества, или мирное выражение мнений по подобным вопросам. Напротив, Европейский Суд считает, что государства-участники пользуются широкими пределами усмотрения при определении необходимости принимать меры по ограничению таких действий (см. § 97 настоящего Постановления, см. также, mutatis mutandis, упоминавшееся выше Решение Европейского Суда по делу «Дриеман и другие против Норвегии»).

157. Ограничения свободы мирных собраний в общественных местах могут быть направлены на защиту прав других лиц для предотвращения беспорядков или перебоев в движении транспорта (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Эва Мольнар против Венгрии», § 34). Поскольку слишком большое количество народа на массовых мероприятиях сопряжено с угрозами, в разных странах довольно часто вводятся ограничения, касающиеся места, даты, времени, формы или способа проведения запланированного мероприятия (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Примов и другие против Российской Федерации», § 130).

(\delta) Позитивные обязательства государства в соответствии со статьей 11 Конвенции

158. Государства обязаны не только воздерживаться от необоснованных косвенных ограничений права мирных собраний, но и охранять это право. Основной целью статьи 11 Конвенции является защита человека от произвольного вмешательства органов государственной власти в осуществление прав, охраняемых этой статьей (см. Постановление Европейского Суда по делу «Объединенное общество машинистов электровозов и водителей пожарных машин (ASLEF) против Соединенного Королевства» (Associated Society of Locomotive Engineers and Firemen (ASLEF) v. United Kingdom) от 27 февраля 2007 г., жалоба № 11002/05, § 37, и упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Немцов против Российской Федерации», § 72), однако в дополнение к этому могут существовать и позитивные обязательства по обеспечению эффективного пользования этими правами (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Джавит Ан против Турции», § 57, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Ойя Атаман против Турции», § 36, и упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Гюн и другие против Турции», § 72).

159. На внутригосударственные органы власти возложена обязанность принимать надлежащие меры в отношении любой законной демонстрации с целью обеспечить ее мирное проведение и безопасность всех граждан (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Ойя Атаман против Турции», Постановление Европейского Суда по делу «Махмудов против Российской Федерации» (Makhmoudov v. Russia) от 26 июля 2007 г., жалоба № 35082/04 <1>, §§ 63 - 65, упоминавшееся выше Решение Европейского Суда по делу «Скиба против Польши» и упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Гюн и другие против Турции», § 69). Однако они не могут гарантировать это абсолютно во всех обстоятельствах и пользуются широкими пределами усмотрения при выборе средств, которые они могут использовать (см. Постановление Европейского Суда по делу «Протопапа против Турции» (Protopapa v. Turkey) от 24 февраля 2009 г., жалоба № 16084/90, § 108). В этой сфере обязательство, которое они принимают на себя согласно статье 11 Конвенции, касается не результатов, которых нужно достичь, а мер, которые необходимо принять (см. Постановление Европейского Суда по делу «Платформа „Врачи за жизнь“ против Австрии» (Plattform « Ãrzte für das Leben» v. Austria) от 21 июня 1988 г., §§ 34 - 39, Series A, № 139, и упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Фабер против Венгрии», § 39).

---

<1> См.: Российская хроника Европейского Суда. 2008. № 4 (примеч. редактора).

160. В частности, Европейский Суд подчеркивал, что важно принимать профилактические меры по обеспечению безопасности, например, обеспечивать дежурство на месте проведения митингов бригад «скорой помощи» с целью гарантировать благополучное проведение подобного рода митингов, собраний или иных мероприятий, будь то политического, культурного или иного характера (упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Ойя Атаман против Турции», § 39...)».

(ii) Применение вышеизложенных принципов к пяти оставшимся эпизодам

129. Ссылаясь на принципы, изложенные в его прецедентной практике, Европейский Суд будет рассматривать вопрос о том, были ли меры, принятые в отношении заявителя в каждом из пяти оставшихся эпизодов (то есть первый — четвертый и седьмой эпизоды), пропорциональны какой-либо из правомерных целей, на которые опирались власти Российской Федерации, а именно на «предотвращение беспорядков или преступлений» и «защиту прав и свобод других лиц», и являются ли причины, приведенные внутригосударственными органами власти в их оправдание «важными и достаточными». При этом он оценит, отвечали ли настоятельной общественной необходимости задержание заявителя, его содержание под стражей и санкции, примененные в упомянутых случаях.

(\alpha) Первый эпизод

130. 5 марта 2012 г. заявитель был задержан и доставлен в отдел внутренних дел, поскольку он отказывался покидать место проведения санкционированного мирного митинга примерно в течение двух часов после истечения отведенного времени для собрания. По делу не оспаривалось, что таким образом он нарушил правила проведения публичных мероприятий.

131. Следует отметить, что в этом эпизоде количество участников протеста, около 500 человек, было значительно меньше, чем на предыдущем санкционированном митинге. Заявитель и его коллеги-активисты призывали участников с помощью ручных громкоговорителей продолжать «мирный протест», и действительно, их поведение оставалось ненасильственным. Протестующие заняли площадь, которая являлась общественной зоной отдыха, ограниченной оживленными артериями дорожного движения, и они не блокировали прилегающие дороги или тротуары (см. §§ 13 - 14 настоящего Постановления). По-видимому, неудобства, вызванные поведением заявителя и другими протестующими, привели к определенным нарушениям в повседневной жизни, но при конкретных обстоятельствах они не превысили тот уровень незначительных нарушений порядка, который следует из нормального осуществления права на мирное собрание в общественном месте (см. Постановление Европейского Суда по делу «Фабер против Венгрии» ( Fáber v. Hungary) от 24 июля 2012 г., жалоба № 40721/08 <1>, § 47, Постановление Европейского Суда по делу «Букта и другие против Венгрии» (Bukta and Others v. Hungary), жалоба № 25691/04, § 37, ECHR 2007-III, см. для сравнения упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Кудревичюс и другие против Литвы», §§ 149, 164 - 175).

---

<1> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2016. № 3 (примеч. редактора).

132. Кроме того, не было никаких признаков неминуемой вспышки насилия или усиления угрозы возникновения беспорядков. Количество сотрудников ОМОН, присутствовавших на месте проведения мероприятия, полностью оснащенных средствами подавления беспорядков, было сопоставимо с количеством протестующих, которые были безоружны и не вели себя агрессивно. Учитывая, что власти полностью контролировали ситуацию, не существовало явного риска ее ухудшения.

133. С учетом указанных обстоятельств можно сделать вывод о том, что собрание было разогнано, а заявитель задержан по той единственной причине, что демонстрация более не охватывалась разрешением и поэтому считалась незаконной. Это подтверждается протоколами полиции и постановлениями суда по административному делу заявителя. Власти Российской Федерации утверждали, что полиция терпела незаконное собрание в течение двух часов, прежде чем прибегнуть к задержаниям. Однако решение прервать собрание и задержать заявителя было основано на отсутствии того, что сотрудники полиции считали достаточным уведомлением, независимо от степени беспокойства, вызванного протестующими. Как указывалось выше, Законом о собраниях от сотрудников полиции не требовалось проводить такую оценку сбалансированности (см. § 116 настоящего Постановления). При осуществлении предоставленных им внутригосударственным законодательством дискреционных полномочий власти не действовали в соответствии с сущностью права на свободу собраний или с надлежащим признанием привилегированной защиты политического выступления в соответствии с Конвенцией, дебатов по вопросам, представляющим общественный интерес, и мирных манифестаций по подобным вопросам (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Кудревичюс и другие против Литвы», § 156, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Венгерский Хельсинкский комитет против Венгрии» (Magyar Helsinki Bizottság v. Hungary), жалоба № 18030/11 <1>, § 163, ECHR 2016, об узком поле усмотрения властей в ограничении политического выступления см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Джейлан против Турции» (Ceylan v. Turkey), жалоба № 23556/94, § 34, ECHR 1999-IV, и Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Швейцарское движение раэлитов против Швейцарии» (Mouvement raёlien suisse v. Switzerland), жалоба № 16354/06, § 61, ECHR 2012 (извлечения)). В этих обстоятельствах не имеет значения, была ли разумной сумма штрафа в размере 25 евро за нарушение правил проведения публичных мероприятий.

---

<1> См.: там же. 2017. № 9 (примеч. редактора).

(\beta) Второй — четвертый эпизоды

134. В этих трех случаях заявитель был задержан во время «народных гуляний». Протестующие выбрали такую форму мероприятия прежде всего потому, что считали ее свободной от формальностей. Они гуляли в слабо организованных группах по 50 — 170 человек по центральным улицам, которые были закрыты для дорожного движения в соответствующее время в связи с запланированными торжествами, без использования баннеров или звукового оборудования, не скандируя лозунгов и не произнося речей (см. §§ 19 - 21 и 25 настоящего Постановления). В одном случае заявитель был задержан в то время, когда делалась групповая фотография (см. § 20 настоящего Постановления), а в другом случае — во время «неформальной встречи с депутатом Государственной Думы» (см. § 25 настоящего Постановления).

135. По настоящему делу оспаривалось, и по-прежнему остается открытым вопрос о том, должны ли были власти быть уведомлены о таких собраниях. Как отмечалось выше, полиция обладает широкими дискреционными полномочиями при принятии решений о том, какое поведение представляет собой публичное мероприятие (см. §§ 117 - 118 настоящего Постановления). Кроме того, как указывалось ранее, любое нарушение порядка проведения публичных мероприятий, отсутствие уведомления являются лишь одним примером, или любое незаконное действие участника, каким бы незначительным или безобидным оно ни было, может служить основанием для принятия властями решения о прекращении публичного мероприятия (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Лашманкин и другие против Российской Федерации», § 461).

136. Европейский Суд еще раз подчеркнул выше, что порядок уведомления властей о публичном мероприятии заключается в том, чтобы позволить властям принять разумные и надлежащие меры для обеспечения беспрепятственного проведения любого собрания, митинга или иного мероприятия (см. § 100 настоящего Постановления). Однако подобного рода процедуры не должны являться скрытым препятствием при осуществлении охраняемой Конвенцией свободы мирных собраний (см. Постановление Европейского Суда по делу «Самют Карабулут против Турции» ( Samüt Karabulut v. Turkey) от 27 января 2009 г., жалоба № 16999/04, § 35, и Постановление Европейского Суда по делу «Берладир и другие против Российской Федерации» (Berladir and Others v. Russia) от 10 июля 2012 г., жалоба 34202/06 <1>, § 39), и необходимо проводить различие между основанными на содержании мероприятия ограничениями свободы собраний, которые должны подвергаться самой серьезной проверке со стороны Европейского Суда, и ограничениями технического свойства (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Примов и другие против Российской Федерации», § 135).

---

<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2013. № 6 (примеч. редактора).

137. Европейский Суд ранее указывал, что исключения из права на свободу собраний должны толковаться узко, а необходимость любых ограничений должна быть убедительно доказана (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Кудревичюс и другие против Литвы», § 142). В неоднозначной ситуации, подобной трем рассматриваемым примерам, тем более важно принимать меры исходя из степени нарушения, вызванного оспариваемым поведением, а не из формальных оснований, таких как несоблюдение порядка уведомления. Вмешательство властей в осуществление права на свободу собраний в виде прекращения мероприятия, его разгона и задержания его участников может быть оправдано только в силу конкретных и подтвержденных материально-правовых оснований, таких как серьезные риски, указанные в части 1 статьи 16 Закона о собраниях, что не имело места в рассматриваемых эпизодах.

(\gamma) Седьмой эпизод

138. В последнем эпизоде заявитель принимал участие в спонтанном пикетировании вместе с другими примерно 150 участниками, организованном в знак протеста против приговора, вынесенного в тот же день нескольким активистам, в соответствии с которыми они были приговорены к лишению свободы. Протестующие собрались на тротуаре Тверской улицы. У лиц, участвовавших в пикете, не было звукового оборудования, они не осуществляли организованное скандирование лозунгов и не выступали с речами. Заявитель был задержан во время его разговора с журналистом (см. § 37 настоящего Постановления). С официальной точки зрения, эта демонстрация была незаконной, поскольку предварительное уведомление о ней не было подано в соответствии с Законом о собраниях.

139. Европейский Суд вновь подтверждает, что, решая, было ли то или иное вмешательство публичных властей в осуществление прав и свобод «необходимым в демократическом обществе» и преследующим правомерную цель, он признавал, что внутригосударственные власти имеют определенную свободу усмотрения при выборе средств для достижения правомерной цели, указывая при этом, что подобная свобода подлежит надзору со стороны европейских органов, охватывающему как законодательство, так и решения, применяющие его (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Роман Захаров против Российской Федерации» (Roman Zakharov v. Russia), жалоба № 47143/06 <1>, § 232, ECHR 2015).

---

<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2016. № 6 (примеч. редактора).

140. Европейский Суд ранее устанавливал, что действующая в Российской Федерации система уведомления властей о публичном мероприятии включает необычно длительный, по сравнению с другими странами, 10-дневный срок между окончанием срока подачи уведомления и планируемой даты собрания, единственным исключением из этого правила является пикетирование, о котором можно уведомить власти за три дня до запланированной даты. Европейский Суд отмечал, что Закон о собраниях не учитывал особых обстоятельств в тех случаях, когда немедленная реакция на текущее событие является оправданной в виде проведения спонтанного мероприятия. Он также указывал, что при осуждении участников публичного мероприятия, проведенного без предварительного уведомления, суды Российской Федерации ограничивают свои оценки установлением того, что обвиняемые принимали участие в собрании, о котором власти не были уведомлены в установленные законом сроки. Суды не рассматривают вопрос о том, существуют ли особые обстоятельства, требующие немедленного реагирования на текущее событие в форме спонтанного собрания и оправдывающие отступление от строгого соблюдения сроков уведомления. Действительно, внутригосударственные правовые нормы, регулирующие сроки уведомления, сформулированы в негибких терминах, не допускающих никаких исключений и не оставляющих возможности для сбалансированной оценки в соответствии с критериями, установленными в прецедентной практике Европейского Суда по статье 11 Конвенции (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Лашманкин и другие против Российской Федерации», §§ 451 - 454).

141. В Постановлении по упомянутому выше делу «Лашманкин и другие против Российской Федерации» Европейский Суд не нашел никаких причин, почему должно быть «необходимым в демократическом обществе» устанавливать негибкие \text{временны}΄\text{е} ограничения для уведомлений о публичных мероприятиях и не делать никаких исключений для их применения для того, чтобы учесть ситуации, когда невозможно соблюсти сроки, например в случаях оправданно спонтанных собраний или в других случаях. Автоматическое и негибкое применение сроков уведомления без какого-либо учета конкретных обстоятельств каждого случая само по себе может быть равносильно безосновательному вмешательству публичных властей в осуществление прав и свобод согласно пункту 2 статьи 11 Конвенции (см. ibid., §§ 456 и 473).

142. Вмешательство властей в спонтанную демонстрацию, о которой идет речь, также являлось примером такого автоматического и негибкого применения формальных требований, которые были признаны несовместимыми с сутью права на свободу мирного собрания в Постановлении по упомянутому выше делу «Лашманкин и другие против Российской Федерации». Опять-таки, как в рассматриваемом сейчас деле, законодательный пробел в регулировании спонтанных собраний усугублялся негибким и формальным применением положений о прекращении публичных мероприятий, проводившихся без уведомления властей.

(\delta) Заключительные замечания по поводу необходимости ограничений в отношении пяти оставшихся эпизодов

143. С учетом вышеизложенного Европейский Суд отмечает, что общей чертой вышеупомянутых событий является то, что ни одно из них не повлекло за собой, если вообще что-то повлекло (см., в частности, § 109 настоящего Постановления), нарушения повседневной жизни, выходящего за рамки уровня незначительного нарушения. Европейский Суд много раз подчеркивал, что незаконная ситуация, такая как организация демонстрации без предварительного разрешения властей, необязательно оправдывает их вмешательство в осуществление права гражданина на свободу собраний. В частности, в тех случаях, когда участники незаконных демонстраций не участвуют в актах насилия, Европейский Суд требует, чтобы органы государственной власти проявляли определенную терпимость к мирным собраниям, чтобы не лишить свободу собраний, гарантированную статьей 11 Конвенции, самой своей сути (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Кудревичюс и другие против Литвы», § 150, цитируемый в § 128 настоящего Постановления, с дальнейшими ссылками). В этом отношении настоящее дело вряд ли можно отличить от предыдущих дел, в которых Европейский Суд установил, что подобная терпимость должна распространяться на случаи, когда демонстрация была проведена в общественном месте в отсутствие какой-либо угрозы возникновения опасности или нарушения порядка (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Фабер против Венгрии», § 47) или в отсутствие опасности для общественного порядка, превышающей уровень незначительных нарушений (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Букта и другие против Венгрии», § 37) или она вызвала определенное нарушение повседневной жизни, в том числе дорожного движения (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Кудревичюс и другие против Литвы», § 155, и упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Малофеева против Российской Федерации», §§ 136 - 137).

144. Однако в каждом из этих пяти эпизодов собрание было разогнано, а заявитель был задержан, заключен под стражу и осужден за совершение административного правонарушения, а в соответствующих решениях не была произведена оценка уровня нарушения порядка, к которому привели собрания, и ни в одном случае не оценивался их спонтанный характер (по последнему вопросу см. § 37 настоящего Постановления) лишь потому, что собрания не были разрешены и продолжались, несмотря на требование сотрудников полиции прекратить их. Таким образом, представляется, что власти не смогли проявить необходимую степень терпимости к тому, что они считали несанкционированным собранием, игнорируя неоднократно подчеркиваемое Европейским Судом требование о том, что применение норм, регулирующих публичные собрания, не должно превращаться в самоцель (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Кудревичюс и другие против Литвы», § 155).

145. Более того, и, несмотря на вышеизложенное, заявитель был подвергнут санкциям, которые, хотя и классифицируются как административные согласно законодательству Российской Федерации, являлись «уголовно-правовыми» в пределах автономного значения пункта 1 статьи 6 Конвенции, тем самым требуя применения данного положения в его «уголовно-процессуальной» составляющей (см. § 80 настоящего Постановления). В случае проведения мирного митинга в принципе не допускается угроза применения уголовно-правовых санкций и, в частности, лишения свободы. Когда к митингующим применяются санкции уголовно-правового характера, это требует особого обоснования (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Кудревичюс и другие против Литвы», § 146). Свобода принимать участие в мирных собраниях настолько важна, что человеку нельзя назначать наказание, даже если оно находится на нижней границе диапазона дисциплинарных санкций, за участие в демонстрации, которая не была запрещена, если он сам не совершил при этом каких-то предосудительных действий (см. ibid., § 149).

146. Таким образом, по фактам, относящимся к рассматриваемым пяти эпизодам, Европейским Судом не могло быть установлено, что свобода мирного собрания заявителя, как она защищается Конвенцией, перевешивалась бы какими-либо интересами властей государства-ответчика в ограничении осуществления этой свободы в целях предотвращения беспорядков или совершения преступлений либо защиты прав и свобод других лиц. Причины, на которые ссылались власти Российской Федерации, не соответствовали настоятельной общественной необходимости. Даже если предположить, что они были важными, то их было недостаточно, чтобы доказать, что обжалуемое вмешательство публичных властей в осуществление прав и свобод было «необходимо в демократическом обществе». Несмотря на наличие у внутригосударственных властей свободы усмотрения, Европейский Суд считает, что не было установлено разумной соразмерности между ограничениями, налагаемыми на право заявителя на свободу собраний, и любой преследуемой правомерной целью. Соответственно, Европейский Суд считает, что по делу было допущено нарушение статьи 11 Конвенции также в отношении этих пяти эпизодов.

(iii) Общий вывод

147. Таким образом, Большая Палата Европейского Суда приходит к выводу, что по делу было допущено нарушение статьи 11 Конвенции в отношении пятого и шестого эпизодов, поскольку рассматриваемые ограничения не преследовали правомерную цель (см. § 126 настоящего Постановления), а также относительно остальных пяти эпизодов из-за того, что власти Российской Федерации не смогли доказать, что эти ограничения были необходимы в демократическом обществе (см. § 146 настоящего Постановления).

148. Что касается последних пяти эпизодов, следует добавить, что они свидетельствуют о хронической неспособности властей Российской Федерации проявлять терпимость к несанкционированным, но мирным собраниям и в целом к применению стандартов, которые соответствуют принципам, воплощенным в статье 11 Конвенции. Из соответствующих норм статей 19.3 и 20.2 КоАП РФ и из решений, применяющихся на их основе, не усматривается, что надлежащее внимание должно было уделяться и на самом деле уделялось таким интересам, как необходимость предотвращения беспорядков или преступлений и защиты прав и свобод других лиц. Не представляется также, что компетентные власти установили справедливый баланс между этими интересами, с одной стороны, и интересами заявителя при осуществлении его права на свободу мирного собрания, с другой.

149. Данные недостатки уже были выявлены в ряде предыдущих дел, когда сотрудники полиции останавливали и задерживали протестующих только по той причине, что их акция не была санкционирована, и когда формальная незаконность протестной акции выдвигалась в качестве единственного оправдания для принятия мер со стороны полиции (см. упоминавшиеся выше Постановления Европейского Суда по делам «Малофеева против Российской Федерации», §§ 137 и 140, «Каспаров и другие против Российской Федерации», § 95, «Навальный и Яшин против Российской Федерации», § 65, «Новикова и другие против Российской Федерации», §§ 136, 171, 175 и 171 - 183, и «Лашманкин и другие против Российской Федерации», §§ 459 - 463). Европейский Суд уже задолго до периода, в течение которого обжалуемые эпизоды имели место, вынес постановления, в которых установил, что власти государства-ответчика нарушили статью 11 Конвенции, и в которых он конкретно рассматривал требования, которые согласно его прецедентной практике должны были быть соблюдены в отношении мер вмешательства в осуществление права на свободу мирного собрания (см., в частности, Постановление Европейского Суда по делу «Махмудов против Российской Федерации» (Makhmudov v. Russia) от 26 июля 2007 г., жалоба № 35082/04 <1>, Постановление Европейского Суда по делу «Баранкевич против Российской Федерации» (Barankevich v. Russia) от 26 июля 2007 г., жалоба № 10519/03 <2>, § 28, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Сергей Кузнецов против Российской Федерации», Постановление Европейского Суда по делу «Алексеев против Российской Федерации» (Alekseyev v. Russia) от 21 октября 2010 г., жалобы № 4916/07, 25924/08 и 14599/09; что касается постановлений, вынесенных до шестого и седьмого эпизодов, см. упоминавшиеся выше Постановления Европейского Суда по делам «Малофеева против Российской Федерации» и «Каспаров и другие против Российской Федерации»). Таким образом, власти Российской Федерации были в состоянии знать и учитывать соответствующие стандарты Конвенции. Тем не менее, как представляется, внутригосударственная практика в Российской Федерации продолжала нарушать стандарты Конвенции, и даже были внесены законодательные изменения, влекущие за собой дополнительные ограничения соответствующих свобод.

---

<1> См.: Российская хроника Европейского Суда. 2008. № 4 (примеч. редактора).

<2> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2008. № 10 (примеч. редактора).

150. Европейский Суд считает, что существует связь между этими недостатками и ранее наблюдавшейся структурной неадекватностью нормативно-правовой базы, которая предусматривает чрезмерно ограничительные формальные требования к организации определенных публичных мероприятий, как было указано в Постановлении Европейского Суда по делу «Лашманкин и другие против Российской Федерации» (§§ 471 - 477). Следовательно, широкое толкование того, что представляет собой собрание, о проведении которого надлежит уведомлять власти, и отсутствие терпимости к собраниям, которые не соответствуют установленному порядку уведомления, подчеркивают еще один аспект вышеупомянутой структурной проблемы. Отсутствие гарантий, ограничивающих усмотрение властей по вмешательству в проведение мирных публичных собраний, которые не вызывают «нарушение порядка» и не влекут за собой каких-либо неудобств, усугубляется широким толкованием на практике того, что представляет собой «собрание, о проведении которого надлежит уведомлять власти», и чрезмерно широкой свободой усмотрения властей при введении ограничений на такие собрания посредством жесткого правового принуждения, включающего, как это и произошло в настоящем деле, немедленное задержание и лишение свободы, а также применение санкций уголовно-правового характера, как описано выше (см. §§ 79 - 80 настоящего Постановления). Может даже возникнуть вопрос о том, не будет ли в силу этих особенностей действующей правовой базы любое стремление прибегнуть к внутригосударственным средствам правовой защиты неэффективным и лишенным каких-либо перспектив успеха?

151. С учетом изложенного нельзя сказать, что соответствующее законодательство Российской Федерации обеспечивало эффективные гарантии против злоупотреблений, о чем свидетельствуют приведенные выше выводы о том, что в пятом и шестом эпизодах отсутствовала правомерная цель (см. § 126 настоящего Постановления).

152. Следует также подчеркнуть, что задержания заявителя, его содержания под стражей и последующие осуждения в административном порядке не могли не иметь сдерживающего эффекта в отношении него и других лиц от участия в акциях протеста или даже от активного участия в оппозиционной деятельности. Несомненно, эти меры имели серьезный потенциал для того, чтобы удержать других сторонников оппозиции и общественность в целом от участия в открытых политических дебатах. Их сдерживающий эффект еще более усугублялся тем фактом, что они были направлены против известного общественного деятеля, лишение свободы которого должно было вызвать широкое освещение в средствах массовой информации.

153. Соответственно, по делу было допущено нарушение статьи 11 Конвенции по всем семи эпизодам.

V. Предполагаемое нарушение статьи 18 Конвенции

154. Заявитель жаловался на то, что его задержание, содержание под стражей и административные обвинения, выдвинутые против него, подрывали его право на свободу собраний с целью прекращения его политической деятельности. Он утверждал, что по делу было допущено нарушение статьи 18 Конвенции, которая гласит:

«Ограничения, допускаемые в настоящей Конвенции в отношении указанных прав и свобод, не должны применяться для иных целей, нежели те, для которых они были предусмотрены».

A. Постановление Палаты Европейского Суда

B. Доводы сторон в Большой Палате Европейского Суда

1. Заявитель

156. Заявитель считал, что пункт его жалобы по статье 18 Конвенции, взятой во взаимосвязи со статьями 5 и 11 Конвенции, составляет основной аспект его дела. Он указал, что со времени протестных акций 2011 — 2012 годов, в которых он играл лидирующую роль, внутригосударственные власти стали бояться его участия в неофициальных мероприятиях любого рода. Власти Российской Федерации стремились наказать его за политическую критику и предпринимали действия, чтобы лишить силы духа его сторонников. Он был специально и лично подвергнут преследованию со стороны властей, которые действовали с целью подавления политического инакомыслия. Он сослался, в частности, на видеозаписи его задержания возле здания суда 24 февраля 2014 г. (шестой эпизод). Заявитель также утверждал, что его задерживали, даже если мероприятия были мирными и не поднимали вопросов общественного порядка. Установленный законом порядок составления протокола об административном правонарушении был объектом манипуляций для того, чтобы без какой-либо необходимости удалить заявителя с места проведения мероприятия и взять его под стражу без какой-либо законной цели. В то время как он пропагандировал идеи и ценности демократического общества, понятия, которым Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Мерабишвили против Грузии» придало особое значение, и как самый известный оппозиционный деятель, отстаивающий эти ценности, он подвергался преследованиям именно из-за его активного участия в политической жизни и влияния, которое он имел на политические взгляды российских граждан.

157. По мнению заявителя, поскольку власти считали его основным политическим оппонентом, он неоднократно подвергался судебным преследованиям, равносильным политическим притеснениям и гонениям. Он ссылался, в частности, на упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Навальный и Яшин против Российской Федерации» (§ 73) и на Постановление Европейского Суда по делу «Навальный и Офицеров против Российской Федерации» (Navalnyy and Ofitserov v. Russia) от 23 февраля 2016 г. (жалобы № 46632/13 и 28671/14 <1>, § 119) как на свидетельство ощутимого политического элемента обращения с ним властей. Для него настоящее дело являлось еще одной демонстрацией намерений властей наказать его за политическую деятельность и удерживать его и других людей от открытых публичных дебатов. Таким образом, власти действовали недобросовестно. Он ссылался, в частности, на travaux préparatoires <2> статьи 18 Конвенции, указывая, что основная задача составителей Конвенции заключалась в обеспечении защиты граждан от введения ограничений, обусловленных стремлением государства оградить «политическую тенденцию, которую оно представляет», от «оппозиции, которую оно считает опасной». Заявитель сообщил Европейскому Суду, что в Российской Федерации существуют административная практика прерывания мирных политических собраний и демонстрация нетерпимости к мирным собраниям, о которых властей не уведомляли. В этом отношении он указал на повторяющийся и целенаправленный характер его задержаний, производимых таким образом, чтобы создать в средствах массовой информации их широкое освещение и тем самым усилить сдерживающий эффект санкций против него.

---

<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2016. № 5 (примеч. редактора).

<2> Travaux préparatoires (франц.) — материалы подготовительной работы по разработке текста документа (примеч. редактора).

2. Власти Российской Федерации

158. Власти Российской Федерации считали, что жалобы заявителя в соответствии со статьей 18 Конвенции в настоящем деле не отвечали требованию, содержащемуся в Постановлении Большой Палаты Европейского Суда по делу «Мерабишвили против Грузии», а именно, что утверждение о скрытой цели ограничения должно представлять собой основополагающий аспект дела (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Мерабишвили против Грузии», § 291). В частности, власти Российской Федерации повторили свои предыдущие доводы, изложенные выше, о том, что заявитель подал жалобу, касающуюся статьи 18 Конвенции, лишь в двух жалобах и только во взаимосвязи со статьей 5 Конвенции. Кроме того, он не сформулировал отдельно и четко жалобу на неправомерные скрытые мотивы действий властей в ходе внутригосударственного разбирательства.

159. Власти Российской Федерации предложили Европейскому Суду следовать подходу, принятому по ряду сопоставимых дел, то есть воздерживаться от рассмотрения отдельно жалобы по статье 18 Конвенции в той мере, в какой она дублирует жалобы по материально-правовым статьям Конвенции. Они сослались на 10 предыдущих дел против Российской Федерации, в которых Европейский Суд объявлял жалобу в соответствии со статьей 18 Конвенции приемлемой для рассмотрения по существу, но не рассматривал ее по существу, ссылаясь на то, что она не поднимает отдельного вопроса в контексте материально-правовой статьи Конвенции, во взаимосвязи с которой делалась ссылка на статью 18 Конвенции.

160. По мнению властей Российской Федерации, статья 18 Конвенции ни в коем случае не играет самостоятельной роли и не имеет практического применения, поскольку концепция злоупотребления полномочиями относится к сфере уголовного права и не связана с правами человека. Кроме того, утверждения о скрытых мотивах по своей природе не поддаются доказыванию, за исключением очень редких дел, таких как «Гусинский против Российской Федерации» (Gusinskiy v. Russia) (жалоба № 70276/01 <1>, ECHR 2004-IV). В настоящем деле аргументы, выдвинутые заявителем, являлись не более чем спекуляцией или личным восприятием, лишенным каких-либо реальных доказательств. Заявитель не представил каких-либо доказательств, подтверждающих предполагаемое наличие неправомерных или скрытых мотивов с тем, чтобы соответствовать высокому стандарту доказывания, предусмотренному статьей 18 Конвенции. Того факта, что заявитель являлся оппозиционным политиком, самого по себе не могло быть достаточно, чтобы продемонстрировать недобросовестность со стороны властей в принятии мер правового принуждения против него.

---

<1> См.: Российская хроника Европейского Суда. 2005. № 2 (примеч. редактора).

161. Оспаривая утверждение о том, что заявитель был специально выбранной мишенью для преследования, власти Российской Федерации указали, что к нему относились так же, как и ко многим другим протестующим оппозиционерам. Они сослались на прецеденты Европейского Суда, упомянутые в Постановлении Палаты Европейского Суда, указывающие на практику, существующую в Российской Федерации, когда сотрудники полиции в обычном порядке прерывали собрание или предполагаемое собрание и задерживали его участников. Власти Российской Федерации указали, что заявитель был постоянным участником публичных мероприятий и что его не преследовали, если мероприятие было санкционировано, и утверждали, что его постоянные и умышленные действия, связанные с нарушением порядка проведения публичных мероприятий, были совершены со злым умыслом и представляли собой злоупотребление правами по смыслу статьи 17 Конвенции.

162. Власти Российской Федерации считали, что задержание заявителя и административные обвинения против него во всех семи случаях преследовали цели, предусмотренные в пункте 1 статьи 5 Конвенции и в статье 11 Конвенции.

C. Мнение Большой Палаты Европейского Суда

163. Большая Палата Европейского Суда, начиная свою оценку, отмечает, что суть жалобы заявителя заключается в том, что во всех семи случаях он был специально избран мишенью для преследования властей ввиду его политической активности и что его задержания и иные меры, принятые против него, преследовали цель ограничить его политическую деятельность в нарушение статьи 18 Конвенции во взаимосвязи со статьями 5 и 11 Конвенции.

164. В настоящем деле сторонам было предложено осветить в своих выступлениях в Большой Палате Европейского Суда вопрос о цели и, в частности, указать главную цель задержаний заявителя, его содержания под стражей и применения к нему административных санкций. Принимая во внимание доводы сторон с учетом недавней прецедентной практики по вопросу об общих принципах, применимых к жалобам по статье 18 Конвенции (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Мерабишвили против Грузии»), Европейский Суд считает, что жалоба заявителя в соответствии с данной статьей Конвенции представляет собой основополагающий аспект настоящего дела. Европейский Суд также считает, что суть этой жалобы не была рассмотрена в его приведенной выше оценке жалоб, касавшихся статей 5 и 11 Конвенции. Следовательно, она будет рассмотрена отдельно. В этой связи, и принимая во внимание последовательность событий в целом, Европейский Суд сосредоточит свое рассмотрение на пятом и шестом эпизодах, в отношении которых он заключил, что вмешательство публичных властей в осуществление права заявителя на мирное собрание не преследовало правомерной цели в нарушение статьи 11 Конвенции, и установил, что задержание заявителя и его содержание под стражей были произвольными и незаконными в нарушение пункта 1 статьи 5 Конвенции. При этом Европейский Суд будет учитывать общие принципы, изложенные в §§ 287 - 317 Постановления Большой Палаты Европейского Суда по делу «Мерабишвили против Грузии» (упоминавшемся выше), особенно следующие фрагменты (опуская упоминания дел):

«287. Как и статья 14 Конвенции, статья 18 Конвенции не имеет самостоятельного значения... Она может применяться только во взаимосвязи со статьей Конвенции или Протоколов к ней, в которых излагаются или ограничиваются права и свободы, которые Высокие Договаривающиеся Стороны обязались гарантировать тем, кто находится под их юрисдикцией... Данное правило следует из его формулировки, которая дополняет такие положения, как, например, второе предложение пункта 1 статьи 5 Конвенции и вторые пункты статей 8 - 11 Конвенции, которые допускают ограничение этих прав и свобод, и его места в Конвенции в конце Раздела I, который содержит статьи, определяющие и ограничивающие эти права и свободы.»

288. Однако статья 18 Конвенции не служит лишь для разъяснения сферы действия этих ограничительных положений. Она прямо запрещает Высоким Договаривающимся Сторонам ограничивать права и свободы, закрепленные в Конвенции, для целей, не предусмотренных самой Конвенцией, и в этом смысле она является автономной... Поэтому, как и в отношении статьи 14 Конвенции, может быть установлено нарушение статьи 18 Конвенции, даже если нет нарушения статьи, во взаимосвязи с которой она применяется...

289. Наконец, осознавая, как уже подчеркивалось, определенную непоследовательность в своих предыдущих постановлениях, касавшихся использования терминов «самостоятельный» и «автономный» в этих контекстах Европейский Суд воспользуется возможностью, предлагаемой в настоящем деле, согласовать формулировки, используемые в отношении статьи 18 Конвенции в связи со статьей 14 Конвенции, как это было сделано выше.

290. Из условий статьи 18 Конвенции следует, что нарушение может иметь место только в том случае, если рассматриваемое право или свобода относятся к ограничениям, допускаемым Конвенцией...

291. Сам по себе тот факт, что ограничение того или иного права или той или иной свободы, закрепленной в Конвенции, не отвечает всем требованиям положения, разрешающего их, необязательно поднимает вопрос согласно статье 18 Конвенции. Отдельное рассмотрение жалобы в соответствии с этой статьей Конвенции будет оправдано только в том случае, если утверждение о том, что ограничение было применено в целях, не предусмотренных Конвенцией, представляется основополагающим аспектом дела...».

165. Кроме того, излагая общие принципы толкования статьи 18 Конвенции в вышеупомянутом Постановлении Большой Палаты, Европейский Суд далее рассмотрел ситуации, в которых оспариваемые ограничения преследовали «множественность целей», и адаптировал свой подход путем введения критерия, не была ли скрытая цель по сравнению с целью, полностью отвечающей Конвенции, преобладающей. Он далее подтвердил, что данный вопрос следует оценивать согласно обычному стандарту доказывания, а не более строгому стандарту, который он применял в соответствии с этой статьей в ряде предыдущих дел. В то время как следующие принципы сформулированы с учетом ситуаций множественности целей <1>, они также служат руководством для таких ситуаций, как в пятом и шестом эпизодах в деле заявителя в тех случаях, когда не было доказано никакой правомерной цели:

---

<1> Текст курсивом выделен в тексте оригинала Постановления (примеч. редактора).

«(i) Множественность целей»

302. Приведенный обзор показывает, что, хотя правомерные цели и основания, изложенные в ограничительных положениях Конвенции, являются исчерпывающими, они также широко определены и были интерпретированы с определенной степенью гибкости. Основное внимание тщательного рассмотрения Европейского Суда было сосредоточено, скорее, на следующем и тесно связанном вопросе: является ли ограничение необходимым или оправданным, то есть основанным на важных и достаточных причинах и соразмерным достижению целей или оснований, для которых оно разрешено? Эти цели и основания являются критериями, на основе которых измеряется необходимость или обоснование...

303. Таким подходом к толкованию и применению статьи 18 Конвенции в отношении ситуаций, в которых ограничение преследует более чем одну цель, должен руководствоваться Европейский Суд. Некоторые из этих целей могут быть отнесены к соответствующему положению об ограничении, в то время как другие нет. В подобных ситуациях само по себе наличие цели, которая не попадает под соответствующую ограничительную оговорку, не может привести к нарушению статьи 18 Конвенции. Существует значительная разница между делами, когда предписанная цель была той, которую действительно приводили в действие власти, хотя они и хотели получить какое-то другое преимущество, и делами, когда предписанная цель, хотя и присутствовала, но фактически являлась просто прикрытием, позволяющим властям достичь посторонней цели, которая была основным направлением их усилий. Постановка вопроса о том, что наличие какой-либо другой цели само по себе противоречит статье 18 Конвенции, не оправдывает это фундаментальное различие и будет несовместимо с объектом и целью статьи 18 Конвенции, которая заключается в запрещении злоупотребления властью. Действительно, это может означать, что каждый раз, когда Европейский Суд исключает из рассмотрения цель или основание, на которые ссылается государство-ответчик согласно материально-правовому положению Конвенции, он должен установить нарушение статьи 18 Конвенции, поскольку доводы государства-ответчика будут являться доказательством того, что власти преследуют не только цель, которую Европейский Суд принимает в качестве правомерной, но и другую цель.

304. По той же причине вывод о том, что ограничение преследует цель, предписанную Конвенцией, необязательно исключает и нарушение статьи 18 Конвенции. Более того, в противном случае это положение было бы лишено своего автономного характера.

305. Таким образом, Европейский Суд считает, что ограничение может быть совместимо с материально-правовым положением Конвенции, которое разрешает его, поскольку оно преследует цель, допустимую в соответствии с этим положением, но все же нарушает статью 18 Конвенции, поскольку оно главным образом предназначалось для другой цели, которая не предписана Конвенцией, иными словами, если эта другая цель была преобладающей. И наоборот, если предписанная цель является основной, ограничение не противоречит статье 18 Конвенции, даже если оно преследует другую цель.

306. Эта интерпретация согласуется с практикой судов Договаривающихся Государств и Суда Европейского союза... которую Европейский Суд может принимать во внимание при толковании Конвенции... Это особенно уместно в настоящем деле, поскольку подготовительные работы к Конвенции ясно демонстрируют, что статья 18 Конвенции должна была стать ее вариантом административно-правового понятия «злоупотребление властью»...

307. Какая цель преобладает в конкретном деле, зависит от всех его обстоятельств. При оценке этого Европейский Суд будет учитывать характер и степень предосудительности предполагаемой скрытой цели и учитывать, что Конвенция была разработана для поддержания и поощрения идеалов и ценностей демократического общества, основанного на верховенстве права.

308. В длящихся ситуациях нельзя исключать, что оценка того, какая цель была преобладающей, может со временем изменяться.

(ii) Вопросы доказывания

...310. ...При этом Европейский Суд считает, что он может и должен придерживаться своего обычного подхода к доказыванию, а не специальных правил...

311. Первый аспект данного подхода... состоит в том, что по общему правилу бремя доказывания не несет ни одна, ни другая сторона в деле, поскольку Европейский Суд исследует весь материал, находящийся в его распоряжении, независимо от его происхождения, и потому что он может, при необходимости, получить материал по собственной инициативе... он ссылался на такую концепцию бремени доказывания в определенных конкретных контекстах. В ряде случаев он признал, что строгое применение принципа affirmanti incumbit probatio <1>, то есть что бремя доказывания в отношении того или иного утверждения лежит на той стороне, которая заявляет его, не представляется возможным, особенно когда это обосновано конкретными трудностями заявителей в получении доказательств...

---

<1> Affirmanti incumbit probation (лат.) — бремя доказывания лежит на том, кто утверждает (примеч. редактора).

312. Действительно, хотя он ссылается на доказательства, которые стороны приводят самостоятельно, Европейский Суд регулярно по своей инициативе просит заявителей или государства-ответчиков предоставить материал, который может подтвердить или опровергнуть утверждения, сделанные по рассматриваемому им делу. Если государство-ответчик не выполняет эту просьбу, Европейский Суд не может заставить его выполнить ее, но может, если оно дулжным образом не объясняет свое непредоставление материалов или свой отказ, сделать соответствующие выводы... Он может также комбинировать такие выводы с контекстуальными факторами. Пункт 1 правила 44C Регламента Суда предоставляет ему значительную свободу действий по данному вопросу.

313. Возможность Европейского Суда делать выводы из поведения государства-ответчика при производстве по делу в Европейском Суде особенно уместна в ситуациях, например, лиц, содержащихся под стражей, когда только государство-ответчик имеет доступ к информации, способной подтвердить или опровергнуть утверждения заявителя... Эта возможность, вероятно, будет иметь особое значение в отношении утверждения о наличии скрытой цели.

314. Второй аспект подхода Европейского Суда — это стандарт доказывания по делам, находящимся в его производстве, «вне разумного сомнения». Вместе с тем этот стандарт не дополняет собой стандарт доказывания, применяемый в правовых системах государств. Во-первых, такие доказывания могут следовать из сосуществования достаточно сильных, четких и согласующихся выводов или аналогичных неопровержимых презумпций факта. Во-вторых, уровень убеждения, необходимый для того, чтобы прийти к выводу, неразрывно связан со спецификой фактов, характером сделанного утверждения и Конвенционным правом, находящимся под угрозой нарушения. Европейский Суд неизменно подчеркивал эти моменты...

315. Третий аспект подхода Европейского Суда... состоит в том, что Европейский Суд может оценивать не только допустимость и относимость, но и доказательную ценность каждого представленного ему доказательства. В упомянутом выше Постановлении Большой Палаты Европейского Суда по делу «Начова и другие против Болгарии» (§ 147) Европейский Суд далее разъяснил этот момент, отметив, что при оценке доказательств он не связан формулами и принимает выводы, подкрепленные свободной оценкой всех доказательств, включая такие выводы, которые могут вытекать из фактов и доводов сторон. Европейский Суд указал, что он с пониманием относится к любым потенциальным доказательственным трудностям, с которыми сталкивается та или иная сторона. Европейский Суд последовательно придерживается этой позиции, применяя ее к жалобам по различным статьям Конвенции...

316. Следовательно, отсутствуют основания для Европейского Суда ограничивать себя прямым доказыванием в отношении жалоб по статье 18 Конвенции или применять специальный стандарт доказывания этих утверждений.

317. Однако следует подчеркнуть, что косвенные доказательства в данном контексте означают информацию о первичных или контекстуальных фактах или последовательности событий, которые могут служить основой для выводов о первичных фактах... Доклады или заявления международных наблюдателей, неправительственных организаций либо средств массовой информации или решения внутригосударственных или международных судов часто принимаются во внимание, Федерации чтобы, в частности, прояснить факты или подтвердить выводы, сделанные Европейским Судом...».

166. В настоящем деле вывод Европейского Суда в отношении пятого и шестого эпизодов о том, что власти Российской Федерации, не смогли достоверно полагаться на цели, поставленные в контексте статей 5 и 11 Конвенции, устраняет необходимость в каком-либо обсуждении множественности целей в отношении этих эпизодов. Однако в то время как власти Российской Федерации не обосновали свой довод о том, что целью мер, принятых в этих двух случаях, было «предотвращение беспорядков или преступлений» и «защита прав и свобод других лиц» в нарушение статьи 11 Конвенции, этого не было бы самого по себе достаточно, чтобы сделать вывод о нарушении статьи 18 Конвенции (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Мерабишвили против Грузии», §§ 291 и 303). Следует также рассмотреть вопрос о том, имелась ли в отсутствие законной цели определенная скрытая цель. Кроме того, в отношении остальных эпизодов концепция множественности целей будет по-прежнему актуальна.

167. Европейский Суд отмечает, что заявитель был задержан семь раз в течение относительно короткого периода и практически идентичным способом, что, по утверждению властей Российской Федерации, было результатом собственного поведения заявителя, упорствовавшего, несмотря на его осведомленность о том, что с официальной точки зрения это будет являться нарушением действующих правил.

168. Вместе с тем нельзя не придавать значения тому факту, что задержания заявителя происходили в контексте осуществления им своего Конвенционного права на свободу собраний. Европейский Суд отмечает, что в серии семи эпизодов можно выделить определенную закономерность. Более того, причины для задержаний заявителя становились все более неправдоподобными в тех случаях, когда степень потенциального или фактического нарушения порядка, вызванного поведением заявителя, снижалась. Примечательно, что в первых четырех эпизодах заявитель был одним из лидеров мероприятия, и это могло в некоторой степени объяснить, почему он был в числе первых лиц, которые были задержаны. Однако этого не было в последующих эпизодах, в которых заявитель не играл никакой особой роли.

169. В пятом эпизоде (27 октября 2012 г.) заявитель был одним из 30 активистов, последовательно участвовавших в пикетах. Среди участников пикетов было несколько видных общественных деятелей, и среди них не было явного лидера. Более того, согласно официальной версии событий заявитель был задержан не в связи с самим пикетированием, а за проведение «шествия», когда он шел с места проведения пикета, сопровождаемый группой людей, в том числе журналистами. Ничто не свидетельствует о том, что заявитель организовал свое сопровождение этими людьми, или что он каким-то образом отвечал за людей, которые его сопровождали, или что он был в состоянии контролировать их в очень короткие моменты перед своим задержанием (см. § 32 настоящего Постановления).

170. Не менее показательным является шестой эпизод (24 февраля 2014 г.), связанный с задержанием заявителя перед зданием суда, когда он был просто одним из людей, ожидающих разрешения войти в здание, чтобы присутствовать на публичном слушании дела. Сотрудники полиции намеренно разделили толпу, чтобы найти заявителя и удалить его с места события, хотя ничто в его поведении или внешнем виде не отличало его от других мирных людей, спокойно ожидающих за полицейским кордоном. В отношении данного эпизода особенно трудно отклонить утверждение заявителя о том, что он был специально и лично избран для преследования властями как известный активист даже в самой безобидной ситуации, отдаленно напоминающей публичное собрание (см. § 156 настоящего Постановления).

171. В этом контексте позиция Европейского Суда, изложенная в упоминавшемся выше Постановлении Большой Палаты Европейского Суда по делу «Мерабишвили против Грузии», о том, что в длящихся ситуациях оценка того, какая цель была преобладающей, может со временем меняться (§ 308), приобретает особое значение. Вполне может показаться, что основная цель мер, принятых против заявителя, действительно изменилась за рассматриваемый период. То, что с самого начала могло бы являться целью, со временем кажется менее правдоподобным. Таким образом, как указано в §§ 126 и 127 настоящего Постановления, в тех случаях, когда Европейский Суд имеет серьезные сомнения в том, что любая правомерная цель, как утверждается властями государства-ответчика, существовала в первых четырех эпизодах, он установил, что никакая подобная цель не имела места в пятый и шестой раз, и была весьма сомнительна в седьмом случае. Кроме того, как отмечалось выше, нарушения в настоящем деле имели место, несмотря на возрастающее понимание властями Российской Федерации того факта, что соответствующая практика несовместима со стандартами Конвенции (см. §§ 149 настоящего Постановления). В этой связи Европейский Суд считает, что следует учитывать более широкий контекст (см. ibid., § 317), в частности, его аналогичные выводы в упомянутом выше Постановлении Европейского Суда по делу «Навальный и Яшин против Российской Федерации» в отношении демонстрации за три месяца до первого из семи эпизодов в настоящем деле. Не менее актуальными для общего контекста являются его выводы относительно последовательности событий, касавшихся двух уголовных дел, производства по которым велись против заявителя параллельно. По одному делу Европейский Суд установил, что, «не рассмотрев заявления [первого заявителя]», суды Российской Федерации тем самым «только усилили опасения в том, что истинные причины уголовного преследования и осуждения заявителей имели политический характер» (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Навальный и Офицеров против Российской Федерации», §§ 116 - 119). По другому делу Европейский Суд постановил, что наказание по уголовному делу заявителя было «произвольным и необоснованным», что закон был «широко и непредвиденно истолкован» и применен произвольным образом, что нанесло ущерб производству по делу «столь значимым образом, что это сделало другие уголовно-процессуальные гарантии не относящимися к делу» (см. Постановление Европейского Суда по делу «Навальные против Российской Федерации» (Navalnyye v. Russia) от 17 октября 2017 г., жалоба № 101/15, §§ 83 - 84).

172. Кроме того, имеются сходные контекстуальные доказательства, подтверждающие мнение о том, что власти становились все более жесткими в своей реакции на поведение заявителя в свете его позиции как лидера оппозиции и других политических активистов и в более общем плане в своем подходе к публичным собраниям политического характера. Европейский Суд ранее отмечал важные законодательные изменения, которые произошли в данный период, усиливавшие и ужесточавшие ответственность за нарушение порядка проведения публичных мероприятий (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Лашманкин и другие против Российской Федерации», §§ 301 - 306). В частности, максимальная сумма штрафа за такие деяния была увеличена в 20 раз, были введены новые виды отягчающих обстоятельств правонарушений с соответствующими жесткими санкциями, а также был продлен срок давности привлечения к ответственности за указанные действия. Дальнейшие ограничения законодательной базы свободы собраний, введенные в июле 2014 года, включая уголовную ответственность за правонарушения, связанные с проведением собраний, хотя они и выходят за рамки рассматриваемого периода, можно рассматривать как непрерывную тенденцию. Обеспокоенность в связи с ужесточением санкций и введением дальнейших ограничений на свободу собраний в Российской Федерации выразили несколько органов Совета Европы, в том числе недавно в Дополнительном меморандуме Комиссара Совета Европы по правам человека о свободе собраний в Российской Федерации, датированном 5 сентября 2017 г. (см. § 50 настоящего Постановления). Последний доклад охватывает соответствующий период и конкретно касается разгона спонтанного, но мирного собрания по случаю вынесения приговора по Болотному делу (седьмой эпизод, 24 декабря 2014 г.).

173. С учетом изложенного утверждение заявителя о том, что осуществление им права на свободу собраний стало особым объектом целенаправленного подавления, представляется логически последовательным в более широком контексте попыток властей Российской Федерации в соответствующее время поставить политическую деятельность оппозиции под контроль. В данном отношении Европейский Суд считает уместным учитывать характер и степень предосудительности предполагаемой скрытой цели, помня о том, что Конвенция была разработана для поддержания и поощрения идеалов и ценностей демократического общества, основанного на верховенстве права (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Мерабишвили против Грузии», § 307).

174. В основе жалобы заявителя по статье 18 Конвенции находится его предполагаемое преследование по политическим мотивам не как частное лицо, а как оппозиционного политика, приверженного выполнению важной общественной функции посредством демократического дискурса. Как таковое ограничение, о котором идет речь, затронуло бы не только одного заявителя или его коллег-активистов и сторонников оппозиции, но и саму суть демократии как средства организации общества, в котором индивидуальная свобода может быть ограничена только в общих интересах, то есть во имя «высшей свободы», упомянутой в travaux préparatoires (см. § 51 настоящего Постановления). Европейский Суд считает, что скрытая цель, определенная подобным образом, достигает значительной тяжести.

175. Принимая во внимание все вышеперечисленные элементы, а также, в частности, последовательность и характер событий в настоящем деле (см. §§ 167 - 168 настоящего Постановления), рассматриваемые в целом, Европейский Суд считает установленным вне всяких разумных сомнений, что ограничения, наложенные на заявителя в пятом и шестом эпизодах, преследовали скрытые цели по смыслу статьи 18 Конвенции, а именно подавление политического плюрализма, который является частью «эффективной политической демократии» руководствующейся принципом «верховенства права», причем на эти оба понятия ссылается Преамбула к Конвенции (см., mutatis mutandis, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Жданок против Латвии» ( Ždanoka v. Latvia), жалоба № 58278/00, § 98, ECHR 2006-IV, и Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Карачонь и другие против Венгрии» ( Karácsony and Others v. Hungary), жалобы № 42461/13 и 44357/13 <1>, § 147, ECHR 2016 (извлечения)). Как отметил Европейский Суд, в частности, в контексте статей 10 и 11 Конвенции плюрализм, терпимость и широта взглядов являются отличительными чертами «демократического общества». Хотя иногда индивидуальные интересы должны подчиняться интересам какой-либо группы, демократия означает не просто то, что всегда должны преобладать мнения большинства: необходимо достичь баланса, обеспечивающего справедливое и надлежащее обращение с представителями меньшинств и избегающего злоупотребления доминирующим положением (см. среди прочих примеров Постановление Европейского Суда по делу «Янг, Джеймс и Вебстер против Соединенного Королевства» (Young, James and Webster v. United Kingdom) от 13 августа 1981 г., § 63, Series A, № 44, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Горжелик и другие против Польши» (Gorzelik and Others v. Poland), жалоба № 44158/98, § 90, ECHR 2004-I, упоминавшиеся выше Постановления Большой Палаты Европейского Суда по делам «Лейла Шахин против Турции», § 108, и «Карачонь и другие против Венгрии», § 147).

---

<1> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2016. № 12 (примеч. редактора).

176. Соответственно, Большая Палата Европейского Суда приходит к заключению, что по делу было допущено нарушение статьи 18 Конвенции во взаимосвязи со статьями 5 и 11 Конвенции.

VI. Предполагаемое нарушение статьи 14 Конвенции

177. Заявитель также жаловался на то, что его задержание и содержание под стражей и предъявленные ему административные обвинения преследовали цель подорвать его право на свободу собраний по политическим мотивам. Он утверждал, что по делу было допущено нарушение статьи 14 Конвенции, которая гласит:

«Пользование правами и свободами, признанными в настоящей Конвенции, должно быть обеспечено без какой бы то ни было дискриминации по признаку пола, расы, цвета кожи, языка, религии, политических или иных убеждений, национального или социального происхождения, принадлежности к национальным меньшинствам, имущественного положения, рождения или по любым иным признакам».

178. Палата Европейского Суда отметила, что эти жалобы были связаны с жалобами, рассмотренными в контексте статей 5 и 11 Конвенции, и поэтому объявила их приемлемыми для рассмотрения по существу. Однако ссылаясь на свой вывод в соответствии со статьями 5 и 11 Конвенции о том, что задержание заявителя и его административный арест препятствуют ему и другим лицам участвовать в акциях протеста и активно участвовать в оппозиционной деятельности в нарушение этих положений Конвенции и удерживают их от подобных действий, Европейский Суд счел, что отсутствовала необходимость изучать вопрос о том, было ли в настоящем деле допущено нарушение статьи 14 Конвенции во взаимосвязи со статьями 5 или 11 Конвенции.

179. Большая Палата Европейского Суда соглашается с доводами Палаты Европейского Суда и считает, что настоящая жалоба не поднимает отдельного вопроса, подлежащего рассмотрению в дополнение к выводам, сделанным в контексте статей 5 и 11 Конвенции.

VII. Применение статей 41 И 46 Конвенции

180. Статья 41 Конвенции гласит:

«Если Суд объявляет, что имело место нарушение Конвенции или Протоколов к ней, а внутреннее право Высокой Договаривающейся Стороны допускает возможность лишь частичного устранения последствий этого нарушения, Суд, в случае необходимости, присуждает справедливую компенсацию потерпевшей стороне».

181. Статья 46 Конвенции гласит:

«1. Высокие Договаривающиеся Стороны обязуются исполнять окончательные Постановления Суда по делам, в которых они являются сторонами.»

2. Окончательное постановление Суда направляется Комитету министров, который осуществляет надзор за его исполнением».

A. Статья 46 Конвенции

182. В соответствии со статьей 46 Конвенции Договаривающиеся Стороны обязались выполнять окончательные постановления Европейского Суда по делам, сторонами которых они являются, причем исполнение постановлений контролируется Комитетом министров Совета Европы. Из этого следует, в частности, что постановление, в котором Европейский Суд признает нарушение Конвенции или Протоколов к ней, налагает на государства-ответчика правовое обязательство не только выплатить заинтересованным лицам суммы, присужденные в порядке справедливой компенсации согласно статье 41 Конвенции, но и выбрать под контролем Комитета министров Совета Европы общие и (или), если это необходимо, индивидуальные меры, которые он считает целесообразным включить во внутригосударственное законодательство с тем, чтобы положить конец нарушению, выявленному Европейским Судом, и устранить, насколько это возможно, его последствия. В первую очередь само государство должно выбирать при условии надзора со стороны Комитета министров Совета Европы средства, которые будут использоваться в соответствии с его обязательствами. Однако в целях оказания помощи государству-ответчику в выполнении этой задачи Европейский Суд может попытаться указать тип индивидуальных и (или) общих мер, которые могут быть приняты для того, чтобы положить конец ситуации, существование которой он установил (см. среди многих прочих примеров Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Станев против Болгарии» (Stanev v. Bulgaria), жалоба № 36760/06, §§ 254 — 255, ECHR 2012, Постановление Европейского Суда по делу «Общественная организация „Центр правовых ресурсов“ в интересах Валентина Кэмпеану против Румынии» (Centre for Legal Resources on behalf of Valentin Câmpeanu v. Romania), жалоба № 47848/08 <1>, § 158, ECHR 2014, а также Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Симеоновы против Болгарии» (Simeonovi v. Bulgaria), жалоба № 21980/04 <2>, § 149, ECHR 2017 (извлечения)).

---

<1> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2017. № 12 (примеч. редактора).

<2> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. Специальный выпуск. № 3 (примеч. редактора).

183. Европейский Суд вновь подтверждает, что выше он установил, что положения Закона о собраниях не предусматривали адекватных и эффективных правовых гарантий против вмешательства публичных властей в осуществление права на свободу собраний и поэтому не отвечали Конвенционным требованиям «качества закона» (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Лашманкин и другие против Российской Федерации», §§ 471 - 478, а также Решение Комитета министров Совета Европы CM/Del/Dec(2018)1318/H46-21, упомянутое в § 49 настоящего Постановления). Европейский Суд указал, в частности, что:

«...автоматическое и негибкое применение сроков уведомления о публичных мероприятиях по жалобам... без учета того, что было невозможно соблюдать срок из-за публичных праздников или стихийного характера мероприятия, не было оправдано в соответствии с пунктом 2 статьи 11 Конвенции... Путем разгона публичных мероприятий заявителей и задержания [их] власти не проявили требуемую степень терпимости к мирным, хотя и незаконным собраниям в нарушение требований пункта 2 статьи 11 Конвенции. С учетом вышеизложенных соображений Европейский Суд приходит к выводу, что вмешательство в осуществление права на свободу собраний заявителей было основано на правовых нормах, не отвечавших Конвенционным требованиям „качества закона“, и, кроме того, не были „необходимы в демократическом обществе“.»

184. До вынесения Постановления по делу «Лашманкин и другие против Российской Федерации» Европейский Суд отмечал закономерность нарушений статьи 11 Конвенции в делах против Российской Федерации в связи с тем, что сотрудники полиции останавливали и задерживали участников бесспорно мирных собраний по той единственной причине, что эти собрания как таковые не были санкционированы, при том, что формальная незаконность демонстрация являлась главным основанием для задержания и предъявления административных обвинений (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Каспаров и другие против Российской Федерации (N 2)», § 30, и приведенные в нем дела).

185. В настоящем деле Европейский Суд установил нарушение статьи 11 Конвенции, связав его со структурной неадекватностью нормативной базы, которая не обеспечивала эффективных правовых гарантий против злоупотреблений (см. §§ 118 и 148 - 151 настоящего Постановления). Это также подтверждается выводом, сделанным им в контексте статьи 18 Конвенции, о том, что власти дважды преследовали скрытую цель ограничения прав заявителя по статьям 5 и 11 Конвенции (см. § 175 настоящего Постановления).

186. Следовательно, Европейский Суд считает уместным отметить, что рассматриваемая ситуация в принципе требует принятия властями Российской Федерации мер общего характера, которые остаются при условии надзора со стороны Комитета министров Совета Европы свободными в выборе средств, с помощью которых они будут выполнять свое юридическое обязательство по статье 46 Конвенции при условии, что такие средства будут совместимы с выводами, изложенными в настоящем Постановлении (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Симеоновы против Болгарии», § 151, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Скоццари и Джунта против Италии» (Scozzari and Giunta v. Italy), жалобы № 39221/98 и 41963/98, § 249, ECHR 2000-VIII, а также Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Брониовский против Польши» (Broniowski v. Poland), жалоба № 31443/96, § 192, ECHR 2004-V).

Это тот случай, когда Европейский Суд считает, что власти Российской Федерации должны принять соответствующие законодательные и (или) другие меры общего характера, чтобы обеспечить в своей правовой системе механизм, требующий от компетентных органов дулжным образом учитывать фундаментальный характер свободы мирного собрания и проявлять терпимость к несанкционированным, но мирным собраниям, вызывающим только определенные нарушения повседневной жизни, не выходящие за уровень незначительных неудобств, уделять надлежащее внимание при ограничении этой свободы вопросу о том, оправдывается ли это ограничение законными интересами, такими как необходимость предотвращения беспорядков или преступлений и защиты прав и свобод других лиц, и установить справедливый баланс между этими интересами, с одной стороны, и осуществлением гражданином его права на свободу мирного собрания, с другой стороны (см. § 148 настоящего Постановления). Кроме того, любое введение санкций должно требовать конкретных обоснований (см. § 145 настоящего Постановления). Предупреждение аналогичных нарушений в будущем должно быть рассмотрено в соответствующем правовом оформлении, в частности, обеспечивающем, чтобы правовые внутригосударственные документы, касающиеся ограничений и порядка осуществления права на свободу собраний, не представляли бы собой скрытые препятствия для права на свободу мирного собрания, защищаемого статьей 11 Конвенции. Принятое 26 июня 2018 г. Пленумом Верховного Суда Российской Федерации Постановление «О некоторых вопросах, возникающих у судов при рассмотрении административных дел и дел об административных правонарушениях, связанных с применением законодательства о публичных мероприятиях» (см. § 48 настоящего Постановления) содержит долгожданные разъяснения для судебных органов и подчеркивает необходимость принятия законодательных и (или) других общих мер.

B. Статья 41 Конвенции

1. Ущерб

187. В Палате Европейского Суда заявитель требовал выплаты 121 000 евро в качестве компенсации причиненного ему морального вреда и 1 025 евро в качестве возмещения причиненного ему материального ущерба. Власти Российской Федерации оспорили требования о выплате компенсации морального вреда как необоснованные и чрезмерные и возражали против возмещения причиненного заявителю материального ущерба на том основании, что это будет равносильно отмене внутригосударственных судебных решений.

188. Палата Европейского Суда на основе принципа справедливости решила присудить заявителю 50 000 евро в качестве компенсации причиненного ему морального вреда. Она также полностью удовлетворила его требование о возмещении материального ущерба.

189. В производстве по делу в Большой Палате Европейского Суда стороны не изменили свои доводы по этому основанию. Большая Палата Европейского Суда подтверждает Постановление Палаты Европейского Суда в отношении требований о компенсации и присуждает заявителю те же суммы, что и Палата Европейского Суда: 50 000 евро в качестве компенсации морального вреда и 1 025 евро — материального ущерба.

2. Судебные расходы и издержки

190. В производстве по делу в Палате Европейского Суда заявитель требовал выплаты 1 053 евро в качестве компенсации почтовых расходов, понесенных при производстве по делу в Европейском Суде в связи с разбирательством его четырех жалоб. Он также требовал выплаты 10 100 и 1 500 евро в качестве возмещения расходов на его юридическое представительство двумя адвокатами. Власти Российской Федерации возражали против этих требований, полагая, что возмещение судебных расходов и издержек в данном деле будет равносильно отмене внутригосударственных судебных решений.

191. Палата Европейского Суда отклонила возражение властей Российской Федерации по поводу того, что взыскание компенсации судебных издержек и расходов будет равносильно отмене внутригосударственных судебных решений, и присудила требуемые суммы полностью.

192. В производстве по делу в Большой Палате Европейского Суда сторонами не было внесено никаких поправок по этому основанию. Большая Палата Европейского Суда не видит причин отступать от выводов, сделанных Палатой Европейского Суда, и присуждает заявителю 12 653 евро в качестве компенсации судебных расходов и издержек.

C. Процентная ставка при просрочке платежей

193. Большая Палата Европейского Суда полагает, что процентная ставка при просрочке платежей должна определяться исходя из предельной кредитной ставки Европейского центрального банка плюс три процента.

1. отклонила единогласно возражение властей Российской Федерации в отношении неисчерпания внутригосударственных средств правовой защиты в части жалоб по пункту 1 статьи 5 Конвенции;

2. отклонила единогласно возражение властей Российской Федерации в отношении неисчерпания внутригосударственных средств правовой защиты в части жалоб по статье 11 Конвенции;

3. отклонила единогласно возражение властей Российской Федерации по поводу несоблюдения правила шестимесячного в отношении жалоб в соответствии со статьей 18 Конвенции;

4. постановила единогласно, что по делу было допущено нарушение пункта 1 статьи 5 Конвенции в связи с задержанием заявителя в семи случаях и его досудебного содержания под стражей в двух случаях;

5. постановила единогласно, что по делу не было допущено нарушения пункта 1 статьи 6 Конвенции, что касается административного дела о событиях 5 марта 2012 г.;

6. постановила единогласно, что по делу было допущено нарушение пункта 1 статьи 6 Конвенции в отношении оставшихся шести административных дел;

7. постановила единогласно, что отсутствует необходимость рассматривать остальные жалобы по пункту 1 и подпункту «d» пункта 3 статьи 6 Конвенции в отношении вышеупомянутых шести административных дел;

8. постановила единогласно, что по делу было допущено нарушение статьи 11 Конвенции;

9. постановила 14 голосами «за» при трех — «против», что по делу было допущено нарушение статьи 18 Конвенции во взаимосвязи со статьями 5 и 11 Конвенции;

10. постановила единогласно, что отсутствует необходимость рассматривать жалобу по статье 14 Конвенции;

11. постановила единогласно, что:

(a) государство-ответчик обязано в течение трех месяцев выплатить заявителю следующие суммы, подлежащие переводу в рубли по курсу, действующему на день выплаты:

(i) 50 000 евро (пятьдесят тысяч евро) плюс любые налоги, которые могут подлежать взысканию, в качестве компенсации морального вреда;

(ii) 1 025 евро (одну тысячу двадцать пять евро) плюс любые налоги, которые могут подлежать взысканию, в качестве компенсации материального ущерба;

(iii) 12 653 евро (двенадцать тысяч шестьсот пятьдесят три евро) плюс любые налоги, которые могут подлежать взысканию с заявителя, в качестве компенсации судебных расходов и издержек;

(b) с даты истечения указанного трехмесячного срока и до момента выплаты на эти суммы должны начисляться простые проценты, размер которых определяется предельной кредитной ставкой Европейского центрального банка, действующей в период невыплаты, плюс три процента; 12) отклонила единогласно оставшуюся часть требований заявителя о справедливой компенсации.

Совершено на английском и французском языках, оглашено на публичном слушании дела во Дворце прав человека в г. Страсбурге 15 ноября 2018 г.

Председатель

Заместитель Секретаря

В соответствии с пунктом 2 статьи 45 Конвенции и пунктом 2 правила 74 Регламента Суда к настоящему Постановлению прилагается совместное отдельное мнение судей Алеша Пейхала, Дмитрия Дедова, Жоржа Раварани, Тима Айке и Петера Пацолои.

ЧАСТИЧНО СОВПАДАЮЩЕЕ, ЧАСТИЧНО ОСОБОЕ МНЕНИЕ СУДЕЙ

---

<1> Судьи Пейхал, Дедов и Пацолои проголосовали против установления факта нарушения статьи 18 Конвенции, в то время как судьи Раварани и Айке проголосовали за установление факта этого нарушения.

Вступление

1. Некоторые из нас проголосовали против нарушения статьи 18 Конвенции на том основании, что доказательств в отношении семи эпизодов, рассматриваемых в настоящем деле (взятых вместе или по отдельности), хотя и достаточно для установления нарушения пункта 1 статьи 5 Конвенции и статьи 11 Конвенции соответственно, недостаточно для удовлетворения двойного критерия, установленного Большой Палатой Европейского Суда в ее Постановлении по делу «Мерабишвили против Грузии» (Merabishvili v. Georgia) от 28 ноября 2017 г. (жалоба № 72508/13 <1>, § 309): «цель, предписанная Конвенцией, была неизменно прикрытием для скрытой цели» и что «скрытая цель... была превалирующей», притом что скрытая цель властей в настоящем деле состоит в подавлении политического плюрализма, который является неотъемлемой частью любого демократического общества, руководствующегося принципом «верховенства права», как он охраняется Конвенцией (см. § 175 настоящего Постановления и приведенные в нем дела).

---

<1> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. Специальный выпуск. 2018. № 10 (примеч. редактора).

2. Остальные судьи проголосовали за нарушение этого положения, что касается пятого и шестого эпизодов, в частности, по причинам, изложенным в настоящем Постановлении. Приходя к такому выводу, некоторые из нас также приняли во внимание тот факт, что, как отметила Палата Европейского Суда (Постановление, § 86), заявитель на самом деле не намеревался проводить шествие 27 октября 2012 г. [пятый эпизод] или публичное собрание перед зданием суда в полдень 24 февраля 2014 г. [шестой эпизод]». Будучи, в конечном счете, убежденными в том, что по причинам, указанным в настоящем Постановлении, эти эпизоды и реакция на них властей могли быть рассмотрены в соответствии со статьей 11 Конвенции по четкой аналогии с ситуацией в деле «Татар и Фабер против Венгрии» (см. Постановление Европейского Суда по делу «Татар и Фабер против Венгрии» ( Tatár and Fáber v. Hungary) от 12 июня 2012 г., жалобы № 26005/08 и 26160/08, § 40), судьи оказали дополнительную поддержку в установлении факта нарушения статьи 18 Конвенции. В указанном деле Европейский Суд пришел к выводу, что:

«Квалифицируя взаимодействие при обмене мнениями... как собрание, власти ввели в действие Закон о собрании, который налагает обязанность уведомления властей на организаторов собрания, в противном случае они совершают регулятивное правонарушение... Подход внутригосударственных властей к концепции собрания не соответствует обоснованию правила об уведомлении. Действительно, применение этого правила к выражениям мнения, а не только к собраниям, создало бы предварительное ограничение, которое несовместимо со свободным обменом идеями и могло бы подорвать свободу выражения мнений».

3. Однако нас объединяет твердая уверенность в том, что статья 18 Конвенции в интерпретации Европейского Суда после вынесения упомянутого выше Постановления Большой Палаты Европейского Суда по делу «Мерабишвили против Грузии» была не самым подходящим инструментом для оценки, исходя из фактов настоящего дела, того, были ли действия властей, которые они предприняли против заявителя, по сути злоупотреблением их полномочиями. По нашему мнению, данный вопрос было бы уместно и более эффективно рассмотреть в рамках статьи 17 Конвенции.

4. Однако поскольку жалоба не была коммуницирована (и ее не отстаивали в пледировании) в соответствии с этим положением Конвенции и, следовательно, стороны не имели возможности представлять комментарии в этом отношении, для Европейского Суда было неуместно рассматривать настоящее дело с точки зрения статьи 17 Конвенции так же, как сейчас для нас было неуместно строить предположения о том, каков бы был исход дела, если бы оно было рассмотрено и оценено в свете указанного положения Конвенции.

5. Тем не менее это не мешает нам изложить мнение, почему, на наш взгляд, рассмотрение жалобы в свете статьи 17 Конвенции было бы более подходящим подходом к настоящему делу. Поступая подобным образом, мы признаем, что, по крайней мере, насколько нам известно, несмотря на содержащиеся в ней условия и историю своей разработки, данная норма на сегодняшний день не применялась в отношении поведения того или иного государства, будь то бывшей Комиссией по правам человека или Европейским Судом <1>. Редкие дела, в которых до сих пор применялась статья 17 Конвенции, всегда касались поведения двух индивидуальных заявителей или групп. Следовательно, вопрос о применимости статьи 17 Конвенции к поведению государств редко обсуждался в научной литературе, и во многих комментариях практически отсутствуют какие-либо ссылки на «государства» и сразу же говорится о злоупотреблении правами отдельными лицами или группами лиц.

---

<1> В так называемом греческом деле захват власти в 1967 году полковниками Греции привел к военной диктатуре в стране и, в конечном счете, к приостановлению действия ряда конституционных положений в Греции. В Комиссии по правам человека, взятой в осаду рядом государств, власти Греции попытались опираться на статью 15 Конвенции. Однако в своем докладе по (бывшей) статье 31 Конвенции Комиссия отметила, что по существу простых политических беспорядков, таких как забастовки или политические демонстрации, недостаточно для создания ситуации общественной опасности по смыслу статьи 15 Конвенции, было достаточно применения обычных полицейских мер, чтобы контролировать их. Комиссия не смогла ответить на вопрос о применимости статьи 17 Конвенции, поскольку уже установила, что требования статьи 15 Конвенции не были выполнены. Однако в своем особом мнении судья Эрмакора прямо указал, что «власти государства-ответчика занимались деятельностью или совершали действия, направленные на ограничение прав по Конвенции в большей степени, чем это предусмотрено в Конвенции (статья 17 Конвенции)». См.: доклад Комиссии по правам человека по делу «Дания, Норвегия, Швеция и Нидерланды против Греции» (Denmark, Norway, Sweden and Netherlands v. Greece) от 5 ноября 1969 г., жалобы № 3321/67, 3322/67, 3323/67, 3344/67.

6. Однако формулировка статьи 17 Конвенции совершенно недвусмысленна:

«Ничто в настоящей Конвенции не может толковаться как означающее, что какое-либо государство <1>, какая-либо группа лиц или какое-либо лицо имеет право заниматься какой бы то ни было деятельностью или совершать какие бы то ни было действия, направленные на упразднение прав и свобод, признанных в настоящей Конвенции, или на их ограничение в большей мере, чем это предусматривается в Конвенции» (выделено нами).

---

<1> Здесь и далее текст выделен авторами особого мнения (примеч. редактора).

7. Если оставить в стороне прямую ссылку на «государства» во вступительных словах статьи, то трудно понять, каким образом запрещение ограничений прав и свобод «в большей мере, чем это предусматривается в Конвенции», могло быть фактически адресовано кому-либо, кроме «государств». Сказав это, мы не поддерживаем предложенную некоторыми идею о том, что статья 17 Конвенции содержит две отдельные нормы, из которых только вторая («действия, направленные на упразднение прав и свобод, признанных в настоящей Конвенции, или на их ограничение в большей мере, чем это предусматривается в Конвенции») применяется (или может применяться) к государствам. Как ясно видно из истории разработки статей 17 и 18 Конвенции, составители Конвенции явно имели в виду возможность того, что государство может «заниматься какой бы то ни было деятельностью или совершать какие бы то ни было действия, направленные на упразднение прав и свобод, признанных» в Конвенции. Следовательно, на наш взгляд, ее применение выходит за рамки возможных злоупотреблений со стороны государства ограничениями, разрешенными положениями Конвенции, предусматривающими квалифицированные права и (или) возможные злоупотребления государством правом отступать от некоторых обязательств по Конвенции в случае чрезвычайных обстоятельств, как это предусмотрено статьей 15 Конвенции, и способных применяться для какого-либо действия или деятельности государства, «направленных на упразднение прав и свобод, признанных» в Конвенции или Протоколах к ней.

8. Следовательно, мы считаем, что статья 17 Конвенции представляет собой самостоятельное положение, имеющее собственную сферу применения к фактам настоящего дела (I). Мы также изложим наше мнение о ее связи со статьей 18 Конвенции (II).

I. Применение статьи 17 Конвенции к государствам

9. Статья 17 Конвенции запрещает злоупотребление правами и в первую очередь применяется Европейским Судом в качестве механизма для объявления неприемлемыми для рассмотрения по существу жалоб отдельных лиц или групп, которые пытаются пользоваться правами и свободами, гарантированными Конвенцией, с целью их уничтожения или выхолащивания <1>.

---

<1> См., например, о ревизионизме в изложении исторических событий, Решение Европейского Суда по делу «Гароди против Франции» (Garaudy v. France) от 24 июня 2003 г., жалоба № 65831/01 (см.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2016. № 3 (примеч. редактора)); о пропаганде идей тоталитаризма см.: Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Перинчек против Швейцарии» ( Perinçek v. Switzerland), жалоба № 27510/08, ECHR 2015 (извлечения) (см.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2016. № 4 (примеч. редактора)); о разжигании ненависти см.: Постановление Европейского Суда по делу «Фабер против Венгрии» ( Fáber v. Hungary) от 24 июля 2012 г., жалоба № 40721/08 (см.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2016. № 3 (примеч. редактора)); о подстрекательстве к насилию см.: Решение Европейского Суда по делу «Норвуд против Соединенного Королевства» (Norwood v. United Kingdom), жалоба № 23131/03, ECHR 2004-XI, а также Решение Европейского Суда по делу «Хизб ут-Тахрир и другие против Германии» (Hizb Ut-Tahrir and Others v. Germany) от 12 июня 2012 г., жалоба № 31098/08 (в соответствии с Решением Верховного Суда Российской Федерации от 14 февраля 2003 г. № ГКПИ 03-116 (вступило в силу 4 марта 2003 г.) данная организация запрещена на территории Российской Федерации (примеч. редактора)).

10. Вопрос о применимости статьи 17 Конвенции государства, однако, поднимает другой вопрос: не является ли злоупотребление правом, прямо запрещенное статьей 17 Конвенции, в достаточной мере предвидимым и предотвращаемым текстом и действием других положений Конвенции, а именно тех, которые в отношении каждого предполагаемого вмешательства публичных властей в осуществление того или иного права или его ограничения требуют соразмерности оценки и удержания государства от ограничения этих прав свыше того, что является «необходимым в демократическом обществе»? Пределы действия права могут, конечно, стать намного суженными, если способ его осуществления зависит от усмотрения государства, и избежать этого риска (или, по крайней мере, управлять им), в разных пунктах 2 так называемых оговариваемых прав (статьи 8 - 11 Конвенции) разрешают вмешательства или ограничения лишь постольку, поскольку они являются необходимыми в демократическом обществе, в частности, в интересах общественной безопасности, общественного порядка, охраны здоровья или нравственности или для защиты прав и свобод других лиц. Можно было бы остановиться на этом и утверждать, что баланс интересов и критерий соразмерности ограничения прав являются достаточными гарантиями против злоупотребления полномочиями со стороны государства. С другой стороны, можно также задаться вопросом: охватывает ли такой взгляд на вещи все гипотезы, которые могут возникнуть?

11. Travaux préparatoires Конвенции ясно показывают, что одной из целей включения статьи 17 в Конвенцию были защита государств-членов от опасности тоталитарного, фашистского или коммунистического захвата власти и введение санкций против посягательств на внутреннюю безопасность государства.

12. Однако было и еще кое-что в ходе разработки текста Конвенции: теми, кто (только недавно) пережил тоталитарный режим, подчеркивалось, в частности, что угрозы правам человека могут исходить от самих государств. Бенвенути, представитель Италии, разъяснил свое предложение о включении в Конвенцию положения, аналогичного статье 30 Всеобщей декларации прав человека <1>, указав следующее: «прежде всего было необходимо предотвращать злоупотребления, нарушения или ограничения со стороны законодательной власти различных стран, которые должны применять Конвенцию о правах человека...» <2>. Он продолжил:

---

<1> Статья 30 Всеобщей декларации прав человека языком, идентичным первой части статьи 17 Конвенции, гласит: «Ничто в настоящей Декларации не может быть истолковано как предоставление какому-либо государству, группе лиц или отдельным лицам права заниматься какой-либо деятельностью или совершать действия, направленные к уничтожению прав и свобод, изложенных в настоящей Декларации». Фактически, как представляется, первоначальный проект статьи 30 Всеобщей декларации не содержал какой-либо ссылки на «государства» и был преднамеренно расширен с тем, чтобы включить прямую ссылку на «государства» и «группы лиц», тем самым значительно расширив сферу ее применения.

<2> Комиссия по правам человека, подготовительная работа к статье 17 Конвенции о правах человека, информационный документ, подготовленный Секретариатом Комиссии, 23 апреля 1957 г. (DH(57)4), с. 6.

«...сегодня мы должны бояться не захвата власти тоталитаризмом с помощью насилия, а того, что тоталитаризм попытается привести себя к власти псевдозаконными средствами. Опыт показывает, что достаточно создать атмосферу запугивания и террора в рамках одной избирательной кампании в стране, чтобы все акты исполнительной власти, устанавливающие тоталитарный режим, приобрели характер видимости законности. Именно это и произошло с нами. Например, Конституция Италии не была отменена, все конституционные принципы теоретически остались в силе, но специальные законы, утвержденные палатами парламента, избранными в ходе одной неправедной кампании, понемногу лишили конституцию всей ее сути, особенно ее сути свободы» <1>.

---

<1> Coll. Ed., I, p. 179.

13. Пьер-Анри Тетжен, представитель Франции, подчеркнул, что «цель коллективной международной гарантии будет заключаться в обеспечении того, чтобы ни одно государство фактически не ставило своей целью подавление гарантированных свобод посредством незначительных мер, которые, хотя и принимаются под предлогом организации осуществления этих свобод на его территории или защиты буквы закона, имеют противоположный эффект» <1>. Он далее отметил:

---

<1> Европейский Суд по правам человека, подготовительная работа по статье 17 Конвенции о правах человека, информационный документ, подготовленный Секретариатом Европейского Суда, 5 марта 1975 г., (CDH(75)7, с. 5.

«Законно и необходимо ставить пределы индивидуальным свободам, иногда даже ограничивать их, чтобы предоставлять каждому возможность мирного осуществления своей свободы и обеспечивать поддержание нравственности общего благосостояния, общего блага и общественной необходимости. Когда государство определяет, организует, регулирует и ограничивает свободы по таким причинам, оно лишь выполняет свой долг. Это допустимо, это законно.»

Но когда оно вмешивается, чтобы подавлять, сдерживать и ограничивать эти свободы, на этот раз по причинам, выдвинутым государством: защищать себя в соответствии с политической тенденцией, которую оно представляет, против оппозиции, которую оно считает опасной; для уничтожения основных свобод, за координацию и обеспечение которых оно должно принять на себя ответственность, то это против общественного интереса, если оно вмешивается в осуществление свобод» <1>.

---

<1> Документ CDH(75)7, с. 6.

14. Таким образом, с самого начала статья 17 Конвенции была направлена не только на то, чтобы позволить государствам принимать меры против угроз демократическому обществу со стороны групп лиц или отдельных лиц, но и (и, возможно, даже более того) на то, чтобы препятствовать сползанию государств к тоталитаризму.

15. Как указывалось выше, текст статьи 17 Конвенции был составлен по образцу статьи 30 Всеобщей декларации прав человека, принятой 10 декабря 1948 г. Генеральной Ассамблеей ООН, которая, в свою очередь, была воспроизведена в общей статье 5 Международного пакта о гражданских и политических правах и в Международном пакте об экономических, социальных и культурных правах <1>. Толкование, предложенное в этом отдельном мнении, привлекает дальнейшую поддержку мнений авторов общей статьи 5 двух вышеупомянутых пактов ООН. Как поясняется в аннотации к проектам международных пактов, подготовленных Генеральным секретарем ООН и приложенных к резюме Европейской комиссии travaux preparatoires статьи 17 Конвенции <2>:

---

<1> Статья 5 Международного пакта о гражданских и политических правах предусматривает: «Ничто в настоящем Пакте не может толковаться как означающее, что какое-либо государство, какая-либо группа или какое-либо лицо имеет право заниматься какой бы то ни было деятельностью или совершать какие бы то ни было действия, направленные на уничтожение любых прав или свобод, признанных в настоящем Пакте, или на ограничение их в большей мере, чем предусматривается в настоящем Пакте».

<2> Документ DH(57)4, Приложение II.

«Было высказано мнение о том, что государства вряд ли возьмут на себя обязательства по Пакту, а затем попытаются уничтожить или ограничить права в бульшей степени, чем это предусмотрено в Пакте, однако предложение исключить ссылку на „государства“ было отклонено. Отмечалось, что государства уже уполномочены ограничивать многие права по таким причинам, как защита „общественного порядка“ или „национальной безопасности“, и что их не следует поощрять к дальнейшему ограничению положений пактов» <1>.

---

<1> Документ DH(57)4, Приложение II, Выдержки из проектов международных пактов о правах человека, подготовленных Генеральным секретарем Организации Объединенных Наций, информационный документ, подготовленный Секретариатом Комиссии, 23 апреля 1957 г., с. 21, № 58.

16. По крайней мере, в двух своих решениях Комитет ООН по правам человека подтвердил, что статья 5 Международного пакта о гражданских и политических правах применялась к действиям государства-участника. Большинство членов Комитета ООН по правам человека опирались на статью 5 Международного пакта в поддержку осуществления им своей юрисдикции в отношении событий за пределами территории соответствующего государства. Комитет ООН по правам человека пришел к выводу о том, что «было бы неразумно толковать обязательство по статье 2 [обязательство уважать и обеспечивать права по Международному пакту о гражданских и политических правах „всем лицам, находящимся на территории государства и под его юрисдикцией“] таким образом, чтобы позволить государству-участнику совершать нарушения пакта на территории другого государства, нарушения которого оно не может совершать на своей собственной территории» (дело «Делия Салдиас де Лопес против Уругвая» (Delia Saldias de Lopez v. Uruguay), Comm. No. 52/1979, CCPR/C/OP/1, 88 (1984), § 12.3, и дело «Лилиан Челиберти де Касарьего против Уругвая» (Lilian Celiberti de Casariego v. Uruguay), Comm. No. статьей 56/1979, CCPR/C/OP/1, 92 (1984), § 10.3). В своем отдельном мнении в обоих делах Кристиан Томушат охарактеризовал статью 5 Международного пакта следующим образом:

«...положение, призванное охватить случаи, когда формально нормы Пакта, как представляется, узаконивают действия, которые по существу противоречат его цели и общему духу».

17. Мы не намерены подробно останавливаться на истории концепции «злоупотребления властью» или рассматривать все ее аспекты, однако в настоящем контексте статью 17 Конвенции можно понимать как направленную не только на чрезмерные индивидуальные ограничения осуществления основных прав, но и на общую систему ограничений или действий, выходящих за рамки того, что необходимо при демократическом режиме. Это может быть явное или даже жестокое злоупотребление властью, без каких-либо усилий по его сокрытию, это может быть чрезмерное использование власти для ограничения прав, опять же без какой-либо скрытой цели, но с (доминирующим) намерением ограничить любую форму выражения личных свобод (слова, собраний и т.д.), либо это может быть последовательность инцидентов, которые, взятые один за другим, представляются единичными и прямыми нарушениями права, закрепленного в Конвенции, но которые в совокупности свидетельствуют о более серьезной проблеме системных нарушений, в конечном счете, направленных на уничтожение прав и свобод, предусмотренных Конвенцией. Существует реальное злоупотребление правами или властью: система нарушений. Такая система может проявляться в различных формах на всех уровнях осуществления государственной власти: слишком строгое и разрушающее свободу законодательство, ограничивающая права административная практика, при которой применяются правовые нормы с чрезмерной суровостью, или систематическое судебное преследование по делам о предполагаемом нарушении правовых или административных норм, которые ограничивают права, гарантированные Конвенцией, и применение суровых санкций в случае установления вины человека.

18. В этом отношении статья 17 Конвенции выходит далеко за рамки отдельных случаев неприемлемых ограничений индивидуальных прав и способна (и даже предназначена) разрешать структурные вопросы, когда злоупотребление правами продолжается в течение определенного периода и проявляется в общей интенсивности ограничений основного права. Различные нарушения, взятые изолированно, которые всегда должны наказываться Европейским Судом, однако, по различным основаниям, являются лишь отдельными примерами системы злоупотреблений, которая в целом относится к сфере действия статьи 17 Конвенции.

19. При этом остается открытым вопрос о том, не лучше ли было бы рассмотреть такую систему систематических и неправомерных ограничений основных свобод в рамках статьи 18 Конвенции?

II. Взаимосвязь между статьями 17 и 18 Конвенции

20. Статья 18 Конвенции является отдельной нормой Конвенции, которая предусматривает следующее:

«Ограничения, допускаемые в настоящей Конвенции в отношении указанных прав и свобод, не должны применяться для иных целей, нежели те, для которых они были предусмотрены».

21. Очевидно, что, по крайней мере, при первом рассмотрении обе статьи, 17 и 18 Конвенции, представляются предусматривающими подобные ситуации. Возникает вопрос: нужно ли было применять и ту, и другую? Иными словами, имеют ли эти положения различные области применения и (или) цели?

22. Отвечая на данные вопросы, интересно отметить, что ни Всеобщая декларация прав человека (10 декабря 1948 г.), ни проекты Европейского движения (февраль и июль 1949 года) не содержали прямого положения, соответствующего статье 18 Конвенции. Статья 18 Конвенции не была включена в первый проект Конвенции. Первое упоминание о положении, соответствующем настоящей статье 18 Конвенции, содержится в документе, подготовленном конференцией старших должностных лиц по правам человека в г. Страсбурге 8 — 17 июня 1950 г. <1>. Не разъясняется, почему добавление данного положения было сочтено необходимым или полезным.

---

<1> Европейский Суд по правам человека, подготовительная работа к статье 18 Конвенции о правах человека, информационный документ, подготовленный Секретариатом Европейского Суда, 10 марта 1975 г. (CDH(75) 11), с. 7.

23. При этом, как представляется, запрет на злоупотребления властью, выраженный в статье 18 Конвенции, берет свое начало во французской концепции административного права détournement de pouvoir. Эта концепция впервые была использована Государственным советом Франции, который начиная с XIX века занимался изучением намерений автора административного решения и выяснением того, была ли непризнанная цель скрыта за завесой очевидной законности.

24. Прецедентная практика Европейского Суда (косвенно, если не сказать, напрямую) хотела быть верной этим историческим параллелям, и нельзя отрицать, что статью 18 Конвенции труднее применить, чем статью 17 Конвенции. В конце концов, помимо злоупотребления властью, она требует доказывания недобросовестности, скрытых дурных мотивов в отношении применения конкретного ограничения к конкретному определенному праву в контексте конкретного инцидента.

25. В этом отношении трудно предположить, что статья 18 Конвенции устанавливает лишь более формальным образом запрет, уже предусмотренный в статье 17 Конвенции. В действительности, по-видимому, верно обратное: возможно, излишней и ненужной является статья 18 Конвенции, а не статья 17 Конвенции. В итоге нам кажется очевидным, что статья 17 Конвенции вполне может быть истолкована как позволяющая в контексте ее поиска потенциального злоупотребления правами со стороны государства, однако, не как необходимая, идентифицировать подлинные непризнанные мотивы автора конкретного оспариваемого деяния.

26. Если превышение власти, несомненно, является злоупотреблением, то противоположное мнение необязательно верно. Могут быть случаи злоупотребления властью, когда при принятии индивидуального решения фактически не преследуется скрытая цель. Чтобы использовать парадигму теории множеств, статья 18 Конвенции является подмножеством статьи 17 Конвенции. Понятие «злоупотребление правами» является более широким, чем понятие «превышение власти», и это означает, что определенные действия будут считаться «злоупотребляющими» не потому, что цель является незаконной, а из-за того, как использовались эти полномочия.

27. На наш взгляд, это наглядно демонстрирует обсуждение статьи 18 Конвенции в упомянутом выше Постановлении Большой Палаты Европейского Суда по делу «Мерабишвили против Грузии», § 264 и последующие. В этом Постановлении Европейский Суд уточнил свою прецедентную практику и постановил, что в случае множества целей акта при том, что некоторые из них являются Конвенционными, а другие нет, имеет место превышение власти, только если незаконная цель была преобладающей <1>.

---

<1> См. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Мерабишвили против Грузии», § 303 и последующие.

28. Несмотря на тот факт, что Большая Палата Европейского Суда в Постановлении по делу «Мерабишвили против Грузии» провела детальный анализ различных граней статьи 18 Конвенции, мы сомневаемся в том, что ей удалось разработать формулу, которая была бы легко применима к другим ситуациям, когда, как утверждается, возникает вопрос, касающийся статьи 18 Конвенции.

29. В настоящем деле не поднималось вопроса о множественности одновременных целей при том, что некоторые из них являлись законными, а другие — незаконными. Проблема, представленная настоящим делом - это последовательность различных эпизодов, которые, по-видимому, рассматривая их глобально, демонстрируют скрытую цель, а именно подавление политической оппозиции.

30. Большинство судей Большой Палаты Европейского Суда в настоящем деле стремились преодолеть эту дилемму путем установления нарушения статьи 18 Конвенции в отношении двух из семи рассматривавшихся эпизодов. Логика этих рассуждений может быть поставлена под сомнение: если имеется скрытая цель подавления политической оппозиции, в частности, не давая ее представителям возможности проводить демонстрации, эта цель вряд ли будет узнаваема ссылкой на события, взятые в отдельности (иногда препятствуя той или иной изолированной демонстрации) и, вероятно, узнаваема только в долгосрочной перспективе с учетом того, что существует система препятствий. Постановление, стремясь остаться верным критерию, только недавно установленному в Постановлении Большой Палаты Европейского Суда по делу «Мерабишвили против Грузии», по крайней мере имплицитно, кажется, признает, что это так, дополняя свои выводы о применении статьи 18 Конвенции к пятым и шестым эпизодам словами «принимая во внимание последовательность событий в целом» (§ 164) или «в частности, последовательности и характера событий в настоящем деле» (§ 175).

31. Конечно, целью настоящего мнения не является сделать вывод по вопросу о том, имелась ли за весь период, охватывающий семь эпизодов, общая цель не допустить собрания оппозиции, и были ли семь эпизодов единственными примерами данной общей скрытой цели. Это потребовало бы не только значительного отступления от текущего подхода Европейского Суда к статье 18 Конвенции, но и тщательного и подробного рассмотрения любой заявленной общей скрытой цели, противоречащей статье 18 Конвенции, в течение определенного периода времени. Данным вопросом Большая Палата Европейского Суда умышленно и с учетом текущего состояния прецедентной практики по понятным причинам не занималась.

32. Однако большинство судей решили не идти по этому пути, и вопрос был рассмотрен в свете того, являлась ли статья 18 Конвенции вообще наиболее подходящим положением для оценки злоупотребления властью, заявленным в настоящем деле, что также привело нас к заключению, что не являлась.

Заключение

33. С учетом вышесказанного мы считаем, что, если бы настоящее дело было представлено в данных терминах, то изучение обстоятельств дела в контексте статьи 17 Конвенции предоставило бы Европейскому Суду возможность оценить, является ли количество индивидуальных эпизодов, рассмотренных в настоящем Постановлении, совокупностью доказательств или единичными проявлениями системы, которая неправомерно стремится ограничить путем принятия законодательных, административных и (или) судебных мер демократические права заявителя таким образом, который существенно противоречит цели и духу Конвенции и направлен на необоснованное ограничение указанных прав, а также сделать это без (a) необходимости уделять внимание (административным) органам власти, причастным к рассматриваемому индивидуальному инциденту, и без (b) необходимости разрешать трудный вопрос о том, преследовали ли эти органы скрытую цель в своей реакции на каждый отдельный случай, когда заявитель стремился осуществить свою основную свободу собраний.

Приложение

ПЕРЕЧЕНЬ ЖАЛОБ

1. «Навальный против Российской Федерации» (Navalnyy v. Russia), жалоба № 29580/12.

2. «Навальный против Российской Федерации» (Navalnyy v. Russia), жалоба № 36847/12.

3. «Навальный против Российской Федерации» (Navalnyy v. Russia), жалоба № 11252/13.

4. «Навальный против Российской Федерации» (Navalnyy v. Russia), жалоба № 12317/13.

5. «Навальный против Российской Федерации» (Navalnyy v. Russia), жалоба № 43746/14.

EUROPEAN COURT OF HUMAN RIGHTS

GRAND CHAMBER

CASE OF NAVALNYY v. RUSSIA (Applications nos. 29580/12 and 4 others — see appended list)

JUDGMENT <*>

(Strasbourg, 15.XI.2018)

---

<*> This judgment is final but it may be subject to editorial revision.

In the case of Navalnyy v. Russia,

The European Court of Human Rights (Grand Chamber), sitting as a Grand Chamber composed of:

Guido Raimondi, President,

Angelika Nußberger ,

Linos-Alexandre Sicilianos,

Ganna Yudkivska,

Robert Spano,

Ledi Bianku,

André Potocki,

Aleš Pejchal,

Faris Vehaboviæ ,

Dmitry Dedov,

Armen Harutyunyan,

Georges Ravarani,

Pauliine Koskelo,

Tim Eicke,

Jolien Schukking,

Péter Paczolay,

Lado Chanturia, judges,

and Søren Prebensen, Deputy Grand Chamber Registrar,

Having deliberated in private on 24 January and 19 September 2018,

Delivers the following judgment, which was adopted on the last-mentioned date:

PROCEDURE

1. The case originated in five applications (nos. 29580/12, 36847/12, 11252/13, 12317/13 and 43746/14) against the Russian Federation lodged with the Court under Article 34 of the Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms («the Convention») by a Russian national, Mr Aleksey Anatolyevich Navalnyy («the applicant»), on 14 May 2012, 28 May 2012, 30 November 2012, 14 January 2013 and 6 June 2014 respectively.

2. The applicant was represented by Ms O. Mikhaylova, Mr K. Terekhov, Ms A. Maralyan and Ms K. Moskalenko, lawyers practising in Moscow. The Russian Government («the Government») were represented initially by Mr G. Matyushkin, the Representative of the Russian Federation to the European Court of Human Rights, and then by his successor in that office, Mr M. Galperin.

3. The applicant complained that his arrest at public events on seven occasions had violated his right to freedom of peaceful assembly and right to liberty. He also alleged that his arrest, detention and the administrative charges brought against him had pursued the aim of undermining his right to freedom of assembly, for political reasons. Finally, he alleged that the administrative proceedings before the domestic courts had fallen short of the guarantees of a fair hearing.

4. On 28 August 2014 the applications were communicated to the Government. The parties each submitted written comments on the other's observations.

5. The applications were allocated to the Third Section of the Court (Rule 52 § 1). A Chamber of that Section composed of Luis López Guerra, President, Helena Jäderblom , Helen Keller, Dmitry Dedov, Branko Lubarda, Pere Pastor Vilanova, Alena Poláèková , judges, and Fatoº Aracý , Deputy Section Registrar, delivered a judgment on 2 February 2017. The Court unanimously joined the applications and unanimously declared the application admissible. It held unanimously that there had been violations of Article 11 of the Convention on account of all seven episodes complained of; of Article 5 § 1 of the Convention on account of the applicant's arrest on seven occasions and his pre-trial detention on two occasions; and of Article 6 § 1 of the Convention as regards six sets of administrative proceedings. It held unanimously that there had been no violation of Article 6 § 1 of the Convention in respect of the administrative proceedings concerning the events of 5 March 2012. It concluded, unanimously, that there was no need to examine the remainder of the complaints under Article 6 of the Convention, the complaint under Article 14 of the Convention or the complaint under Article 18 in conjunction with Article 11 of the Convention. It concluded, by four votes to three, that there was no need to examine the complaint under Article 18 in conjunction with Article 5 of the Convention. The joint partly dissenting opinion of Judges López Guerra, Keller and Pastor Vilanova, as well as the partly dissenting opinion of Judge Keller, were annexed to the judgment.

6. On 26 April 2017 the Government, and on 2 May 2017 the applicant, requested the referral of the case to the Grand Chamber in accordance with Article 43 of the Convention and Rule 73 of the Rules of Court. The panel of the Grand Chamber granted the requests on 29 May 2017.

7. The composition of the Grand Chamber was determined according to the provisions of Article 26 §§ 4 and 5 of the Convention and Rule 24 of the Rules of Court.

8. The applicant and the Government each filed written observations.

9. A hearing took place in public in the Human Rights Building, Strasbourg, on 24 January 2018.

There appeared before the Court:

(a) for the Government

Mr M. Galperin, Agent

Ms Y. Borisova,

Mr P. Smirnov,

Ms M. Zinoveva,

Mr N. Chestnykh,

Mr R. Lesnikov,

Mr V. Oleynik,

Mr D. Gazizov, Advisors;

(b) for the applicant

Ms A. Maralyan,

Ms O. Mikhaylova, Counsels

Mr A. Navalnyy, Applicant.

The Court heard addresses by Ms Maralyan, Ms Mikhaylova, Mr Navalnyy and Mr Galperin, and their answers to questions put by the Court.

THE FACTS

I. The circumstances of the case

10. The applicant was born in 1976 and lives in Moscow.

11. The applicant is a political activist, opposition leader, anti-corruption campaigner and popular blogger. These five applications concern his arrests on seven occasions at different public events.

12. The facts of the case, as submitted by the parties, may be summarised as follows.

A. The applicant's arrest on 5 March 2012

13. On 5 March 2012 the applicant took part in a meeting at Pushkinskaya Square, Moscow, which began at 7 p.m. It had been called to protest against the allegedly rigged presidential elections in Russia and had been approved by the municipal authorities.

14. At the end of the meeting, at 9 p.m., State Duma deputy Mr P. addressed the participants, inviting the public to stay after the meeting for informal consultations, which began at about 9.30 p.m. and were attended by some 500 people. According to the applicant, he stayed among others at Pushkinskaya Square for a meeting with the deputy; they remained peacefully within the pedestrian area of the square and did not obstruct the traffic or access. According to the Government, the applicant was holding an irregular gathering without prior notification and was shouting political slogans.

15. At 10.45 p.m. the police arrived and arrested the applicant, among many others. He was taken to the Tverskoy District police station.

16. On the same evening two policemen drew up a report on the administrative offence, stating that the applicant had been arrested at 10.45 p.m. «in a fountain» at Pushkinskaya Square; that he had taken part in an irregular public gathering and that he had ignored police orders to disperse. The applicant was charged with a breach of the established procedure for conducting public events, an offence under Article 20 § 2 of the Code of Administrative Offences. The applicant was released at 12.15 a.m. on 6 March 2012.

17. On 15 March 2012 the Justice of the Peace of Circuit no. 369 of the Tverskoy District examined the administrative charges against the applicant. The applicant challenged the authenticity of the police reports and the witness statement of the two police officers on the grounds that he had been arrested by different police officers, but his objection was dismissed. On the basis of the written statements and testimony of two police officers the Justice of the Peace found the applicant guilty of taking part in an irregular public gathering conducted without prior notification and fined the applicant 1,000 Russian roubles (RUB), equivalent at the material time to about 25 euros (EUR), under Article 20 § 2 of the Code of Administrative Offences.

18. On 10 April 2012 the Tverskoy District Court of Moscow examined the applicant's appeal. The applicant was absent, but he was represented by a lawyer. The court questioned one further eyewitness, a journalist, who testified that before being arrested the applicant was standing «in a fountain, holding hands with others» and chanting political slogans. He also testified that the police officers who had placed the applicant in the police bus were the same officers who had signed the report and who had appeared at the first-instance hearing. The court examined two video recordings submitted by the applicant. It found that the State Duma deputy had indeed called a public meeting, but concluded that at the time of his arrest the applicant was not meeting the deputy but was participating in a protest assembly. It upheld the judgment of 15 March 2012.

B. The applicant's two arrests on 8 May 2012

19. On 8 May 2012 the applicant took part in an overnight «walkabout», an informal gathering whereby activists peacefully met at a public venue to discuss current affairs. On this occasion, several dozen activists met up to discuss the inauguration of Mr Putin as President of Russia on the previous day. On 8 May 2012 some areas of central Moscow were restricted for traffic, and partly also to pedestrians, due to the presidential inauguration and the Victory Day celebrations.

20. At 4.30 a.m., according to the applicant, or at 4 a.m., according to the Government, the applicant was walking down Lubyanskiy Proyezd, accompanied by about 170 people. The group stopped on the stairs of a public building for a group photograph. While the applicant was taking the photograph he was arrested by riot police. At 8 a.m. he was taken to a police station where an administrative offence report was drawn up. The applicant was charged with a breach of the established procedure for conducting public events, an offence under Article 20 § 2 of the Code of Administrative Offences. The applicant was released at 10.50 a.m. on that day.

21. On the same day, at 11.55 p.m., according to the Government, or at 11 p.m., according to the applicant, the applicant was walking down Bolshaya Nikitskaya Street in a cluster of about fifty people. According to the applicant, they stayed on the pavement, had no banners or sound equipment, and were causing no nuisance. They were surrounded by riot police and the applicant was arrested without any order or warning.

22. At 11.58 p.m. on the same day the applicant was taken to a police station where an administrative offence report was drawn up. He was charged with a breach of the established procedure for conducting public events, an offence under Articles 20 § 2 (2) of the Code of Administrative Offences. The applicant was released at 2.50 a.m. on 9 May 2012.

23. On 30 May 2012 the Justice of the Peace of Circuit no. 387 of the Basmannyy District examined the charges concerning the applicant's administrative offence at Lubyanskiy Proyezd. The applicant was absent from the proceedings, but he was represented by his lawyer, who disputed the applicant's participation in an irregular assembly and claimed that his client had not chanted any slogans. He asked the Justice of the Peace to admit video evidence and to examine certain eyewitnesses, but she refused to do so. On the basis of written statements by two police officers the Justice of the Peace found the applicant guilty of taking part in a meeting conducted before 7 a.m., in breach of regulations, and fined him RUB 1,000 under Article 20 § 2 of the Code of Administrative Offences. This judgment was delivered in full on 1 June 2012. It was upheld on 6 July 2012 by the Basmannyy District Court of Moscow.

24. On 1 June 2012 the Justice of the Peace of Circuit no. 380 of the Presnenskiy District of Moscow examined the administrative charges concerning the applicant's administrative offence at Bolshaya Nikitskaya Street. The applicant was absent from the proceedings, but he was represented by his lawyer, who disputed the applicant's participation in an irregular assembly and claimed that his client had not chanted any slogans. The Justice of the Peace questioned three eyewitnesses and the police officer who had arrested the applicant. The police officer testified that he had arrested the applicant because he was walking in a big group of people, obstructing traffic and chanting political slogans. The eyewitnesses testified that the applicant had been walking down the street with about fifty or sixty people, and that the police had blocked their way and had begun to arrest them without any warning; they denied hearing any slogans or amplified sound. The Justice of the Peace refused to admit video evidence and dismissed the eyewitness statements on the grounds that the eyewitnesses were likely to be the applicant's supporters and were therefore biased. The applicant was found guilty of taking part in a meeting conducted in breach of regulations and was fined RUB 1,000 under Article 20 § 2 of the Code of Administrative Offences. This judgment was upheld on 25 June 2012 by the Presnenskiy District Court of Moscow.

C. The applicant's arrest on 9 May 2012

25. On 9 May 2012 the applicant arrived at 5 a.m. at Kudrinskaya Square in Moscow to take part in an informal meeting with a State Duma deputy and to attend the Victory Day celebrations. He was among 50 to 100 people peacefully «walking about» and discussing current affairs. According to the applicant, this gathering was not a demonstration: there had been no banners and no noise, and no one was chanting slogans or giving speeches.

26. At 6 a.m. riot police arrived at the site of the meeting and arrested the applicant without issuing any orders or warning. The applicant submitted a video recording of his arrest.

27. At 8.50 a.m. on the same day the applicant was taken to the Strogino District police station. At 11.50 a.m. the applicant was searched and an administrative offence report was then drawn up. According to the applicant, he was detained at the police station for more than three hours before being brought before a Justice of the Peace. The Government confirmed that the applicant had been detained pending trial, but did not specify the duration.

28. At an unidentified time on the same day the applicant was brought before the Justice of the Peace of Circuit no. 375 of the Presnenskiy District of Moscow. The Justice of the Peace refused the applicant's requests that the police officers who had arrested him be called and examined, and that video evidence be admitted, but granted his request for examination of three eyewitnesses. The witnesses testified that there had been a public meeting with a State Duma deputy to discuss current political developments; that no one had chanted slogans or made noise or obstructed traffic; and that the police had not issued any orders or warnings before arresting the applicant. On the basis of the written statements of two police officers the court established that the applicant had taken part in an irregular public meeting and had disobeyed a lawful order from the police to disperse. It also found that the applicant had chanted the slogans «Russia without Putin!» and «Putin is a thief!» and had refused to leave the square, which needed to be cleared for the Victory Day celebrations. The Justice of the Peace rejected the statements of the three eyewitnesses, on the grounds that they had given different estimates of the number of people present at the venue, the number of police officers who arrested the applicant, and the time of his arrival at the meeting. The applicant was found guilty of disobeying the lawful order of the police, in breach of Article 19 § 3 of the Code of Administrative Offences, and was sentenced to fifteen days' administrative imprisonment.

29. On 10 May 2012 the applicant lodged an appeal.

30. On 12 December 2012 the Presnenskiy District Court of Moscow examined the appeal. The applicant asked for the police officers on whose reports and statements the Justice of the Peace had based the judgment to be cross-examined, as well as eight eyewitnesses, and for the video recording of the arrest to be admitted as evidence. The court dismissed these requests and upheld the judgment of 9 May 2012.

D. The applicant's arrest on 27 October 2012

31. On 27 October 2012 the applicant held a static demonstration («picket», пикетирование) at Lubyanskaya Square, which was a part of series of peaceful pickets held in Moscow in front of the buildings housing the Federal Security Service and the Russian Investigation Committee to protest «against repressions and torture». According to the applicant, his demonstration was a solo picket (одиночное пикетирование) which was not subject to a prior notification to the competent public authority. In total, about thirty people consecutively took part in this event.

32. At 3.30 p.m. the police arrested the applicant at 9 Maroseyka Street when he was walking down the street accompanied by a group of people. According to the applicant, at the moment of arrest he had finished picketing and was peacefully walking along the pavement; he was not chanting or carrying any banners, but he was being followed by a group of people, including journalists, whose number he estimated as «two dozen». According to the Government, the applicant had organised an irregular march without prior notification. The applicant was taken to the police station at 4.10 p.m. He was charged with a breach of the established procedure for conducting public events, an offence under Article 20 § 2 of the Code of Administrative Offences. He was released at 7.17 p.m. the same day.

33. On 30 October 2012 the Justice of the Peace of Circuit no. 387 of the Basmannyy District examined the charges. She examined three eyewitnesses called at the applicant's request, but refused his request that the police officers who had arrested him be called and examined. The applicant's request that a video recording of the relevant events be admitted as evidence was also refused, as was the request that a written report from an NGO which had observed the pickets be admitted in evidence. The three eyewitnesses examined at the applicant's request testified that the applicant, after ending his picket, had walked down the street while speaking with a fellow activist, surrounded by journalists; he remained on the pavement, did not chant slogans, and carried no banners; several other participants in the picket remained standing with their banners, at a certain distance from each other; the police arrested the applicant without any warning or explanation. On the basis of written reports by two police officers the Justice of the Peace established that the applicant had organised and led a group of thirty people, thus holding a march without the approval of the local authorities; that they were heading from Lubyanskaya Square to Lefortovo detention facility, and that at 9 Maroseyka Street the group had obstructed the road, thus halting traffic. She dismissed the witness statements in the applicant's favour on the grounds that they contradicted the evidence in the case file and found the applicant guilty of taking part in a march which had not been duly notified to the authorities. She fined him RUB 30,000 (equivalent at the material time to about EUR 740) under Article 20 § 2 of the Code of Administrative Offences.

34. On 7 December 2012 the Basmannyy District Court upheld the judgment of 30 October 2012.

E. The applicant's two arrests on 24 February 2014

35. On 24 February 2014 at 12 noon the applicant went to the Zamoskvoretskiy District Court of Moscow to attend a hearing involving activists who were on trial for participation in mass disorders at Bolotnaya Square in Moscow on 6 May 2012. The judgment was to be delivered at a public hearing on that date. The court-house was cordoned off and obstructed by police vans, and the applicant was unable to enter. He therefore remained outside among other members of the public wishing to attend the hearing. According to the applicant he was standing there silently when the police suddenly rushed into the crowd and arrested him, without any order, warning or pretext. According to the official version, he was holding an irregular gathering and chanting political slogans.

36. At 12.50 p.m. on the same day the applicant was taken to a police station. He was charged with a breach of the established procedure for conducting public events, an offence under Article 20 § 2 of the Code of Administrative Offences. The applicant was released at 3 p.m. the same day.

37. Later that day, at about 7.45 p.m., the applicant took part in a peaceful public gathering following the delivery of the judgment in respect of mass disorders at Bolotnaya Square, as a result of which several activists had been sentenced to prison terms. The gathering of about 150 participants took place at Tverskaya Street. The applicant was arrested while he was standing on the pavement talking to a journalist. According to the applicant he had received no order or warning, and he did not resist the police. According to the police report, when the applicant was being seated in the police vehicle he was waving at the crowd and trying to attract media attention, thus demonstrating a refusal to comply with the police order and resisting the officers in the performance of their duties.

38. At 8.20 p.m. the applicant was taken to the Tverskoy District police station, where an administrative offence report was drawn up. The applicant was charged with disobeying a lawful order of the police, an offence under Article 19 § 3 of the Code of Administrative Offences. He was detained on remand.

39. On the following day, 25 February 2014, at an unidentified time, the applicant was brought before the judge of the Tverskoy District Court, who examined the charges under Article 19 § 3 of the Code of Administrative Offences. The applicant's request for two eyewitnesses to be examined was granted. They testified that the police had not given the applicant any orders or warnings before proceeding to arrest him. The court admitted and examined the video recording of the contested events and questioned the two police officers on whose reports the charges were based. The court established that the applicant had taken part in an irregular meeting and had disobeyed the lawful order of the police to disperse. The applicant was found guilty of disobeying a lawful order of the police, in breach of Article 19 § 3 of the Code of Administrative Offences, and was sentenced to seven days' administrative imprisonment.

40. On 7 March 2014 the Zamoskvoretskiy District Court examined the charges relating to the applicant's alleged participation on 24 February 2014 in an unauthorised public gathering in front of the Zamoskvoretskiy District Court. The applicant requested that two eyewitnesses present at the court-house and the two policemen on whose reports the charges were based be examined. These requests were dismissed. The court admitted a video recording of the contested events, but decided not to take cognisance of its contents because it was undated and because it had not reproduced the full sequence of events. On the basis of the written reports by the two police officers, the judge found the applicant guilty of taking part in a meeting which had not been notified to the competent authority in accordance with the procedure provided by law, and fined him RUB 10,000 (equivalent to about EUR 200) under Article 20 § 2 of the Code of Administrative Offences.

41. On 24 March 2014 the Moscow City Court upheld the judgment of 25 February 2014.

42. On 22 May 2014 the Moscow City Court upheld the judgment of 7 March 2014.

II. Relevant domestic law and practice

43. For a summary of the relevant domestic law see Kasparov and Others v. Russia (no. 21613/07, § 35, 3 October 2013); Navalnyy and Yashin v. Russia (no. 76204/11, §§ 43-44, 4 December 2014); Novikova and Others v. Russia (nos. 25501/07 and 4 others, §§ 67-69, 26 April 2016); and Lashmankin and Others v. Russia, (nos. 57818/09 and 14 others, §§ 216-312, 7 February 2017). The provisions directly relevant to the present case are set out below.

44. Article 55 § 3 of the Russian Constitution provides as follows:

«The rights and freedoms of individuals and citizens may be limited by federal law only to the extent required for the protection of the fundamental principles of the constitutional system, morality, health, the rights and lawful interests of other people, and for ensuring the defence of the country and the security of the State.»

45. The Federal Law on Gatherings, Meetings, Demonstrations, Processions and Pickets, no. 54-FZ of 19 June 2004 («the Public Events Act»), provided, at the material time, as follows:

Section 2 Basic definitions

«...»

1. a public event is an open, peaceful action accessible to all, held in the form of a gathering (собрание), a meeting (митинг), a demonstration (демонстрация), a march (шествие), or a «picket» (пикетирование) or in various combination of these forms, organised at the initiative of citizens of the Russian Federation, political parties, other public associations, or religious associations, including [events] held with the use of vehicles. The aim of a public event is the free expression and formation of opinions, and to put forward demands on issues of political, economic, social and cultural life in the country, as well as issues of foreign policy....»

Section 3 Principles of holding a public event

«A public event is based on the following principles:»

1. legality — compliance with the provisions of the Constitution of the Russian Federation, this Federal Law [and] other legislative acts of the Russian Federation;

...»

Section 5 Organiser of a public event

«...»

4. The organiser of a public event must:

(1) notify the executive [or municipal] authority... of the public event in accordance with section 7 of this Federal Law.»

Section 7 Notification of a public event

«Notification of a public event (except for a gathering and a picket held by a solo participant) must be filed in writing by its organiser with the executive [or municipal] authority... no earlier than fifteen days and no later than ten days before the date of the public event...»

Section 16 Grounds for ending a public event

«The grounds for ending a public event shall be:»

1. the emergence of a genuine threat to citizens' lives or health, and to the possessions of physical or legal persons;

2. commission by the participants of unlawful acts or a deliberate breach by the organiser of the requirements on the procedure for the conduct of public events established by this Federal Law;

3. [following the legislative amendments of 8 June 2012] non-compliance by the organisers with the obligations set out in section 5 paragraph 4 of this Federal Law.»

Section 17 Procedure for ending a public event

«1. If it is decided to end the public event the representative of the executive [or municipal] authority...:»

(1) shall give an order to the organiser of the public event to end the public event, having explained the reasons for its termination, and within twenty-four hours, shall issue this order in writing and serve it on the organiser of the public event;

(2) shall set the time for compliance with the order to end the public event;

(3) if the organiser does not comply with the order to end the public event, shall directly address the participants of the public event and set an additional time for compliance with the order to end the public event.

2. In the event of non-compliance with the order to end the public event the police shall take the necessary measures to end the public event...

3. The procedure for ending a public event as set out in paragraph 1 of this section shall not apply in the event of mass disorder, mob violence, arson, or other situations requiring urgent action....

4. Failure to obey lawful orders from police officers or resistance to them by certain participants of the public event may incur liability as provided for by law.»

Section 18 Provision of conditions for holding a public event

«1. The organiser of a public event, officials and other citizens shall not be entitled to prevent the participants in a public event from expressing their opinions in a manner that does not violate public order and the procedure for holding a public event.»

46. Prior to 8 June 2012 the relevant provisions of the Code of Administrative Offences of 30 December 2001 read as follows:

Article 19 § 3

«Failure to obey a lawful order or demand of a police officer... in connection with the performance of their official duties related to maintaining public order and security, or impeding the performance by them of their official duties, shall be punishable by a fine of between 500 and 1,000 Russian roubles (RUB) or by administrative imprisonment of up to fifteen days.»

Article 20 § 2 Breaches of the established procedure for the organisation or conduct of public gatherings, meetings, demonstrations, marches or pickets

«1. Breaches of the established procedure for the organisation of public gatherings, meetings, demonstrations, marches or pickets shall be punishable by an administrative fine of between ten and twenty times the minimum wage, payable by the organisers.»

2. Breaches of the established procedure for the conduct of public gatherings, meetings, demonstrations, marches or pickets shall be punishable by an administrative fine of between RUB 1,000 and RUB 2,000 for the organisers, and between RUB 500 and RUB 1,000 for the participants.»

Article 27 § 2

«1. The transfer, that is, the removal by force of an individual for the purpose of drawing up an administrative offence report, if this cannot be done at the place where the offence was discovered and if the drawing up of a report is mandatory, shall be carried out:»

(1) by the police...

2. The transfer operation shall be carried out as quickly as possible.

3. The transfer shall be recorded in a transfer operation report, an administrative offence report or an administrative detention report. The transferred person shall be given a copy of the transfer operation report if he or she so requests.»

Article 27 § 3 Administrative detention

«1. Administrative detention or short-term restriction of an individual's liberty may be applied in exceptional cases if this is necessary for the prompt and proper examination of the alleged administrative offence or to secure the enforcement of any penalty imposed by a judgment concerning an administrative offence....»

3. Where the detained person so requests, his or her family, the administrative department at his or her place of work or study and his or her defence counsel shall be informed of his or her whereabouts.

...

5. The detained person shall have his or her rights and obligations under this Code explained to him or her, and the corresponding entry shall be made in the administrative arrest report.»

Article 27 § 4 Administrative detention report

«1. Administrative detention shall be recorded in a report...»

2.... If he or she so requests, the detained person shall be given a copy of the administrative detention report.»

Article 27 § 5

«1. The duration of administrative detention shall not exceed three hours, except in the cases set out in paragraphs 2 and 3 of this Article.»

2. Persons subject to administrative proceedings concerning offences involving unlawful crossing of the Russian border... may be subject to administrative detention for up to 48 hours.

3. Persons subject to administrative proceedings concerning offences which are punishable, among other administrative sanctions, by administrative imprisonment (административный арест) may be subject to administrative detention for up to 48 hours.

4. The term of the administrative detention is calculated from the time when [a person] transferred in accordance with Article 27 § 2 is taken [to the police station], and in respect of a person in a state of alcoholic intoxication, from the time of his sobering up.»

47. On 8 June 2012 the Code of Administrative Offences was amended (Law no. 65-FZ), in particular as follows.

• A breach of the procedure for organising or running a public event by an organiser became punishable by a fine of between RUB 10,000 and RUB 20,000 or up to forty hours of community work (Article 20 § 2 (1)).
• The organisation or running of a public event without notifying the competent public authority became punishable by a fine of between RUB 20,000 and RUB 30,000 or up to fifty hours of community work (Article 20 § 2 (2)).
• Stricter penalties were introduced for the above actions or inaction where they obstructed pedestrians or traffic, or caused damage to health or property (Article 20 § 2 (3 and 4)). Separate offences concerned violations by an event participant of the procedure for running the event ((5)) and where such violations caused damage to health or property ((6)).
• Article 4.5 of the Code was amended to increase the limitation period for the offence under Article 20 § 2 from two months to one year.

48. On 26 June 2018 the Plenary of the Supreme Court of the Russian Federation adopted the Resolution «On certain questions arising during judicial examination of administrative cases and cases on administrative offences related to the application of the legislation on public events». To ensure consistency in judicial practice the Supreme Court provided the judiciary with guidelines on application of the legislation, primarily the Public Events Act and the Code of Administrative Offences, in resolving administrative disputes and applying administrative liability, indicating in particular:

• that an organiser's failure to notify a public event was to be classified under Article 20 § 2 (2-4) of the Code, whereas the holding of a public event which had been refused by the authorities constituted an offence on the part of the organiser under (1) of the same provision (§§ 28-29 of the Supreme Court Resolution);
• that the failure by a participant in a public event to comply with lawful orders or instructions of the police was to be classified under Article 20 § 2 (5) of the Code of Administrative Offences, which was in these circumstances to be regarded as a lex specialis in relation to Article 19 § 3 (1) of the Code (§ 33 of the Resolution);
• that the concept of a non-authorised event included events conducted without notification as well as events in respect of which the competent authorities had rejected the notification;
• that transfer to a police station for the purpose of drawing up an administrative offence report and/or administrative detention in exceptional cases would be justified only if it was otherwise impossible to identify the committed offence, to establish the identity of the offender, to examine the case concerning the administrative offence correctly and in a timely manner or to enforce the administrative sentence; in particular, administrative detention could be justified by a demonstrated risk of the perpetrator resuming the unlawful acts or absconding, by the absence of a fixed residence, or by the need to carry out procedural acts or to secure the evidence (§ 40 of the Resolution).

III. Relevant materials

49. At the date of adoption of the present judgment, the Council of Europe's Committee of Ministers is continuing its supervision of the pending execution of the judgment in Lashmankin and Others, cited above. Most recently, at the 1318th meeting of the Committee of Ministers (June 2018, DH) a decision was adopted (CM/Del/Dec(2018)1318/H46-21) containing, in particular, the following statement as regards the general measures:

«6. [the Ministers' Deputies] recalled also the Council of Europe's readiness, recently expressed by the Secretary General, to assist the Russian Federation in the work to improve its legislation in the field of freedom of assembly;»

7. noted, as regards judicial practice, a number of positive developments, in the form of a series of decisions from the Constitutional Court and the Supreme Court over the last years, including an overview of the practice of international bodies and the case-law of the European Court concerning freedom of assembly, prepared by the Supreme Court, as well as its ongoing efforts to adopt further guidance to the domestic courts on certain issues arising in administrative cases and administrative offences cases regarding the application of the legislation governing the procedure for the organisation and the holding of public events, and encouraged these developments;

8. further stressed the need to rapidly adopt additional measures, whether in the form of regulations or training and awareness raising measures, to ensure that the practice of relevant municipal authorities and the police, including as regards the use of force, the dispersal of public events and the arrest of participants, is brought into line with the requirements of the Convention and highlighted the potential interest of the wide dissemination of the guidelines prepared by the Venice Commission and the OSCE (CDL-AD(2014)046 — available also in Russian).»

50. The Follow-up Memorandum of the Council of Europe Commissioner for Human Rights on Freedom of Assembly in the Russian Federation, dated 5 September 2017 (accessed on https://rm.coe.int/follow-up-memorandum-on-freedom-of-assembly-in-the-russian-federation-/16807517aa), in so far as relevant, reads as follows:

Dispersal of peaceful assemblies and arrests of participants

«21. Whereas ensuring the safety of participants and public order in general is certainly a legitimate consideration, this should not translate into a lack of tolerance towards peaceful public events which have not been agreed with the authorities. The 2012 amendments to the legislation on assemblies gave broad grounds for the dispersal of public events, including any irregularities in the organisation or the conduct of public events, some of which are not clearly defined in law. As already noted in paragraph 15 above, one of the concerns about the 2012 amendments expressed by the Presidential Council was precisely the lack of clarity in terms of which actions or omissions can trigger administrative liability. The earlier clarifications by the Constitutional Court that there must be compelling public order considerations (veskiye dovody) to make holding a public event impossible, seem to have had little effect in practice. A notable example is the violent dispersal and arrests of hundreds of protesters — because of the absence of a prior authorisation from the authorities — during a spontaneous but peaceful gathering on the occasion of the verdict in the Bolotnaya case in February 2014.»

...

23. There have also been reports of a growing intolerance towards unauthorised public events involving relatively low numbers of peaceful participants. This has included even single-person pickets, which are formally exempt from the agreement procedure. The following examples are illustrative of this tendency: the apprehension and escort to a police station of six activists for reading the Russian Constitution aloud in front of the State Duma on 12 September 2016; the reportedly violent arrest in Beslan and imposition of community service upon five mothers of victims of the September 2004 terrorist attack, who wished to commemorate its 12th anniversary while wearing t-shirts with inscriptions critical of the authorities; the apprehension of separate solo picketers, including minors, demonstrating with blank sheets of paper and duct-taped mouths in Moscow on 1 July 2017; and the apprehension of four animal rights activists picketing at a distance of 50 metres from one another in Ekaterinburg on 7 June 2017.

24. The need to maintain public order should not be interpreted in such a way as to strip the right to freedom of peaceful assembly of its meaning. According to international standards, if the domestic legal framework foresees a notification procedure, its objective should be to allow State authorities the opportunity to facilitate the exercise of the right to freedom of assembly. Failure to notify the authorities of an assembly does not render it unlawful and should not be used as a basis for dispersing it....

25. The Commissioner welcomes the initiative of the Human Rights Council to prepare amendments to the legal framework governing public events in co-operation with the National Guard, and supports the statements made by the Federal Ombudsman and the Ombudsman of St Petersburg regarding the need to reinforce the right to freedom of assembly and safeguards against arbitrary application of restrictive measures.»

IV. Preparatory works

51. The relevant part of the preparatory work on Article 18 of the Convention (see Collected edition of the «Travaux Préparatoires » of the European Convention on Human Rights, Martinus Nijhoff, vol. IV, 1977, pp. 130, 179-181 and 955) reads as follows:

«... the international collective guarantee will have, as its purpose, to ensure that no State shall in fact aim at suppressing the guaranteed freedom, by means of minor measures which, while made with the pretext of organizing the exercise of these freedoms on its territory, or of safeguarding the letter of the law, have the opposite effect.... It is legitimate and necessary to limit, sometimes even to restrain, individual freedoms, to allow everyone the peaceful exercise of their freedom and to ensure the maintenance of morality, of the general well-being, of the common good and of public need. When the State defines, organises, regulates and limits freedoms for such reasons, in the interest of, and for the better insurance of, the general well-being, it is only fulfilling its duty. That is permissible; that is legitimate.»

But when it intervenes to suppress, to restrain and to limit these freedoms for, this time, reasons of state; to protect itself according to the political tendency it represents, against an opposition which it considers dangerous; to destroy fundamental freedoms which it ought to make itself responsible for coordinating and guaranteeing, then it is against public interest if it intervenes. Then the laws which it passes are contrary to the principle of international guarantee.

[e]very State which violates human rights and above all the rights of freedom, will always have an excuse; morality, order, public security and above all democratic rights

...

It is therefore quite clearly from democracy that the freedoms we wish do guarantee derive their practical content.

The same is true of the restrictions which the State may legitimately impose by domestic legislation upon a given freedom. In all the countries of the world the exercise of freedom has to be organized. Consequently, in all the countries of the world freedoms have to be defined and limited. Suppose we take the case of a democracy. The limitation imposed will be valid only if it has as its aim the public interest and the common good. The State, in a democracy, may limit an individual freedom in the interests of the freedom of all, in order to allow the collective exercise of all the freedoms, in the general interest of a superior freedom of right, in the public interest of the nation. The restriction which it imposes is a legitimate one precisely by reason of the fact that this is the goal which is aimed at: it sets a limit upon freedom in the general interest, in the interest of the freedom of all.»

THE LAW

I. Preliminary objections

52. For the first time before the Grand Chamber, the Government raised a number of preliminary objections concerning in part the scope of the case referred to the Grand Chamber, and in part the admissibility of certain complaints.

A. The parties' submissions

53. The Government pointed out that in two of his original applications comprising the present case the applicant did not rely on Article 5 and complained about his arrest and transfer to the police station with reference to Article 11 only. In their opinion, the scope of the case before the Grand Chamber should be limited accordingly.

54. They further invited the Court to declare all of his complaints under Article 5, and all but one of his complaints under Article 11 inadmissible on grounds of failure to exhaust domestic remedies as required by Article 35 § 1. They explained that whilst no separate remedy had to be exhausted in relation to one's arrest and transfer to a police station, it was necessary to challenge these measures before the court examining the merits of the administrative charges. The applicant had allegedly not done so, except for one case where he had complained of the allegedly unreasonable duration of his detention at the police station on 24 February 2014. Nor had the applicant complained in the domestic proceedings that his right to freedom of peaceful assembly under Article 11 had been breached in any of the episodes, and with regard to some of the claims he had expressly denied that he had been participating in a public assembly.

55. As regards the applicant's complaint under Article 18, the Government submitted that only two of the original application forms contained a reference to Article 18 and then only in conjunction with Article 5, not Article 11, in relation to two episodes (namely, the first episode, of 5 March 2012 and the fourth episode, of 9 May 2012). They suggested that the Court should limit its examination accordingly.

56. In the alternative, the Government invited the Court to declare parts of the complaint under Article 18 inadmissible as out of time. In particular, should the Grand Chamber decide to base its examination not on the initial description of the complaints (contained in applications nos. 29580/12 and 36847/12 of 14 and 18 May 2012, concerning the events of 5 March and 9 May 2012, respectively), but on the arguments subsequently presented by the applicant in his observations of 14 September 2017, the relevant parts of his Article 18 complaints were «to be rejected for non-compliance with the six-month rule [as set out] in Article 35 § 1».

57. The applicant maintained in his oral pleadings that it was reasonable to rely on the qualification and the scope of the case as defined by the Chamber, to the effect that the complaints under Article 18 were in essence raised in all five applications. He did not comment on the Government's proposal to limit the scope of its examination in respect of the Article 5 complaint.

B. The Court's assessment

58. The Court reiterates that according to its settled case-law, the «case» referred to the Grand Chamber necessarily embraces all aspects of the application previously examined by the Chamber in its judgment, there being no basis for a merely partial referral of the case. The «case» referred to the Grand Chamber is the application as it has been declared admissible (see Cumpãnã and Mazãre v. Romania [GC], no. 33348/96, § 66, ECHR 2004-XI; K. and T. v. Finland [GC], no. 25702/94, §§ 140-41, ECHR 2001-VII; Perna v. Italy [GC], no. 48898/99, §§ 23-24, ECHR 2003-V; mutatis mutandis, Ireland v. the United Kingdom, judgment of 18 January 1978, Series A no. 25, § 157; and Azinas v. Cyprus [GC], no. 56679/00, § 32, ECHR 2004-III).

59. However, this does not mean that the Grand Chamber may not also examine, where appropriate, issues relating to the admissibility of the application in the same manner as this is possible in Chamber proceedings, for example by virtue of Article 35 § 4 in fine of the Convention, or where such issues have been joined to the merits or where they are otherwise relevant at the merits stage (see K. and T. v. Finland, cited above, § 141, and Bleèiæ v. Croatia [GC], no. 59532/00, § 65, ECHR 2006-III). Thus, even at the merits stage the Grand Chamber may reconsider a decision to declare an application admissible if it concludes that it should have been declared inadmissible for one of the reasons given in the first three paragraphs of Article 35 of the Convention (ibid.; Radomilja and Others v. Croatia [GC], nos. 37685/10 and 22768/12, § 102, ECHR 2018).

60. The Court observes that in the present case not only the Government's preliminary objections regarding the admissibility of certain complaints but also those concerning the scope of the case referred to the Grand Chamber raise issues of admissibility, namely with regard to exhaustion of domestic remedies and compliance with the six-month rule. It reiterates that, according to Rule 55 of the Rules of Court, any plea of inadmissibility must, in so far as its character and the circumstances permit, be raised by the respondent Contracting Party in its written or oral observations on the admissibility of the application (see Svinarenko and Slyadnev v. Russia [GC], nos. 32541/08 and 43441/08, § 79, ECHR 2014 (extracts), and Buzadji v. the Republic of Moldova [GC], no. 23755/07, §§ 64 and 67, ECHR 2016 (extracts)). In their observations of 12 January 2015 to the Chamber addressing the merits of the complaint under Article 5, the Government mentioned in passing that it was «also noteworthy that the applicant [did not] appear to have challenged the use of the specific measures per se in the domestic proceedings. The essence of his complaints... [lay] in the denial of the fact of commission of the imputed offences». However, the Government did not make any plea of inadmissibility on grounds of failure to exhaust domestic remedies in this regard. Nor did they dispute that the applicant had exhausted domestic remedies with regard to his complaints under Article 11.

61. The Court discerns no exceptional circumstances in this case which could have dispensed the Government from their obligation pursuant to Rule 55 to raise these preliminary objections prior to the adoption of the Chamber's decision on admissibility. Consequently, the Government are estopped from raising them at this stage of the proceedings (see Pine Valley Developments Ltd and Others v. Ireland, 29 November 1991, § 45, Series A no. 222).

62. However, in so far as the Government's objections went to the scope of the complaints lodged under the Convention, namely in that they had not encompassed certain parts of the complaints pursued before the Grand Chamber, the consequence of accepting them would be a finding that the six-month rule had not been complied with in respect of those parts of the complaints (see Radomilja and Others, cited above, § 139). Unlike their objection concerning the non-exhaustion of domestic remedies, this is a matter which goes to the Court's jurisdiction and which it is not prevented from examining of its own motion (see Bleèiæ , cited above, §§ 66-68; Buzadji, cited above, § 70; and Fábián v. Hungary [GC], no. 78117/13, § 90, ECHR 2017 (extracts)).

63. In this regard, the Court observes that it can be seen from the proceedings before the Chamber that the Chamber considered that the factual elements of the respective complaints were present in all the initial applications. The Court notes that all five of the applications comprising the present case were communicated to the Government on 28 August 2014 and included questions under Articles 5 and 11 and also under Article 18 taken in conjunction with the afore-mentioned provisions, in relation to each of the seven episodes. The Government replied to the questions on the merits of the alleged violations without any comment on the scope of the case, although they were fully cognizant of it (compare Radomilja and Others, cited above, § 105). Subsequently the Chamber decided to join the applications «given their common factual and legal background» (see § 39 of the Chamber judgment) and found admissible the complaints under Articles 5 and 11 and also those under Article 18 in conjunction with Articles 5 and 11 respectively, in relation to all seven episodes.

64. Furthermore, as is clear from the Chamber's reasoning on the merits, the arrest and police transfer complained of were instances of deprivation of liberty, which fell to be examined under Article 5 of the Convention, as well as comprising one of the counts of alleged interference under Article 11. Thus, the applicant's grievance on account of the allegedly arbitrary arrests was deemed to form part of the factual basis of his Article 11 complaints, made in all five applications for all of the seven episodes (as reflected in §§ 50 and 51 of the Chamber judgment). It may also be noted that the Chamber characterised the complaint under Article 18, taken in conjunction with Article 5 and with Article 11 respectively, as a single complaint (see points 8 and 9 of the operative part of the Chamber judgment), although it did not find it necessary to examine the merits.

65. The Grand Chamber sees no grounds to call into question the Chamber's assessment in this regard, nor any other reason for the Court to decline jurisdiction in respect of any part of the complaints declared admissible. It is satisfied that in the circumstances of the case taken as a whole, the factual elements of the applicant's complaints of unlawful and arbitrary arrest and detention under Article 5 were essentially covered by those of his wider complaints of unjustified interferences with his Article 11 rights, as were his complaints of an ulterior purpose under Article 18 taken in conjunction with the afore-mentioned provisions. It should be reiterated that a complaint consists of two elements: factual allegations and legal arguments. By virtue of the jura novit curia principle the Court is not bound by the legal grounds adduced by the applicant under the Convention and the Protocols thereto and has the power to decide on the characterisation to be given in law to the facts of a complaint by examining it under Articles or provisions of the Convention that are different from those relied upon by the applicant (see Radomilja and Others, cited above, § 126).

66. Accordingly, the scope of the case now before the Grand Chamber is not limited in the manner claimed by the Government but extends to all aspects of the case as declared admissible by the Chamber (see K. and T. v. Finland, cited above, § 141; Leyla ªahin v. Turkey [GC], no. 44774/98, § 128, ECHR 2005-XI; and Cumpãnã and Mazãre , cited above, § 66-69). It accordingly dismisses all of the Government's preliminary objections.

II. Alleged violation of Article 5 of the Convention

67. The applicant complained that his arrest on seven occasions had been unlawful and arbitrary. He also complained that on two of those occasions — 9 May 2012 and 24 February 2014 — he had been unjustifiably detained pending the administrative proceedings. He relied on Article 5 § 1 of the Convention, which reads as follows:

«1. Everyone has the right to liberty and security of person. No one shall be deprived of his liberty save in the following cases and in accordance with a procedure prescribed by law:»

(a) the lawful detention of a person after conviction by a competent court;

(b) the lawful arrest or detention of a person for non- compliance with the lawful order of a court or in order to secure the fulfilment of any obligation prescribed by law;

(c) the lawful arrest or detention of a person effected for the purpose of bringing him before the competent legal authority on reasonable suspicion of having committed an offence or when it is reasonably considered necessary to prevent his committing an offence or fleeing after having done so;

(d) the detention of a minor by lawful order for the purpose of educational supervision or his lawful detention for the purpose of bringing him before the competent legal authority;

(e) the lawful detention of persons for the prevention of the spreading of infectious diseases, of persons of unsound mind, alcoholics or drug addicts or vagrants;

(f) the lawful arrest or detention of a person to prevent his effecting an unauthorised entry into the country or of a person against whom action is being taken with a view to deportation or extradition.»

A. The parties' submissions to the Grand Chamber

1. The applicant

68. The applicant maintained that his arrest had been unlawful and arbitrary on all seven occasions. He alleged that the gatherings at issue were not of such a scale as to affect public order. In relation to the fourth and seventh episodes, when he was charged with failure to obey a police order (on 9 May 2012 and 24 February 2014), he had not received any order or warning before the police arrested him. In any event, a breach of public order was not imputed to him in the domestic proceedings. Moreover, even if the police believed otherwise, there had been no reason why the administrative offence reports could not be drawn up on the spot, as provided for by Article 27 § 2 of the Code of Administrative Offences. The applicant pointed out that in each case he had obeyed the police officers arresting him and had been under their full control. In each case he was taken to a police van, which would have been a suitable place to draw up a report without leaving the venue. In his view, it had not been necessary to bring him to the police station to complete the paperwork on any of these occasions, especially because he had to spend a long time — occasionally exceeding three hours — in transit to the police station. He relied on the Court's finding in Navalnyy and Yashin (cited above, § 95) that, given the absence of the statutory limit on the duration of a transfer to a police station, an unreasonably long transfer may in itself constitute unrecorded and unacknowledged detention in breach of Article 5 § 1.

69. In addition, on 9 May 2012 and 24 February 2014 he was detained for over three hours, in breach of the statutory time-limit, although there had been no exceptional circumstances justifying the decision not to release him pending trial. He claimed that his pre-trial detention on those two occasions were not in conformity with the purposes of the deprivation of liberty set out in the relevant sub-paragraphs of Article 5 § 1.

2. The Government

70. The Government alleged that the applicant's arrest had been lawful and necessary for the purpose of bringing him to justice in relation to the administrative offences. They indicated that transferring him to the police stations had been necessary in each case because the administrative reports could not be drawn up on the spot, since the circumstances were such as to render the paperwork impracticable. As for the administrative detention, its duration did not exceed three hours from the moment of bringing the applicant to the police station, except for two occasions when he was charged with offences punishable by deprivation of liberty, in which cases his detention fell within the statutory forty-eight-hour time-limit.

B. The Grand Chamber's assessment

71. The Chamber made the following assessment of the applicant's complaint:

«60. The Court has previously examined complaints brought by people arrested in similar circumstances, including one by the applicant. In those cases the police interrupted irregular but peaceful gatherings, arrested the participants, and escorted them to police stations to have administrative offence reports drawn up. The Court noted, in particular, that under Article 27.2 of the Code of Administrative Offences the applicants could only be escorted to a police station if the reports could not be drawn up at the place where the offence had been discovered. However, no reasons had been given in those cases for not doing this on the spot, which led to the finding that the arrest and escort to the police station had constituted an arbitrary and unlawful deprivation of liberty (see Navalnyy and Yashin, cited above, §§ 68 and 93-97, and, mutatis mutandis, Novikova and Others, cited above, §§ 182-83 and 226-27). Furthermore, once the administrative offence reports had been drawn up at the police station, the objective of escorting would have been met and further remand in custody pending the judicial hearing would require specific justification, such as the demonstrated risk of absconding or obstructing the course of justice. In the absence of any explicit reasons for not releasing the applicant, the Court considered the detention pending trial unjustified and arbitrary even though it fell within the forty-eight-hour time-limit provided for by Article 27.5 § 3 of the Code of Administrative Offences (see Navalnyy and Yashin, cited above, § 96, and Frumkin v. Russia, no. 74568/12, § 150, 5 January 2016).»

61. Having regard to the material in its possession, the Court notes that the Government have not put forward any fact or argument capable of persuading it to reach a different conclusion in the present case. Indeed, on none of the seven occasions was there a reason, explicit or implied, why the administrative offence report could not be drawn up on the spot. In addition, on 9 May 2012 the applicant was detained for an unstated number of hours before being brought before the Justice of the Peace on the same day, and on 24 February 2014 he was detained overnight before being brought before the judge, without explicit reasons being given for not releasing him before the trial, merely because he had been charged with offences punishable by a prison term. Neither the Government nor any other domestic authorities have provided any justification as required by Article 27.3 of the Code, namely that it was an 'exceptional case' or that it was 'necessary for the prompt and proper examination of the alleged administrative offence'. In the absence of any explicit reasons given by the authorities for not releasing the applicant, the Court considers that his detention pending trial on 9 May 2012 and 24 February 2014 was unjustified and arbitrary.»

72. The Grand Chamber endorses the Chamber's reasons and finds that there has been a violation of Article 5 § 1 of the Convention on account of the applicant's arrest on seven occasions and his pre-trial detention on two occasions.

III. Alleged violation of Article 6 of the Convention

73. The applicant complained of a violation of Article 6 §§ 1, 2 and 3 (d) of the Convention. He alleged that on all seven occasions the proceedings in which he was convicted of an administrative offence fell short of the fair hearing guarantees, in particular the principles of equality of arms, adversarial proceedings, independence and impartiality of the tribunal, and the presumption of innocence. Article 6 of the Convention, in so far as relevant, reads:

«1. In the determination of his civil rights and obligations or of any criminal charge against him, everyone is entitled to a fair and public hearing... by an independent and impartial tribunal...»

2. Everyone charged with a criminal offence shall be presumed innocent until proved guilty according to law.

3. Everyone charged with a criminal offence has the following minimum rights:

...

(d) to examine or have examined witnesses against him and to obtain the attendance and examination of witnesses on his behalf under the same conditions as witnesses against him...»

A. Applicability of Article 6 of the Convention

1. The Chamber judgment

74. The Chamber referred to its previous findings that the offences set out in Articles 19 § 3 and 20 § 2 of the Code of Administrative Offences should be classified as «criminal» for the purposes of the Convention and did not see any reason to reach a different conclusion in the present case. It considered that the administrative proceedings fell to be examined under the criminal limb of Article 6 of the Convention.

2. The parties' submissions

75. In the proceedings before the Grand Chamber the Government maintained their objection as to the applicability of Article 6 of the Convention to the administrative proceedings in the present case, referring to the discretion of the legislative bodies of the member States to define what offences should be classified as criminal in their respective legal systems.

76. The applicant maintained, on the contrary, that Article 6 in its criminal limb was applicable, in accordance with the Court's well-established case-law.

3. The Court's assessment

77. The Court reiterates that the applicability of Article 6 falls to be assessed on the basis of the three criteria outlined in the Engel judgment, namely the legal classification of the offence under national law; the nature of the offence; and the degree of severity of the penalty that the person concerned risked incurring (see Engel and Others v. the Netherlands, 8 June 1976, §§ 82-83, Series A no. 22; Öztürk v. Germany, 21 February 1984, § 50, Series A no. 73; Demicoli v. Malta, 27 August 1991, §§ 31-34, Series A no. 210; Menesheva v. Russia, no. 59261/00, §§ 95-98, ECHR 2006-III; Ezeh and Connors v. the United Kingdom [GC], nos. 39665/98 and 40086/98, § 82, ECHR 2003-X; Jussila v. Finland [GC], no. 73053/01, § 30, ECHR 2006-XIV; and Blokhin v. Russia [GC], no. 47152/06, § 179, ECHR 2016).

78. The second and third criteria laid down in Engel are alternative and not necessarily cumulative. This does not exclude that a cumulative approach may be adopted where separate analysis of each criterion does not make it possible to reach a clear conclusion as to the existence of a criminal charge (see Ezeh and Connors, cited above, § 86; Jussila, cited above, § 31; and Blokhin, cited above, § 179.).

79. The Court has previously held that the offence set out in Article 20 § 2 of the Code of Administrative Offences should be classified as «criminal», regard being had to the general nature of the offence, and given that the purpose of the sanction is punitive and deterrent in nature, all of which is a characteristic of the criminal sphere (see Kasparov and Others, cited above, §§ 37-45; Mikhaylova v. Russia, no. 46998/08, §§ 57-69, 19 November 2015; and Kasparov and Others v. Russia (no. 2), no. 51988/07, § 43, 13 December 2016). As regards the offence under Article 19 § 3 of the Code, the Court noted that it was punishable by detention, which is generally indicative of an offence belonging to the criminal sphere, and that in view of its duration and manner of execution it attained the gravity of a criminal sanction (see Malofeyeva v. Russia, no. 36673/04, §§ 99-101, 30 May 2013; Nemtsov v. Russia, no. 1774/11, § 83, 31 July 2014; Navalnyy and Yashin, cited above, § 78; and Ezeh and Connors, cited above, §§ 69-130).

80. The Grand Chamber sees no reason to depart from the Chamber's conclusions and finds that Article 6 was applicable under its criminal limb to the seven sets of administrative proceedings in the present case.

B. Compliance

1. The parties' submissions

(a) The applicant

81. The applicant alleged that in all seven sets of administrative proceedings he had not been given a fair hearing. He complained that the courts had refused to call and examine the witnesses requested by him, and in five sets of proceedings they had refused to admit in evidence the video recordings of his arrest in evidence. Furthermore, the courts had not respected the principle of equality of arms, in that they had rejected the statements in the applicant's favour as false while giving weight to those of the police officers. The applicant claimed that by dismissing all evidence in his favour the domestic courts had placed an extreme and unattainable burden of proof on him as a defendant, and that the judgments were not based on acceptable assessment of the relevant facts. Moreover, the courts did not require the police to justify interference with the applicant's right to freedom of assembly. As regards two sets of proceedings — concerning the episodes of 9 May 2012 and 27 October 2012 — he formulated an additional complaint that the courts had discharged the function of the prosecution, in accordance with the administrative procedure, but contrary to the principles of equality of arms and independence of the tribunal. He also complained that in those two sets of proceedings the courts had modified the charges of their own motion, thus assuming the role of the prosecution.

(b) The Government

82. The Government maintained that the proceedings in the applicant's administrative cases had complied with Article 6 of the Convention. They argued that the applicant had been given a fair opportunity on each occasion to state his case and to have the relevant witnesses called and cross-examined. The Government contested the assertion that the domestic courts had taken on the function of the prosecution. They claimed that the administrative-offence case files had been prepared by the police, who had collected the evidence and had presented charges in writing, whereas the court had resolved the cases as an independent adjudicator. The Government considered that the video materials provided by the applicant were of limited evidentiary value and contended that it was in any event within the competence of the domestic courts to decide on the relevance and admissibility of particular items of evidence.

2. The Court's assessment

83. The Chamber made the following assessment of the applicant's complaint:

«69. The Court observes that the circumstances surrounding the applicant's arrest were disputed by the parties to the administrative proceedings in all seven cases. In the proceedings concerning the episode of 5 March 2012 the applicant claimed, in particular, that the two police officers who had drawn up the administrative offence report were not the same officers who had arrested him. In the proceedings concerning the episodes of 8 and 9 May 2012 and the evening of 24 February 2014 the applicant contested that the gatherings in question had caused a disturbance and denied that he had been given a warning or an order to disperse before being arrested. In two other sets of proceedings — concerning the episodes of 27 October 2012 and of 24 February 2014 at 12 noon — the applicant contested that there had been any public gathering at all within the meaning of the Public Events Act and claimed that he had been arrested without any warning or pretext. It follows that each set of proceedings involved a dispute over the key facts, and it was incumbent on the domestic courts to resolve these disputes in a fair and adversarial manner.»

70. The Court observes that in the proceedings concerning the episode of 5 March 2012 the Justice of the Peace examined only two police officers whose identity had been disputed by the applicant and refused to call other witnesses. However, the appeal court had justifiably found this evidence insufficient and had also examined a private individual — a journalist — who had been an eyewitness to the applicant's arrest. The latter had confirmed the police officers' identity. In addition, the same appeal court examined the video recording submitted by the applicant, and on the basis of all the evidence found the officers' identity established. The Court has no reason to find the manner in which the appeal court had assessed the evidence relating to the officers' identity arbitrary or manifestly unreasonable, and it notes that the applicant did not have any other grievances in relation to this set of proceedings.

71. By contrast, the courts in the six other sets of proceedings decided to base their judgments exclusively on the versions of events put forward by the police. They systematically failed to check the factual allegations made by the police, having refused the applicant's requests for additional evidence such as video recordings to be admitted, or for witnesses to be called, in the absence of any obstacles to doing so. Moreover, when the courts did examine witnesses other than the police officers, they automatically presumed bias on the part of all witnesses who had testified in the applicant's favour; on the contrary, the police officers were presumed to be parties with no vested interest.

72. The Court has already examined a number of cases concerning administrative proceedings against individuals charged with breaching rules of conduct of public events or with failing to obey police orders to disperse. It found that in those proceedings the Justices of the Peace had accepted the submissions of the police readily and unequivocally and had denied the applicants any opportunity to adduce any proof to the contrary. It held that in the dispute over the key facts underlying the charges where the only witnesses for the prosecution were the police officers who had played an active role in the contested events it was indispensable for the courts to use every reasonable opportunity to check their incriminating statements (see Kasparov and Others, § 64; Navalnyy and Yashin, § 83; and Frumkin, § 165, all cited above). Failure to do so ran contrary to the fundamental principles of criminal law, namely in dubio pro reo (see Frumkin, cited above, § 166, and the cases cited therein). It also found that by dismissing all evidence in the defendant's favour without justification the domestic courts had placed an extreme and unattainable burden of proof on the applicant, contrary to the basic requirement that the prosecution has to prove its case and to one of the fundamental principles of criminal law, namely in dubio pro reo (see Nemtsov, cited above, § 92).

73. The Court considers that the six sets of administrative proceedings in this case were all flawed in a similar way; they resulted in judicial decisions which were not based on an acceptable assessment of the relevant facts. Moreover, the courts did not require the police to justify the interference with the applicants' right to freedom of assembly, which included a reasonable opportunity to disperse when such an order is given (see Frumkin, cited above, § 166, and Nemtsov, cited above, § 93).

74. On the basis of the foregoing considerations the Court concludes that the administrative proceedings concerning both episodes of 8 May 2012, the episodes of 9 May and 27 October 2012, and both episodes of 24 February 2014, were all conducted in violation of his right to a fair hearing. In view of this finding, the Court does not consider it necessary to address the remainder of the applicants' complaints under Article 6 §§ 1 and 3 (d) of the Convention in respect of these six sets of proceedings.»

84. The Grand Chamber endorses the Chamber's reasoning and finds that there has been no violation of Article 6 § 1 of the Convention on account of the administrative proceedings concerning the events of 5 March 2012 (see paragraphs 17-18 above) and that there has been a violation of this provision on account of the administrative proceedings relating to the remaining six episodes, on 8 and 9 May and 27 October 2012 and on 24 February 2014 (see paragraphs 23-24, 28-30, 33-34 and 38-42 above). In view of this finding, the Grand Chamber does not consider it necessary to address the remainder of the applicant's complaints under Article 6 §§ 1 and 3 (d) of the Convention in respect of the latter six sets of proceedings.

IV. Alleged violation of Article 11 of the Convention

85. The applicant complained that his arrest on seven occasions in relation to his alleged participation in unauthorised public events and his detention and convictions for administrative offences had violated his right to freedom of peaceful assembly as guaranteed by Article 11 of the Convention, which reads as follows:

«1. Everyone has the right to freedom of peaceful assembly and to freedom of association with others, including the right to form and to join trade unions for the protection of his interests.»

2. No restrictions shall be placed on the exercise of these rights other than such as are prescribed by law and are necessary in a democratic society in the interests of national security or public safety, for the prevention of disorder or crime, for the protection of health or morals or for the protection of the rights and freedoms of others. This Article shall not prevent the imposition of lawful restrictions on the exercise of these rights by members of the armed forces, of the police or of the administration of the State.»

A. The Chamber judgment

86. The Chamber found that in all seven episodes there had been an interference with the applicant's right to freedom of assembly. It noted, in particular, that although the applicant had not intended to hold a march on 27 October 2012, or a public gathering in front of the courthouse at noon on 24 February 2014, the specific circumstances of those events were such as to fall within the scope of Article 11 of the Convention.

87. The Chamber found that the present case was identical to several other Russian cases where the Court had found violations of Article 11 of the Convention because the police had stopped and arrested protestors for the sole reason that their demonstration as such had not been authorised, the formal unlawfulness of the gathering being the main justification for the administrative charges. It stated that there was an indication of a practice existing in Russia whereby the police would interrupt such a gathering, or a perceived gathering, and arrest the participants as a matter of routine.

88. As regards the existence of a legitimate aim, the Chamber dispensed with examining this question because it considered that the measures had in any event been disproportionate to the aims put forward by the Government, namely the prevention of disorder or crime and the protection of the rights and freedoms of others. The Chamber held that even assuming that the applicant's arrests and administrative sentences had complied with domestic law and pursued a legitimate aim, these measures fell short of being proportionate to the declared aims. It noted that the Government had failed to demonstrate that there existed a «pressing social need» to interrupt the gatherings, arrest the applicant and, in particular, to sentence him on two occasions to a term of imprisonment, albeit a short one. Furthermore, the Chamber noted that the measures had a serious potential to have a chilling effect, by deterring future attendance at public gatherings and preventing an open political debate — an effect amplified by the fact that a well-known public figure had been targeted, whose arrest was bound to attract wide media coverage. The Chamber therefore held that there had been a violation of Article 11 in all seven episodes.

B. The parties' submissions

1. The applicant

89. The applicant maintained that the authorities had interfered with his right to freedom of peaceful assembly by interrupting the gatherings, or perceived gatherings, by arresting him and by imposing administrative liability for breaches of procedure in conducting public events or for non-compliance with police orders. As regards two occasions, he contested that the events in question had constituted a public gathering. First, on 27 October 2012 he had been arrested on the pretext that he was holding a march, whereas he had merely been walking away from the venue of a static demonstration. Secondly, on 24 February 2014 at 12 noon he had been arrested while waiting in front of the court-house because he wished to attend the delivery of the judgment in a high-profile case. This gathering, if classified as one, could not have been foreseen or notified to the authorities, and it caused no disturbance which would have merited its dispersal, arrests or the ensuing prosecution.

90. He accepted that on 5 March 2012, twice on 8 May 2012, on 9 May 2012 and once on 24 February 2014 (in the evening) he had taken part in political gatherings which had not been notified to the authorities. However, he considered that in view of their immediate connection with current affairs, their small scale, and the absence of risk to public order, the authorities could be expected to show tolerance for these gatherings. According to the applicant, on each of these seven occasions the authorities' response had been unlawful, devoid of a legitimate aim and grossly disproportionate, in violation of Article 11 of the Convention.

91. In his oral pleadings the applicant submitted that it was extremely difficult to obtain authorisations for public events organised by the opposition, especially at a suitable time and location. In particular, he alleged that it was impossible for him to organise any public event in the city centre of Moscow or St Petersburg, since all notifications were systematically rejected with no appropriate alternative proposals as required by the domestic law.

92. The applicant disputed the assertion that he had shown disobedience to police orders, as well as the very fact of receiving orders; he also denied having shouted slogans, obstructed the traffic or pedestrian walkways or breached public order.

2. The Government

93. The Government stated that on all seven occasions there had been a public gathering subject to notification, and accepted that the dispersal of the persons gathering and the law-enforcement measures against the applicant had constituted an interference with the right to freedom of peaceful assembly.

94. The Government considered that the interference with the applicant's freedom of peaceful assembly had complied with domestic law and was necessary «for the prevention of disorder or crime» and «for the protection of the rights and freedoms of others». They claimed that on all seven occasions the applicant had attempted to conduct unauthorised public gatherings, which the police had lawfully intercepted, and that the competent courts had justifiably found him guilty of administrative offences. They did not consider that on any of these occasions there had been special circumstances absolving the protestors from compliance with the requirement of prior notification of their assembly. They gave examples of other, lawful public events in which the applicant had participated without any interference. They challenged the applicant's allegations that those assemblies had not caused any noise or nuisance, given the size of the groups at issue and the presence of the media. In particular, on 27 October 2012 (the fifth occasion) he held a march which had obstructed traffic and, contrary to what the applicant suggested, «it was unlikely» that some of the other events «did [not] produce any noise and cause any nuisance to the pedestrians» in view of the number of people participating, their locations and time (notably the first on 5 March 2012 and the last two on 27 February 2014). They also challenged the applicant's submission that he did not obstruct traffic in the seventh episode.

95. Finally, they considered that the administrative sanctions had been proportionate, regard being had to the persistent and deliberate character of his offences. They indicated that the increased amounts of the fines to which the applicant was sentenced on 27 October 2012 and on 24 February 2014 were due to the legislative increase of the fines provided by Article 20 § 2 of the Code.

96. The Government considered that at least on two occasions the authorities had shown a considerable degree of tolerance towards unlawful gatherings. In particular, on 5 March 2012 the police did not arrest the applicant until 10.45 p.m. whereas the authorised meeting had finished at 9 p.m.; likewise, on 8 May 2012 the protestors had been able to go on «walkabouts» for a long time before the police decided to intercept them.

97. The Government stated that in the Chamber judgment the Court had not been called upon to establish the existence of the practice of interference with public assemblies in Russia, and that the thirteen examples on which the Court had relied were not representative or sufficient to demonstrate such a practice. They also pointed out that in thirteen Member States the failure to give a prior notification of an assembly or to comply with the restrictions imposed on the assembly's location or time could by itself justify the dispersal of an assembly, according to the comparative study carried out for Lashmankin and Others (cited above, § 324).

C. The Grand Chamber's assessment

1. Applicability of Article 11 of the Convention and the existence of an interference

(a) General principles

98. The Court reiterates that the right to freedom of assembly is a fundamental right in a democratic society and, like the right to freedom of expression, is one of the foundations of such a society. Thus, it should not be interpreted restrictively (see Kudrevièius and Others v. Lithuania [GC], no. 37553/05, § 91, ECHR 2015, and Taranenko v. Russia, no. 19554/05, § 65, 15 May 2014). To avert the risk of a restrictive interpretation, the Court has refrained from formulating the notion of an assembly, which it regards as an autonomous concept, or exhaustively listing the criteria which would define it. It has specified in relevant cases that the right to freedom of assembly covered both private meetings and meetings in public places, whether static or in the form of a procession; in addition, it can be exercised by individual participants and by the persons organising the gathering (see Kudrevièius and Others, cited above, § 91, with further references, and Lashmankin and Others, cited above, § 402). It has also emphasised that Article 11 of the Convention only protects the right to «peaceful assembly», a notion which does not cover gatherings where the organisers and participants have violent intentions. The guarantees of Article 11 therefore apply to all gatherings except those where the organisers and participants have such intentions, incite violence or otherwise reject the foundations of a democratic society (see Kudrevièius and Others, cited above, § 92, with further references).

99. Thus, the question of whether a gathering falls within the autonomous concept of «peaceful assembly» in paragraph 1 of Article 11 and the scope of protection afforded by that provision is independent of whether that gathering was conducted in accordance with a procedure provided for by the domestic law. It is only once the Court has concluded that a gathering falls within the scope of protection that its classification and regulation under national law have a bearing on the Court's assessment. Those elements are relevant for the ensuing question of the State's negative obligations, namely whether a restriction on the protected freedom is justified under paragraph 2, as well as for an assessment of the State's positive obligations, i.e. whether the latter has struck a fair balance between the competing interests at stake.

100. In this connection, the Court deems it useful to reiterate that notification, and even authorisation procedures, for a public event do not in general encroach upon the essence of the right under Article 11 of the Convention, as long as the purpose of regulating the assembly is to allow the authorities to take reasonable and appropriate measures in order to guarantee its smooth conduct (see Kudrevièius and Others, cited above, § 147, with further references, quoted at paragraph 128 below). It has, however, also held that the enforcement of such rules cannot become an end in itself (ibidem, § 150, quoted at paragraph 128 below). It follows that a peaceful gathering may be of such a nature that making it permissible only subject to conditions of prior notification and/or authorisation may in itself be found disproportionate for the purposes of Article 11 of the Convention.

101. The Court has emphasised that the freedom of assembly provided for in Article 11 is closely linked with the freedom of expression guaranteed by Article 10, as the protection of personal opinions, secured by the latter, is one of the objectives of freedom of peaceful assembly as enshrined in Article 11. According to its settled case-law, a complaint about one's arrest in the context of a demonstration falls to be examined under Article 11 of the Convention on the basis that Article 10 is to be regarded as a lex generalis in relation to Article 11, which is a lex specialis (see Ezelin v. France, 26 April 1991, § 35, Series A no. 202). One of the distinctive criteria noted by the Court is that in the exercise of the right to freedom of assembly the participants would not only be seeking to express their opinion, but to do so together with others (see Primov and Others v. Russia, no. 17391/06, § 91, 12 June 2014).

102. At the same time, the Court has recognised that in the sphere of political debate the guarantees of Articles 10 and 11 are often complementary (see Primov and Others, cited above, § 92). Notwithstanding its autonomous role and particular sphere of application, Article 11 must also be considered in the light of Article 10, where the aim of the exercise of freedom of assembly is the expression of personal opinions, as well as the need to secure a forum for public debate and the open expression of protest (see Kudrevièius and Others, cited above, § 86, with further references). Thus, for instance, where a group of people held a picket in front of a regional court and was subsequently found administratively liable and fined for having breached the procedure for organising and holding a public assembly, the Court has considered that the administrative prosecution amounted to an interference with the applicant's right to freedom of assembly, interpreted in the light of his right to freedom of expression (see Sergey Kuznetsov v. Russia, no. 10877/04, § 36, 23 October 2008). The link between Article 10 and Article 11 is particularly relevant where the authorities have interfered with the right to freedom of peaceful assembly in reaction to the views held or statements made by participants in a demonstration or members of an association (see, for example, Stankov and the United Macedonian Organisation Ilinden v. Bulgaria, nos. 29221/95 and 29225/95, § 85, ECHR 2001-IX).

103. The Court reiterates that an interference with the right to freedom of assembly does not need to amount to an outright ban, legal or de facto, but can consist in various other measures taken by the authorities. The term «restrictions» in Article 11 § 2 must be interpreted as including both measures taken before or during a gathering and those, such as punitive measures, taken afterwards (see Ezelin, cited above, § 39; Kasparov and Others, cited above, § 84; Primov and Others, cited above, § 93; and Nemtsov, cited above, § 73). For instance, a prior ban can have a chilling effect on those who may intend to participate in a rally and thus amount to an interference, even if the rally subsequently proceeds without hindrance on the part of the authorities. A refusal to allow an individual to travel for the purpose of attending a meeting amounts to an interference. So too do measures taken by the authorities during a rally, such as dispersal of the rally or the arrest of participants, and penalties imposed for having taken part in a rally (see Kasparov and Others, cited above, § 84, with further references).

(b) Application of these principles in the present case

104. The Court takes note of the Government's allegation that the applicant had denied having taken part in an assembly on some of the occasions in question. Nevertheless, on each of the seven occasions he was held liable for an administrative offence: in five episodes under Article 20 § 2 of the Code of Administrative Offences, pursuant to which a breach of the established procedure for the conduct of public gatherings, meetings, demonstrations, marches or pickets constituted an offence; and on two occasions he was found guilty of disobeying a lawful order by the police, in breach of Article 19 § 3.

105. Having regard to the parties' submissions concerning the nature of the different events at issue and the extent of the applicant's involvement in them, the Court will consider the particular features of each respective episode.

106. The political rally at which the applicant and other participants (about 500 people) refused to leave the venue after the end of the authorised time slot was a continuation of a meeting notified under the Public Events Act (see paragraphs 13-14 above). It undoubtedly constituted an assembly within the meaning of Article 11. His arrest, transfer to the police station and the ensuing administrative conviction constituted an interference with the right to freedom of peaceful assembly under Article 11 § 2 of the Convention.

(ii) The second, third and fourth episode (8 and 9 May 2012)

107. The applicant was arrested three times during «walkabout» gatherings held in public as a form of protest (see paragraphs 19-21 and 25 above). While he asserted that the «walkabouts» were not meetings or marches, or other types of gatherings subject to notification under the Public Events Act, he accepted that those gatherings were a form of expression chosen by a group of opposition supporters to show their discontent with the renewal of Mr Putin's presidential mandate. The applicant did not contest his participation in those gatherings.

108. The Court observes that the «walkabouts» in question involved groups of persons who acted in a coordinated and purposeful way, in this particular instance for political purposes; these gatherings numbered approximately 170, 50 and 50-100 people respectively, and they were peaceful. Having regard to the purpose and the format of the «walkabouts», namely the expression of personal opinions by a group of people, the Court considers that they fell within the notion of «assembly» contained in Article 11. The applicant intended to take part in those public gatherings and has never denied it; even if he did not consider them «marches» or «meetings» subject to notification under the applicable national law, he had been exercising his right to freedom of assembly under Article 11 of the Convention. In the Court's view, his arrests, transfer to a police station, detention and the ensuing sanctions constituted «a restriction», within the meaning of the second paragraph of Article 11, and thus an interference with his right to freedom of peaceful assembly as protected by the first paragraph of this Article.

(iii) The fifth and the sixth episodes (27 October 2012 and 24 February 2014 noon)

109. In these two episodes the applicant had contested that the conduct imputed to him constituted a public gathering under the Public Events Act as alleged by the authorities. In the fifth episode, the applicant took part in a stationary demonstration prior to being arrested. The arrest and charges, as transpires from the police reports and the domestic courts' judgments, did not relate to the stationary demonstration itself, but to what happened afterwards: the applicant was leaving the venue, accompanied by a group of about 25-30 people, including journalists, and their movement was described as an unauthorised march (see paragraphs 31-32 above). The Court finds that irrespective of whether such conduct could in principle amount to a public event within the meaning of Russian law, in the specific circumstances of this episode and for the purpose of deciding on the applicability of Article 11 of the Convention, it cannot be separated from the applicant's participation in the stationary demonstration. Accordingly, even if the applicant did not intend to hold the march imputed to him, there was still a link between the measures taken against him and his exercise of the right to freedom of assembly (see Navalnyy and Yashin, cited above, § 52; and, mutatis mutandis, Kasparov and Others, cited above, § 85, and Kasparov and Others (no. 2), cited above, § 27).

110. In the sixth episode, approximately 150 persons were present outside the courthouse for the purpose of attending a court hearing; the applicant, with other activists, was not allowed to enter and waited outside, thus forming a gathering which, in the authorities' view, was unlawful on the grounds of lack of authorisation (see paragraph 35 above). In making its assessment on the latter event, the Chamber held, inter alia:

«45. As regards the events in front of the court-house on 24 February 2014 at 12 noon, the Court notes that the applicant and other members of the public went to the Zamoskvoretskiy District Court intending to attend the pronouncement of the judgment in a criminal case which they considered to be political. By appearing at the hearing they meant to demonstrate the involvement of civil society and its solidarity with the activists, whom they regarded as political prisoners. The common cause which brought these people to the court-house — to express personal involvement in a matter of public importance — distinguished this unintended gathering from a random agglomeration of individuals each pursuing their own cause, such as a queue to enter a public building. It is also to be distinguished from a situation where a passer-by gets accidentally mixed up with a demonstration and may be mistaken for someone taking part in it (see Kasparov and Others, cited above, § 72). The Court reiterates that Article 11 of the Convention covers both private meetings and meetings in public places (see Kudrevièius and Others v. Lithuania [GC], no. 37553/05, § 91, ECHR 2015), and that the protection of personal opinions is one of the objectives of freedom of peaceful assembly as enshrined in Article 11 of the Convention (see Ezelin v. France, 26 April 1991, § 37, Series A no. 202). The Court therefore finds that in this episode there has been an interference with the applicant's right to freedom of assembly...»

111. The Grand Chamber doubts that, having regard to the Russian legislation, the applicant could have thought that by turning up for a public court hearing he was participating in a public event that was subject to advance notification. Whilst it is not bound by the legal qualification under Russian law of the event at noon on 24 February 2014, the Grand Chamber, endorsing the Chamber's reasoning above, finds that the applicant's intention and his actual conduct were covered by the notion of «peaceful assembly» in Article 11 § 1 and thus fell within the scope of protection afforded by this provision.

112. The Court therefore finds that the applicant's arrests, transfer to a police station and the ensuing sanctions on these two occasions constituted an interference with the right to freedom of peaceful assembly under Article 11 § 2.

113. The applicant was arrested at a spontaneous stationary demonstration of about 150 people, held in response to the judgment in the «Bolotnaya» case pronounced earlier that day. The applicant has not denied his intention to participate in this gathering (see paragraph 37 above). The Court has no doubt that this event constituted an assembly within the meaning of Article 11, and considers that the applicant's conduct fell within the ambit of this provision. Accordingly, the dispersal of the gathering and the applicant's arrest, transfer to a police station, detention and the administrative sanctions constituted an interference with his right of peaceful assembly under Article 11 § 2 of the Convention.

2. Whether the interference was justified

(a) Prescribed by law

(i) General principles as regards lawfulness

114. The relevant principles were summarised in Kudrevièius and Others (cited above, §§ 108-10):

«108. The Court reiterates its case-law to the effect that the expressions 'prescribed by law' and 'in accordance with the law' in Articles 8 to 11 of the Convention not only requires that the impugned measure should have a legal basis in domestic law, but also refers to the quality of the law in question, which should be accessible to the person concerned and foreseeable as to its effects (see, among other authorities, Rotaru v. Romania [GC], no. 28341/95, § 52, ECHR 2000-V; VgT Verein gegen Tierfabriken v. Switzerland, no. 24699/94, § 52, ECHR 2001-VI; Gawêda v. Poland, no. 26229/95, § 39, ECHR 2002-II; Maestri v. Italy [GC], no. 39748/98, § 30, ECHR 2004-I; Vyerentsov, cited above, § 52; Gorzelik and Others v. Poland [GC], no. 44158/98, §§ 64-65, ECHR 2004-I; and Sindicatul ' Pãstorul cel Bun' v. Romania [GC], no. 2330/09, § 153, ECHR 2013 (extracts)).»

109. In particular, a norm cannot be regarded as a 'law' unless it is formulated with sufficient precision to enable the citizen — if need be, with appropriate advice — to foresee, to a degree that is reasonable in the circumstances, the consequences which a given action may entail (see, for example, Djavit An, cited above, § 65). Experience shows, however, that it is impossible to attain absolute precision in the framing of laws, particularly in fields in which the situation changes according to the prevailing views of society (see, among other authorities, Ezelin, cited above, § 45). In particular, the consequences of a given action need not be foreseeable with absolute certainty: experience shows this to be unattainable. Again, whilst certainty is highly desirable, it may bring in its train excessive rigidity and the law must be able to keep pace with changing circumstances. Accordingly, many laws are inevitably couched in terms which, to a greater or lesser extent, are vague and whose interpretation and application are questions of practice (see, among other authorities, Sunday Times v. the United Kingdom (no. 1), 26 April 1979, § 49, Series A no. 30; Rekvényi v. Hungary [GC], no. 25390/94, § 34, ECHR 1999-III; Ziliberberg, decision cited above; Galstyan, cited above, § 106; and Primov and Others, cited above, § 125).

110. The role of adjudication vested in the national courts is precisely to dissipate such interpretational doubts as may remain; the Court's power to review compliance with domestic law is thus limited, as it is primarily for the national authorities, notably the courts, to interpret and apply domestic law (see Kruslin v. France, 24 April 1990, § 29, Series A, no. 176-A; Kopp v. Switzerland, 25 March 1998, § 59, Reports 1998-II; VgT Verein gegen Tierfabriken, cited above, § 52; Mkrtchyan v. Armenia, no. 6562/03, § 43, 11 January 2007; and Vyerentsov, cited above, § 54). Moreover, the level of precision required of domestic legislation — which cannot in any case provide for every eventuality — depends to a considerable degree on the content of the instrument in question, the field it is designed to cover and the number and status of those to whom it is addressed (see Vogt v. Germany, 26 September 1995, § 48, Series A no. 323, and Rekvényi , cited above, § 34).»

115. The Court also reiterates that for domestic law to meet the qualitative requirements, it must afford a measure of legal protection against arbitrary interferences by public authorities with the rights guaranteed by the Convention. In matters affecting fundamental rights it would be contrary to the rule of law, one of the basic principles of a democratic society enshrined in the Convention, for legal discretion granted to the executive to be expressed in terms of an unfettered power. Consequently, the law must indicate with sufficient clarity the scope of any such discretion and the manner of its exercise (see, among other authorities, Hasan and Chaush v. Bulgaria [GC], no. 30985/96, § 84, ECHR 2000-XI; Maestri v. Italy [GC], no. 39748/98, § 30, ECHR 2004-I; and Lashmankin and Others, cited above, § 411).

(ii) Application of these principles in the present case

116. The Court notes, firstly, that in the first four episodes the authorities acted under section 16 of the Public Events Act which provided for the ending of a public event on the grounds of a deliberate breach by the organiser of the procedure for the conduct of public events. From June 2012 the authorities could also end a public event specifically for non-compliance with the notification requirement, and this ground was applicable to the fifth and the subsequent episodes. Both grounds for the ending of public events appear to have been alternative rather than cumulative in relation to the occurrence of a genuine threat, which was also a specified ground. As regards the administrative sanctions, they were based on Articles 20 § 2 and 19 § 3 of the Code of Administrative Offences (see paragraphs 44 to 46 above). The measures taken against the applicant could therefore be said to have had a basis in domestic law.

117. On the other hand, the circumstances in the present case suggest that, because of the overly broad nature of the aforementioned legal provisions, the foreseeability of their application could be called into question. In the absence of criteria distinguishing an informal gathering from a public event subject to official notification, the police and the domestic courts adopted an interpretation which extended the formal requirement to a very wide variety of loosely defined situations. Thus, in the fifth episode the applicant was penalised for having been followed by a group of people after he had left a stationary demonstration, as their movement had been intercepted by the police as amounting to an «unlawful march». In the sixth episode the applicant had found himself amidst a group of activists in front of the courthouse because they had been denied entry to the court hearing. The requirement on the latter two occasions that such conduct should have been subject to advance notification cannot reasonably be viewed as having been foreseeable, even under the most extensive interpretation of the Public Events Act.

118. The existing legal framework thus afforded the executive authorities wide discretion in deciding what behaviour constituted a public event. In the exercise of this discretion the police had power to end the event — and this included through administrative law-enforcement measures, such as arrest, transfer to a police station and pre-trial detention — for the sole reason that the notification procedure had not been complied with, even in the absence of any nuisance. Stressing the importance of adequate safeguards against arbitrary interferences by public authorities with the right to freedom of assembly, the Court cannot but note the broad terms used in the relevant provisions of section 2 of the Public Events Act defining the notion of «public event», the broad scope of the attendant duty of notification of such an event under sections 5 and 7 of the Act and the broad definition of the offence in Articles 19 § 3 and 20 § 2 of the Code of Administrative Offences, applicable to any failure to observe that duty (see paragraphs 44 to 46 above). Having regard also to the nature of the impugned events in the instant case, the Court finds reason to doubt that the manner of application of the relevant law was sufficiently foreseeable to meet the quality requirement inherent in the autonomous notion of lawfulness under paragraph 2 of Article 11. This doubt is compounded by the fact that on each occasion the authorities interrupted the applicant's exercise of freedom of assembly by arresting and detaining him in circumstances at variance with Article 5 § 1 of the Convention (see paragraph 72 above).

119. However, considering that the law in question raises important questions extending beyond a mere analysis of its quality and foreseeability, the Court finds it more appropriate to incorporate that analysis in the broader proportionality assessment to be carried out under the necessity test below, i.e. in an extended review of whether the discretion enjoyed by the authorities in this area was accompanied by adequate safeguards against abuse (see paragraphs 148 to 150 below).

(b) Whether the impugned interference pursued a legitimate aim — prevention of disorder or crime and the protection of the rights and freedoms of others

(i) The Court's case-law as regards a legitimate aim

120. In the Merabishvili judgment (see Merabishvili v. Georgia [GC], no. 72508/13, 28 November 2017) the Court conducted an overview of cases in which it had specifically addressed the question whether an interference pursued a legitimate aim. It found that even though the legitimate aims and grounds set out in the restriction clauses in the Convention are exhaustive, they were also broadly defined and had been interpreted with a degree of flexibility. Respondent Governments normally have a relatively easy task in persuading the Court that the interference pursued a legitimate aim, even when the applicants cogently argue that it actually pursued an unavowed ulterior purpose. The Court has indeed itself recognised that in most cases it deals with the point summarily. Cases in which the Court has voiced doubts about the cited aim without ruling on the issue or has rejected one or more of the cited aims were few and far between, and the cases in which it has found a breach of the respective Article purely owing to the lack of a legitimate aim are rarer still. The real focus of the Court's scrutiny has rather been on the ensuing and closely connected issue: whether the restriction is necessary or justified, that is, based on relevant and sufficient reasons and proportionate to the pursuit of the aims or grounds for which it is authorised. Those aims and grounds are the benchmarks against which necessity or justification is measured (see Merabishvili, cited above, §§ 294-302).

121. The Court is mindful that under its well-established case-law, in proceedings originating in an individual application under Article 34 of the Convention its task is not to review domestic law in the abstract but to determine whether the way in which it was applied to the applicant gave rise to a breach of the Convention (see Perinçek v. Switzerland [GC], no. 27510/08, § 136, ECHR 2015, with references). Therefore in verifying the existence of a legitimate aim in a particular case the Court examines the purpose of the legislative provision in question taking into account its implementation in the applicants' concrete case.

122. With the view to its examination of the present case, the Court also finds it noteworthy that there are certain differences in the wording of the permissible grounds for restriction of rights as set out in various Convention Articles (see Perinçek , cited above, §§ 146-51). It has concluded, albeit in the context of Article 10, that since the words used in the English text appear to be only capable of a narrower meaning, the expressions «the prevention of disorder» and «la défense de l'ordre» in the English and French texts of Article 10 § 2 can best be reconciled by being read as having the less extensive meaning (see Perinçek , cited above, § 151). The same must hold true for Article 11 § 2, which contains the same words in their respective language versions, since the Convention must be read as a whole, and interpreted in such a way as to promote internal consistency and harmony between its various provisions (see Stec and Others v. the United Kingdom (dec.) [GC], nos. 65731/01 and 65900/01, § 48, ECHR 2005-X).

(ii) Legitimate aims in the present case

123. Turning to the existence of a legitimate aim, the Court will examine whether the applicant's arrest, detention and conviction of administrative offences pursued the legitimate aims of prevention of disorder or crime and the protection of the rights and freedoms of others, as claimed by the Government.

124. In this regard the Court notes, in particular, that the fifth arrest took place as the applicant was walking away from the venue of a stationary demonstration that he had just completed and a group of people, including journalists, followed him. The authorities qualified this as an «unauthorised march» although the applicant had not manifested any intention to lead a march or to do anything apart from merely walking down the street while leaving the venue (see paragraph 32 above). In the given context the applicant could not have foreseen that his conduct would be perceived as a public event imputed to him by the authorities. In fact, this group was neither formed on his initiative, nor for that matter could it be regarded as disruptive, since it was stated that the applicant and the other persons were walking on the pavement, and no evidence to the contrary was submitted to the Court.

125. In the sixth episode the authorities decided that a group of people waiting to enter a court hearing constituted an unauthorised «public gathering» (see paragraph 35 above). It may be understood from the Government's submissions that after some time waiting outside the court certain members of the public began to shout political slogans. However, no evidence was submitted to the Court that the applicant did so, or that he had otherwise demonstrated an intention to hold a political rally outside the court. Nothing in the case file suggests that before coming to the court hearing the persons outside the courthouse had expected to be denied entry, or that they were prepared to hold a demonstration if that happened. Moreover, it appears that the area outside the court building was in any event cordoned off and was obstructed by police vans, and that the persons waiting outside the cordon did not cause any additional impediment to the traffic.

126. The Court is therefore not satisfied that on the fifth and the sixth occasions the impugned measures taken against the applicant pursued any legitimate aim for the purposes of Article 11 § 2. For this reason alone there has been a violation of Article 11 in respect of each of these two episodes.

127. As regards the remaining five episodes, the Court notes that the relevant arrests took place during public events conducted without notification (the second, the third, the fourth and the seventh episodes) or after the end of the authorised time slot (the first episode). All of these events were peaceful gatherings which caused hardly any disturbance (see paragraphs 14, 19-21, 25 and 37 above). The Court seriously doubts that any legitimate aim provided for in Article 11 § 2 was pursued, but sees no need to reach a firm conclusion on this point, considering that the interference was in any event not «necessary» for the reasons set out below.

(c) Whether the disputed restrictions on the five remaining occasions were necessary in a democratic society

(i) Principles in the Court's case-law

128. In examining the necessity of the impugned interference with the right to freedom of assembly in the instant case, the Court will have regard to the principles summarised in Kudrevièius and Others (cited above, §§ 142-60; and recently quoted in Lashmankin and Others (cited above, § 412):

(\alpha) General

«142. The right to freedom of assembly, one of the foundations of a democratic society, is subject to a number of exceptions which must be narrowly interpreted and the necessity for any restrictions must be convincingly established. When examining whether restrictions on the rights and freedoms guaranteed by the Convention can be considered 'necessary in a democratic society' the Contracting States enjoy a certain but not unlimited margin of appreciation (see Barraco, cited above, § 42). It is, in any event, for the Court to give a final ruling on the restriction's compatibility with the Convention and this is to be done by assessing the circumstances of a particular case (see Rufi Osmani and Others v. the former Yugoslav Republic of Macedonia (dec.), no. 50841/99, ECHR 2001-X, and Galstyan, cited above, § 114).»

143. When the Court carries out its scrutiny, its task is not to substitute its own view for that of the relevant national authorities but rather to review under Article 11 the decisions they took. This does not mean that it has to confine itself to ascertaining whether the State exercised its discretion reasonably, carefully and in good faith; it must look at the interference complained of in the light of the case as a whole and determine, after having established that it pursued a 'legitimate aim', whether it answered a 'pressing social need' and, in particular, whether it was proportionate to that aim and whether the reasons adduced by the national authorities to justify it were 'relevant and sufficient' (see Coster v. the United Kingdom [GC], no 24876/94, § 104, 18 January 2001; Ashughyan v. Armenia, no. 33268/03, § 89, 17 July 2008; S. and Marper v. the United Kingdom [GC], nos. 30562/04 and 30566/04, § 101, ECHR 2008; Barraco, cited above, § 42; and Kasparov and Others, cited above, § 86). In so doing, the Court has to satisfy itself that the national authorities applied standards which were in conformity with the principles embodied in Article 11 and, moreover, that they based their decisions on an acceptable assessment of the relevant facts (see Rai and Evans, decision cited above, and Gün and Others, cited above, § 75; see also United Communist Party of Turkey and Others v. Turkey, 30 January 1998, § 47, Reports 1998-I, and Gerger v. Turkey [GC], no. 24919/94, § 46, 8 July 1999).

144. The proportionality principle demands that a balance be struck between the requirements of the purposes listed in paragraph 2 on the one hand, and those of the free expression of opinions by word, gesture or even silence by persons assembled on the streets or in other public places, on the other (see Rufi Osmani and Others, decision cited above; Skiba, decision cited above; Fáber , cited above, § 41; and Taranenko, cited above, § 65).

145. Freedom of assembly as enshrined in Article 11 of the Convention protects a demonstration that may annoy or cause offence to persons opposed to the ideas or claims that it is seeking to promote (see Stankov and the United Macedonian Organisation Ilinden, cited above, § 86). Any measures interfering with freedom of assembly and expression other than in cases of incitement to violence or rejection of democratic principles — however shocking and unacceptable certain views or words used may appear to the authorities — do a disservice to democracy and often even endanger it (see Güneri and Others v. Turkey, nos. 42853/98, 43609/98 and 44291/98, § 76, 12 July 2005; Sergey Kuznetsov, cited above § 45; Alekseyev, cited above, § 80; Fáber , cited above, § 37; Gün and Others, cited above, § 70; and Taranenko, cited above, § 67).

146. The nature and severity of the penalties imposed are also factors to be taken into account when assessing the proportionality of an interference in relation to the aim pursued (see Öztürk v. Turkey [GC], no. 22479/93, § 70, ECHR 1999-VI; Rufi Osmani and Others, decision cited above; and Gün and Others, cited above, § 82). Where the sanctions imposed on the demonstrators are criminal in nature, they require particular justification (see Rai and Evans, decision cited above). A peaceful demonstration should not, in principle, be rendered subject to the threat of a criminal sanction (see Akgöl and Göl v. Turkey, nos. 28495/06 and 28516/06, § 43, 17 May 2011), and notably to deprivation of liberty (see Gün and Others, cited above, § 83). Thus, the Court must examine with particular scrutiny the cases where sanctions imposed by the national authorities for non-violent conduct involve a prison sentence (see Taranenko, cited above, § 87).»

(\beta) The requirement of prior authorisation

«147. It is not, in principle, contrary to the spirit of Article 11 if, for reasons of public order and national security a High Contracting Party requires that the holding of meetings be subject to authorisation (see Oya Ataman, cited above, § 37; Bukta and Others v. Hungary, no. 25691/04, § 35, ECHR 2007-III; Balçýk and Others v. Turkey, no. 25/02, § 49, 29 November 2007; Nurettin Aldemir and Others v. Turkey, nos. 32124/02, 32126/02, 32129/02, 32132/02, 32133/02, 32137/02 and 32138/02, § 42, 18 December 2007; Éva Molnár , cited above, § 35; Karatepe and Others v. Turkey, nos. 33112/04, 36110/04, 40190/04, 41469/04 and 41471/04, § 46, 7 April 2009; Skiba, decision cited above; Çelik v. Turkey (no. 3), no. 36487/07, § 90, 15 November 2012; and Gün and Others, cited above, §§ 73 and 80). Indeed, the Court has previously considered that notification, and even authorisation procedures, for a public event do not normally encroach upon the essence of the right under Article 11 of the Convention as long as the purpose of the procedure is to allow the authorities to take reasonable and appropriate measures in order to guarantee the smooth conduct of any assembly, meeting or other gathering (see Sergey Kuznetsov, cited above, § 42, and Rai and Evans, decision cited above). Organisers of public gatherings should abide by the rules governing that process by complying with the regulations in force (see Primov and Others, cited above, § 117).»

148. Prior notification serves not only the aim of reconciling the right of assembly with the rights and lawful interests (including the freedom of movement) of others, but also the aim of preventing disorder or crime. In order to balance these conflicting interests, the institution of preliminary administrative procedures appears to be common practice in member States when a public demonstration is to be organised (see Éva Molnár , cited above, § 37, and Berladir and Others v. Russia, no. 34202/06, § 42, 10 July 2012). However, regulations of this nature should not represent a hidden obstacle to freedom of peaceful assembly as protected by the Convention (see Samüt Karabulut v. Turkey, no. 16999/04, § 35, 27 January 2009, and Berladir and Others, cited above, § 39).

149. Since States have the right to require authorisation, they must be able to impose sanctions on those who participate in demonstrations that do not comply with such requirement (see Ziliberberg, decision cited above; Rai and Evans, decision cited above; Berladir and Others, cited above, § 41; and Primov and Others, cited above, § 118). At the same time, the freedom to take part in a peaceful assembly is of such importance that a person cannot be subject to a sanction — even one at the lower end of the scale of disciplinary penalties — for participation in a demonstration which has not been prohibited, so long as that person does not himself commit any reprehensible act on such an occasion (see Ezelin, cited above, § 53; Galstyan, cited above, § 115; and Barraco, cited above, § 44). This is true also when the demonstration results in damage or other disorder (see Taranenko, cited above, § 88).

150. An unlawful situation, such as the staging of a demonstration without prior authorisation, does not necessarily justify an interference with a person's right to freedom of assembly (see Cisse v. France, no. 51346/99, § 50, ECHR 2002-III; Oya Ataman, cited above, § 39; Barraco, cited above, § 45; and Skiba, decision cited above). While rules governing public assemblies, such as the system of prior notification, are essential for the smooth conduct of public demonstrations, since they allow the authorities to minimise the disruption to traffic and take other safety measures, their enforcement cannot become an end in itself (see Primov and Others, cited above, § 118). In particular, where demonstrators do not engage in acts of violence it is important for the public authorities to show a certain degree of tolerance towards peaceful gatherings if the freedom of assembly guaranteed by Article 11 of the Convention is not to be deprived of all substance (see Oya Ataman, cited above, § 42; Bukta and Others, cited above, § 37; Nurettin Aldemir and Others, cited above, § 46; Ashughyan, cited above, § 90; Éva Molnár , cited above, § 36; Barraco, cited above, § 43; Berladir and Others, cited above, § 38; Fáber , cited above, § 47; Ýzci v. Turkey, no. 42606/05, § 89, 23 July 2013; and Kasparov and Others, cited above, § 91).

151. The absence of prior authorisation and the ensuing 'unlawfulness' of the action do not give carte blanche to the authorities; they are still restricted by the proportionality requirement of Article 11. Thus, it should be established why the demonstration was not authorised in the first place, what the public interest at stake was, and what risks were represented by the demonstration. The method used by the police for discouraging the protesters, containing them in a particular place or dispersing the demonstration is also an important factor in assessing the proportionality of the interference (see Primov and Others, cited above, § 119). Thus, the use by the police of pepper spray to disperse an authorised demonstration was found to be disproportionate, even though the Court acknowledged that the event could have disrupted the flow of traffic (see Oya Ataman, cited above, §§ 38-44).

152. In the case of Bukta and Others (cited above, §§ 35 and 36), the Court held that in special circumstances where a spontaneous demonstration might be justified, for example in response to a political event, to disperse that demonstration solely because of the absence of the requisite prior notice, without any illegal conduct on the part of the participants, might amount to a disproportionate restriction on their freedom of peaceful assembly.

153. The Court has also clarified that the principle established in the case of Bukta and Others cannot be extended to the point where the absence of prior notification of a spontaneous demonstration can never be a legitimate basis for crowd dispersal. The right to hold spontaneous demonstrations may override the obligation to give prior notification of public assemblies only in special circumstances, namely if an immediate response to a current event is warranted in the form of a demonstration. In particular, such derogation from the general rule may be justified if a delay would have rendered that response obsolete (see Éva Molnár , cited above, §§ 37-38, and Skiba, decision cited above).

154. Furthermore, it should be pointed out that even a lawfully authorised demonstration may be dispersed, for example when it turns into a riot (see Primov and Others, cited above, § 137).»

(\gamma) Demonstrations and disruption to ordinary life

«155. Any demonstration in a public place may cause a certain level of disruption to ordinary life, including disruption of traffic (see Barraco, cited above, § 43; Disk and Kesk v. Turkey, no. 38676/08, § 29, 27 November 2012; and Ýzci , cited above, § 89). This fact in itself does not justify an interference with the right to freedom of assembly (see Berladir and Others, cited above, § 38, and Gün and Others, cited above, § 74), as it is important for the public authorities to show a certain degree of tolerance (see Ashughyan, cited above, § 90). The appropriate 'degree of tolerance' cannot be defined in abstracto: the Court must look at the particular circumstances of the case and particularly at the extent of the 'disruption to ordinary life' (see Primov and Others, cited above, § 145). This being so, it is important for associations and others organising demonstrations, as actors in the democratic process, to abide by the rules governing that process by complying with the regulations in force (see Oya Ataman, cited above, § 38; Balçýk and Others, cited above, § 49; Éva Molnár , cited above, § 41; Barraco, cited above, § 44; and Skiba, decision cited above).»

156. The intentional failure by the organisers to abide by these rules and the structuring of a demonstration, or of part of it, in such a way as to cause disruption to ordinary life and other activities to a degree exceeding that which is inevitable in the circumstances constitutes conduct which cannot enjoy the same privileged protection under the Convention as political speech or debate on questions of public interest or the peaceful manifestation of opinions on such matters. On the contrary, the Court considers that the Contracting States enjoy a wide margin of appreciation in their assessment of the necessity in taking measures to restrict such conduct...

157. Restrictions on freedom of peaceful assembly in public places may serve to protect the rights of others with a view to preventing disorder and maintaining an orderly flow of traffic (see Éva Molnár , cited above, § 34). Since overcrowding during a public event is fraught with danger, it is not uncommon for State authorities in various countries to impose restrictions on the location, date, time, form or manner of conduct of a planned public gathering (see Primov and Others, cited above, § 130).»

«158. States must not only refrain from applying unreasonable indirect restrictions upon the right to assemble peacefully but also safeguard that right. Although the essential object of Article 11 is to protect the individual against arbitrary interference by public authorities with the exercise of the rights protected (see Associated Society of Locomotive Engineers and Firemen (ASLEF) v. the United Kingdom, no. 11002/05, § 37, 27 February 2007, and Nemtsov, cited above, § 72), there may in addition be positive obligations to secure the effective enjoyment of these rights (see Djavit An, cited above, § 57; Oya Ataman, cited above, § 36; and Gün and Others, cited above, § 72).»

159. The authorities have a duty to take appropriate measures with regard to lawful demonstrations in order to ensure their peaceful conduct and the safety of all citizens (see Oya Ataman, cited above, § 35; Makhmoudov v. Russia, no. 35082/04, §§ 63-65, 26 July 2007; Skiba, decision cited above; and Gün and Others, cited above, § 69). However, they cannot guarantee this absolutely and they have a wide discretion in the choice of the means to be used (see Protopapa v. Turkey, no. 16084/90, § 108, 24 February 2009). In this area the obligation they enter into under Article 11 of the Convention is an obligation as to measures to be taken and not as to results to be achieved (see Plattform ' Ärzte für das Leben' v. Austria, 21 June 1988, § 34, Series A no. 139, and Fáber , cited above, § 39).

160. In particular, the Court has stressed the importance of taking preventive security measures such as, for example, ensuring the presence of first-aid services at the site of demonstrations, in order to guarantee the smooth conduct of any event, meeting or other gathering, be it political, cultural or of another nature (Oya Ataman, cited above, § 39).»

129. Based on the principles set out in its case-law, the Court will examine whether the measures taken against the applicant in each of the five remaining episodes (that is, the first, second, third, fourth and seventh) were proportionate to either of the legitimate aims invoked by the Government, namely «the prevention of disorder or crime» and «the protection of the rights and freedoms of others» and whether the reasons adduced by the national authorities to justify them were «relevant and sufficient». In doing so it will assess whether the applicant's arrest, detention and the sanctions imposed on the said occasions answered a pressing social need.

(\alpha) First episode

130. On 5 March 2012 the applicant was arrested and transferred to a police station because he had refused to leave the site of an authorised peaceful rally for about two hours after the expiry of the allocated time-slot. It was not disputed that he had thus breached the rules of conduct governing public events.

131. It may be noted that in this episode the scale of the spill-over protest — about 500 participants — was significantly smaller than that of the preceding authorised meeting. The applicant and his fellow activists called on the participants, using hand-held loudspeakers, to stay on for a «peaceful protest», and indeed their behaviour remained non-violent. The protestors occupied the square, which was otherwise a public recreation zone, limited by busy traffic arteries, and they were not blocking the adjacent roads or pedestrian walkways (see paragraphs 13-14 above). It appears that the nuisance caused by the applicant and his fellow protestors caused a certain disruption to ordinary life but did not in the concrete circumstances exceed that level of minor disturbance that follows from normal exercise of the right of peaceful assembly in a public place (see Fáber v. Hungary, no. 40721/08, § 47, 24 July 2012; Bukta and Others v. Hungary, no. 25691/04, § 37, ECHR 2007-III; cf. Kudrevièius and Others, cited above, §§ 149, 164-75).

132. Furthermore, there were no signs of an imminent outbreak of violence or increase in the level of disturbance. The number of the riot police officers present at the venue, fully equipped with riot suppression gear, was comparable to that of the protestors, who were unarmed and unaggressive. Given that the authorities were fully in control of the situation there was no apparent risk of its deterioration.

133. Against this background, it may be concluded that this gathering was dispersed and the applicant arrested for the sole reason that the demonstration was no longer covered by the authorisation permit and was therefore considered unlawful. This is also confirmed by the police reports and the judgments in the applicant's administrative case. The Government argued that the police had tolerated the unlawful gathering for two hours before resorting to arrests. However, the decision to disrupt the gathering and to arrest the applicant was based on the lack of what they considered sufficient notification, irrespective of the degree of disturbance caused by the protestors. As found above, they were not required by the Public Events Act to carry out such balancing assessment (see paragraph 116 above). In exercising the discretion afforded to them by the domestic law the authorities did not act in the manner compatible with the essence of the right to freedom of assembly, or with due recognition of the privileged protection under the Convention of political speech, debate on questions of public interest and the peaceful manifestation on such matters (see Kudrevièius and Others, cited above, § 156; Magyar Helsinki Bizottság v. Hungary [GC], no. 18030/11, § 163, ECHR 2016; on the authorities' narrow margin of appreciation in restricting political speech, see Ceylan v. Turkey [GC], no. 23556/94, § 34, ECHR 1999-IV, and Mouvement raëlien suisse v. Switzerland [GC], no. 16354/06, § 61, ECHR 2012 (extracts)). In these circumstances it is immaterial whether the amount of the fine, EUR 25, was appropriate for a breach of the rules of conduct of public events.

(\beta) Second, third and fourth episodes

134. On these three occasions the applicant was arrested during «walkabout» gatherings. The protestors chose this activity primarily because they considered it free from formalities. They walked in loosely coordinated groups of 50-170 persons along central streets, which were closed for traffic at the relevant time on account of scheduled celebrations, without using banners or sound equipment, chanting slogans or giving speeches (see paragraphs 19-21 and 25 above). On one occasion the applicant was arrested while a group photograph was being taken (see paragraph 20 above), and on another occasion while having an «informal meeting with a State Duma deputy» (see paragraph 25 above).

135. It was disputed, and it still is open to doubt, whether such gatherings were subject to notification. As noted above, the police enjoyed wide discretion in deciding what behaviour constituted a public event (see paragraphs 117-18 above). Moreover, as previously pointed out, any breach of the procedure for the conduct of public events — lack of notification is only one example — or any unlawful act by a participant, no matter how small or innocuous, may serve as a ground for the authorities' decision to terminate a public event (see Lashmankin and Others, cited above, § 461).

136. The Court has reiterated above that the purpose of the notification procedure is to allow the authorities to take reasonable and appropriate measures in order to guarantee the smooth conduct of any assembly, meeting or other gathering (see paragraph 99 above). Regulations of this nature should not represent a hidden obstacle to freedom of peaceful assembly as protected by the Convention (see Samüt Karabulut v. Turkey, no. 16999/04, § 35, 27 January 2009, and Berladir and Others v. Russia, no. 34202/06, § 39, 10 July 2012), and a distinction must be made between content-based restrictions on freedom of assembly which should be subjected to the most serious scrutiny by this Court and restrictions of a technical nature (see Primov and Others, cited above, § 135).

137. The Court has previously held that the exceptions to the right to freedom of assembly must be narrowly interpreted and the necessity for any restrictions must be convincingly established (see Kudrevièius and Others, § 142). In an ambiguous situation, such as the three examples at hand, it was all the more important to adopt measures based on the degree of disturbance caused by the impugned conduct and not on formal grounds, such as non-compliance with the notification procedure. An interference with freedom of assembly in the form of the disruption, dispersal or arrest of participants in a given event may only be justifiable on specific and averred substantive grounds, such as serious risks referred to in paragraph 1 of section 16 of the Public Events Act. This was not the case in the episodes at hand.

138. In the final episode the applicant took part in a spontaneous stationary demonstration of about 150 participants to protest against a judgment sentencing several activists to prison terms, delivered on the same day. The protestors gathered on the pavement at Tverskaya Street. There was no sound equipment, organised chanting or speeches. The applicant was arrested while he was talking to a journalist (see paragraph 37 above). From the official point of view, this demonstration was unlawful in that no advance notification had been submitted in accordance with the Public Events Act.

139. The Court reiterates that in deciding whether an interference was «necessary in a democratic society» in pursuit of a legitimate aim, it has acknowledged that the national authorities enjoy a certain margin of appreciation in choosing the means for achieving the legitimate aim, while pointing out that this margin is subject to European supervision embracing both legislation and the decisions applying it (see Roman Zakharov v. Russia [GC], no. 47143/06, § 232, ECHR 2015).

140. The Court has previously found that the Russian notification system involved an unusually long, as compared to other States, ten-day period between the end of the notification time-limit and the planned date of the assembly; the only exception for this rule being a stationary demonstration («picket»), which could be notified three days before the planned date. The Court has noted that the Public Events Act made no allowance for special circumstances, where an immediate response to a current event is warranted in the form of a spontaneous assembly. It also noted that when convicting the participants in a public event held without prior notification, the domestic courts had limited their assessment to establishing that they had taken part in a gathering which had not been notified within the statutory time-limit. They had not examined whether there were special circumstances calling for an immediate response to a current event in the form of a spontaneous assembly and justifying a derogation from the strict application of the notification time-limits. Indeed, the domestic legal provisions governing notification time-limits are formulated in rigid terms, admitting of no exceptions and leaving no room for a balancing exercise conforming with the criteria laid down in the Court's case-law under Article 11 of the Convention (see Lashmankin and Others, cited above, §§ 451-54).

141. In the above-mentioned case of Lashmankin and Others, the Court found no reasons why it should have been «necessary in a democratic society» to establish inflexible time-limits for notification of public events and to make no exceptions to their application in order to take account of situations where it is impossible to comply with the time-limit, for example in cases of justified spontaneous assemblies or in other circumstances. It considered that the automatic and inflexible application of the notification time-limits without any regard to the specific circumstances of each case could by itself amount to an interference without justification under Article 11 § 2 of the Convention (ibid., §§ 456 and 473).

142. The authorities' interference with the spontaneous demonstration at hand was also an example of such an automatic and inflexible application of formal requirements which were found to be incompatible with the essence of the right to freedom of peaceful assembly in the aforementioned Lashmankin and Others judgment. Again, as in the case now under consideration, the legislative lacuna in the regulation of spontaneous assemblies was compounded by the rigid and formalistic enforcement of provisions on termination of public events conducted without notification.

(\delta) Concluding remarks on the necessity of the restrictions in the five remaining events

143. Against this background, the Court finds that a common feature of the above-mentioned events is that none of them entailed, if at all (see in particular paragraph 109 above), disruption to ordinary life going beyond a level of minor disturbance. As the Court has stressed on many occasions, an unlawful situation, such as the staging of a demonstration without prior authorisation, does not necessarily justify an interference with a person's right to freedom of assembly. In particular, where irregular demonstrators do not engage in acts of violence the Court has required that the public authorities show a certain degree of tolerance towards peaceful gatherings if the freedom of assembly guaranteed by Article 11 of the Convention is not to be deprived of all substance (see Kudrevièius and Others, § 150, quoted above at paragraph 128, with further references). In this regard the present case can hardly be distinguished from previous cases in which the Court has found that such tolerance should extend to instances where the demonstration has been held at a public place in the absence of any risk of insecurity or disturbance (see Fáber , cited above, § 47) or without danger to public order beyond the level of minor disturbance (see Bukta and Others, cited above, § 37) or has caused a certain level of disruption to ordinary life, including to traffic (see Kudrevièius and Others, cited above, § 155, and Malofeyeva, cited above, §§ 136-37).

144. However, on each of these five occasion the gathering was dispersed and the applicant was arrested, detained and convicted of administrative offences without it appearing from the relevant decisions that an assessment had been made of the level of disturbance the gatherings had caused, nor on one occasion of its spontaneous nature (on the latter point, see paragraph 37 above), merely because they lacked authorisation and had persisted despite the police orders to stop. It thus appears that the authorities failed to show the requisite degree of tolerance to what they considered an unauthorised gathering, seemingly in disregard of what the Court has emphasised on numerous occasions, namely that the enforcement of rules governing public assemblies should not become an end in itself (see Kudrevièius and Others, cited above, § 155).

145. What is more, and in spite of the above, the applicant was subject to sanctions which, although classified as administrative under domestic law, were «criminal» within the autonomous meaning of Article 6 § 1, thereby attracting the application of this provision under its «criminal» head (see paragraph 80 above). However, a peaceful demonstration should not, in principle, be rendered subject to the threat of a criminal sanction and notably to deprivation of liberty. Where the sanctions imposed on a demonstrator are criminal in nature, they require particular justification (see Kudrevièius and Others, cited above, § 146). The freedom to take part in a peaceful assembly is of such importance that a person cannot be subject to a sanction — even one at the lower end of the scale of disciplinary penalties — for participation in a demonstration which has not been prohibited, so long as that person does not himself commit any reprehensible act on such an occasion (ibid., § 149).

146. Thus, on the facts pertaining to the five episodes in question, the Court cannot find that the applicant's freedom of peaceful assembly as protected by the Convention was outweighed by any interests on the part of the respondent State in restricting the exercise of that freedom with a view to preventing disorder or crime or to protecting the rights and freedoms of others. The reasons relied on by the respondent State did not correspond to a pressing social need. Even assuming that they were relevant, they are not sufficient to show that the interference complained of was «necessary in a democratic society». Notwithstanding the national authorities' margin of appreciation, the Court considers that there was no reasonable relationship of proportionality between the restrictions placed on the applicants' right to freedom of assembly and any legitimate aim pursued. Accordingly, the Court holds that there has been a violation of Article 11 of the Convention also in regard to those five events.

(iii) Overall conclusions

147. In short, the Court concludes that there has been a violation of Article 11 of the Convention in respect of the fifth and sixth episodes, as the restrictions at issue failed to pursue a legitimate aim (see paragraph 126 above), and also in respect of the remaining five episodes because of the respondent State's failure to show that the restrictions were necessary in a democratic society (see paragraph 146 above).

148. As regards the latter five episodes, it should be added that they disclose a persistent failure by the national authorities to show tolerance towards unauthorised but peaceful gatherings and, more generally, to apply standards which are in conformity with the principles embodied in Article 11 of the Convention. It was not apparent from the relevant provisions in Articles 19 § 3 and 20 § 2 of the Code of Administrative Offences or from the decisions applying them that due consideration ought to be and had in fact been given to interests such as the need for prevention of disorder or crime and for protection of the rights and freedoms of others. Nor did it appear that the competent authorities had struck a fair balance between those interests, on the one hand, and those of the applicant in exercising his right to freedom of peaceful assembly, on the other.

149. Such failures have already been identified in a number of previous cases where the police stopped and arrested protestors for the sole reason that their demonstration had not been authorised, and in which the formal unlawfulness had been put forward as the only justification (see Malofeyeva, cited above, §§ 137 and 140; Kasparov and Others, cited above, § 95; Navalnyy and Yashin, cited above, § 65; Novikova and Others, cited above, §§ 136, 171, 175 and 179-83, 26 April 2016; and Lashmankin and Others, cited above, §§ 459-63). The Court has already, well before the period during which the episodes complained of occurred, issued judgments in which it found that the respondent State had violated Article 11 and in which it specifically addressed the requirements which, according to its case-law, must be met in respect of measures interfering with the right of peaceful assembly (see, in particular, Makhmudov v. Russia, no. 35082/04, 26 July 2007; Barankevich v. Russia, no. 10519/03, § 28, 26 July 2007; Sergey Kuznetsov, cited above; Alekseyev v. Russia, nos. 4916/07, 25924/08 and 14599/09, 21 October 2010; as regards judgments rendered prior to the sixth and seventh episodes, see Malofeyeva, cited above; Kasparov and Others, cited above). Thus, the authorities of the respondent State have been in a position to know and to take into account the relevant Convention standards. Nevertheless, it appears that the domestic practices have continued to violate Convention standards and even that legislative changes have been introduced, entailing further restrictions.

150. The Court considers that there is a link between these failures and the previously observed structural inadequacy in the regulatory framework, which provides for excessively restrictive formal requirements for organising certain public gatherings, as identified in Lashmankin and Others (§§ 471-77). Thus, the broad interpretation of what constitutes a gathering subject to notification and the lack of tolerance towards gatherings which do not comply with the procedure highlights yet another dimension to the aforementioned structural problem. The absence of safeguards circumscribing the authorities' discretion in interfering with peaceful public gatherings which are not causing «disorder» or nuisance is aggravated by a broad interpretation in practice of what constitutes a «gathering subject to notification» and by excessively wide discretion in imposing restrictions on such gatherings through rigid enforcement involving, as it did, immediate arrest and deprivation of liberty as well as sanctions of a criminal nature as described above (see paragraphs 79-80 above). It may even be questioned whether, owing to these characteristics of the applicable legal framework, any pursuit of national remedies would also be ineffective and devoid of any prospects of success.

151. Against this background, it cannot be said that the relevant national law provided effective safeguards against abuse, as is further exemplified by the above findings that a legitimate aim was absent on the fifth and sixth occasions (see paragraph 126 above).

152. It should be further stressed that the applicant's arrests, detention and ensuing administrative convictions could not have failed to have the effect of discouraging him and others from participating in protest rallies or indeed from engaging actively in opposition politics. Undoubtedly, those measures also had a serious potential to deter other opposition supporters and the public at large from attending demonstrations and, more generally, from participating in open political debate. Their chilling effect was further amplified by the fact that they targeted a well-known public figure, whose deprivation of liberty was bound to attract wide media coverage.

153. Accordingly, there has been a violation of Article 11 of the Convention in all seven episodes.

V. Alleged violation of Article 18 of the Convention

154. The applicant complains that his arrest and detention and the administrative charges brought against him undermined his right to freedom of assembly, with a view to curtailing his political activity. He alleged that there had been a violation of Article 18 of the Convention, which provides:

Article 18

«The restrictions permitted under [the] Convention to the said rights and freedoms shall not be applied for any purpose other than those for which they have been prescribed.»

A. The Chamber judgment

155. The Chamber noted that these complaints were linked to the complaints examined under Articles 5 and 11 of the Convention and therefore declared them admissible. However, referring to its finding under Articles 5 and 11 that the applicant's arrest and administrative detention had the effect of preventing and discouraging him and others from participating in protest rallies and actively engaging in opposition politics, in violation of these provisions, the Court considered that it was not necessary to examine whether, in the present case, there had been a violation of Article 18 in conjunction with Articles 5 or 11 of the Convention.

B. The parties' submissions

1. The applicant

156. The applicant considered his complaint under Article 18, taken in conjunction with Articles 5 and 11, to constitute a fundamental aspect of his case. He submitted that since the 2011-2012 protest rallies in which he played a leading role, the authorities had become wary of his participation in any kind of informal gathering. They sought to punish him for his political criticism and took steps to discourage his supporters. He was specifically and personally targeted by the authorities who acted to suppress political dissent. He referred, in particular, to the footage of his arrest in front of the courthouse on 24 February 2014 (the sixth episode). He also alleged that he had been arrested even though the gatherings in question had been peaceful and had raised no public-order issues. The procedure set out by law for drawing up the administrative offence report had been manipulated so as to remove him from the event venue unnecessarily and to detain him without a lawful purpose. Whilst he had promoted the ideas and values of a democratic society — notions to which Merabishvili judgment attached special importance — and as the most prominent opposition figure advocating these values, he had been harassed precisely because of his active engagement in political life and the influence that he had on the political views of the Russian people.

157. In the applicant's view, since the authorities regarded him as a major political opponent, he had been subjected to numerous instances of prosecution amounting to harassment and persecution. He relied, inter alia, on the Court's judgments in Navalnyy and Yashin (cited above, § 73) and Navalnyy and Ofitserov v. Russia (nos. 46632/13 and 28671/14, § 119, 23 February 2016) as evidence of a tangible political element to his treatment. For him the present case was yet another demonstration of the authorities' intention to punish him for his political activities and to discourage him and others from open public debate. Thus, the said authorities had not acted in good faith. He relied, in particular, on travaux préparatoires for Article 18 of the Convention, indicating that the drafters' underlying concern had been to ensure the protection of individuals against the imposition of restrictions arising from the State's desire to shield «the political tendency it represents» from an «opposition which it considers dangerous». According to the applicant, there existed in Russia an administrative practice of interrupting peaceful political gatherings and showing no tolerance towards non-notified peaceful gatherings. In this regard he pointed to the repetitive and targeted nature of his arrests, carried out in a manner that was intended to attract broad media coverage and thereby to amplify the chilling effect of the sanctions against him.

2. The Government

158. The Government considered that the applicant's complaint under Article 18 in the present case had not complied with the requirement set out in Merabishvili judgment, namely that the allegation of an ulterior purpose to the restriction should represent a fundamental aspect of the case (referring to Merabishvili, cited above, § 291). In particular, they reiterated their previous arguments, set out above, that the applicant had only raised an Article 18 complaint in two of the applications and only in conjunction with Article 5. Moreover, he had not separately and distinctly formulated a complaint of improper ulterior motives in the domestic proceedings.

159. The Government invited the Court to follow the approach adopted in a number of comparable cases, that is, to refrain from examining separately the Article 18 complaint in so far as it overlapped with the complaints under substantive Articles. They referred to ten previous cases against Russia in which the Court had declared the complaint under Article 18 admissible but had dispensed with examining it on the merits, on the grounds that it did not raise a separate issue in relation to the substantive Articles in conjunction with which Article 18 was relied on.

160. In the Government's view Article 18 did not in any event have an autonomous role, nor was it of practical use, as the concept of misuse of powers was one that belonged to the sphere of criminal law and unrelated to human rights. Also, allegations of hidden motives were not by their nature susceptible to proof, except in very rare cases such as Gusinskiy v. Russia (no. 70276/01, ECHR 2004-IV); in the present case the arguments advanced by the applicant were no more than speculation or a personal perception, devoid of any tangible evidence. The applicant had not provided any evidence corroborating the alleged presence of improper or hidden motives in order to meet the high standard of proof to which Article 18 was subject. That the applicant was an opposition politician could not in itself be sufficient to demonstrate bad faith on the part of the authorities in taking law-enforcement measures against him.

161. Contesting the assertion that the applicant had been specifically targeted, they pointed out that he was treated in the same way as many other opposition protestors; they referred to the Court's case-law cited in the Chamber judgment, suggesting the existence of a practice whereby the police would interrupt gatherings, or perceived gatherings, and arrest the participants as a matter of routine. They stated that the applicant was a regular participant in public gatherings and that he was not harassed so long and for such time as the gathering was an approved one, and argued that his persistent and intentional conduct involving breaches of the procedure for holding public gatherings was malicious and constituted an abuse of rights within the meaning of Article 17 of the Convention.

162. The Government submitted that the applicant's arrest and administrative charges on all seven occasions pursued the purposes provided for in Articles 5 § 1 and 11 of the Convention.

C. The Grand Chamber's assessment

163. The Court will begin its assessment by noting that the gist of the applicant's complaint is that on all seven occasions he was specifically targeted for his political activism, and that his arrests and the other measures taken against him had pursued the purpose of curtailing his political endeavours, in breach of Article 18 in conjunction with Articles 5 and 11.

164. In the present case, the parties were invited to address in their pleadings before the Grand Chamber the question of purpose, and in particular to identify the predominant purpose for the applicant's arrests, detentions and administrative sanctions. Having regard to their submissions in the light of the recent developments in the case-law on the general principles applicable to complaints under Article 18 of the Convention (see Merabishvili, cited above), the Court considers that the applicant's complaint under this Article represents a fundamental aspect of the present case. It also considers that the essence of this complaint has not been addressed in its above assessment of the complaints under Articles 5 and 11 of the Convention. It will therefore be examined separately. In this connection, and taking account of the sequence of events as a whole, the Court will concentrate its examination on the fifth and sixth episodes, in respect of which it has concluded that the interference with the applicant's right to peaceful assembly did not pursue a legitimate aim, in violation of Article 11, and has found that his arrest and detention were arbitrary and unlawful, in violation of Article 5 § 1. In so doing, it will have regard to the general principles set out in paragraphs 287 to 317 of its recent Merabishvili judgment, especially the following passages (omitting the case-citations):

«287. In a similar way to Article 14, Article 18 of the Convention has no independent existence...; it can only be applied in conjunction with an Article of the Convention or the Protocols thereto which sets out or qualifies the rights and freedoms that the High Contracting Parties have undertaken to secure to those under their jurisdiction... This rule derives both from its wording, which complements that of clauses such as, for example, the second sentence of Article 5 § 1 and the second paragraphs of Articles 8 to 11, which permit restrictions to those rights and freedoms, and from its place in the Convention at the end of Section I, which contains the Articles that define and qualify those rights and freedoms.»

288. Article 18 does not, however, serve merely to clarify the scope of those restriction clauses. It also expressly prohibits the High Contracting Parties from restricting the rights and freedoms enshrined in the Convention for purposes not prescribed by the Convention itself, and to this extent it is autonomous... Therefore, as is also the position in regard to Article 14, there can be a breach of Article 18 even if there is no breach of the Article in conjunction with which it applies...

289. Lastly, being aware — as already highlighted — of a certain inconsistency in its previous judgments regarding the use of the terms 'independent' and 'autonomous' in these contexts, the Court seizes the opportunity offered by the present case to align the language used in relation to Article 18 to that used in relation to Article 14, as has been done above.

290. It further follows from the terms of Article 18 that a breach can only arise if the right or freedom at issue is subject to restrictions permitted under the Convention...

291. The mere fact that a restriction of a Convention right or freedom does not meet all the requirements of the clause that permits it does not necessarily raise an issue under Article 18. Separate examination of a complaint under that Article is only warranted if the claim that a restriction has been applied for a purpose not prescribed by the Convention appears to be a fundamental aspect of the case...»

165. Moreover, in setting out the general principles of interpretation of Article 18 in the above-mentioned judgment, the Court further addressed situations where the contested restrictions pursued a «plurality of purposes» and adapted its approach by introducing a criterion of whether the ulterior purpose, as compared to the Convention-compliant one, was predominant. It further affirmed that this question ought to be assessed according to the ordinary standard of proof, rather than according to the stricter standard that it had applied under this Article in a number of previous cases. Whilst the following principles are formulated with a view to situations of plurality of purposes, they also provide guidance for situations such as the fifth and sixth episodes in the applicant's case, where no legitimate aim or purpose has been shown:

(i) Plurality of purposes

«302. [The above] overview [of the case-law] shows that although the legitimate aims and grounds set out in the restriction clauses in the Convention are exhaustive, they are also broadly defined and have been interpreted with a degree of flexibility. The real focus of the Court's scrutiny has rather been on the ensuing and closely connected issue: whether the restriction is necessary or justified, that is, based on relevant and sufficient reasons and proportionate to the pursuit of the aims or grounds for which it is authorised. Those aims and grounds are the benchmarks against which necessity or justification is measured...»

303. That manner of proceeding should guide the Court in its approach to the interpretation and application of Article 18 of the Convention in relation to situations in which a restriction pursues more than one purpose. Some of those purposes may be capable of being brought within the respective restriction clause, while others are not. In such situations, the mere presence of a purpose which does not fall within the respective restriction clause cannot of itself give rise to a breach of Article 18. There is a considerable difference between cases in which the prescribed purpose was the one that truly actuated the authorities, though they also wanted to gain some other advantage, and cases in which the prescribed purpose, while present, was in reality simply a cover enabling the authorities to attain an extraneous purpose, which was the overriding focus of their efforts. Holding that the presence of any other purpose by itself contravenes Article 18 would not do justice to that fundamental difference, and would be inconsistent with the object and purpose of Article 18, which is to prohibit the misuse of power. Indeed, it could mean that each time the Court excludes an aim or a ground pleaded by the Government under a substantive provision of the Convention, it must find a breach of Article 18, because the Government's pleadings would be proof that the authorities pursued not only the purpose that the Court accepted as legitimate, but also another one.

304. For the same reason, a finding that the restriction pursues a purpose prescribed by the Convention does not necessarily rule out a breach of Article 18 either. Indeed, holding otherwise would strip that provision of its autonomous character.

305. The Court is therefore of the view that a restriction can be compatible with the substantive Convention provision which authorises it because it pursues an aim permissible under that provision, but still infringe Article 18 because it was chiefly meant for another purpose that is not prescribed by the Convention; in other words, if that other purpose was predominant. Conversely, if the prescribed purpose was the main one, the restriction does not run counter to Article 18 even if it also pursues another purpose.

306. This interpretation is consistent with the case-law of the Contracting States' national courts and of the Court of Justice of the European Union..., which the Court can take into account when construing the Convention... That is especially appropriate in this case, since the preparatory works to the Convention clearly show that Article 18 was meant to be its version of the administrative-law notion of misuse of power...

307. Which purpose is predominant in a given case depends on all the circumstances. In assessing that point, the Court will have regard to the nature and degree of reprehensibility of the alleged ulterior purpose, and bear in mind that the Convention was designed to maintain and promote the ideals and values of a democratic society governed by the rule of law.

308. In continuing situations, it cannot be excluded that the assessment of which purpose was predominant may vary over time.»

(ii) Questions of proof

310.... [T]he Court finds that it can and should adhere to its usual approach to proof rather than special rules...

311. The first aspect of that approach... is that, as a general rule, the burden of proof is not borne by one or the other party because the Court examines all material before it irrespective of its origin, and because it can, if necessary, obtain material of its own motion..... It has [...] relied on the concept of burden of proof in certain particular contexts. On a number of occasions, it has recognised that a strict application of the principle affirmanti incumbit probatio, that is that the burden of proof in relation to an allegation lies on the party which makes it, is not possible, notably in instances when this has been justified by the specific evidentiary difficulties faced by the applicants...

312. Indeed, although it relies on the evidence which the parties adduce spontaneously, the Court routinely of its own motion asks applicants or respondent Governments to provide material which can corroborate or refute the allegations made before it. If the respondent Government in question do not heed such a request, the Court cannot force them to comply with it, but can — if they do not duly account for their failure or refusal — draw inferences... It can also combine such inferences with contextual factors. Rule 44C § 1 of the Rules of Court gives it considerable leeway on that point.

313. The possibility for the Court to draw inferences from the respondent Government's conduct in the proceedings before it is especially pertinent in situations — for instance those concerning people in the custody of the authorities — in which the respondent State alone has access to information capable of corroborating or refuting the applicant's allegations... That possibility is likely to be of particular relevance in relation to allegations of ulterior purpose.

314. The second aspect of the Court's approach is that the standard of proof before it is 'beyond reasonable doubt». That standard, however, is not co-extensive with that of the national legal systems which employ it. First, such proof can follow from the coexistence of sufficiently strong, clear and concordant inferences or similar unrebutted presumptions of fact. Secondly, the level of persuasion required to reach a conclusion is intrinsically linked to the specificity of the facts, the nature of the allegation made, and the Convention right at stake. The Court has consistently reiterated those points...

315. The third aspect of the Court's approach... is that the Court is free to assess not only the admissibility and relevance but also the probative value of each item of evidence before it. In Nachova and Others (cited above, § 147), the Court further clarified that point, saying that when assessing evidence it is not bound by formulae and adopts the conclusions supported by the free evaluation of all evidence, including such inferences as may flow from the facts and the parties' submissions. It has also stated that it is sensitive to any potential evidentiary difficulties encountered by a party. The Court has consistently adhered to that position, applying it to complaints under various Articles of the Convention...

316. There is therefore no reason for the Court to restrict itself to direct proof in relation to complaints under Article 18 of the Convention or to apply a special standard of proof to such allegations.

317. It must however be emphasised that circumstantial evidence in this context means information about the primary facts, or contextual facts or sequences of events which can form the basis for inferences about the primary facts... Reports or statements by international observers, non-governmental organisations or the media, or the decisions of other national or international courts are often taken into account to, in particular, shed light on the facts, or to corroborate findings made by the Court...»

166. In the present case, the Court's conclusion in relation to the fifth and sixth episodes, that the Government could not plausibly rely on the aims put forward under Articles 5 and 11, obviates the need for any discussion on a plurality of purposes for those episodes. However, whilst the Government failed to substantiate their argument that the aims of the measures taken on those two occasions had been «the prevention of disorder or crime» and «the protection of the rights and freedoms of others», in breach of Article 11, this would not by itself be sufficient to conclude that Article 18 has also been violated (see Merabishvili, cited above, §§ 291 and 303). There is still a need to examine the question whether- in the absence of a legitimate purpose — there was an identifiable ulterior one. Furthermore, in relation to the remaining episodes the concept of plurality of purposes would still be relevant.

167. The Court notes that the applicant was arrested seven times in a relatively short period and in a virtually identical manner, which, according to the Government, was the result of the applicant's own conduct, persisted in despite his knowledge that — from an official point of view — it would be in breach of the regulations.

168. However, it cannot be overlooked that the arrests took place in the context of the applicant exercising his Convention right to freedom of assembly. The Court finds that a certain pattern may be discerned from the series of seven episodes. Moreover, the pretexts for the arrests were becoming progressively more implausible, whereas the degree of potential or actual disorder caused by the applicant diminished. It is also noteworthy that in the first four episodes the applicant was one of the leaders of the gatherings, and this could explain to a certain extent why he was among the first persons to be arrested. However, this was not the case in the subsequent episodes where the applicant did not play any special role.

169. In the fifth episode (on 27 October 2012) the applicant was one of some thirty activists taking part consecutively in a stationary demonstration. There were several prominent public figures among the participants and no obvious leadership. Moreover, according to the official version, the applicant was arrested not in connection with the demonstration itself but for holding a «march» when he was walking away from the venue followed by a group of people, including journalists. Nothing suggests that the applicant had arranged for these people to accompany him, or that he was somehow in charge of his followers or that he was in a position to control them in the very brief moments before his arrest (see paragraph 32 above).

170. An equally evident example was the sixth episode (on 24 February 2014) with his arrest in front of the courthouse, where he was merely one of the persons waiting to be allowed inside the building to attend the public hearing. The police deliberately divided the crowd to retrieve the applicant and remove him from the venue, although nothing in his conduct or appearance distinguished him from other peaceful individuals quietly waiting behind the police cordon. In this episode it is particularly difficult to dismiss the applicant's allegation that he was specifically and personally targeted as a known activist, even in the most innocuous situation remotely resembling a public gathering (see paragraph 156 above).

171. In this context, the Court's observation in Merabishvili to the effect that in a continuous situation the predominant purpose may vary over time (§ 308) assumes particular significance. It may well appear that the predominant purpose of the measures taken against the applicant has indeed changed over the period under examination. What might possibly have seemed a legitimate aim or purpose at the outset appears less plausible over time. Thus, as held in paragraphs 126 and 127 above, whereas the Court has serious doubts that any legitimate aim as claimed by the Government existed on the first four occasions, it has found that no such aim was present on the fifth and sixth occasions, and was again highly questionable on the seventh occasion. Also, as noted above, the violations in the present case occurred despite the authorities' increasing awareness that the practices in question were incompatible with Convention standards (see paragraph 149 above). In this connection, the Court considers that regard should also be had to the wider context (ibid., § 317), notably to its similar findings in Navalnyy and Yashin (cited above) with regard to a demonstration three months before the first of the seven episodes in the present case. Equally relevant to the general context are its findings with regard to the sequence of events that unfolded in two sets of criminal proceedings which were being conducted against the applicant in parallel. In one case it found that the national courts had «omitted to address» and «had heightened... concerns that the real reason for the applicant's prosecution and conviction had been a political one» (see Navalnyy and Ofitserov, cited above, §§ 116-19). In the other it held that the applicant's criminal sentence was «arbitrary and manifestly unreasonable», that the law was «extensively and unforeseeably construed» and applied in an arbitrary manner which flawed the proceedings «in such a fundamental way that it rendered other criminal procedure guarantees irrelevant» (see Navalnyye v. Russia, no. 101/15, §§ 83-84, 17 October 2017).

172. In addition, there is converging contextual evidence corroborating the view that the authorities were becoming increasingly severe in their response to the conduct of the applicant, in the light of his position as opposition leader, and of other political activists and, more generally, in their approach to public assemblies of a political nature. The Court has previously noted the important legislative changes which took place in the reference period, increasing and expanding liability for a breach of the procedure for conducting public events (see Lashmankin and Others, cited above, §§ 301-06). In particular, the maximum amount of the fine payable for such offences was increased by twenty times; new types of aggravated offences were introduced with correspondingly severe sanctions; and the limitation period for the offences in question was extended. Further restrictions of the legislative framework on freedom of assembly introduced in July 2014, including criminal liability for assembly-related offences, although falling outside the period under consideration, may be noted as a continuous trend. Concerns about the rise in the severity of sanctions and imposition of further restrictions on freedom of assembly in Russia have been expressed by several Council of Europe bodies, most recently in the Follow-up Memorandum of the Commissioner for Human Rights on Freedom of Assembly in the Russian Federation, dated 5 September 2017 (see paragraph 50 above). The latter report covers the relevant period and refers specifically to the dispersal of the spontaneous but peaceful gathering on the occasion of the verdict in the Bolotnaya case (the seventh episode, 24 December 2014).

173. Against this background, the applicant's claim that his exercise of freedom of assembly has become a particular object for targeted suppression appears coherent within the broader context of the Russian authorities' attempts at the material time to bring the opposition's political activity under control. At this point, the Court considers it appropriate to have regard to the nature and degree of reprehensibility of the alleged ulterior purpose, bearing in mind that the Convention was designed to maintain and promote the ideals and values of a democratic society governed by the rule of law (see Merabishvili, cited above, § 307).

174. At the core of the applicant's Article 18 complaint is his alleged persecution, not as a private individual, but as an opposition politician committed to playing an important public function through democratic discourse. As such, the restriction in question would have affected not merely the applicant alone, or his fellow opposition activists and supporters, but the very essence of democracy as a means of organising society, in which individual freedom may only be limited in the general interest, that is, in the name of a «higher freedom» referred to in the travaux préparatoires (see paragraph 51 above). The Court considers that the ulterior purpose thus defined would attain significant gravity.

175. In the light of all the above-mentioned elements, and in particular the sequence and pattern of the events in the present case (see paragraphs 167-68 above), viewed as a whole, the Court finds it established beyond reasonable doubt that the restrictions imposed on the applicant in the fifth and the sixth episodes pursued an ulterior purpose within the meaning of Article 18 of the Convention, namely to suppress that political pluralism which forms part of «effective political democracy» governed by «the rule of law», both being concepts to which the Preamble to the Convention refers (see, mutatis mutandis, Ždanoka v. Latvia [GC], no. 58278/00, § 98, ECHR 2006-IV, and Karácsony and Others v. Hungary [GC], nos. 42461/13 and 44357/13, § 147, ECHR 2016 (extracts)). As the Court has pointed out, notably in the context of Articles 10 and 11, pluralism, tolerance and broadmindedness are hallmarks of a «democratic society». Although individual interests must on occasion be subordinated to those of a group, democracy does not simply mean that the views of a majority must always prevail: a balance must be achieved which ensures the fair and proper treatment of people from minorities and avoids abuse of a dominant position (see, among other authorities, Young, James and Webster v. the United Kingdom, 13 August 1981, § 63, Series A no. 44; Gorzelik and Others v. Poland [GC], no. 44158/98, § 90, ECHR 2004-I; Leyla ªahin , cited above, § 108; and Karácsony and Others, cited above, § 147).

176. Accordingly, the Court concludes that there has been a violation of Article 18 in conjunction with both Article 5 and Article 11 of the Convention.

VI. Alleged violation of Article 14 of the Convention

177. The applicant complains that his arrest and detention and the administrative charges brought against him pursued the aim of undermining his right to freedom of assembly, for political reasons. He alleges that there has been a violation of Articles 14 of the Convention, which provides:

Article 14

«The enjoyment of the rights and freedoms set forth in [the] Convention shall be secured without discrimination on any ground such as sex, race, colour, language, religion, political or other opinion, national or social origin, association with a national minority, property, birth or other status.»

178. The Chamber noted that these complaints were linked to the complaints examined under Articles 5 and 11 of the Convention and therefore declared them admissible. However, referring to its finding under Articles 5 and 11 that the applicant's arrest and administrative detention had the effect of preventing and discouraging him and others from participating in protest rallies and actively engaging in opposition politics in violation of these provisions, the Court considered that it was not necessary to examine whether, in the present case, there had been a violation of Article 14 of the Convention in conjunction with Articles 5 or 11 of the Convention.

179. The Grand Chamber endorses the Chamber's reasons and finds that this complaint raises no separate issue to be examined in addition to its findings under Articles 5 and 11 of the Convention.

VII. Application of Articles 41 and 46 of the Convention

180. Article 41 of the Convention provides:

«If the Court finds that there has been a violation of the Convention or the Protocols thereto, and if the internal law of the High Contracting Party concerned allows only partial reparation to be made, the Court shall, if necessary, afford just satisfaction to the injured party.»

181. Article 46 of the Convention provides:

«1. The High Contracting Parties undertake to abide by the final judgment of the Court in any case to which they are parties.»

2. The final judgment of the Court shall be transmitted to the Committee of Ministers, which shall supervise its execution.»

A. Article 46

182. Under Article 46 the Contracting Parties have undertaken to abide by the final judgments of the Court in cases to which they are parties, execution being supervised by the Committee of Ministers. It follows, inter alia, that a judgment in which the Court finds a violation of the Convention or the Protocols thereto imposes on the respondent State the legal obligation not just to pay those concerned the sums awarded by way of just satisfaction pursuant to Article 41 of the Convention but also to choose, subject to supervision by the Committee of Ministers, the general and/or, if necessary, individual measures which it considers appropriate to incorporate into domestic law in order to put an end to the violation found by the Court and to redress as far as possible the effects. It is primarily for the State concerned to choose, subject to supervision by the Committee of Ministers, the means to be used under its domestic law to comply with that obligation. However, with a view to helping the respondent State in that task, the Court may seek to indicate the type of individual and/or general measures that might be taken in order to put an end to the situation it has found to exist (see, among other authorities, Stanev v. Bulgaria [GC], no. 36760/06, §§ 254-55, ECHR 2012; Centre for Legal Resources on behalf of Valentin Câmpeanu v. Romania [GC], no. 47848/08, § 158, ECHR 2014; and Simeonovi v. Bulgaria [GC], no. 21980/04, § 149, ECHR 2017 (extracts)).

183. The Court reiterates that it has previously found that the provisions of the Public Events Act did not provide for adequate and effective legal safeguards against arbitrary interference with the right to freedom of assembly, and did not therefore meet the Convention «quality of law» requirements (see Lashmankin and Others, cited above, §§ 471-78; and the decision of the Committee of Ministers CM/Del/Dec(2018)1318/H46-21, cited in paragraph 49 above). The Court stated in particular that:

«... the automatic and inflexible application of the time-limits for notification of public events... without taking into account that it was impossible to comply with the time-limit because of... spontaneous nature of the event... was not justified under Article 11 § 2.... By dispersing the applicants' public events and by arresting [them], the authorities failed to show the requisite degree of tolerance towards peaceful, albeit unlawful, assemblies, in breach of the requirements of Article 11 § 2. In view of the above considerations, the Court finds that the interferences with the applicants' freedom of assembly were based on legal provisions which did not meet the Convention's „quality of law“ requirements, and were moreover not „necessary in a democratic society.“»

184. Prior to the Lashmankin judgment, the Court had noted a pattern of violations of Article 11 in Russian cases because the police were stopping and arresting participants in undeniably peaceful assemblies for the sole reason that those gatherings had not been authorised as such, the formal unlawfulness of the demonstration being the main justification for the arrest and the administrative charges (see Kasparov and Others (no. 2), cited above, § 30, and the cases cited therein).

185. In the present case the Court has found a violation of Article 11 of the Convention linking it with the structural inadequacy of the regulatory framework, which failed to provide effective legal safeguards against abuse (see paragraphs 118 and 148-51 above). This is further corroborated by its finding above under Article 18 that the authorities, on two occasions, pursued an ulterior purpose in restricting the applicant's rights under Articles 5 and 11 (see paragraph 175 above).

186. The Court therefore considers it appropriate to point out that this situation in principle calls for the adoption of general measures by the respondent State, which remains, subject to monitoring by the Committee of Ministers, free to choose the means by which it will discharge its legal obligation under Article 46 of the Convention, provided that such means are compatible with the conclusions set out in the Court's judgment (see Simeonovi, cited above, § 151; Scozzari and Giunta v. Italy [GC], nos. 39221/98 and 41963/98, § 249, ECHR 2000-VIII; and Broniowski v. Poland [GC], no. 31443/96, § 192, ECHR 2004-V). This is a case where the Court considers that the respondent State should take appropriate legislative and/or other general measures to secure in its domestic legal order a mechanism requiring the competent authorities to have due regard to the fundamental character of the freedom of peaceful assembly and show appropriate tolerance towards unauthorised but peaceful gatherings causing only a certain disruption to ordinary life not going beyond a level of minor disturbance; to give due consideration when restricting this freedom to whether the restriction is justified by legitimate interests, such as the need for prevention of disorder or crime and for protection of the rights and freedoms of others, and to strike a fair balance between such interests, on the one hand, and those of the individual in exercising his or her right to freedom of peaceful assembly, on the other (see paragraph 148 above). Furthermore, any imposition of sanctions ought to require particular justifications (see paragraph 145 above). The prevention of similar violations in the future should be addressed in the appropriate legal framework, in particular ensuring that the national legal instruments pertaining to the restrictions and the modalities of the exercise of the right to freedom of assembly do not represent a hidden obstacle to the freedom of peaceful assembly protected by Article 11 of the Convention. The adoption on 26 June 2018 by the Plenary of the Supreme Court of the Russian Federation of the Resolution «On certain questions arising during the judicial examination of the administrative cases and cases on administrative offences related to the application of law on public events» (see paragraph 48 above), while providing welcome clarifications for the judiciary, underscores the need for legislative and/or other general measures.

B. Article 41

1. Damage

187. Before the Chamber the applicant claimed 121,000 euros (EUR) in respect of non-pecuniary damage and EUR 1,025 in respect of pecuniary damage. The Government contested the non-pecuniary claims as unreasonable and excessive, and objected to the award in respect of pecuniary damage on the grounds that this would be tantamount to setting aside the domestic judgments.

188. The Chamber decided, on an equitable basis, to award the applicant EUR 50,000 in respect of non-pecuniary damage. It also granted the pecuniary claim in full.

189. In the proceedings before the Grand Chamber the parties did not alter their submissions under this head. The Court upholds the Chamber judgment in respect of the claims for damages and awards the applicant the same amounts as the Chamber: EUR 50,000 in respect of non-pecuniary damage and EUR 1,025 in respect of pecuniary damage.

2. Costs and expenses

190. In the Chamber proceedings the applicant claimed EUR 1,053 on account of postal expenses incurred before the Court in relation to the proceedings in four applications. He also claimed EUR 10,100 and EUR 1,500 for his legal representation by two lawyers. The Government objected on the grounds that compensation for costs and expenses in this case would be tantamount to setting aside the domestic judgments.

191. The Chamber dismissed the Government's objection that an award for costs and expenses would be tantamount to setting aside the domestic judgments and awarded the claimed amounts in full.

192. No amendments to the parties' submissions under this head were made in the proceedings before the Grand Chamber. It sees no reason to depart from the Chamber judgment and awards the applicant EUR 12,653 in respect of costs and expenses.

C. Default interest

193. The Court considers it appropriate that the default interest rate should be based on the marginal lending rate of the European Central Bank, to which should be added three percentage points.

FOR THESE REASONS, THE COURT

1. Dismisses, unanimously, the Government's objection of non-exhaustion of domestic remedies with respect to part of the complaints under Article 5 § 1 of the Convention;

2. Dismisses, unanimously, the Government's objection of non-exhaustion of domestic remedies in respect of the complaints under Article 11 of the Convention;

3. Dismisses, unanimously, the Government's objection as to the failure to comply with the six-months rule in respect of part of the complaints under Article 18 of the Convention;

4. Holds, unanimously, that there has been a violation of Article 5 § 1 of the Convention on account of the applicant's arrest on seven occasions and his pre-trial detention on two occasions;

5. Holds, unanimously, that there has been no violation of Article 6 § 1 of the Convention as regards the administrative proceedings concerning the events of 5 March 2012;

6. Holds, unanimously, that there has been a violation of Article 6 § 1 of the Convention as regards the remaining six sets of administrative proceedings;

7. Holds, unanimously, that there is no need to examine the remainder of the complaints under Article 6 §§ 1 and 3 (d) of the Convention as regards the aforementioned six sets of administrative proceedings;

8. Holds, unanimously, that there has been a violation of Article 11 of the Convention;

9. Holds, by fourteen votes to three, that there has been a violation of Article 18 of the Convention taken in conjunction with Articles 5 and 11 of the Convention;

10. Holds, unanimously, that there is no need to examine the complaint under Article 14 of the Convention;

11. Holds, unanimously,

(a) that the respondent State is to pay the applicant, within three months, the following amounts, to be converted into the currency of the respondent State at the rate applicable at the date of settlement:

(i) EUR 50,000 (fifty thousand euros), plus any tax that may be chargeable, in respect of non-pecuniary damage;

(ii) EUR 1,025 (one thousand and twenty-five euros), plus any tax that may be chargeable, in respect of pecuniary damage;

(iii) EUR 12,653 (twelve thousand six hundred and fifty-three euros), plus any tax that may be chargeable to the applicant, in respect of costs and expenses;

(b) that from the expiry of the above-mentioned three months until settlement simple interest shall be payable on the above amounts at a rate equal to the marginal lending rate of the European Central Bank during the default period plus three percentage points;

12. Dismisses, unanimously, the remainder of the applicant's claim for just satisfaction.

Done in English and in French, and delivered at a public hearing in the Human Rights Building, Strasbourg, on 15 November 2018.

Guido Raimondi President

Søren Prebensen Deputy to the Registrar

In accordance with Article 45 § 2 of the Convention and Rule 74 § 2 of the Rules of Court, the joint separate opinion of Judges Pejchal, Dedov, Ravarani, Eicke and Paczolay is annexed to this judgment.

G.R.

S.C.P.

PARTLY CONCURRING, PARTLY DISSENTING OPINION OF JUDGES PEJCHAL, DEDOV, RAVARANI, EICKE AND PACZOLAY <1>

---

<1>. Judges Pejchal, Dedov and Paczolay voted against finding a violation of Article 18, whereas judges Ravarani and Eicke voted in favour of finding such violation.

Introduction

1. Some of us voted against a violation of Article 18 on the basis that the evidence in relation to the seven episodes under consideration in this case (taken together or individually), although sufficient to establish a violation of Articles 5 § 1 and 11 respectively, is insufficient to satisfy the dual test laid down by the Grand Chamber in its judgment in Merabishvili v. Georgia [GC] (no. 72508/13, § 309, 28 November 2017) that «a purpose prescribed by the Convention was invariably a cover for an ulterior one» and that the «ulterior purpose... was the predominant one»; the ulterior purpose in the present case being the suppression of the political pluralism that is an essential part of any democracy society governed by the rule of law as protected by the Convention (see judgment at § 175 and the cases there cited).

2. The others voted in favour of a violation of that provision as regards episodes 5 and 6, inter alia, for the reasons described in the judgment. In so concluding some of us also took into account the fact that, as the Chamber had noted (judgment § 86), the applicant had not, in fact, «intended to hold a march on 27 October 2012 [fifth episode], or a public gathering in front of the courthouse at noon on 24 February 2014 [sixth episode]». While ultimately persuaded that, for the reasons identified in the judgment, these episodes and the authorities' response to them could be considered under Article 11 of the Convention, the clear analogies to the situation in Tatár and Fáber v. Hungary, nos. 26005/08 and 26160/08, § 40, 12 June 2012 provided further support to the finding of a violation under Article 18. In that case, the Court concluded that:

«By qualifying the expressive interaction... as an assembly, the authorities brought the Assembly Act into play, which imposes a duty of notification on the organisers of an assembly, failing which they commit a regulatory offence.... The national authorities' approach to the concept of assembly does not correspond to the rationale of the notification rule. Indeed, the application of that rule to expressions — rather than only to assemblies — would create a prior restraint which is incompatible with the free communication of ideas and might undermine freedom of expression.»

3. What unites us, however, is the firm belief that Article 18, as interpreted by the Court following the Grand Chamber judgment in Merabishvili v. Georgia, (cited above) was not the most appropriate tool to assess whether, on the facts of this case, the authorities in the actions they took against the applicant were, in fact, abusing their powers. In our view, this question would have been more appropriately and more effectively examined under Article 17.

4. However, as the application was not communicated (nor pleaded) under that provision and as, consequently, the parties did not have the opportunity to make submissions in this respect, it would have been inappropriate for the Court to consider this case under Article 17; just as it would now be inappropriate for us to second-guess what would have been the outcome of the case if it had been examined and assessed under that provision.

5. This however, does not prevent us from setting out why, in our view, consideration under Article 17 would have been the more appropriate approach to the present case. In doing so, we acknowledge that, at least as far as we are aware and despite its express terms and despite its drafting history, this provision has to date never been applied in relation to conduct by a state, whether by the former Commission or by this Court; <2> the rare cases where Article 17 has been applied to date always concerned the conduct of two individual applicants or groups. Consequently, the applicability of Article 17 to conduct by states is rarely discussed in academic literature and many commentaries all but omit any reference to «states» and immediately turn to the abuse of rights by individuals or groups.

---

<2>. In the so-called «Greek» case, the seizure of power by the Greek colonels in 1967 led to a military dictatorship and eventually the suspension of several constitutional provisions. Before the Commission, seized by a certain number of states, the Greek Government tried to rely on Article 15. In its Report under (former) Article 31 of the Convention, the Commission observed, however, in essence, that simple political unrest, such as strikes or political demonstrations, were not sufficient to create a public danger within the meaning of Article 15; ordinary police measures were sufficient to control them. It did not get to answer the question of the applicability of Article 17 because it had already found that the requirements of Article 15 had not been met. In his dissenting opinion, however, Mr Ermacora expressly found that «the respondent Government has engaged in activities or has performed acts aiming at the limitation of the rights under the Convention to a greater extent than is provided for in the Convention (Article 17 of the Convention)»: Denmark, Norway, Sweden and the Netherlands v. Greece, nos. 3321/67, 3322/67, 3323/67, 3344/67, 5 November 1969.

6. However, the wording of Article 17 is very clear:

«Nothing in this Convention may be interpreted as implying for any State, group or person any right to engage in any activity or perform any act aimed at the destruction of any of the rights and freedoms set forth or at their limitation to a greater extent than is provided for in the Convention.» (emphasis added)

7. Leaving aside the express reference to «States» in the opening words, it is difficult to see how the prohibition of limitations to rights and freedoms «to a greater extent than is provided for in the Convention» could, in fact, be addressed to anybody other than «states». That said, we do not subscribe to the idea, suggested by some, that Article 17 contains two separate norms of which only the second («activities aimed at the limitation of rights to a greater extent than provided for in the Convention») applies (or is capable of applying) to states. As the drafting history of Article 17 and 18 makes clear, the drafters of the Convention clearly had in mind the possibility that a state may «engage in... activity or perform [an] act aimed at the destruction of any of the rights and freedoms set forth» in the Convention. Consequently, in our view, its application goes beyond possible abuses by the state of the limitations permitted under the Convention provisions providing for qualified rights and/or possible abuses of the state's right to derogate from certain obligations under the Convention in times of emergency, as provided for by Article 15 and is capable of applying to any act or activity of the state «aimed at the destruction of any of the rights and freedoms set forth» in the Convention or its Protocols.

8. Consequently, we are of the view that Article 17 is a self-standing provision that has a scope of its own capable of application to the facts of the present case (I.). We will also set out our view on its relationship with Article 18 (II.).

I. The application of Article 17 to states

9. Article 17 prohibits the abuse of rights and is primarily applied by the Court as a mechanism to declare inadmissible applications by individuals or groups who attempt to avail themselves of the rights and freedoms guaranteed by the Convention with the aim of destroying them or hollowing them out. <3>

---

<3>. See, for example, about revisionism, Garaudy v. France (dec.), no. 65831/01, 24 June 2003; Perinçek v. Switzerland [GC], no. 27510/08, ECHR 2015 (extracts), promoting totalitarian ideas; Fáber v. Hungary, no. 40721/08, 24 July 2012, hate speech; Norwood v. the United Kingdom, (dec.), no. 23131/03, ECHR 2004-XI, incitement to violence; and Hizb Ut-Tahrir and Others v. Germany (dec.), no. 31098/08, 12 June 2012.

10. The question of the applicability of Article 17 to states, however, raises a different question: is the abuse of rights expressly prohibited by Article 17 not already sufficiently anticipated and prevented by the text and operation of other provisions, namely those which, with regard to each alleged interference with or restriction of a right, require a proportionality assessment and prevent states from restricting these rights beyond what is «necessary in a democratic society»? The scope of a right can, of course, become much reduced if the way it can be exercised depends on the discretion of the State and it is so as to avoid (or at least manage) this risk that the different paragraphs 2 of the so-called qualified rights (Articles 8 to 11) authorise interferences or restrictions only as far as they are necessary in a democratic society, inter alia, in the interests of public security, public order, public health or public morals or for the protection of rights or freedom of others. One might be tempted to stop there and assert that balancing interests and subjecting the right to restrict rights to a proportionality test are sufficient safeguards against abuse of its powers by the state. On the other hand, one may equally wonder whether such a view of things embraces all the hypotheses that may arise.

11. The travaux préparatoires of the Convention show very clearly that one of the purposes of inserting Article 17 was the protection of the Member States against the dangers of a totalitarian, fascist or communist seizure of power and to provide a sanction against attacks on the internal security of the State.

12. However, there was more: during the elaboration of the text of the Convention, it was highlighted, inter alia, by those who had (at that time, only recently) experienced a totalitarian regime that threats to human rights could also emanate from states themselves. Mr Benvenuti, the Italian representative explained his proposal for the insertion into the Convention of a clause in terms similar to Article 30 of the Universal Declaration of Human Rights <4> on the basis that it was «necessary above all to prevent abuses, violations or restrictions, on the part of the legislative power of the different countries who have to apply the Convention on Human Rights...». <5> He went on to say:

---

<4>. Article 30 of the Universal Declaration of Human Rights, in language identical to the first part of Article 17, provides: «Nothing in this Declaration may be interpreted as implying for any State, group or person any right to engage in any activity or to perform any act aimed at the destruction of any of the rights and freedoms set forth herein». In fact, it appears that the original draft of Article 30 did not contain any reference to «states» but was deliberately expanded so as to include an express reference to «states» and «groups», thereby expanding its scope significantly.

<5>. European Commission on Human Rights, Preparatory work on Article 17 of the European Convention on Human Rights, Information document prepared by the Secretariat of the Commission, 23 April 1957 (DH (57) 4), p. 6.

«... what we must fear today is not the seizure of power by totalitarianism by means of violence, but rather that totalitarianism will attempt to put itself in power by pseudo-legitimate means. Experience has shown that it is sufficient to establish an atmosphere of intimidation and terror in one single electoral campaign in a country for all the executive acts establishing a totalitarian regime to acquire a character, an appearance, of legality. That is exactly what happened with us. For example, the Italian constitution was never repealed, all constitutional principles remained in theory, but the special laws approved by the Chambers, elected in one misdirected campaign, robbed the constitution little by little of all its substance, especially of its substance of freedom.» <6>

---

<6>. Coll. Ed., I, p. 179.

13. Mr Teitgen, the representative of France, stressed that «the collective international guarantee will have, as its purpose, to ensure that no State shall in fact aim at suppressing the guaranteed freedoms, by means of minor measures which, while made with the pretext of organising the exercise of these freedoms on its territory, or of safeguarding the letter of the law, have the opposite effect». <7> He went on to say that:

---

<7>. European Court of Human Rights, Preparatory work on Article 17 of the European Convention on Human Rights, Information document prepared by the Registry, 5 March 1975, (CDH (75) 7, p. 5.

«It is legitimate and necessary to limit, sometimes even to restrain, individual freedoms, to allow everyone the peaceful exercise of their freedom and to ensure the maintenance of morality, the general well-being, the common good and of public need. When the State defines, organises, regulates and limits the freedoms for such reasons, in the interest of, and for the better insurance of, the general well-being, it is only fulfilling its duty.»

That is permissible; that is legitimate.

But when it intervenes to suppress, to restrain and to limit these freedoms for, this time, reasons of state; to protect itself according to the political tendency which it represents, against an opposition which it considers dangerous; to destroy the fundamental freedoms which it ought to make itself responsible for co-ordinating and guaranteeing, then it is against public interest if it intervenes. Then the laws it passes are contrary to the principle of the international guarantee.» <8>

---

<8>. CDH (75) 7, p. 6.

14. Thus, from its very beginning, Article 17 was aimed not only at enabling states to take measures against threats from groups or individuals to democratic society, but also (and perhaps even more so) at preventing states from a totalitarian drift.

15. As indicated above, the text of Article 17 was modelled on Article 30 of the Universal Declaration of Human Rights, approved on 10 December 1948 by the UN General Assembly, which, in turn, was also replicated in common Article 5 of the International Covenant on Civil and Political Rights and of the International Covenant on Economic, Social and Cultural Rights. <9> The interpretation suggested in this Separate Opinion draws further support from the views of the drafters of common Article 5 of the two aforementioned UN Covenants. As the Annotation of the Draft International Covenants prepared by the UN Secretary General, and annexed to the European Commission's summary of the travaux preparatoires of Article 17, <10> explains:

---

<9>. Article 5 of the ICCPR provides: «Nothing in the present Covenant may be interpreted as implying for any State, group or person any right to engage in any activity or perform any act aimed at the destruction of any of the rights and freedoms recognized herein or at their limitation to a greater extent than is provided for in the present Covenant.»

<10>. Doc DH(57)4, Appendix II.

«The opinion was expressed that States were hardly likely to undertake the obligations under the covenant and then attempt to destroy or limit the rights to a greater extent than provided in the covenant, but a proposal to delete the reference to „States“ was rejected. It was observed that States were already empowered to limit many rights, for such reasons as the protection of „public order“ or „national security“ and that they should not be encouraged to restrict further the provisions of the covenants;» <11>

---

<11>. DH (57) 4, Appendix II, Extracts from the draft international covenants on human rights, prepared by the U.N. Secretary-general, Information document prepared by the Secretariat of the Commission, 23 April 1957, p. 21, no. 58.

16. In at least two decisions, the UN Human Rights Committee confirmed that Article 5 ICCPR applied to actions by a state party. The majority of the Human Rights Committee relied on Article 5 in support of its exercise of jurisdiction in relation to events outside the territory of the relevant State. The Human Rights Committee reasoned that «it would be unconscionable to so interpret the obligation under Article 2 [the obligation to respect and ensure the rights under the ICCPR „to all individuals within its territory and subject to its jurisdiction“] as to permit a State party to perpetrate violations of the Covenant on the territory of another State, which violations it could not perpetrate on its own territory»: Delia Saldias de Lopez v Uruguay, Comm. No. 52/1979, CCPR/C/OP/1 at 88 (1984) at § 12.3 and Lilian Celiberti de Casariego v Uruguay, Comm. No. 56/1979, CCPR/C/OP/1 at 92 (1984) at §10.3. In his Separate Opinion in both cases, Mr Christian Tomuschat described Article 5 as:

«... a provision designed to cover instances where formally the rules under the Covenant seem to legitimize actions which substantially run counter to its purpose and general spirit.»

17. It is not our intention to engage in any great detail in the history of the concept of «abuse of power» or to scrutinise all its facets, but in the present context, Article 17 can be understood as being directed at, not only — excessive — individual restrictions of the exercise of fundamental rights, but also a general system of limitations or actions going beyond what is necessary in a democratic regime. It may be an apparent or even brutal abuse of power, without any effort of concealment; it may be an excessive use of the power to restrict rights, again without any ulterior purpose, but with the (dominant) intention to limit any form of expression of personal freedoms (speech, assembly, etc.); or it may be a succession of incidents which, taken one by one, appear to be isolated and straightforward violations of a Convention right, but which, taken together, show a greater problem of systemic violations ultimately aimed at the destruction of the rights and freedoms provided by the Convention. There lies the real abuse of rights or power: a system of violations. Such a system can manifest itself in various forms, at all levels of the exercise of state authority: a too strict and liberticidal legislation, a restrictive administrative practice that applies the legal rules with excessive severity, or a systematic judicial prosecution in cases of alleged violation of legal or administrative rules restricting rights guaranteed by the Convention and the application of severe sanctions in case of guilt found.

18. In this respect, Article 17 goes well beyond isolated cases of unacceptable limitations of individual rights and is capable (and even designed) to address structural issues where the abuse of rights lasts over a period of time and transpires through the general intensity of the restrictions of a given fundamental right. The various violations taken in isolation — which must always be sanctioned by the Court, however on different grounds — are merely individual instances of an abusive system which, as a whole, falls under Article 17.

19. That being said, the question remains whether such a system of systematic and abusive limitations of fundamental freedoms is not better addressed under Article 18.

II. The relationship between Articles 17 and 18

20. Article 18 is a separate provision of the Convention which provides:

«The restrictions permitted under this Convention to the said rights and freedoms shall not be applied for any purpose other than those for which they have been prescribed.»

21. It is clear that, at least on their face, both Articles 17 and 18 appear to envisage similar situations. The question therefore arises whether there was a need to introduce both. In other words, do these provisions have different scopes and/or purposes?

22. In answering this question, it is of interest to note that neither the Universal Declaration of Human Rights (10 December 1948) nor the drafts of the European Movement (February and July 1949) contained an express provision corresponding to Article 18 of the Convention. Article 18 was also not included in the first draft Convention. The first mention of a provision corresponding to the present Article 18 can be found in a document prepared by the Conference of Senior Officials of Human Rights in Strasbourg from 8 to 17 June 1950. <12> No explanation is provided why the addition of such provision was deemed necessary or useful.

---

<12>. European Court of Human Rights, Preparatory work on Article 18 of the European Convention on Human Rights, Information document prepared by the Registry, 10 March 1975, (CDH (75) 11), p. 7.

23. That said, it appears that the prohibition of the misuse of power, as expressed in Article 18, finds its origin in the French administrative law concept of détournement de pouvoir. This concept was used for the first time by the French Conseil d' État , which, from the 19th century onwards, has engaged in an examination of the intentions of the author of an administrative decision and to see whether an unacknowledged objective was hidden behind the veil of apparent legality.

24. The case-law of the Court (implicitly if not expressly) having sought to be faithful to these historic parallels, it is undeniable that Article 18 is more difficult to apply than Article 17. After all, in addition to the abuse of power, it requires the proof of bad faith, of hidden unmentionable motives in relation to the application of a particular restriction to a particular identified right in the context of a particular incident.

25. In this respect it seems difficult to suggest that Article 18 only lays down in a more formal way the prohibition already provided for in Article 17. In fact, the reverse seems to be true: it is perhaps Article 18 — and not Article 17 — which is redundant and unnecessary. After all, it seems clear to us that Article 17 is more than capable of being read as permitting, in the context of its search for a potential abuse of rights by the state, however not indispensable, identification of the genuine unacknowledged motives of the author of the particular challenged act.

26. If misuse of power is also undoubtedly an abuse of power, the opposite is not necessarily true. There may be instances of abuse of power when the authorities in taking an individual decision do not, in fact, pursue an ulterior purpose. To use the paradigm of the theory of sets, Article 18 is a subset of Article 17. The concept of abuse of rights is broader than that of misuse of power, meaning that certain acts will be considered «abusive», not because the purpose is unlawful, but because of the way in which the power was used.

27. In our view, this is clearly demonstrated by discussion about Article 18 in the Grand Chamber judgment in Merabishvili v. Georgia, (cited above), §§ 264 et seq. In that latter judgment, the Court clarified its case-law and held that in case of a plurality of purposes of an act, some of which are conventional and others not, there is misuse of power only if the illegal purpose was predominant. <13>

---

<13>. Ibid., §§ 303 et seq.

28. Despite the fact that the Grand Chamber, in Merashbivili, engaged in a detailed analysis of the different facets of Article 18, we are doubtful whether it was successful in trying to elaborate a formula that would be easily translatable to further situations where an Article 18 issue is said to arise.

29. In the present case, there is no issue of a plurality of simultaneous purposes, some of which are legal and others illegal. The problem presented by the present case is a succession of different episodes which are said, viewed globally, to demonstrate an ulterior purpose, namely to suppress political opposition.

30. The majority of the Grand Chamber in this case sought to overcome this dilemma by finding a violation of Article 18 in relation to two out of the seven episodes under consideration. The logic of this may be questioned: if there is an ulterior purpose to suppress political opposition, inter alia, by preventing them from demonstrating, that purpose is unlikely to be identifiable by reference to events taken individually (the occasional impeding of one or another isolated demonstration) and is most likely to be identifiable only over the long term, considering whether there is a system of hindrances. The judgment, while seeking to remain faithful to the test only recently established in Merabishvili, at least implicitly seems to acknowledge that this is so by supplementing its conclusions on the application of Article 18 to episodes 5 and 6 with the words «taking account of the sequence of events as a whole» (§ 164) or «in particular the sequence and pattern of the events in the present case» (§ 175).

31. It is, of course, not the purpose of the present opinion to take a concluded view on the question whether, over the whole period covering the seven episodes, there was a general purpose to prevent gatherings by the opposition and whether the seven episodes were only instances of that general ulterior purpose. This would have necessitated not only a significant departure from the Court's current approach to Article 18 but also a careful and detailed consideration of any asserted general ulterior purpose contrary to Article 18, over a certain period of time; an exercise in which the Grand Chamber deliberately and, in light of the current state of the case-law, understandably did not engage.

32. However, the majority having chosen not to travel down that route, the question fell to be considered whether, in fact, Article 18 was at all the most appropriate provision for assessing the abuse of power asserted in the present case; and has led us to conclude that it was not.

Conclusion

33. In light of the above, we are of the view that, if the case had been presented in those terms, an examination of the facts of the present case under Article 17 would have enabled the Court to assess whether the number of individual episodes addressed in the judgment, taken together, are evidence or isolated manifestations of a system that abusively seeks to limit, by legislative, administrative and/or judicial means, the democratic rights of the applicant in a way that substantially runs counter to the purpose and general spirit of the Convention and is aimed at unduly limiting those rights; and to do so without (a) having to adopt a narrow focus on the (administrative) authorities involved in the individual incident under consideration and (b) having to address the difficult issue of whether those authorities, in their response to each individual occasion on which the applicant sought to exercise his fundamental freedom of assembly, pursued an ulterior purpose.

Appendix

LIST OF APPLICATIONS

1. 29580/12 — Navalnyy v. Russia

2. 36847/12 — Navalnyy v. Russia

3. 11252/13 — Navalnyy v. Russia

---