Статья 157Постановление ЕСПЧ от 17.07.2014

Если причины, повлекшие установление временной опеки, отпали, мера отменяется органом опеки по требованию опекуна, представляемого лица или любых лиц, указанных в статье 115, или по своей инициативе».

Вышеупомянутые положения были включены с некоторыми изменениями в Гражданский кодекс (статьи 178 — 186).

61. Чрезвычайный ордонанс № 26/1997 о детях, оказавшихся в сложном положении, действовавший в период данных событий, отходит от положений Семейного кодекса об опеке. Статья 8(1) ордонанса предусматривает следующее:

«...если родители ребенка умерли, неизвестны, лишены дееспособности, признаны умершими судом, безвестно отсутствуют или лишены родительских прав, если опека не установлена, если ребенок признан брошенным по окончательному судебному решению и если суд не решил передать ребенка в семью или лицу в соответствии с законом, родительские права осуществляет окружной совет... через посредство [его комитета защиты детей]».

Чрезвычайный ордонанс № 26/1997 был отменен 1 января 2005 г., когда вступило в силу новое законодательство о защите и продвижении прав детей (Закон № 272/2004).

62. Приказ № 726/2002 относительно критериев, на основании которых введены категории инвалидности взрослых, описывает лиц с «тяжелой умственной отсталостью» следующим образом:

«...у них пониженное психомоторное развитие, малочисленные или отсутствующие языковые навыки; они могут научиться говорить, могут выучить алфавит и основы счета. Они могут выполнять простые задачи под строгим наблюдением. Эти люди могут адаптироваться к жизни в обществе в приютах или своих семьях, если у них отсутствуют другие виды ограниченных возможностей, требующие специального ухода».

63. Закон № 519/2002 о специальной защите и занятости инвалидов перечисляет социальные права, которые имеют лица с ограниченными возможностями. Он был отменен Законом о защите инвалидов (Закон № 448/2006), который вступил в силу 21 декабря 2006 г. Статья 23 закона, действовавшего первоначально, предусматривала, что лица с ограниченными возможностями защищены от халатности и злоупотреблений, включая средства служб юридической помощи и, если необходимо, передачу под опеку. В соответствии со статьей 25 данного закона с изменениями, внесенными в 2008 году, лица с ограниченными возможностями защищены от халатности и злоупотреблений и от дискриминации на основании их места пребывания. Лица, которые полностью или частично неспособны вести свои дела, пользуются правовой защитой в форме полной или частичной опеки, а также юридической помощи. Кроме того, если лицо с ограниченными возможностями не имеет родителей или другого лица, которое может согласиться действовать в качестве его опекуна, суд может назначить опекуном местный публичный орган или частноправовое юридическое лицо, которые обеспечат уход данному лицу.

A. Вопрос о праве на поддержание жалобы в Европейском Суде

64. Цель Конвенции о правах инвалидов заключается в поощрении, защите и обеспечении полного и равного осуществления всеми инвалидами всех прав человека и основных свобод, а также в поощрении уважения присущего им достоинства, ратифицирована Румынией 31 января 2011 г. В соответствующих частях она предусматривает:

«Статья 5. Равенство и недискриминация»

1. Государства-участники признают, что все лица равны перед законом и по нему и имеют право на равную защиту закона и равное пользование им без всякой дискриминации.

2. Государства-участники запрещают любую дискриминацию по признаку инвалидности и гарантируют инвалидам равную и эффективную правовую защиту от дискриминации на любой почве.

3. Для поощрения равенства и устранения дискриминации государства-участники предпринимают все надлежащие шаги к обеспечению разумного приспособления.

4. Конкретные меры, необходимые для ускорения или достижения фактического равенства инвалидов, не считаются дискриминацией по смыслу настоящей Конвенции...

Статья 10. Право на жизнь

Государства-участники вновь подтверждают неотъемлемое право каждого человека на жизнь и принимают все необходимые меры для обеспечения его эффективного осуществления инвалидами наравне с другими...

Статья 12. Равенство перед законом

1. Государства-участники подтверждают, что каждый инвалид, где бы он ни находился, имеет право на равную правовую защиту.

2. Государства-участники признают, что инвалиды обладают правоспособностью наравне с другими во всех аспектах жизни.

3. Государства-участники принимают надлежащие меры для предоставления инвалидам доступа к поддержке, которая им может потребоваться при реализации своей правоспособности.

4. Государства-участники обеспечивают, чтобы все меры, связанные с реализацией правоспособности, предусматривали надлежащие и эффективные гарантии предотвращения злоупотреблений в соответствии с международным правом прав человека. Такие гарантии должны обеспечивать, чтобы меры, связанные с реализацией правоспособности, ориентировались на уважение прав, воли и предпочтений лица, были свободны от конфликта интересов и неуместного влияния, были соразмерны обстоятельствам этого лица и подстроены под них, применялись в течение как можно меньшего срока и регулярно проверялись компетентным, независимым и беспристрастным органом или судебной инстанцией. Эти гарантии должны быть соразмерны в той степени, в которой такие меры затрагивают права и интересы данного лица...

Статья 13. Доступ к правосудию

1. Государства-участники обеспечивают инвалидам наравне с другими эффективный доступ к правосудию, в том числе предусматривая процессуальные и соответствующие возрасту коррективы, облегчающие выполнение теми своей эффективной роли прямых и косвенных участников, в том числе свидетелей, во всех стадиях юридического процесса, включая стадию расследования и другие стадии предварительного производства.

2. Чтобы содействовать обеспечению инвалидам эффективного доступа к правосудию, государства-участники способствуют надлежащему обучению лиц, работающих в сфере отправления правосудия, в том числе в полиции и пенитенциарной системе...».

2. Соответствующие мнения Комитета ООН по правам человека

65. Первый факультативный протокол к Международному пакту о гражданских и политических правах наделяет Комитет ООН по правам человека правом рассматривать сообщения от индивидуальных лиц, которые утверждают, что являются жертвами нарушения пакта государствами — участниками Протокола (статьи 1 и 2 Факультативного протокола). Это прямо ограничивает право подачи сообщения отдельными лицами. Таким образом, жалобы, поданные неправительственными правозащитными организациями, ассоциациями, политическими партиями или корпорациями по их инициативе, обычно признаются неприемлемыми за отсутствием права обращения (см., например, «Лица с ограниченными возможностями и недостатками в Италии против Италии» (Disabled and handicapped persons in Italy v. Italy) (сообщение № 163/1984)).

66. В исключительных случаях третье лицо может подать сообщение в интересах потерпевшего. Сообщение, поданное третьим лицом в интересах предполагаемого потерпевшего, может быть рассмотрено, только если третье лицо может доказать полномочия на подачу сообщения. Предполагаемый потерпевший может назначить представителя для подачи сообщения в его интересах.

67. Сообщение, поданное в интересах предполагаемого потерпевшего, также может быть принято, если представляется, что данное лицо не может подать сообщение лично (см. правило 96 Регламента Комитета ООН по правам человека):

«Правило 96»

Для вынесения решения о приемлемости сообщения Комитет или рабочая группа, созданная в соответствии с пунктом 1 правила 95 данного регламента, должны удостовериться:

...(b) что лицо утверждает достаточно обоснованным способом, что является жертвой нарушения данным государством-стороной любых прав, предусмотренных Пактом. Обычно сообщение представляет лицо лично или представитель лица; однако сообщение, представленное в интересах предполагаемого потерпевшего, может быть принято, если представляется, что данное лицо неспособно представить сообщение лично...».

68. Типичными примерами данной ситуации могут быть случаи, когда жертва предположительно похищена или отсутствует другой способ узнать ее местонахождение, или жертва лишена свободы или находится в психиатрическом учреждении. Третья сторона (обычно близкие родственники) может подать сообщение от имени умершего (см., например, «Саймиджон и Малохат Базаровы против Узбекистана» (Saimijon and Malokhat Bazarov v. Uzbekistan) (сообщение № 959/2000), «Панайоте Джелаль против Греции» (Panayote Celal v. Greece) (сообщение № 1235/2003), «Юлия Васильевна Телицина против Российской Федерации» (Yuliya Vasilyevna Telitsina v. Russian Federation) (сообщение № 888/1999), «Хосе Антонио Коронель и другие против Колумбии» ( José Antonio Coronel and Others v. Colombia) (сообщение № 778/1997) и «Жан Мианго Муийо против Заира» (Jean Miango Muiyo v. Zaire) (сообщение № 194/1985)).

3. Специальный докладчик ООН по вопросу о правах инвалидов

69. В своем докладе по вопросу мониторинга, изданном в 2006 году, специальный докладчик по вопросу о правах инвалидов указала:

«...2. Лица с нарушениями развития особенно уязвимы перед нарушениями прав человека. Интересы лица с ограниченными возможностями также редко принимаются во внимание, они не имеют политического голоса и часто являются подгруппой уже маргинализированных социальных групп и, следовательно, не имеют возможности влиять на правительства. Они сталкиваются с существенными проблемами доступа к судебной системе для защиты своих прав или поиска средств правовой защиты от нарушений, а их доступ к организациям, которые могут защитить их права, обычно ограничен. Хотя неинвалиды нуждаются в национальных и международных органах для защиты их прав человека, требуются дополнительные обоснования для обеспечения того, чтобы лицам с ограниченными возможностями и их правам уделялось особое внимание посредством национальных и международных мониторинговых механизмов».

4. Прецедентная практика Межамериканской комиссии по правам человека

70. Статья 44 Американской конвенции о правах человека предоставляет Межамериканской комиссии по правам человека право получать петиции от любого лица либо группы лиц или любой неправительственной организации, законно признанной в одном или нескольких государствах — членах Организации американских государств. Она предусматривает, что:

«Любое лицо или группа лиц или любая неправительственная организация, законно признанная в одном или нескольких государствах — членах Организации американских государств, могут направлять в Комиссию петиции, содержащие обвинения или жалобы о нарушении настоящей Конвенции каким-либо государством-участником».

Согласно статье 23 Регламента Межамериканской комиссии по правам человека подобные петиции могут быть поданы через третьих лиц. В ней указывается следующее:

«Любое лицо или группа лиц или любая неправительственная организация, законно признанная в одном или нескольких государствах — членах Организации американских государств, может подавать петиции в комиссию в своих интересах или в интересах третьих лиц относительно предполагаемых нарушений права человека, признанных в Американской декларации прав и обязанностей человека, Американской конвенции о правах человека „Пакте Сан-Хосе, Коста-Рика“... в соответствии с их положениями, уставом комиссии и настоящим регламентом. Петиционер может назначить представителя или иное лицо для представления его интересов в комиссии, в самой петиции или в отдельном документе».

71. Межамериканская комиссия рассмотрела дела, возбужденные неправительственными правозащитными организациями в интересах прямых жертв, включая исчезнувших или умерших. Например, в деле «Гомес Лунд и другие („Герилья ду Арагуайя“) против Бразилии» (Gomes Lund and Others («Guerrilha do Araguaia») v. Brazil) (доклад № 33/01) петиционером являлся Центр справедливости и международного права, действующий от имени исчезнувших лиц и их близких родственников. Что касается компетенции ratione personae <1>, комиссия признала, что организация-петиционер может подавать петиции в интересах прямых жертв по делу в соответствии со статьей 44 Американской конвенции о правах человека. В деле «Теодоро Кабрера Гарсия и Родольфо Монтиэль Флорес против Мексики» (Teodoro Cabrera Garcia and Rodolfo Montiel Flores v. Mexico) (доклад № 11/04) комиссия подтвердила свою юрисдикцию ratione personae для рассмотрения требований, предъявленных различными организациями и лицами, утверждавшими, что два других лица были незаконно заключены под стражу, подвергнуты пытке и лишены свободы после несправедливого судебного разбирательства. В деле «Арели Жозе Эсхер и другие против Бразилии» (Arely José Escher and Others v. Brazil) (доклад № 18/06) комиссия подтвердила свою юрисдикцию ratione personae для рассмотрения петиции, поданной двумя ассоциациями (Национальной сетью популярных адвокатов и Центром глобальной юстиции), ссылавшихся на нарушения прав на надлежащий процесс, на уважение личной чести и достоинства и на обращение в суды, причинившие ущерб членам двух кооперативов, связанных с Движением безземельных рабочих, в результате незаконного прослушивания и мониторинга их телефонных переговоров.

---

<1> Ratione personae (лат.) — ввиду обстоятельств, относящихся к лицу, о котором идет речь, критерий, применяемый при оценке приемлемости обращения (примеч. переводчика).

72. Дела, первоначально инициированные неправительственными правозащитными организациями, могут быть впоследствии переданы комиссией в Межамериканский суд по правам человека после принятия доклада комиссии по существу (см., например, дело «Резня в „Лас Дос Эррес“ против Гватемалы» (Case of the Las Dos Erres Massacre v. Guatemala) (предварительное возражение, существо, компенсация и издержки), (Постановление от 24 ноября 2009 г., Series C, № 211), инициированное офисом прав человека архиепископства Гватемалы и Центром справедливости и международного права, см. также упоминавшееся выше дело «Арели Жозе Эсхер и другие против Бразилии»).

5. Доклад Агентства Европейского союза по фундаментальным правам «Доступ к правосудию в Европе: обзор проблем и возможностей» (Access to justice in Europe: an overview of challenges and opportunities)

73. В докладе, изданном Агентством Европейского союза по фундаментальным правам в марте 2011 года, подчеркивается, что возможность требования эффективной защиты прав уязвимых лиц на внутригосударственном уровне часто ограничивается, в частности, юридическими издержками и узким толкованием права на обращение в суд (см. страницы 37 — 54 доклада).

B. Доклады по поводу условий в PMH

1. Доклады Европейского комитета против пыток и бесчеловечного или унижающего достоинство обращения или наказания по Румынии

74. ЕКПП документировал ситуацию в PMH в рамках трех посещений в 1995, 1999 и 2004 годах.

75. В 1995 году условия проживания в PMH были признаны столь ужасающими, что ЕКПП решил применить пункт 5 статьи 8 Европейской конвенции по предупреждению пыток и бесчеловечного или унижающего достоинство обращения или наказания, который позволяет при исключительных обстоятельствах направлять определенные замечания заинтересованному правительству во время самого посещения. В частности, ЕКПП отметил, что за семь месяцев в 1995 году скончался 61 пациент, из них 25 были «сильно истощены» (см. § 177 доклада 1995 года). ЕКПП решил предложить властям Румынии принять срочные меры с целью обеспечить «основные условия проживания» в PMH.

Иными предметами озабоченности, выявленными ЕКПП по этому поводу, были практика содержания пациентов в изолированных помещениях в качестве формы наказания и отсутствие гарантий в отношении недобровольной госпитализации.

76. В 1999 году ЕКПП повторно посетил PMH. Наиболее серьезные недостатки, выявленные в этот раз, касались сокращения численности персонала, специализированного и вспомогательного, по сравнению с 1995 годом и отсутствия прогресса в отношении недобровольной госпитализации.

77. В июне 2004 года ЕКПП посетил PMH в третий раз, на этот раз в ответ на сообщения о росте смертности пациентов. В момент посещения в больнице, имевшей 500 коек, находились 472 пациента, из которых 246 были госпитализированы на основании статьи 114 Уголовного кодекса Румынии (принудительная госпитализация по решению суда по уголовным делам).

ЕКПП отметил в своем докладе, что 81 пациент скончался в 2003 году и 28 — в первые пять месяцев 2004 года. Рост количества смертей произошел из-за перевода из больницы в 2002 году пациентов, страдающих активным туберкулезом. Основными причинами смерти были остановка сердечной деятельности, инфаркт миокарда и бронхопневмония.

Средний возраст скончавшихся пациентов составлял 56 лет, 16 человек не достигли 40-летнего возраста. ЕКПП утверждал, что «такие ранние смерти не могли объясняться исключительно на основе симптомов пациентов во время их госпитализации» (см. § 13 доклада 2004 года). ЕКПП также отметил, что за некоторыми из этих пациентов «явно не было достаточного ухода» (см. § 14 доклада).

ЕКПП с озабоченностью отметил «скудость человеческих и материальных ресурсов», имевшихся в больнице (см. § 16 доклада). Он выделил серьезные недостатки в качестве и количестве питания, предоставлявшегося пациентам, и отсутствие в больнице отопления.

Ввиду недостатков, выявленных в PMH, ЕКПП сделал следующее заявление в § 20 доклада:

«...мы не можем исключить возможность того, что совокупное воздействие трудных условий проживания, в частности, недостатка питания и отопления, повлекло последовательное ухудшение общего состояния здоровья слабейших пациентов, и скудость имевшихся медицинских препаратов не могла предотвратить их смерть в большинстве случаев.»

По мнению ЕКПП, ситуация в больнице Пояна-Маре является весьма тревожной и требует принятия решительных мер, направленных на улучшение условий проживания и помощи, оказываемой пациентам. После третьего посещения ЕКПП больницы Пояна-Маре менее чем за 10 лет властям пора наконец осознать реальный масштаб ситуации, существующей в учреждении».

В конце концов в отношении недобровольной госпитализации по решению суда по гражданским делам ЕКПП отметил, что недавно принятый Закон о психическом здоровье 2002 года не был имплементирован полностью, поскольку ставил пациентов, госпитализированных в недобровольном порядке, вне сферы гарантий, включенных в закон (см. § 32 доклада).

2. Специальный докладчик ООН по праву на здоровье

78. 2 марта 2004 г. специальный докладчик по праву на здоровье совместно со специальным докладчиком ООН по праву на питание и специальным докладчиком ООН по вопросу пыток обратились к властям Румынии, выразив озабоченность по поводу тревожных сообщений относительно условий проживания в PMH и прося дать разъяснения по этому поводу. Правительство Румынии дало следующий ответ (см. краткий обзор специальным докладчиком по праву на здоровье UN Doc. E/CN.4/2005/51/Add.1):

«...54. Письмом, датированным 8 марта 2004 г., Правительство Румынии ответило на сообщение, направленное специальным докладчиком относительно ситуации в психиатрической больнице Пояна-Маре. Правительство подтвердило, что власти Румынии полностью осознают и разделяют озабоченность по поводу больницы. Обеспечение защиты лиц с недостатками остается правительственным приоритетом, и Министерство здравоохранения начнет проверки таких медицинских учреждений, чтобы убедиться, что Пояна-Маре является единичным случаем. В отношении Пояна-Маре приняты экстренные меры для улучшения условий проживания пациентов, и эти меры будут приниматься далее, пока больница не будет полностью реабилитирована. 25 февраля 2004 г. министр здравоохранения провел проверку в Пояна-Маре. Выявлены недостатки в системах отопления и водоснабжения, при приготовлении пищи, в вывозе отходов, условиях проживания и санитарных условиях, а также при оказании медицинской помощи. Основная часть проблем, связанных с медицинской помощью, вызвана недостаточностью ресурсов и неудовлетворительным руководством. Правительство подтвердило, что требуются следующие меры: выяснение судебно-медицинскими специалистами причин смерти тех пациентов, смерть которых не была связана с имевшимся заболеванием или преклонным возрастом, реализация плана работы больницы в 2004 году, привлечение дополнительного специализированного медицинского персонала, реорганизация рабочего графика врачей с включением ночных смен, обеспечение специализированной медицинской помощи на регулярной основе и предоставление дополнительного финансирования для улучшения условий проживания. Правительство также подтвердило, что статс-секретарь Министерства здравоохранения, а также статс-секретарь Национального органа по делам инвалидов уволены за недостатки, выявленные в психиатрической больнице Пояна-Маре, прежний директор больницы заменен временным до проведения конкурсного отбора на вакантную должность. Правительство подтвердило, что работу больницы будут тщательно контролировать представители Министерства здравоохранения на протяжении 2004 года и что представители местной администрации будут непосредственно участвовать в улучшении положения в больнице. Наконец, правительство подтвердило, что Министерство здравоохранения скоро начнет независимое расследование в отношении всех подобных заведений и примет все необходимые меры для предотвращения возобновления таких нежелательных ситуаций».

Во время своего официального визита в Румынию в августе 2004 года специальный докладчик по праву на здоровье осмотрел несколько психиатрических учреждений, включая PMH. В докладе (UN Doc. E/CN.4/2005/51.Add.4) после визита специального докладчика, изданного 21 февраля 2005 г., в соответствующих частях указано следующее:

«61. Тем не менее во время своей миссии специальный докладчик пришел к выводу, что несмотря на правовые и политические обязательства правительства, использование права на психическое здоровье остается скорее стремлением, чем реальностью для многих лиц с психическими отклонениями в Румынии...»

Психиатрическая больница Пояна-Маре

...63. Во время своей миссии специальный докладчик имел возможность посетить [PMH] и обсудить развитие ситуации, имевшее место после февраля 2004 года, и назначения нового директора больницы. Директор уведомил специального докладчика о том, что от правительства получено финансирование (5,7 млрд. лей) для улучшения ситуации. Рационы питания увеличены, система отопления, отделения и другие здания в больнице отремонтированы. В то время как специальный докладчик приветствует эти улучшения и всех ответственных лиц, он призывает правительство обеспечить выделение адекватных средств в поддержку этих изменений на постоянной основе. Правительство также должно поддерживать другие требуемые меры, включая обеспечение доступности целесообразных лекарств, предоставление адекватной реабилитации для пациентов, обеспечение доступа пациентов к эффективным механизмам обжалования, проведение подготовки больничного персонала в сфере прав человека. Специальный докладчик понимает, что уголовные расследования смертей все еще продолжаются. Он продолжит внимательный мониторинг развития ситуации в PMH. Специальный докладчик пользуется случаем, чтобы признать важную роль, которую средства массовой информации и неправительственные общественные организации сыграли в отношении Пояна-Маре».

79. Центр, действуя от имени Кэмпеану, жаловался на то, что Кэмпеану был незаконно лишен жизни в результате совокупности действий и бездействия со стороны ряда государственных учреждений в нарушение их правового обязательства обеспечить ему уход и лечение. Кроме того, власти не создали эффективного механизма обеспечения прав лиц с ограниченными возможностями, помещенных в учреждения длительного пребывания, включая инициирование расследований подозрительных смертей.

Кроме того, Центр жаловался на то, что серьезные недостатки в уходе и лечении Кэмпеану в CMSC и PMH, условия проживания в PMH и общее отношение властей и лиц, участвовавших в его лечении и уходе за ним в последние месяцы его жизни, вместе или отдельно составляли бесчеловечное и унижающее достоинство обращение. Кроме того, официальное расследование этих утверждений о жестоком обращении не соответствовало процессуальному обязательству государства в соответствии со статьей 3 Конвенции.

В соответствии со статьей 13 Конвенции во взаимосвязи со статьями 2 и 3 Конвенции Центр утверждал, что в правовой системе Румынии отсутствовало эффективное средство правовой защиты относительно подозрительных смертей и/или жестокого обращения в психиатрических больницах.

В соответствующих частях статьи 2, 3 и 13 Конвенции предусматривают следующее:

«Статья 2 Конвенции»

1. Право каждого лица на жизнь охраняется законом...

Статья 3 Конвенции

Никто не должен подвергаться ни пыткам, ни бесчеловечному или унижающему достоинство обращению или наказанию...

Статья 13 Конвенции

Каждый, чьи права и свободы, признанные в... Конвенции, нарушены, имеет право на эффективное средство правовой защиты в государственном органе, даже если это нарушение было совершено лицами, действовавшими в официальном качестве».

A. Приемлемость жалобы

80. Власти Румынии утверждали, что Центр не имел права подавать настоящую жалобу в интересах скончавшегося Валентина Кэмпеану. Таким образом, настоящая жалоба является неприемлемой как несовместимая ratione personae с положениями статьи 34 Конвенции, которая предусматривает следующее:

«Суд может принимать жалобы от любого физического лица, любой неправительственной организации или любой группы частных лиц, которые утверждают, что явились жертвами нарушения одной из Высоких Договаривающихся Сторон их прав, признанных в настоящей Конвенции или в Протоколах к ней. Высокие Договаривающиеся Стороны обязуются никоим образом не препятствовать эффективному осуществлению этого права».

1. Доводы сторон

(a) Власти Румынии

81. Власти Румынии утверждали, что условия, требуемые статьей 34 Конвенции для подачи жалобы в Европейский Суд, не были соблюдены в настоящем деле. С одной стороны, Центр не имел статуса жертвы, а с другой стороны, он не доказал, что являлся действительным представителем непосредственной жертвы.

Сознавая динамичное и развивающееся толкование Конвенции Европейским Судом в ее прецедентной практике, власти Румынии, тем не менее, указали на тот факт, что, насколько допустимо судебное толкование, любая форма законодательной деятельности со стороны судебной власти путем дополнения текста Конвенции неприемлема, поэтому статья 34 Конвенции по-прежнему должна толковаться как означающая, что субъектами права индивидуального обращения могут быть только лица, неправительственные правозащитные организации или группы лиц, утверждающие, что они являются жертвами или представителями предполагаемых потерпевших.

82. Власти Румынии оспаривали, что Центр может считаться прямой или косвенной или потенциальной жертвой.

Во-первых, в настоящем деле Центр не утверждал, что его собственные права были нарушены, и поэтому не мог считаться прямой жертвой (власти Румынии ссылались на Решение Европейского Суда по делу «Чонка и Лига прав человека против Бельгии» ( Èonka and the Human Rights League v. Belgium) от 13 марта 2001 г., жалоба № 51564/99).

Во-вторых, согласно прецедентной практике Европейского Суда косвенная или потенциальная жертва должна представить достаточные доказательства существования угрозы нарушения или воздействия, которое нарушение прав третьего лица может на него оказать вследствие наличия тесной связи, естественной (например, в случае члена семьи) или правовой (например, в результате мер опеки). Таким образом, власти Румынии утверждали, что сам факт того, что уязвимые личные обстоятельства Кэмпеану привлекли внимание Центра, который решил представить его дело в судах страны, не был достаточным для того, чтобы превратить Центр в косвенную жертву. В отсутствие прочной связи между прямой жертвой и Центром или решения, уполномочивающего Центр представлять интересы Кэмпеану или заботиться о нем, Центр не мог утверждать, что он является жертвой, прямой или косвенной, несмотря на неоспариваемую уязвимость Кэмпеану, или тот факт, что он являлся сиротой и не имел назначенного опекуна (власти Румынии ссылались в качестве противоположного примера на Решение Комиссии по правам человека по делу «Беккер против Дании» (Becker v. Denmark) от 3 октября 1975 г., жалоба № 7011/75, Decisions and Reports (DR) 4, p. 215).

83. Кроме того, при отсутствии каких-либо доказательств наличия доверенности Центр не мог утверждать, что он является представителем прямой жертвы (власти Румынии ссылались на Решение Комиссии по правам человека по делу «Шельдагер против Швеции» (Skjoldager v. Sweden) от 17 мая 1995 г., жалоба № 22504/93, не опубликовано).

Власти Румынии утверждали, что участие Центра во внутригосударственном разбирательстве относительно смерти Кэмпеану не предполагает признания властями государства-ответчика его права действовать в интересах прямой жертвы. Право Центра выступать в судах страны следовало из того, что интересам этого лица вредило постановление прокурора, а не из представительства потерпевшей стороны. В этом отношении законодательство Румынии в толковании Верховного кассационного суда, содержавшемся в его решении от 15 июня 2006 г. (см. § 44 настоящего Постановления), составляло признание actio popularis <1> во внутригосударственном разбирательстве.

---

<1> Популярные иски (actiones populares) — в римском праве могли быть предъявлены любым гражданином к тем, действия которых могли причинить вред неопределенному кругу лиц (примеч. переводчика).

84. Власти Румынии утверждали, что настоящее дело в Европейском Суде должно быть отклонено как actio popularis, отмечая, что подобные дела принимались Европейским Судом исключительно в контексте статьи 33 Конвенции в отношении полномочий государств по наблюдению друг за другом. Отмечая, что другие международные органы прямо не исключают actio popularis (со ссылкой на статью 44 Американской конвенции о правах человека), власти Румынии утверждали, что каждый механизм имеет свои пределы, недостатки и преимущества, а принятая модель является исключительно результатом переговоров между Договаривающимися Сторонами.

85. Власти Румынии также утверждали, что власти рассмотрели конкретные рекомендации ЕКПП с тем результатом, что Всеобщий периодический обзор ООН за 2013 год признал положительные изменения в ситуации лиц с отклонениями в Румынии. Имели место дополнительные улучшения во внутригосударственном законодательстве об опеке и защите лиц с отклонениями.

Кроме того, поскольку в нескольких постановлениях Европейский Суд уже рассмотрел вопрос о правах уязвимых пациентов, помещенных в крупные учреждения (власти Румынии ссылались на Постановление Европейского Суда по делу «C.B. против Румынии» (C.B. v. Romania) от 20 апреля 2010 г., жалоба № 21207/03, и Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Станев против Болгарии» (Stanev v. Bulgaria), жалоба № 36760/06, ECHR 2012), власти Румынии считали, что отсутствуют конкретные причины, связанные с соблюдением прав человека, определенных в Конвенции, которые требовали бы продолжения рассмотрения жалобы.

(b) Центр

86. Центр утверждал, что исключительные обстоятельства данной жалобы требуют ее рассмотрения по существу. Европейский Суд может провести такую оценку, признав, что Центр является косвенной жертвой, или исходя из того, что Центр действовал в качестве представителя Кэмпеану.

87. Ввиду принципа Европейского Суда о гибком толковании критериев приемлемости, если того требуют интересы прав человека и необходимость обеспечения практического и эффективного доступа к разбирательству в нем, Центр утверждал, что его право действовать в интересах Кэмпеану должно быть признано Европейским Судом. В таком решении должны учитываться исключительные обстоятельства дела, тот факт, что для Кэмпеану доступ к правосудию был невозможен, прямо или через представителя, что внутригосударственные суды признали право Центра действовать в его интересах и не в последнюю очередь длительный опыт Центра по представлению интересов лиц с ограниченными возможностями.

Центр также упомянул, что Европейский Суд адаптировал свои правила для обеспечения доступа к разбирательству жертвам, которым особенно трудно или даже невозможно соблюдать определенные критерии приемлемости в связи с факторами, находящимися вне их контроля, но связанными с обжалуемыми нарушениями: доказанные трудности жертв мер секретного наблюдения или уязвимость в силу таких факторов, как возраст, пол или инвалидность (см., например, Решение Комиссии по правам человека по делу «S.P., D.P. и A.T. против Соединенного Королевства» (S.P., D.P. and A.T. v. United Kingdom) от 20 мая 1996 г., жалоба № 23715/94, не опубликовано, Постановление Европейского Суда по делу «Шторк против Германии» (Storck v. Germany), жалоба № 61603/00, ECHR 2005-V, и Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Оджалан против Турции» ( Öcalan v. Turkey), жалоба № 46221/99, ECHR 2005-IV).

Европейский Суд также отступал от правила «статуса жертвы» на основании «интересов прав человека», указывая, что его постановления направлены не только на разрешение дел, представленных на его рассмотрение, но в более общем смысле также на разъяснение, обеспечение и развитие правил, введенных Конвенцией, чтобы тем самым способствовать соблюдению государствами обязательств, принятых ими в качестве Договаривающихся Сторон (Центр сослался на Постановление Европейского Суда по делу «Карнер против Австрии» (Karner v. Austria), жалоба № 40016/98, § 26, ECHR 2003-IX).

Центр также указал, что государство имеет определенные обязанности в соответствии со статьей 2 Конвенции, например, независимо от наличия ближайших родственников или их готовности поддерживать разбирательство от имени заявителя. Кроме того, ставить надзор за соблюдением обязанностей в соответствии со статьей 2 Конвенции в зависимость от существования ближайших родственников было бы чревато риском несоблюдения требований статьи 19 Конвенции.

88. Центр сослался на международную практику Межамериканской комиссии по правам человека и Африканской комиссии по правам человека и народов, которые при исключительных обстоятельствах допускали инициирование дел от имени предполагаемых потерпевших, если жертвы неспособны подать сообщение сами. Неправительственные правозащитные организации были среди наиболее активных правозащитников в таких ситуациях. Кроме того, их право обращаться в суд от имени или в поддержку таких жертв общепризнанно во многих государствах — членах Совета Европы (согласно докладу за 2011 год Агентства Европейского союза по фундаментальным правам «Доступ к правосудию в Европе: обзор проблем и возможностей»).

89. Обращаясь к особенностям настоящего дела, Центр подчеркнул, что важным фактором для оценки вопроса о праве обращения является то, что его наблюдатели установили непродолжительный визуальный контакт с Кэмпеану во время их посещения PMH и видели его бедственное положение. В связи с этим Центр принял немедленные меры и обратился в различные органы, требуя разрешить его критическую ситуацию. В таком контексте длительный опыт Центра по защите прав лиц с ограниченными возможностями сыграл существенную роль.

Подчеркнув, что его право обращения было признано на внутригосударственном уровне, Центр утверждал, что Европейский Суд часто принимал во внимание национальные процессуальные правила о представительстве с целью решить, кто имеет право обратиться с жалобой в интересах лиц с ограниченными возможностями (он ссылался на Постановление Европейского Суда по делу «Гласс против Соединенного Королевства» (Glass v. United Kingdom), жалоба № 61827/00, ECHR 2004-II). Кроме того, Европейский Суд устанавливал нарушения в делах, в которых внутригосударственные органы применяли процессуальные правила негибким образом, ограничивающим доступ к правосудию лиц с ограниченными возможностями (например, Постановление Европейского Суда по делу «X и Y против Нидерландов» (X and Y v. Netherlands) от 26 марта 1985 г., Series A, № 91).

В этом контексте Центр отмечал, что инициативы, которые он предложил органам власти Румынии, существенно отличали его от неправительственной правозащитной организации, заявителя в недавнем деле «Ненчева и другие против Болгарии» (Nencheva and Others v. Bulgaria) (Постановление Европейского Суда от 18 июня 2013 г., жалоба № 48609/06) относительно смерти 15 детей и молодых лиц с ограниченными возможностями в доме социальной защиты. В этом деле, в целом признав, что могут потребоваться исключительные меры, чтобы обеспечить доступ к представительству лиц, не способных защищать себя самостоятельно, Европейский Суд отметил, что Ассоциация европейской интеграции и прав человека ранее не поддерживала дело на внутригосударственном уровне. Соответственно, Европейский Суд отклонил жалобу в данной части как несовместимую ratione personae с положениями Конвенции в отношении данной неправительственной правозащитной организации (там же, § 93).

90. Сославшись на комментарии Комиссара по правам человека Совета Европы о трудностях, с которыми лица с ограниченными возможностями сталкиваются при доступе к правосудию, а также об озабоченностях, высказанных специальным докладчиком ООН по вопросу пыток, относительно того, что практика злоупотреблений против лиц с ограниченными возможностями, изолированных в государственных учреждениях, часто «остается невидимой», Центр указал, что «интересы прав человека» требуют рассмотрения настоящего дела по существу.

Центр также перечислял несколько критериев, которые он считал полезными для определения права обращения Центра в делах, похожих на настоящее: уязвимость жертвы, влекущая потенциальную абсолютную неспособность жаловаться, практические или естественные препятствия, не позволяющие жертве исчерпать внутригосударственные средства правовой защиты, такие как лишение свободы или неспособность связаться с адвокатом или близким родственником, характер нарушения, особенно в случае статьи 2 Конвенции, когда прямая жертва была ipso facto не в состоянии выдать письменный формуляр доверенности третьим лицам, отсутствие адекватных институциональных механизмов, обеспечивающих эффективное представительство для жертвы, характер связи между обратившимся третьим лицом и прямой жертвой, благоприятные национальные нормы о праве обращения и порождают ли утверждения серьезные вопросы общей значимости.

91. С учетом вышеупомянутых критериев, и поскольку он действовал в интересах прямой жертвы, Кэмпеану, до его смерти путем предъявления требования о его переводе из PMH и сразу после нее и на протяжении последующих четырех лет, добиваясь привлечения к ответственности за его смерть в судах Румынии, Центр утверждал, что он имел право возбудить дело в Европейском Суде.

Центр заключил, что непризнание права действовать от имени Кэмпеану позволило бы властям Румынии воспользоваться неблагоприятными обстоятельствами, чтобы избежать контроля со стороны Европейского Суда, и блокировало бы доступ в Европейский Суд наиболее уязвимым членам общества.

(c) Объяснения третьих сторон

(i) Комиссар по правам человека Совета Европы

92. Комиссар по правам человека Совета Европы, вступление которого в разбирательство дела Европейским Судом было ограничено вопросом о приемлемости настоящей жалобы, указал, что доступ к правосудию лиц с ограниченными возможностями весьма проблематичен, особенно ввиду неадекватной правовой процедуры лишения дееспособности и ограничительных правил относительно права обращения. Поэтому частые злоупотребления, совершенные против лиц с ограниченными возможностями, обычно не доводятся до сведения властей и игнорируются, а для этих нарушений характерна обстановка безнаказанности. Чтобы предотвратить и положить конец подобным злоупотреблениям, неправительственные правозащитные организации играют важную роль, включая содействие доступу уязвимых лиц к правосудию. В этом контексте разрешение неправительственным правозащитным организациям подавать жалобы в Европейский Суд в интересах лиц с ограниченными возможностями полностью соответствовало бы принципу эффективности, содержащемуся в Конвенции, а также тенденциям, существующим на внутригосударственном уровне во многих европейских странах, и прецедентной практике других международных судов, таких как Межамериканский суд по правам человека, который предоставляет право обращения неправительственным правозащитным организациям, действующим в интересах предполагаемых потерпевших, даже когда жертвы не назначили эти организации в качестве своих представителей (например, в деле «Ятама против Никарагуа» (Yatama v. Nicaragua) (предварительные возражения, существо жалобы, компенсация и издержки), Постановление от 23 июня 2005 г., Series C, № 127).

По мнению Комиссара по правам человека Совета Европы, строгий подход к праву обращения с требованиями относительно лиц с ограниченными возможностями (в данном деле интеллектуальными) имел бы нежелательный эффект лишения этой уязвимой группы возможности требовать и получать возмещение за нарушение их прав человека, что противоречит фундаментальным целям Конвенции.

93. Комиссар по правам человека Совета Европы также указал, что при исключительных обстоятельствах, которые определяет Европейский Суд, должна существовать возможность подать жалобы в Европейский Суд в интересах определенных жертв, которые были прямо затронуты предполагаемым нарушением. Такие исключительные обстоятельства могли касаться крайне уязвимых жертв, например, лиц, содержащихся в психиатрических и социальных учреждениях, не имеющих семьи и альтернативных способов представительства, чьи жалобы, поданные в их интересах лицом или организацией, с которыми установлена достаточная связь, порождают важные вопросы, представляющие общий интерес.

Данный подход соответствовал бы европейской тенденции в направлении расширения права обращения и признания бесценного вклада, который вносят неправительственные правозащитные организации для защиты лиц с ограниченными возможностями. В то же время он также отвечал бы применимой прецедентной практике Европейского Суда, которая значительно развилась в последующие годы не в последнюю очередь вследствие вмешательства неправительственных правозащитных организаций.

(ii) Болгарский Хельсинкский комитет

94. Болгарский Хельсинкский комитет утверждал, что на основе его обширного опыта в качестве правозащитной неправительственной организации институционализированные лица с ограниченными возможностями лишены защиты уголовного права, если эти организации не выступает в их интересах с использованием юридических средств правовой защиты в дополнение к публичной адвокатуре, и даже при подобных обстоятельствах практические результаты остаются недостаточными, поскольку сохраняется недостаток базового доступа к судам для таких жертв, которым в настоящее время часто отказывают в правосудии по процессуальным основаниям. В результате преступление против институционализированных лиц с психическими недостатками ограждено от исполнения законов, которые должны обеспечивать его предотвращение, наказание и возмещение.

(iii) Центр защиты прав лиц с нарушениями психического здоровья

95. Центр защиты прав лиц с нарушениями психического здоровья утверждал, что фактическая или правовая неспособность доступа к правосудию лиц с интеллектуальными недостатками, вопрос, уже рассмотренный Европейским Судом в некоторых его делах (например, в упоминавшемся выше Постановлении Большой Палаты Европейского Суда по делу «Станев против Болгарии»), может в итоге повлечь безнаказанность за нарушения их прав. В ситуациях, в которых уязвимые жертвы лишены своей дееспособности и/или содержатся в государственных учреждениях, государства могут «избегать» ответственности за защиту их жизни путем неоказания им помощи в правовых вопросах, в том числе в защите их прав человека. Цитировалась прецедентная практика Верховного суда Канады, Верховного суда Ирландии и Высокого суда Англии и Уэльса, предоставляющая право обращения неправительственных правозащитных организаций в ситуациях, в которых больше никто не может выдвинуть вопрос публичного интереса в судах. Вышеупомянутые решения судов по вопросу права обращения неправительственных правозащитных организаций основаны прежде всего на оценке того, касается ли дело серьезного вопроса, имеет ли заявитель реальный интерес в возбуждении дела, опыт заявителя в затронутой сфере и имеются ли иные разумные и эффективные средства рассмотрения вопроса в судах.

2. Мнение Европейского Суда

(a) Подход Европейского Суда в ранее рассмотренных делах, схожих с настоящим

(i) Прямые жертвы

96. Чтобы иметь возможность подать жалобу в соответствии со статьей 34 Конвенции, лицо должно быть способно доказать, что оно «прямо затронуто» обжалуемой мерой (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Берден против Соединенного Королевства» (Burden v. United Kingdom), жалоба № 13378/05, § 33, ECHR 2008, и Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Ильхан против Турции» ( Ýlhan v. Turkey), жалоба № 22277/93, § 52, ECHR 2000-VII). Это необходимо для приведения в действие конвенционного механизма, хотя данный критерий не должен применяться жестким, механическим и негибким образом во время разбирательства (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Карнер против Австрии», § 25, и Решение Европейского Суда по делу «Фэйрфилд и другие против Соединенного Королевства» (Fairfield and Others v. United Kingdom), жалоба № 24790/04, ECHR 2005-VI).

Кроме того, в соответствии с практикой Европейского Суда и со статьей 34 Конвенции жалобы могут быть поданы только лицами, которые живы, или от их имени (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Варнава и другие против Турции» (Varnava and Others v. Turkey), жалобы № 16064/90 — 16066/90, 16068/90 — 16073/90, § 111, ECHR 2009). Так, в ряде случаев, когда прямая жертва скончалась до подачи жалобы, Европейский Суд не признавал, что прямая жертва, даже если она имеет представителя, имеет право быть заявителем для целей статьи 34 Конвенции (см. Постановление Европейского Суда по делу «Аиспуруа Ортис и другие против Испании» (Aizpurua Ortiz and Others v. Spain) от 2 февраля 2010 г., жалоба № 42430/05, § 30, Постановление Европейского Суда по делу «Дворачек и Дворачкова против Словакии» ( Dvoøáèek and Dvoøáèeková v. Slovakia) от 28 июля 2009 г., жалоба № 30754/04, § 41, и Решение Европейского Суда по делу «Кая и Полат против Турции» (Kaya and Polat v. Turkey) от 21 октября 2008 г., жалобы № 2794/05 и 40345/05).

(ii) Косвенные жертвы

97. Дела вышеупомянутого типа следует отличать от дел, в которых наследникам заявителя разрешалось поддерживать жалобу, которая уже была подана. Примером такого рода является дело Фэйрфилд и других (упоминавшееся выше), в котором дочь подала жалобу после смерти ее отца, ссылаясь на нарушение его прав на свободу мысли, религии и слова (статьи 9 и 10 Конвенции). В то время как внутригосударственные суды разрешили Фэйрфилд подать жалобу после смерти ее отца, Европейский Суд не признал за дочерью статус жертвы и отличил это дело от ситуации, рассмотренной в Постановлении Большой Палаты Европейского Суда по делу «Далбан против Румынии» (Dalban v. Romania) (жалоба № 28114/95, ECHR 1999-VI), где жалоба была подана самим заявителем, вдова которого поддержала жалобу после его смерти.

В этом отношении Европейский Суд отличает жалобы, в которых прямая жертва скончалась после подачи жалобы в Европейский Суд, и те, в которых она скончалась ранее.

Если заявитель скончался после подачи жалобы, Европейский Суд признавал, что близкие родственники или наследники могут в принципе поддерживать жалобу, если они имеют достаточный интерес в деле (например, вдова и дети в делах «Раймондо против Италии» (Raimondo v. Italy), Постановление от 22 февраля 1994 г., § 2, Series A, № 281-A, и «Стойкович против Македонии» (Stojkovic v. the former Yugoslav Republic of Macedonia), Постановление от 8 ноября 2007 г., жалоба № 14818/02, § 25; родители в деле «X против Франции» (X v. France), Постановление от 31 марта 1992 г., § 26, Series A, № 234-C; племянник и потенциальный наследник в Решении Большой Палаты Европейского Суда по делу «Мальгоус против Чешской Республики» (Malhous v. Czech Republic), жалоба № 33071/96, ECHR 2000-XII; неженатый или фактический партнер в Решении Европейского Суда по делу «Великова против Болгарии» (Velikova v. Bulgaria), жалоба № 41488/98, ECHR 1999-V; противоположный пример в виде универсального наследника, не связанного с умершим, в Решении Европейского Суда по делу «Тевенон против Франции» ( Thévenon v. France), жалоба № 2476/02, ECHR 2006-III; племянницы в Постановлении Большой Палаты Европейского Суда по делу «Леже против Франции» ( Léger v. France) (прекращение производства по делу) от 30 марта 2009 г., жалоба № 19324/02, § 50; дочери одного из первоначальных заявителей в деле относительно непередаваемых прав в соответствии со статьями 3 и 8 Конвенции, где отсутствовал всеобщий интерес, в Постановлении Европейского Суда по делу «M.P. и другие против Болгарии» (M.P. and Others v. Bulgaria) от 15 ноября 2011 г., жалоба № 22457/08, §§ 96 — 100).

98. Однако складывается иная ситуация, когда прямая жертва умирает до подачи жалобы в Европейский Суд. В подобных делах Европейский Суд со ссылкой на автономное толкование понятия «жертва» готов был признать право родственника на подачу жалобы, либо при жалобах на вопросы общего характера, относящиеся к «уважению прав человека» (пункт 1 статьи 37 Конвенции), когда заявители как наследники имеют законный интерес при подаче жалобы, либо на основании прямого влияния нарушения на собственные права заявителей (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Микаллеф против Мальты» (Micallef v. Malta), жалоба № 17056/06, §§ 44 — 51, ECHR 2009, и Постановление Европейского Суда по делу «Мари-Луиз Луаен и Брюнеель против Франции» (Marie-Louise Loyen and Bruneel v. France) от 5 июля 2005 г., жалоба № 55929/00, §§ 21 — 31). Следует отметить, что последние дела были переданы в Европейский Суд после или в связи с внутригосударственным разбирательством, в котором при жизни участвовала сама прямая жертва.

Таким образом, Европейский Суд признавал право близкого родственника жертвы подавать жалобу, если жертва скончалась или исчезла при обстоятельствах, предположительно влекущих ответственность государства (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Чакиджи против Турции» ( Çakýcý v. Turkey), жалоба № 23657/94, § 92, ECHR 1999-IV, и Решение Европейского Суда по делу «Базоркина против Российской Федерации» (Bazorkina v. Russia) от 15 сентября 2005 г., жалоба № 69481/01).

99. В упоминавшемся выше деле «Варнава и другие против Турции» заявители подали жалобы от своего имени и от имени своих исчезнувших родственников. Европейский Суд не счел необходимым разрешать вопрос о том, следовало ли предоставить исчезнувшим лицам статус заявителей, поскольку в любом случае их близкие родственники имели право подать жалобы по поводу их исчезновения (см. § 112). Европейский Суд рассмотрел дело, исходя из того, что родственники исчезнувших лиц являлись заявителями для целей статьи 34 Конвенции.

100. В делах, в которых предполагаемое нарушение Конвенции не было тесно связано с исчезновениями или смертью, вызывающими вопросы в соответствии со статьей 2 Конвенции, подход Европейского Суда был более ограничительным, как в Решении Европейского Суда по делу «Санлес Санлес против Испании» (Sanles Sanles v. Spain) (жалоба № 48335/99, ECHR 2000-XI), которое касалось запрета в содействии самоубийству. Европейский Суд указал, что права, на которые ссылалась заявительница в соответствии со статьями 2, 3, 5, 8, 9 и 14 Конвенции, принадлежали к категории непередаваемых прав, и поэтому заключил, что заявительница, являвшаяся родственницей и наследницей, не могла считаться жертвой нарушения в интересах ее умершего родственника. Аналогичный вывод был сделан в отношении жалоб в соответствии со статьями 9 и 10 Конвенции, поданных дочерью предполагаемого потерпевшего (см. упоминавшееся выше Решение Европейского Суда по делу «Фэйрфилд и другие против Соединенного Королевства»).

В других делах со ссылками на статьи 5, 6 или 8 Конвенции Европейский Суд придавал статус жертвы близким родственникам, разрешая им подавать жалобы, если они доказали наличие морального интереса в оправдании скончавшейся жертвы после признания виновности (см. Постановление Европейского Суда по делу «Нелькенбокхоф против Германии» ( Nölkenbockhoff v. Germany) от 25 августа 1987 г., § 33, Series A, № 123, и Постановление Европейского Суда по делу «Грэдинар против Республики Молдова» ( Grãdinar v. Moldova) от 8 апреля 2008 г., жалоба № 7170/02, §§ 95 и 97 — 98) или в защите собственной репутации и репутации семьи (см. Постановление Европейского Суда по делу «Брудницкая и другие против Польши» (Brudnicka and Others v. Poland), жалоба № 54723/00, §§ 27 — 31, ECHR 2005-II, Постановление Европейского Суда по делу «Армонене против Литвы» ( Armonienë v. Lithuania) от 25 ноября 2008 г., жалоба № 36919/02, § 29, и Постановление Европейского Суда по делу «Поланко Торрес и Мовилья Поланко против Испании» (Polanco Torres and Movilla Polanco v. Spain) от 21 сентября 2010 г., жалоба № 34147/06, §§ 31 — 33), или если они доказали материальный интерес на основе прямого воздействия на их имущественные права (см. Постановление Европейского Суда по делу «Рессегатти против Швейцарии» (Ressegatti v. Switzerland) от 13 июля 2006 г., жалоба № 17671/02, §§ 23 — 25, и упоминавшиеся выше Постановление Европейского Суда по делу «Мари-Луиз Луаен и Брюнеель против Франции», §§ 29 — 30, Постановление Европейского Суда по делу «Нелькенбокхоф против Германии», § 33, Постановление Европейского Суда по делу «Грэдинар против Республики Молдова», § 97, и Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Микаллеф против Мальты», § 48). Существование общего интереса, обусловливающего продолжение рассмотрения жалобы, также принималось во внимание (см. упоминавшиеся выше Постановление Европейского Суда по делу «Мари-Луиз Луаен и Брюнеель против Франции», § 29, Постановление Европейского Суда по делу «Рессегатти против Швейцарии», § 26, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Микаллеф против Мальты», §§ 46 и 50, а также Постановление Европейского Суда по делу «Бич и другие против Турции» ( Biç and Others v. Turkey) от 2 февраля 2006 г., жалоба № 55955/00, §§ 22 — 23).

Участие заявителя во внутригосударственном разбирательстве было признано лишь одним из нескольких относимых критериев (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Нелькенбокхоф против Германии», § 33, упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Микаллеф против Мальты», §§ 48 — 49, Постановление Европейского Суда по делу «Поланко Торрес и Мовилья Поланко против Испании», § 31, и Постановление Европейского Суда по делу «Грэдинар против Республики Молдова», §§ 98 — 99, Решение Европейского Суда по делу «Кабуров против Болгарии» (Kaburov v. Bulgaria) от 19 июня 2012 г., жалоба № 19/06, §§ 52 — 53).

(iii) Потенциальные жертвы и actio popularis

101. Статья 34 Конвенции не допускает абстрактных жалоб, указывающих на нарушение Конвенции. Конвенция не предусматривает института actio popularis (см. Постановление Европейского Суда по делу «Класс и другие против Германии» (Klass and Others v. Germany) от 6 сентября 1978 г., § 33, Series A, № 28, Решение Европейского Суда по делу «Лейбористская партия Грузии против Грузии» (The Georgian Labour Party v. Georgia) от 22 мая 2007 г., жалоба № 9103/04, и упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Берден против Соединенного Королевства», § 33), что означает, что заявители не могут жаловаться на положение внутригосударственного законодательства, национальную практику или публичные акты только потому, что они представляются противоречащими Конвенции.

Чтобы заявители могли утверждать, что являются жертвой, они должны представить разумные и убедительные доказательства вероятности того, что нарушение, затрагивающее их лично, произойдет, а сами по себе подозрение или догадка являются недостаточными в этом отношении (см. Решение Комиссии по правам человека по делу «Тауира и 18 других жалоб против Франции» (Tauira and 18 Others v. France) от 4 декабря 1995 г., жалоба № 28204/95, DR83-B, p. 112 at p. 131, и Постановление Европейского Суда по делу «Монна против Швейцарии» (Monnat v. Switzerland), жалоба № 73604/01, §§ 31 — 32, ECHR 2006-X).

(iv) Представительство

102. Согласно последовательной прецедентной практике Европейского Суда (см. § 96 настоящего Постановления) жалобы могут быть поданы только лицами, которые живы, или в их интересах.

Если заявители предпочитают, чтобы их интересы были представлены в соответствии с пунктом 1 правила 36 Регламента Суда, вместо того, чтобы самостоятельно подавать жалобу, пункт 3 правила 45 Регламента Суда требует от них выдачи письменной доверенности, подписанной надлежащим образом. Для представителей важно продемонстрировать, что они получили конкретные и ясно выраженные инструкции от предполагаемой жертвы нарушения в значении статьи 34 Конвенции, от имени которой они действуют в Европейском Суде (см. Решение Европейского Суда по делу «Пост против Нидерландов» (Post v. Netherlands) от 20 января 2009 г., жалоба № 21727/08, в отношении действительности полномочий представителя, см. Постановление Европейского Суда по делу «Алиев против Грузии» (Aliev v. Georgia) от 13 января 2009 г., жалоба № 522/04, §§ 44 — 49).

103. Однако конвенционные учреждения указывали, что особые доводы могут возникать в случае предполагаемых нарушений статей 2, 3 и 8 Конвенции со стороны внутригосударственных органов.

Жалобы, поданные от имени потерпевшего(-их), даже в отсутствие действительной доверенности, ранее признавались приемлемыми для рассмотрения по существу. Особые аргументы требовались в связи с уязвимостью потерпевших в отношении возраста, пола или инвалидности, которые лишали их возможности подачи жалобы в Европейский Суд, надлежащим образом учитывались контакты между лицом, подавшим жалобу, и потерпевшим (см., mutatis mutandis, упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Ильхан против Турции», § 55, где жалоба была подана заявителем от имени его брата, который подвергся жестокому обращению, Постановление Европейского Суда по делу «Y.F. против Турции» (Y.F. v. Turkey), жалоба № 24209/94, § 29, ECHR 2003-IX, где муж жаловался на то, что его жена принуждалась к прохождению гинекологического осмотра, и упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «S.P., D.P. и A.T. против Соединенного Королевства», где жалоба была подана адвокатом в интересах детей, которых он представлял во внутригосударственном разбирательстве и был назначен опекуном ad litem <1>).

---

<1> Ad litem (лат.) — для целей судопроизводства (примеч. переводчика).

Напротив, в деле Ненчевой и других (упоминавшемся выше, § 93) Европейский Суд не признал статуса жертвы за ассоциацией-заявительницей, действовавшей в интересах прямых жертв, отметив, что она не вела это дело в судах страны и что обжалуемые факты не оказывали влияния на ее деятельность, поскольку ассоциация могла продолжать работу по достижению своих целей. Европейский Суд, признавая право обращения родственников некоторых жертв, тем не менее, оставлял открытым вопрос о представительстве жертв, которые не могли действовать самостоятельно, считая, что исключительные обстоятельства могут потребовать принятия чрезвычайных мер.

(b) Имел ли Центр право обращения в настоящем деле

104. Настоящее дело затрагивает высокоуязвимое лицо, не имевшее родственников, Кэмпеану, молодого цыгана с тяжелой умственной отсталостью, который был заражен ВИЧ, провел всю жизнь под опекой государственных учреждений и умер в больнице предположительно в результате халатности. После его смерти и в отсутствие значимого контакта с ним при жизни (см. § 23 настоящего Постановления) или без получения доверенности или указаний от него или иного компетентного лица организация-заявительница (Центр) в настоящее время пытается представить Европейскому Суду жалобу, в том числе, относительно обстоятельств его смерти.

105. По мнению Европейского Суда, настоящее дело трудно отнести к какой-либо категории, охватываемой существующей прецедентной практикой, и поэтому оно порождает трудный вопрос толкования Конвенции относительно права Центра на обращение в суд. При рассмотрении данного вопроса Европейский Суд напоминает, что Конвенция и Протоколы к ней должны рассматриваться как гарантирующие права, которые являются практическими и эффективными, а не теоретическими и иллюзорными (см. Постановление Европейского Суда по делу «Артико против Италии» (Artico v. Italy) от 13 мая 1980 г., § 33, Series A, № 37, и упомянутые в нем примеры). Также следует иметь в виду, что постановления Европейского Суда «направлены не только на разрешение дел, представленных на его рассмотрение, но, в более общем смысле, на разъяснение, обеспечение и развитие правил, введенных Конвенцией, чтобы тем самым способствовать соблюдению государствами обязательств, принятых ими в качестве Договаривающихся Сторон» (см. Постановление Европейского Суда по делу «Ирландия против Соединенного Королевства» (Ireland v. United Kingdom) от 18 января 1978 г., § 154, Series A, № 25, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Константин Маркин против Российской Федерации» (Konstantin Markin v. Russia), жалоба № 30078/06 <1>, § 89, ECHR 2012). В то же время Европейский Суд с учетом своей прецедентной практики о статусе жертвы и понятия «права на обращение» должен обеспечить, чтобы условия приемлемости, регулирующие доступ к нему, толковались последовательно.

---

<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2012. № 6 (примеч. редактора).

106. Европейский Суд считает неоспоримым, что Кэмпеану являлся в значении статьи 34 Конвенции прямой жертвой обстоятельств, которые в итоге повлекли его смерть и которые составляют суть основной жалобы, представленной в Европейский Суд в настоящем деле, а именно жалобы, поданной в соответствии со статьей 2 Конвенции.

107. С другой стороны, Европейский Суд не может найти достаточно относимые основания, чтобы считать Центр косвенной жертвой в значении его прецедентной практики. Центр не продемонстрировал достаточно «тесную связь» с прямой жертвой, также не утверждалось, что он имеет «личный интерес» в поддержании жалобы в Европейском Суде с учетом определения этих понятий в прецедентной практике Европейского Суда (см. §§ 97 - 100 настоящего Постановления).

108. При жизни Кэмпеану не возбуждал разбирательство во внутригосударственных судах с целью обжаловать свою медицинскую и правовую ситуацию. Хотя он формально считался полностью дееспособным лицом, очевидно, что на практике с ним обращались как с недееспособным (см. §§ 14 и 16 настоящего Постановления). В любом случае ввиду его крайней уязвимости Европейский Суд полагает, что Кэмпеану не мог возбудить подобное разбирательство самостоятельно, в отсутствие надлежащей правовой поддержки и консультации. Таким образом, он находился в совершенно ином и менее благоприятном положении, чем лица в ранее рассматриваемых Европейским Судом делах. Эти заинтересованные лица являлись дееспособными, или, по крайней мере, им не препятствовали в возбуждении разбирательства при их жизни (см. §§ 98 и 100 настоящего Постановления), и от их имени жалобы были поданы после их смерти.

109. После смерти Кэмпеану Центр возбудил различные внутригосударственные разбирательства, направленные на выяснение обстоятельств, повлекших его смерть и сопровождавших ее. Наконец, когда расследования заключили, что смерть Кэмпеану не была связана с уголовными правонарушениями, Центр подал настоящую жалобу в Европейский Суд.

110. Европейский Суд придает существенное значение тому факту, что ни право Центра действовать в интересах Кэмпеану, ни его высказывания от его имени во внутригосударственных медицинских и судебных органах не ставились под сомнение (см. §§ 23, 27 - 28, 33, 37 - 38 и 40 - 41 настоящего Постановления). Таким образом, данные инициативы, которые обычно относятся к обязанностям опекуна или представителя, предпринимались Центром в отсутствие возражений со стороны других органов, которые согласились с этими процедурами и рассматривали все поданные им жалобы.

111. Европейский Суд также учитывает, как указывалось выше, что во время его смерти Кэмпеану не имел известных близких родственников и что, когда он достиг совершеннолетия, государство не назначило ему компетентное лицо или опекуна, чтобы заботиться о его интересах, с правовой или иной точки зрения, несмотря на требование законодательства об этом. На внутригосударственном уровне Центр был привлечен в качестве представителя незадолго до его смерти, когда Кэмпеану явно не был способен выражать любые желания или мнения относительно его потребностей и интересов, не говоря об использовании любых средств правовой защиты. В связи с уклонением властей от назначения опекуна или иного представителя никакая другая форма представительства не была предоставлена или не сделана доступной для его защиты или высказывания заявлений от его имени администрации больницы, судам Румынии и Европейскому Суду (см., mutatis mutandis, Решение Европейского Суда по делу «P., C. и S. против Соединенного Королевства» (P., C. and S. v. United Kingdom) от 11 декабря 2001 г., жалоба № 56547/00, и упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «B. против Румынии (N 2)», §§ 96 — 97). Также существенно, что основная жалоба в соответствии с Конвенцией затрагивает права, предусмотренные статьей 2 Конвенции (право на жизнь), которые Кэмпеану, являясь прямой жертвой, явно не мог защищать по причине своей смерти.

112. На этом фоне Европейский Суд признает, что при исключительных обстоятельствах настоящего дела и с учетом серьезного характера утверждений Центр должен иметь право поддерживать жалобу в качестве представителя Валентина Кэмпеану, хотя он и не имеет выданной им доверенности, и Кэмпеану скончался до подачи жалобы в соответствии с Конвенцией. Иное означало бы воспрепятствование рассмотрению на международном уровне серьезных утверждений о нарушении Конвенции с угрозой того, что государство-ответчик может избежать конвенционной ответственности в результате уклонения от назначения представителя, который действовал бы от его имени, как это требовалось в соответствии с внутригосударственным законодательством (см. §§ 59 - 60 настоящего Постановления, а также, mutatis mutandis, упоминавшееся выше Решение Европейского Суда по делу «P., C. и S. против Соединенного Королевства», и Постановление Европейского Суда по делу «Коллегия правовых консультантов Арджеш против Румынии» (The Argeº College of Legal Advisers v. Romania) от 8 марта 2011 г., жалоба № 2162/05, § 26). Разрешение государству-ответчику избегать ответственности таким способом не соответствовало бы общему духу Конвенции и обязательству Высоких Договаривающихся Сторон в соответствии со статьей 34 Конвенции не препятствовать каким-либо способом эффективному осуществлению права на подачу жалобы в Европейский Суд.

113. Предоставление Центру права действовать в качестве представителя Кэмпеану является подходом, согласующимся с его применением к праву на судебную проверку в соответствии с пунктом 4 статьи 5 Конвенции относительно «душевнобольных» (подпункт «e» пункта 1 статьи 5 Конвенции). В этом контексте можно напомнить важность того, чтобы заинтересованное лицо имело доступ к суду и возможность быть заслушанным лично или при необходимости через какую-то форму представительства, в отсутствие чего ему не были бы предоставлены «фундаментальные гарантии процедуры, применимые в вопросах лишения свободы» (см. Постановление Европейского Суда по делу «Де Вилде, Омс и Версип против Нидерландов» (De Wilde, Ooms and Versyp v. Belgium) от 18 июня 1971 г., § 76, Series A, № 12). Психическое заболевание может повлечь ограничение или изменение способа осуществления такого права (см. Постановление Европейского Суда по делу «Голдер против Соединенного Королевства» (Golder v. United Kingdom) от 21 февраля 1975 г., § 39, Series A, № 18), но не может оправдать умаление самого существа этого права. Действительно, специальные процессуальные гарантии могут потребоваться для защиты интересов лиц, которые ввиду умственной отсталости не способны полностью действовать в своих интересах (см. Постановление Европейского Суда по делу «Винтерверп против Нидерландов» (Winterwerp v. Netherlands) от 24 октября 1979 г., § 60, Series A, № 33). Фактическое воспрепятствование может противоречить Конвенции, как и правовое препятствие (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Голдер против Соединенного Королевства», § 26).

114. Соответственно, Европейский Суд отклоняет возражение властей Румынии относительно отсутствия права обращения Центра с точки зрения права последнего на обращение как фактического представителя Кэмпеану.

Европейский Суд также отмечает, что жалоба в этой части не является явно необоснованной в значении подпункта «a» пункта 3 статьи 35 Конвенции и не является неприемлемой по каким-либо иным основаниям. Следовательно, она должна быть объявлена приемлемой для рассмотрения по существу.

B. Существо жалобы

1. Объяснения в Европейском Суде

(a) Центр

115. Центр утверждал, что в результате неоправданных решений относительно перевода Кэмпеану в учреждения, не имеющие требуемых навыков и возможностей для борьбы с его состоянием, усугубленных нецелесообразными медицинскими действиями или бездействием, власти прямо или косвенной способствовали его преждевременной смерти.

Центр подчеркнул, что, хотя медицинские обследования Кэмпеану в течение нескольких месяцев, предшествовавших его поступлению в CMSC, а впоследствии в PMH, свидетельствовали о его «в целом хорошем состоянии» при отсутствии серьезных проблем со здоровьем, его здоровье резко ухудшилось в последние две недели перед смертью, в период, когда он находился под наблюдением властей. В соответствии с обширной прецедентной практикой Европейского Суда по статье 2 Конвенции, относимой к настоящему делу, государство должно дать объяснения относительно оказанной медицинской помощи и причины смерти Кэмпеану (Центр ссылался в числе других примеров на Постановление Европейского Суда по делу «Кац и другие против Украины» (Kats and Others v. Ukraine) от 18 декабря 2008 г., жалоба № 29971/04, § 104, Постановление Европейского Суда по делу «Додов против Болгарии» (Dodov v. Bulgaria) от 17 января 2008 г., жалоба № 59548/00, § 81, Постановление Европейского Суда по делу «Алексанян против Российской Федерации» (Aleksanyan v. Russia) от 22 декабря 2008 г., жалоба № 46468/06, § 147 <1>, Постановление Европейского Суда по делу «Худобин против Российской Федерации» (Khudobin v. Russia) от 26 октября 2006 г., жалоба № 59696/00, § 84 <2>, и Постановление Европейского Суда по делу «Z.H. против Венгрии» (Z.H. v. Hungary) от 8 ноября 2012 г., жалоба № 28973/11, §§ 31 — 32).

---

<1> См.: Российская хроника Европейского Суда. 2011. № 1 (примеч. редактора).

<2> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2007. № 11 (примеч. редактора).

Это обязательство не было исполнено властями Румынии, которые, с одной стороны, не предоставили важные медицинские документы относительно Кэмпеану, а, с другой стороны, представили в Европейский Суд копию медицинской карты, охватывавшей нахождение пациента в PMH, где была изменена важная информация. В то время как в оригинальной медицинской карте, предоставленной на различных стадиях внутригосударственного разбирательства, не упоминалась выдача антиретровирусных средств Кэмпеану, в новом документе, написанном другим почерком, содержались ссылки на выдачу антиретровирусных препаратов, что позволяло предположить, что такие лекарства выдавались пациенту. Поскольку власти Румынии ссылались на новый документ, чтобы оспорить в Европейском Суде объяснения Центра относительно отсутствия антиретровирусного лечения (см. § 122 настоящего Постановления), Центр указал, что данный документ, по-видимому, был подготовлен впоследствии в поддержку доводов властей Румынии в Европейском Суде.

116. Центр также отметил, что несколько документов, представленных по делу, особенно в связи с визитами ЕКПП, доказывают, что власти определенно сознавали неудовлетворительные условия проживания, в обеспечении ухода и оказания лечения в PMH до 2004 года и даже в период, относящийся к обстоятельствам дела (см. §§ 47, 74 и 78 настоящего Постановления).

117. Уклонение от обеспечения адекватного ухода и лечения Кэмпеану подтверждалось весьма неудовлетворительно составленными медицинскими документами и ненадлежащим образом задокументированными последовательными переводами пациента между различными больничными учреждениями. Данные недостатки важны, поскольку очевидно, что состояние здоровья пациента ухудшалось в соответствующий период и, таким образом, требовалось его экстренное лечение. Также, как упоминалось выше, хотя лечение пациента антиретровирусными средствами прекратилось во время его короткого нахождения в CMSC, вполне вероятно, что во время пребывания в PMH Кэмпеану также не получал никаких антиретровирусных средств. В то же время несмотря на то, что требовалось проведение ряда медицинских тестов, они не были выполнены. Официальное расследование не смогло прояснить такие ключевые аспекты дела, хотя это могло дать убедительные объяснения предполагаемого психотического поведения пациента, такие как септицемия или его принудительное содержание в отдельном помещении.

С учетом вышеизложенного Центр утверждал, что материально-правовые обязательства в соответствии со статьей 2 Конвенции явно не были исполнены властями государства-ответчика.

118. Центр также считал, что условия проживания в PMH и помещение пациента в отдельное помещение составляли отдельное нарушение требований статьи 3 Конвенции.

Достоверные доказательства, имеющиеся в деле, включая документы, исходящие от властей Румынии, таких как Правительство, Прокуратура при Верховном суде, Национальный институт судебной медицины или персонал самой PMH, подтверждают неудовлетворительные условия в PMH в период, относящийся к обстоятельствам дела, особенно относящиеся к отсутствию питания, отопления и наличию инфекционных заболеваний.

Не оспаривалось, что Кэмпеану содержался один в отдельном помещении. Наблюдатели Центра отметили во время их первого посещения PMH, что пациент не был одет надлежащим образом, комната была холодной, а персонал отказывался оказывать ему поддержку в удовлетворении его основных личных потребностей. В то время как власти Румынии утверждали, что эта мера была принята в отсутствие намерения дискриминации пациента, они не представили сколько-нибудь убедительного обоснования этого довода. Утверждение о том, что данная комната являлась единственным доступным пространством, опровергалось многочисленными сообщениями, свидетельствующими о том, что больница в тот период не функционировала в полную силу.

119. Центр утверждал, что официальное расследование, проведенное по делу, не отвечало требованиям Конвенции по следующим причинам: его пределы были слишком узкими, охватывая только двух врачей, одного — из CMSC, а другого — из PMH, в то время как иной персонал или другие причастные учреждения игнорировались; анализировались только непосредственная причина смерти и период, предшествовавший ей; и власти своевременно не собрали существенные доказательства или не выяснили оспариваемые факты, включая причину смерти в деле. Уклонение от проведения вскрытия сразу после смерти пациента и неоказание медицинской помощи были недостатками, подчеркнутыми в решении суда первой инстанции, которое, однако, было отменено апелляционным судом.

Центр указал в заключение, что расследование не отвечало требованиям, предъявляемым статьями 2 и 3 Конвенции, поскольку в ходе него не были установлены факты, причина смерти Кэмпеану, а виновные лица не были наказаны.

120. Центр утверждал, что в случае с лицами с ограниченными возможностями, которые содержались в государственных учреждениях, статья 13 Конвенции требовала от государств принимать позитивные меры для обеспечения того, чтобы эти лица имели доступ к правосудию, включая создание независимого мониторингового механизма, способного принимать жалобы по подобным вопросам, расследовать злоупотребления, применять санкции или направлять дело в надлежащий орган.

121. Центр отмечал, что в нескольких предыдущих делах против Румынии Европейский Суд установил нарушение в связи с отсутствием адекватных средств правовой защиты для лиц с ограниченными возможностями, подавших жалобы в соответствии со статьями 3 или 5 Конвенции (он ссылался на Постановление Европейского Суда по делу «Филип против Румынии» (Filip v. Romania) от 14 декабря 2006 г., жалоба № 41124/02, § 49, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «C.B. против Румынии», §§ 65 — 67, Постановление Европейского Суда по делу «Парасчинети против Румынии» (Parascineti v. Romania) от 13 марта 2012 г., жалоба № 32060/05, §§ 34 — 38, и упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «B. против Румынии», § 97).

Аналогичные выводы следуют из последовательной документации, поступающей от международных неправительственных правозащитных организаций, таких как «Хьюман райтс уотч» (Human Rights Watch) или Международной организации в защиту прав лиц с умственной отсталостью (Mental Disability Rights International), и сам Центр также сообщал об отсутствии гарантий против жестокого обращения и том факте, что содержащиеся в психиатрических учреждениях лица обычно не осведомлены о своих правах, а персонал не подготовлен к работе с жалобами о злоупотреблениях.

Центр также отмечал, что, насколько ему известно, несмотря на весьма достоверные утверждения относительно подозрительных смертей в психиатрических учреждениях, представитель персонала никогда не привлекался окончательным решением к уголовной или гражданской ответственности в связи с этими смертями. В отношении 129 смертей, о которых сообщалось в PMH в период 2002 — 2004 годов, уголовные расследования не повлекли выводов о правонарушении, решения не предъявлять обвинения были впоследствии поддержаны судами.

В заключение, правовая система Румынии не располагала эффективными средствами правовой защиты в значении статьи 13 Конвенции в отношении лиц с умственной отсталостью, а конкретно относительно прав Кэмпеану, защищенных статьями 2 и 3 Конвенции.

(b) Власти Румынии

122. Власти Румынии утверждали, что, поскольку ВИЧ является весьма серьезным прогрессирующим заболеванием, тот факт, что Кэмпеану скончался от него, сам по себе не доказывал, что эта смерть была вызвана недостатками в медицинской системе.

Кроме того, отсутствовали доказательства, свидетельствующие о том, что власти не обеспечивали Кэмпеану антиретровирусное лечение. Напротив, власти Румынии предоставили копию медицинской карты пациента из PMH, подтверждающую, что он получал требуемое антиретровирусное лечение во время нахождения в больнице.

Заключение дисциплинарного органа медицинской ассоциации также подтвердило адекватность лечения Кэмпеану (см. § 35 настоящего Постановления). Следовательно, по делу требования материально-правового аспекта статьи 2 Конвенции нарушены не были.

123. В соответствии со статьей 3 Конвенции власти Румынии утверждали, что в CMSC и PMH общие условия (гигиена, питание, отопление и человеческие ресурсы) были адекватными и отвечали стандартам, действовавшим в период, относящийся к обстоятельствам дела.

Медицинская помощь, оказанная Кэмпеану, была целесообразной при его состоянии здоровья. Кэмпеану поступил в CMSC, когда он находился «в целом в хорошем состоянии здоровья», и был переведен в PMH, когда начались «вспышки ярости». Пациент был помещен в отдельную комнату в PMH не с целью его изоляции, а потому что имелась только одна свободная комната. Несмотря на лечение в виде внутривенного кормления, пациент скончался 20 февраля 2004 г. от сердечно-дыхательной недостаточности.

В этом контексте власти Румынии утверждали, что ввиду короткого периода нахождения Кэмпеану в PMH статья 3 Конвенции не была применима в отношении материальных условий в больнице.

124. Власти Румынии настаивали, что уголовно-правовые жалобы, поданные Центром в связи с обстоятельствами смерти Кэмпеану, были тщательно рассмотрены внутригосударственными органами, судами, комиссиями или следственными органами, которые привели подробные и убедительные мотивы своих решений. Таким образом, не могла возникнуть ответственность государства в соответствии со статьями 2 или 3 Конвенции.

125. В отношении статьи 13 Конвенции власти Румынии отмечали, что, поскольку эта жалоба связана с другими жалобами, предъявленными Центром, не требуется ее отдельное рассмотрение, и в любом случае жалоба на нарушение данной статьи является необоснованной.

В качестве альтернативы власти Румынии указывали, что внутригосударственное законодательство предусматривало эффективные средства правовой защиты в значении статьи 13 Конвенции для претензий, выдвинутых в жалобе.

Власти Румынии отмечали, что обращение к омбудсмену Румынии являлось одним из доступных средств правовой защиты. Согласно статистической информации, доступной на интернет-сайте омбудсмена, последний участвовал в нескольких делах по поводу предполагаемых нарушений прав человека в период с 2003 по 2011 год.

Сославшись на два внутригосударственных решения, представленных в качестве доказательства по требованию Европейского Суда, власти Румынии утверждали, что, рассматривая дела с участием лиц с умственной отсталостью, суды Румынии действовали весьма серьезно и регулярно выносили решения по существу.

126. Конкретнее относительно статьи 2 Конвенции власти Румынии отмечали, что ситуация в PMH существенно улучшилась после жалоб на условия проживания и лечения в указанной больнице. В этом отношении жалоба, по-видимому, составляла эффективное средство правовой защиты с точки зрения конвенционных стандартов.

Со ссылкой на статью 3 Конвенции власти Румынии полагали, что Центр мог также предъявить иск о компенсации за халатность медицинских работников.

По вышеизложенным причинам власти Румынии считали, что Кэмпеану лично или за счет представительства располагал различными эффективными средствами правовой защиты по каждой части жалобы, поэтому жалоба в соответствии со статьей 13 Конвенции является неприемлемой для рассмотрения по существу.

(c) Вступившие в дело третьи стороны

(i) Центр защиты прав лиц с нарушениями психического здоровья

127. Центр защиты прав лиц с нарушениями психического здоровья (Mental Disability Advocacy Center) утверждал, что случаи угрожающих жизни условий в учреждениях, где размещаются дети с умственной отсталостью или ВИЧ, фиксируются по всей Европе, сообщается, что больных детей пытаются не принимать в больницы независимо от тяжести их состояния и что их оставляют умирать в этих учреждениях. В своем докладе о правах человека в Румынии за 2009 год госдепартамент США обратил внимание на сохранение неудовлетворительных условий в PMH со ссылкой на переполненность, нехватку персонала и лекарств, плохую гигиену и распространенное использование успокаивающих средств и сдерживания.

Со ссылкой на международную прецедентную практику о праве на жизнь (например, Решения Межамериканского суда по правам человека по делам «Дети улиц» (Вильягран-Моралес и другие) против Гватемалы» (The Street Children ( Villagrán — Morales and Others) v. Guatemala) (существо дела), от 19 ноября 1999 г., Series C, № 63, относительно пяти детей, которые жили на улицах, и «Веласкес Родригес против Гондураса» ( Velásquez Rodríguez v. Honduras) (существо дела), от 29 июля 1988 г., Series C, № 4), Центр защиты прав лиц с нарушениями психического здоровья утверждал, что обязанность государства защищать жизнь включает обеспечение необходимой медицинской помощью, принятие необходимых мер и имплементации механизмов, способных осуществлять мониторинг, расследование и преследование виновных. В то же время жертвам должна быть предоставлена эффективная или практическая возможность искать защиту их права на жизнь. Непредоставление государством такой возможности крайне уязвимым лицам при жизни не должно повлечь безнаказанность государства после их смерти.

(ii) Еврорегиональный центр публичных инициатив

128. Еврорегиональный центр публичных инициатив утверждал, что в Румынии одна из крупнейших в Центральной и Восточной Европе группа лиц, зараженных ВИЧ, в основном потому, что с 1986 по 1991 год примерно 10 000 детей, содержавшихся в публичных больницах и детских домах, были подвержены рискам передачи ВИЧ через многократное использование игл и микротрансфузии непроверенной крови. В декабре 2004 года были зарегистрированы 7 088 случаев СПИД и 4 462 случая ВИЧ-инфекции, зарегистрированных у детей. Из них 3 482 ребенка скончались от СПИДа к концу 2004 года.

Еврорегиональный центр публичных инициатив утверждал, что высокий уровень ВИЧ-инфекции среди детей объяснялся обращением, которому они подвергались в детских домах и больницах, ввиду того факта, что дети-инвалиды считались «безнадежными» и «непродуктивными», и потому, что персоналу не хватало квалификации и заинтересованности в оказании им надлежащей медицинской помощи.

Еврорегиональный центр публичных инициатив ссылался на тот факт, что в 2003 году Комитет ООН по правам ребенка выражал озабоченность по поводу того, что антиретровирусное лечение было доступно лишь ограниченному кругу лиц в Румынии, и оно обычно прерывалось из-за отсутствия средств. Кроме того, даже в конце 2009 года запас антиретровирусных средств был скудным по причине недостатка средств в Национальном фонде страхования здравоохранения и ненадлежащего управления национальной программы по борьбе с ВИЧ.

Еврорегиональный центр публичных инициатив также отмечал, что, когда люди, имевшие ВИЧ, проживали в закрытых учреждениях или больницах в течение длительного периода, их доступ к антиретровирусным средствам сильно зависел от мер, принимаемых учреждением для получения запасов от врача-инфекциониста, у которого был зарегистрирован пациент. ВИЧ-инфицированные пациенты обычно не имели информации, в которой нуждались для защиты своих законных прав на доступные медицинские услуги.

В 2009 году Комитет ООН по правам ребенка выразил озабоченность по поводу того, что дети, зараженные ВИЧ, часто испытывают трудности в получении доступных услуг.

Что касается конкретного случая людей, живущих с ВИЧ, которые также страдали от проблем с психическим здоровьем, Еврорегиональный центр публичных инициатив утверждал, что психиатрические больницы иногда отказывались лечить ВИЧ-положительных детей и подростков из страха заражения. Он ссылался на документ «Хьюман райтс уотч» 2007 года, сообщавший о таких ситуациях («Жизнь не ждет. Уклонение Румынии от защиты и поддержки детей и молодежи, живущих с ВИЧ» (Life Doesn't Wait. Romania's Failure to Protect and Support Children and Youth Living with HIV).

(iii) «Хьюман райтс уотч»

129. «Хьюман райтс уотч» ссылалась в своих письменных объяснениях на выводы Комитета ООН по экономическим, социальным и культурным правам в том смысле, что медицинские учреждения и услуги должны быть доступны всем лицам, особенно наиболее уязвимой части населения, и что уклонение властей от оказания таких услуг, включая отсутствие внутригосударственной политики в сфере здравоохранения, направленной на обеспечение права на здоровье каждому, плохое управление при распределении имеющихся ресурсов и непринятие мер по снижению детской и материнской смертности.

2. Мнение Европейского Суда

(a) По поводу соблюдения статьи 2 Конвенции

(i) Общие принципы

130. Первое предложение пункта 1 статьи 2 Конвенции предписывает государству не только воздерживаться от намеренного и незаконного лишения жизни, но и принимать необходимые меры для защиты жизни лиц, относящихся к его юрисдикции (см. Постановление Европейского Суда по делу «L.C.B. против Соединенного Королевства» (L.C.B. v. United Kingdom) от 9 июня 1998 г., Reports of Judgments and Decisions 1998-III, § 36).

Позитивные обязательства в соответствии со статьей 2 Конвенции должны толковаться как применяемые в контексте любой деятельности, общественной или нет, в которой может быть затронуто право на жизнь. Так обстоит дело, например, в сфере здравоохранения в отношении действий или бездействия медицинских работников (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Додов против Болгарии», §§ 70, 79 — 83 и 87, и Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Во против Франции» (Vo v. France), жалоба № 53924/00, §§ 89 - 90, ECHR 2004-VIII, с дополнительными отсылками), государства должны устанавливать правила, обязывающие больницы, публичные или частные, принимать адекватные меры для защиты жизни своих пациентов (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Кальвелли и Чильо против Италии» (Calvelli and Ciglio v. Italy), жалоба № 32967/96, § 49, ECHR 2002-I). Это тем более применимо, если способность пациентов ухаживать за собой ограничена (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Додов против Болгарии», § 81) в отношении управления опасной деятельностью (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Енерылдыз против Турции» ( Öneryýldýz v. Turkey), жалоба № 48939/99, § 71, ECHR 2004-XII), школьной администрации, которая должна защищать здоровье и благополучие учеников, в частности, детей, которые особенно уязвимы и находятся под ее исключительным контролем (см. Постановление Европейского Суда от 10 апреля 2012 г. по делу «Ильбеи Кемалолу и Мерие Кемалолу против Турции» (Ilbeyi Kemaloðlu and Meriye Kemaloðlu v. Turkey), жалоба № 19986/06, § 35), или, аналогично, в отношении медицинской помощи и ухода за детьми, содержащимися в государственных учреждениях (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Ненчева и другие против Болгарии», §§ 105 — 116).

Позитивное обязательство возникает, если установлено, что власти знали или должны были знать в соответствующий момент времени о наличии реальной и непосредственной угрозы для жизни определенного лица, и что они не приняли мер в пределах своих полномочий, которых, по разумной оценке, можно было ожидать для устранения этой угрозы (см. Постановление Европейского Суда по делу «A. и другие против Турции» (A. and Others v. Turkey) от 27 июля 2004 г., жалоба № 30015/96, §§ 44 — 45).

131. С учетом значения защиты, предусмотренной статьей 2 Конвенции, Европейский Суд обязан подвергать лишение жизни наиболее тщательной проверке, принимая во внимание не только действия представителей государства, но и все сопутствующие обстоятельства. Задержанные лица находятся в уязвимом положении, и власти обязаны защищать их. Если власти решают поместить или продолжать содержать под стражей лицо с ограниченными возможностями, они должны продемонстрировать особую заботу для гарантии таких условий, которые соответствуют особым потребностям, вытекающим из инвалидности лица (см. Постановление Европейского Суда по делу «Ясинскис против Латвии» (Jasinskis v. Latvia) от 21 декабря 2010 г., жалоба № 45744/08 <1>, § 59, с дополнительными отсылками). В более широком смысле Европейский Суд указывал, что государства имеют обязанность принимать конкретные меры для обеспечения эффективной защиты уязвимых лиц от жестокого обращения, о котором власти были или должны были быть осведомлены (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Z и другие против Соединенного Королевства» (Z and Others v. United Kingdom), жалоба № 29392/95, § 73, ECHR 2001-V). Следовательно, если лицо заключено под стражу, будучи здоровым, но впоследствии оно умирает, государство должно предоставить удовлетворительные и убедительные объяснения событий, повлекших его смерть (см. Постановление Европейского Суда по делу «Карабуля против Румынии» (Carabulea v. Romania) от 13 июля 2010 г., жалоба № 45661/99, § 108) и предъявить доказательства, ставящие под сомнение утверждения жертвы, особенно если они подкрепляются медицинскими документами (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Селмуни против Франции» (Selmouni v. France), жалоба № 25803/94, § 87, ECHR 1999-V, и Постановление Европейского Суда по делу «Абдюльсамет Яман против Турции» ( Abdülsamet Yaman v. Turkey) от 2 ноября 2004 г., жалоба № 32446/96, § 43).

---

<1> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2015. № 8 (примеч. редактора).

При оценке доказательств Европейский Суд применяет стандарт доказывания «вне всякого разумного сомнения». Однако доказывание может строиться на совокупности достаточно надежных, четких и последовательных предположений или аналогичных неопровергнутых фактических презумпций (см. Постановление Европейского Суда по делу «Орхан против Турции» (Orhan v. Turkey), жалоба № 25656/94 <1>, § 264, и упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Ирландия против Соединенного Королевства» (Ireland v. United Kingdom), § 161).

---

<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2015. № 8 (примеч. редактора).

132. Обязанность государства охранять право на жизнь также должна рассматриваться как включающая принятие разумных мер для обеспечения безопасности людей в общественных местах и в случае серьезных травм или смерти при наличии эффективной независимой судебной системы обеспечения доступности правовых средств, способствующих установлению фактов, привлечения к ответственности виновных и предоставления соответствующего возмещения потерпевшим (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Додов против Болгарии», § 83).

Эта обязанность не требует с необходимостью предоставления уголовно-правового средства правовой защиты в каждом деле. Например, в отношении медицинской халатности обязательство может быть исполнено, если правовая система предоставляет потерпевшим средство правовой защиты в судах по гражданским делам как таковое или во взаимосвязи со средством правовой защиты в судах по уголовным делам. Однако обязательство государства с точки зрения статьи 2 Конвенции не будет исполнено, если защита, предусмотренная внутригосударственным законодательством, существует только теоретически, кроме того, она должна действовать эффективно на практике, что требует безотлагательного рассмотрения дела без необязательных задержек (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Кальвелли и Чильо против Италии», § 53).

133. С другой стороны, национальные власти ни при каких условиях не должны допускать, чтобы преступления, представляющие собой угрозу жизни, оставались безнаказанными. Это имеет принципиальное значение для поддержания общественного доверия к их приверженности верховенству права и исключения любых признаков сговора или терпимости к незаконным действиям (см., mutatis mutandis, Постановление Европейского Суда по делу «Николова и Величкова против Болгарии» (Nikolova and Velichkova v. Bulgaria) от 20 декабря 2007 г., жалоба № 7888/03, § 57). Задача Европейского Суда, таким образом, заключается в рассмотрении того, принимали ли и в какой мере внутригосударственные власти решения в ходе уголовного разбирательства после тщательного изучения в соответствии со статьей 2 Конвенции, чтобы не умалялся сдерживающий эффект действующей судебной системы и обеспечивались рассмотрение и устранение нарушений права на жизнь (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Енерилдыз против Турции», § 96).

(ii) Применение вышеизложенных принципов в настоящем деле

(альфа) Материально-правовой аспект

134. Ссылаясь на обстоятельства дела, Европейский Суд прежде всего отметил, что Кэмпеану всю свою жизнь прожил под контролем властей: он вырос в детском доме после того, как был брошен при рождении, а позднее он был переведен в центр размещения, затем 20 февраля 2004 г. — в CMSC, где он преждевременно умер.

135. На всем протяжении этих стадий после достижения Кэмпеану 18-летнего возраста ему не назначался опекун, постоянный или временный. Таким образом, презюмировалось, что он обладал полной дееспособностью, несмотря на тяжелую умственную отсталость.

Если бы это действительно было так, то Европейский Суд отмечает, что способ рассмотрения дела Кэмпеану медицинскими органами противоречил требованиям Закона о психическом здоровье в отношении пациентов с полной дееспособностью: не было получено согласие пациента на последовательные переводы из одного медицинского учреждения в другое после достижения им 18 лет, он не давал согласия на госпитализацию в PMH, психиатрическое учреждение, пациент не был информирован или не получал консультаций относительно медицинской помощи, которая будет ему оказана, он также не был информирован о возможности обжаловать любые вышеизложенные меры. Оправдание властей заключалось в том, что пациент «не стал бы сотрудничать» или «было невозможно с ним общаться» (см. §§ 14 и 16 настоящего Постановления).

В этом контексте Европейский Суд напоминает, что в деле «B. против Румынии» (упоминавшемся выше, §§ 93 — 98) он выявил серьезные недостатки в способе имплементации положений Закона о психическом здоровье властями в отношении уязвимых пациентов, которые были оставлены без какой-либо правовой помощи или защиты, когда они были госпитализированы в психиатрические учреждения в Румынии.

136. Кроме того, Европейский Суд отмечает, что решения внутригосударственных органов о переводе Кэмпеану и его помещении, во-первых, в CMSC, а позднее в PMH были основаны прежде всего на готовности учреждения принять пациента, а не на том, где он смог бы получать адекватную медицинскую помощь и поддержку (см. §§ 12 - 13 настоящего Постановления). В этой связи Европейский Суд не может игнорировать тот факт, что Кэмпеану был сначала помещен в CMSC, учреждение, не приспособленное для пребывания пациентов с психическими проблемами, и был в итоге переведен в PMH, несмотря на тот факт, что больница ранее отказывалась принять его на том основании, что она не имела необходимой инфраструктуры для лечения ВИЧ (см. § 11 настоящего Постановления).

137. Европейский Суд отмечает, что переводы Кэмпеану из одного учреждения в другое проводились при отсутствии надлежащего диагноза и последующего ухода и с полным пренебрежением его действительным состоянием здоровья и его самыми базовыми нуждами. Особо следует указать на уклонение властей от обеспечения надлежащего осуществления антиретровирусного лечения пациента прежде всего путем непредоставления ему лекарств в первые несколько дней нахождения в CMSC, а впоследствии непредоставления ему лекарств в PMH (см. §§ 14 и 115 настоящего Постановления).

Приходя к данным выводам, Европейский Суд ссылается на выводы Центра, подкрепленные медицинскими документами, предоставленными во внутригосударственных судах, и на заключения эксперта, призванного дать оценку терапевтического подхода, примененного в деле Кэмпеану (см. §§ 33, 38 и 45 настоящего Постановления), а также на информацию, предоставленную Еврорегиональным центром публичных инициатив относительно общих условий, при которых антиретровирусное лечение оказывалось ВИЧ-инфицированным детям (см. § 128 настоящего Постановления), что делало утверждения Центра убедительными. Ввиду этих факторов Европейский Суд полагает, что утверждения властей Румынии о противоположном являются неубедительными, поскольку они не подкрепляются другими доказательствами, подтверждающими их вне всякого разумного сомнения.

138. Вместе с тем факты дела указывают на то, что, столкнувшись с внезапным изменением в поведении пациента, который стал гиперагрессивным и возбужденным, врачи решили перевести его в психиатрическое учреждение, а именно PMH, где его поместили в отделение, не имевшее в своем штате психиатров (см. § 21 настоящего Постановления). Как указывалось выше, в то время PMH не имело адекватных возможностей для лечения ВИЧ-инфицированных пациентов. Кроме того, во время нахождения в PMH пациент никогда не осматривался инфекционистом.

Единственное лечение, предоставлявшееся Кэмпеану, включало прием успокаивающих средств и витаминов, а какое-либо существенное медицинское исследование для установления причины психического состояния пациента не проводилось (см. §§ 16 и 22 настоящего Постановления). Фактически власти не предоставили никаких относимых медицинских документов, фиксировавших клиническое состояние Кэмпеану во время нахождения в CMSC и PMH. Информация относительно возможных причин смерти Кэмпеану была также неконкретной: свидетельство о смерти упоминало ВИЧ и умственную отсталость в качестве основных факторов, повлекших его смерть, что предположительно оправдывало решение властей не проводить обязательное вскрытие тела (см. §§ 24 - 25 настоящего Постановления).

139. Европейский Суд ссылается на выводы медицинского заключения, составленного экспертом, которого привлек Центр, характеризующие «очень плохого качества и нестандартные» медицинские документы, относящиеся к состоянию здоровья Кэмпеану (см. § 45 настоящего Постановления). Согласно этому заключению медицинское наблюдение в обоих учреждениях было «скудным», в то время как медицинские органы, столкнувшись с ухудшением состояния здоровья пациента, приняли меры, которые в лучшем случае могли рассматриваться как паллиативные. Эксперт также упомянул, что несколько потенциальных причин смерти, включая пневмоцистную пневмонию (которая также упоминалась в протоколе вскрытия), не исследовались или не диагностировались, не говоря уже о лечении, в CMSC или PMH (там же). В заключении отметилось, что смерть Кэмпеану в PMH была вызвана «грубой медицинской халатностью» (см. § 46 настоящего Постановления).

140. Европейский Суд напоминает в этом контексте, что при оценке представленных доказательств особое внимание следует уделить уязвимому состоянию Кэмпеану (см. § 7 настоящего Постановления) и тому факту, что в течение всей жизни он находился под контролем властей, которые, таким образом, связаны обязательством отчитаться за его лечение и предоставить убедительные объяснения по поводу такого лечения (см. § 131 настоящего Постановления).

Европейский Суд учитывает, во-первых, что объяснения Центра, описывающие события, повлекшие смерть Кэмпеану, убедительно подкрепляются существованием серьезных недостатков в решениях медицинских органов. Данные недостатки описаны в мотивировке главного прокурора по решению от 23 августа 2005 г. (см. § 33 настоящего Постановления), в решении суда первой инстанции от 3 октября 2007 г., в котором предписано направить дело обратно для дополнительного расследования (см. § 38 настоящего Постановления), и в медицинском заключении, представленном Центром по делу.

Во-вторых, власти Румынии не представили достаточных доказательств, ставящих под сомнение правдивость утверждений, выдвинутых от имени жертвы. В то время как ВИЧ может быть весьма серьезным прогрессирующим заболеванием, Европейский Суд не может игнорировать ясные и согласующиеся выводы, указывающие на серьезные недостатки в процессе принятия решений относительно осуществления надлежащего лечения и ухода за Кэмпеану (см. §§ 137 - 138 настоящего Постановления). Власти Румынии также не заполнили пробелы в медицинских документах, описывавших состояние Кэмпеану перед его смертью, и отсутствие разумных объяснений относительно реальной причины его смерти.

141. Кроме того, рассматривая индивидуальную ситуацию Кэмпеану в общем контексте, Европейский Суд учитывает, что в период, относящийся к обстоятельствам дела, в PMH уже фиксировалось несколько десятков смертей (81 — в 2003 году и 28 — в начале 2004 года). Как указывалось в докладе ЕКПП за 2004 год, серьезные недостатки были выявлены в период, относящийся к обстоятельствам дела, относительно питания, предоставляемого пациентам, и в отношении недостаточного отопления и в целом тяжелых условий проживания, которые повлекли постепенное ухудшение состояния здоровья пациентов, особенно наиболее уязвимых (см. § 77 настоящего Постановления). Ужасающие условия в PMH описывались несколькими другими международными органами, как указывалось выше (см. § 78 настоящего Постановления). Таким образом, внутригосударственные власти были полностью информированы о весьма трудной ситуации в больнице.

Несмотря на утверждение властей Румынии о том, что условия проживания в PMH были адекватными (см. § 123 настоящего Постановления), Европейский Суд учитывает, что в период, относящийся к обстоятельствам дела, внутригосударственные власти признали в различных международных органах недостатки в работе PMH в части отопления и водоснабжения, санитарных условий и оказываемой медицинской помощи (см. § 78 настоящего Постановления).

142. Европейский Суд отмечает, что в Постановлении Европейского Суда по делу «Ненчева и другие против Болгарии» (упоминавшемся выше) власти Болгарии были признаны нарушающими свои обязательства в соответствии со статьей 2 Конвенции в связи с непринятием достаточно оперативных действий для обеспечения эффективной и достаточной защиты молодых людей, содержавшихся в социальном приюте. Европейский Суд принял во внимание, что смерть детей не являлась внезапным событием, тем более что власти уже сознавали ужасающие условия проживания в социальном приюте и увеличение смертности в месяцы, предшествовавшие периоду, относящемуся к обстоятельствам дела (см. там же, §§ 121 — 123).

143. Европейский Суд находит, что точно так же в настоящем деле реакция внутригосударственных властей на в целом трудную ситуацию в PMH в период, относящийся к обстоятельствам дела, была неадекватной, поскольку власти полностью сознавали тот факт, что отсутствие отопления и надлежащего питания, нехватка медицинского персонала и ресурсов, включая лекарства, повлекли увеличение количества смертей зимой 2003 года.

Европейский Суд полагает, что при этих обстоятельствах тем более очевидно, что, решая поместить Кэмпеану в PMH, несмотря на его уже повышенное состояние уязвимости, внутригосударственные власти неоправданно поставили его жизнь под угрозу. Длительное уклонение медицинского персонала от оказания Кэмпеану надлежащей помощи и лечения было еще одним решающим фактором, повлекшим его преждевременную смерть.

144. Вышеизложенные соображения позволяют Европейскому Суду заключить, что внутригосударственные власти допустили несоблюдение материально-правовых требований статьи 2 Конвенции, не обеспечив требуемый стандарт защиты жизни Кэмпеану.

(бета) Процессуальный аспект

145. Европейский Суд также констатирует, что власти не только не удовлетворили базовые медицинские потребности Кэмпеану, когда он был жив, но и не выяснили обстоятельства, сопровождавшие его смерть, включая установление виновных лиц.

146. Европейский Суд отмечает, что несколько процессуальных нарушений было выявлено в различных докладах внутригосударственных властей, в том числе уклонение от проведения вскрытия сразу после смерти Кэмпеану в нарушение положений законодательства страны, и отсутствие эффективного расследования относительно терапевтического подхода, применяемого в данном деле (см. §§ 33, 38 и 40 настоящего Постановления).

Кроме того, в решении Калафатского суда первой инстанции были констатированы серьезные процессуальные нарушения, включая уклонение от сбора важных медицинских доказательств и предоставления объяснения противоречивых показаний медицинского персонала (см. § 38 настоящего Постановления). Однако поскольку это решение не было поддержано окружным судом, недостатки не были рассмотрены, не говоря уже об их устранении. В своей краткой мотивировке окружной суд ссылался в основном на решение медицинской ассоциации и заключение, исключившие медицинскую халатность в настоящем деле, в то же время установив, что пациенту было оказано надлежащее лечение.

Европейский Суд находит эти заключения поразительно краткими с учетом признанной скудости медицинской информации, документирующей лечение Кэмпеану (см. § 45 настоящего Постановления), и объективной ситуации в PMH в отношении человеческих и медицинских ресурсов, доступных больнице (см. §§ 77 - 78 настоящего Постановления).

Европейский Суд также учитывает утверждение Центра о том, что в случае 129 смертей в PMH, описанных в 2002 — 2004 годах, уголовные расследования были прекращены без установления виновных или привлечения их к гражданской или уголовной ответственности за их действия.

147. С учетом вышеизложенных элементов Европейский Суд заключает, что власти не подвергли дело Кэмпеану тщательному контролю, требуемому статьей 2 Конвенции, и потому не провели эффективного расследования обстоятельств, сопровождавших его смерть.

Соответственно, имело место нарушение статьи 2 Конвенции в ее процессуальном аспекте.

(b) Статья 13 Конвенции во взаимосвязи со статьей 2 Конвенции

(i) Общие принципы

148. Статья 13 Конвенции гарантирует доступность на внутригосударственном уровне средства правовой защиты, обеспечивающего сущность конвенционных прав и свобод, независимо от того, в какой форме они закреплены в правовой системе страны.

Таким образом, статья 13 Конвенции требует наличия внутригосударственных средств правовой защиты для рассмотрения по существу «доказуемой жалобы» в соответствии с Конвенцией и предоставления соответствующего возмещения, хотя государства-участники обладают пределами усмотрения при определении способа реализации конвенционных обязательств, предусмотренных названной статьей Конвенции.

Объем обязательств по статье 13 Конвенции различается в зависимости от характера жалобы заявителя в соответствии с Конвенцией. Тем не менее средство правовой защиты, предусмотренное статьей 13 Конвенции, должно быть «эффективным» как практически, так и на законодательном уровне. В частности, его реализации не должны необоснованно препятствовать действия или бездействие властей государства-ответчика (см. Постановление Европейского Суда по делу «Пол и Одри Эдвардс против Соединенного Королевства» (Paul and Audrey Edwards v. United Kingdom), жалоба № 46477/99, §§ 96 — 97, ECHR 2002-II).

149. С учетом фундаментального значения права на защиту жизни статья 13 Конвенции требует в дополнение к выплате при необходимости компенсации тщательного и эффективного расследования, которое могло бы повлечь установление и наказание виновных лиц, включая эффективный доступ заявителя к процедуре расследования. Если дело затрагивает предполагаемое уклонение от защиты от действий других лиц, статья 13 Конвенции не всегда может требовать от властей принимать ответственность за расследование утверждений. Однако жертве или семье жертвы должен быть доступен механизм установления ответственности должностных лиц или органов государства за действия или бездействие, влекущие нарушение их конвенционных прав (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Z и другие против Соединенного Королевства», § 109).

По мнению Европейского Суда, орган, упоминаемый в статье 13 Конвенции, необязательно должен быть судебным в строгом смысле слова. Тем не менее его полномочия и предоставляемые им гарантии имеют значение при определении того, является ли связанное с ним средство правовой защиты эффективным (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Класс и другие против Германии», § 67). Европейский Суд отмечал, что судебные средства правовой защиты обеспечивают прочные гарантии независимости, доступ для жертвы и семьи и исполнимость компенсаций в соответствии с требованиями статьи 13 Конвенции (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты по делу «Z и другие против Соединенного Королевства», § 110).

(ii) Применение вышеизложенных принципов в настоящем деле

150. Как упоминалось выше, статья 13 Конвенции должна толковаться как гарантирующая «эффективное средство правовой защиты в государственном органе» любому, кто утверждает, что его права и свободы, признанные в настоящей Конвенции, нарушены. Фундаментальное требование к данному требованию заключается в том, что жертва должна иметь к нему эффективный доступ.

151. В настоящем деле Европейский Суд уже установил, что уязвимость Кэмпеану, усугубленная уклонением властей от исполнения действующего законодательства и предоставления адекватной правовой поддержки, являлась фактором, подкреплявшим признание в виде исключения право обращения Центра в суд (см. § 112 настоящего Постановления). Если бы не Центр, дело Кэмпеану никогда не было бы доведено до сведения властей, внутригосударственных или международных.

Однако Европейский Суд отмечает, что инициативы Центра в интересах Кэмпеану более или менее имели характер sui generis <1>, а не относились к существующей правовой базе, связанной с правами психически больных лиц, с учетом того факта, что эта база была не подходящей для удовлетворения конкретных нужд таких лиц, особенно что касается практической возможности получения ими доступа к любому возможному средству правовой защиты. Действительно Европейский Суд ранее признавал, что государство-ответчик нарушает статью 3 или 5 Конвенции в связи с отсутствием адекватных средств правовой защиты относительно лиц с ограниченными возможностями, включая их ограниченный доступ к любым потенциальным средствам правовой защиты (см. упоминавшиеся выше Постановления Европейского Суда по делам «C.B. против Румынии», §§ 65 — 67, «Парасчинети против Румынии», §§ 34 — 38, и «B. против Румынии», § 97).

---

<1> Sui generis (лат.) — особенный или уникальный (примеч. переводчика).

152. На основе доказательств, представленных в настоящем деле, Европейский Суд уже установил, что власти государства-ответчика несут ответственность в соответствии со статьей 2 Конвенции за уклонение от защиты жизни Кэмпеану, пока он находился под опекой медицинских органов страны, и от проведения эффективного расследования обстоятельств, повлекших его смерть. Власти Румынии не ссылались на какую-либо другую процедуру, в то время как ответственность властей могла быть установлена независимым, публичным и эффективным образом.

Европейский Суд также полагает, что примеры, упомянутые властями Румынии в качестве указания на наличие целесообразных средств правовой защиты в соответствии со статьей 13 Конвенции (см. § 125 настоящего Постановления), являются недостаточными или лишенными эффективности с учетом их ограниченного воздействия и отсутствия предлагаемых ими процессуальных гарантий.

153. Принимая во внимание вышеизложенные соображения, Европейский Суд полагает, что власти государства-ответчика не указали целесообразного механизма, способного обеспечить возмещение лицам с умственной отсталостью, утверждающим, что они являются жертвами в соответствии со статьей 2 Конвенции.

Конкретно Европейский Суд находит нарушение требований статьи 13 Конвенции во взаимосвязи со статьей 2 Конвенции в связи с уклонением властей государства-ответчика от обеспечения и имплементации целесообразной правовой базы, которая позволила бы независимому органу рассмотреть утверждения Кэмпеану относительно нарушений его права на жизнь.

(c) Статья 3 Конвенции как таковая и во взаимосвязи со статьей 13 Конвенции

154. Принимая во внимание свои выводы в §§ 140 - 147 и свое заключение в § 153 настоящего Постановления, Европейский Суд полагает, что не возникает отдельного вопроса относительно предполагаемого нарушения статьи 3 Конвенции как таковой и во взаимосвязи со статьей 13 Конвенции (см., mutatis mutandis, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Николова и Величкова против Болгарии», § 78, и Постановление Европейского Суда по делу «Тимус и Тарус против Республики Молдова» (Timus and Tarus v. Republic of Moldova) от 15 октября 2013 г., жалоба № 70077/11, § 58).

155. Центр также утверждал, что в отношении Кэмпеану было допущено нарушение прав, защищенных статьями 5, 8 и 14 Конвенции.

156. Однако с учетом фактов дела, доводов сторон и выводов в соответствии со статьями 2 и 13 Конвенции Европейский Суд полагает, что он рассмотрел основные правовые вопросы, затронутые в настоящей жалобе, и что отсутствует необходимость выносить отдельное решение по оставшимся жалобам (см. в числе других примеров Постановление Европейского Суда по делу «Камиль Узун против Турции» (Kamil Uzun v. Turkey) от 10 мая 2007 г., жалоба № 37410/97, § 64, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Коллегия правовых консультантов „Арджеш“ против Румынии», § 47, Постановление Европейского Суда по делу «Ассоциация „Женщины на волнах“ и другие против Португалии» (Women On Waves and Others v. Portugal) от 3 февраля 2009 г., жалоба № 31276/05, § 47, Постановление Европейского Суда по делу «Велча и Мазэре против Румынии» (Velcea and Mazãre v. Romania) от 1 декабря 2009 г., жалоба № 64301/01, § 138, Постановление Европейского Суда по делу «Вилла против Италии» (Villa v. Italy) от 20 апреля 2010 г., жалоба № 19675/06, § 55, Постановление Европейского Суда по делу «Ахмет Йилдырым против Турции» (Ahmet Yýldýrým v. Turkey), жалоба № 3111/10, § 72, ECHR 2012, и Постановление Европейского Суда по делу «Мехмет Хатип Дикле против Турции» (Mehmet Hatip Dicle v. Turkey) от 15 октября 2013 г., жалоба № 9858/04, § 41, а также упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Варнава и другие против Турции», §§ 210 — 211).

A. Статья 46 Конвенции

157. В соответствующих частях статья 46 Конвенции предусматривает следующее:

«1. Высокие Договаривающиеся Стороны обязуются исполнять окончательные постановления Суда по любому делу, в котором они выступают сторонами.»

2. Окончательное постановление Суда направляется Комитету министров, который осуществляет надзор за его исполнением...».

158. Европейский Суд напоминает, что в силу статьи 46 Конвенции Высокие Договаривающиеся Стороны обязуются исполнять окончательные постановления Европейского Суда по любому делу, в котором они выступают сторонами, под надзором Комитета министров. Отсюда следует, в частности, что постановление, которым Европейский Суд устанавливает нарушение Конвенции или Протоколов к ней, возлагает на государство-ответчика правовое обязательство не только выплатить суммы, присужденные в порядке справедливой компенсации, но также выбрать под надзором Комитета министров общие и/или, если необходимо, индивидуальные меры в рамках национальной правовой системы для того, чтобы устранить нарушение, установленное Европейским Судом, и возместить, насколько возможно, его последствия (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Скоццари и Джунта против Италии» (Scozzari and Giunta v. Italy), жалобы № 39221/98 и 41963/98, § 249, ECHR 2000-VIII, и Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Станев против Болгарии» (Stanev v. Bulgaria), жалоба № 36760/06, § 254, ECHR 2012). Европейский Суд также учитывает, что именно государство должно избрать под надзором Комитета министров средства для использования во внутригосударственном правопорядке, которые позволили бы исполнить его правовое обязательство, вытекающее из статьи 46 Конвенции (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Скоццари и Джунта против Италии», Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Брумэреску против Румынии» ( Brumãrescu v. Romania) (справедливая компенсация), жалоба № 28342/95, § 20, ECHR 2001-I).

159. Однако с целью содействия государству-ответчику в исполнении его обязательств в соответствии со статьей 46 Конвенции Европейский Суд может прибегнуть к указанию мер индивидуального и/или общего характера, которые могут быть приняты для устранения ситуации, которую он признал существующей (см. в числе многих других примеров Постановление Европейского Суда по делу «Влад и другие против Румынии» (Vlad and Others v. Romania) от 26 ноября 2013 г., жалобы № 40756/06, 41508/07 и 50806/07, § 162).

160. В настоящем деле Европейский Суд отмечает, что вследствие уклонения властей от назначения опекуна или иного представителя никакая форма представительства не была доступна для защиты Кэмпеану или заявлений от его имени администрации больницы, судам Румынии или Европейскому Суду (см. § 111 настоящего Постановления). При исключительных обстоятельствах, которые вынудили его позволить Центру действовать от имени Кэмпеану (см. вывод в § 112 настоящего Постановления), Европейский Суд также установил нарушение требований статьи 13 Конвенции во взаимосвязи со статьей 2 Конвенции в части уклонения государства от обеспечения и имплементации необходимой правовой базы, которая позволила бы независимому органу рассмотреть утверждения Кэмпеану относительно нарушений его права на жизнь (см. §§ 150 - 153 настоящего Постановления, см. также § 154 в отношении жалобы в соответствии со статьей 3 Конвенции как таковой и во взаимосвязи со статьей 13 Конвенции). Следовательно, факты и обстоятельства, в отношении которых Европейский Суд установил нарушения требований статей 2 и 13 Конвенции, свидетельствуют о наличии более широкой проблемы, требующей от него указания мер общего характера для исполнения настоящего Постановления.

161. При таких обстоятельствах Европейский Суд рекомендует, чтобы власти государства-ответчика приняли необходимые меры общего характера, обеспечивающие лицам с умственной отсталостью, находящимся в положении, сопоставимом с положением Кэмпеану, независимое представительство, позволяющее судам или иным независимым органам рассматривать жалобы этих лиц на основании Конвенции, связанные с их состоянием здоровья и лечением (см., mutatis mutandis, § 113 настоящего Постановления, и упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Станев против Болгарии», § 258).

B. Статья 41 Конвенции

162. Статья 41 Конвенции гласит:

«Если Европейский Суд объявляет, что имело место нарушение Конвенции или Протоколов к ней, а внутреннее право Высокой Договаривающейся Стороны допускает возможность лишь частичного устранения последствий этого нарушения, Европейский Суд, в случае необходимости, присуждает справедливую компенсацию потерпевшей стороне».

1. Ущерб

163. Центр не выдвинул требований о компенсации материального ущерба или морального вреда.

2. Судебные расходы и издержки

164. Центр требовал выплаты 11 455 евро 25 центов в качестве компенсации судебных расходов и издержек, понесенных во внутригосударственных судах в отношении расследований в PMH и Европейском Суде. «Интерайтс», действовавший в качестве советника консультанта Центра, требовал выплаты 25 800 евро в качестве компенсации судебных расходов и издержек, понесенных в Палате Европейского Суда, что соответствовало 215 часам работы, и дополнительно 14 564 евро относительно разбирательства в Большой Палате Европейского Суда, что соответствовало 111 часам работы. Европейскому Суду была предоставлена в подробной разбивке смета данных издержек.

165. Власти Румынии утверждали, что не все судебные расходы и издержки задокументированы и подробно изложены и что в любом случае они были избыточными.

166. В соответствии с прецедентной практикой Европейского Суда заявитель имеет право на возмещение расходов и издержек только в той части, в которой они были действительно понесены, являлись необходимыми и разумными по размеру. В настоящем деле Европейский Суд признает, что привлечение Центром «Интерайтс» к участию в разбирательству, как изложено выше, было оправданным (см., например, Постановление Европейского Суда по делу «Яша против Турции» ( Yaºa v. Turkey) от 2 сентября 1998 г., § 127, Reports of Judgments and Decisions 1998-VI, и Постановление Европейского Суда по делу «Ментеш и другие против Турции» ( Menteº and Others v. Turkey) от 28 ноября 1997 г., § 107, Reports 1997-VIII). В настоящем деле с учетом предоставленных документов, количества и сложности рассмотренных вопросов факта и права и вышеизложенных критериев Европейский Суд считает разумным присудить 10 000 евро Центру и 25 000 евро «Интерайтс».

3. Процентная ставка при просрочке платежей

167. Европейский Суд полагает, что процентная ставка при просрочке платежей должна определяться исходя из предельной кредитной ставки Европейского центрального банка плюс три процента.

1. объявил единогласно жалобы на нарушение статей 2, 3 и 13 Конвенции приемлемыми для рассмотрения по существу;

2. постановил единогласно, что имело место нарушение статьи 2 Конвенции в ее материально-правовом и процессуальном аспектах;

3. постановил единогласно, что имело место нарушение статьи 13 Конвенции во взаимосвязи со статьей 2 Конвенции.

4. постановил 14 голосами «за» при трех — «против», что не является необходимым отдельное рассмотрение жалобы на нарушение статьи 3 Конвенции как таковой или во взаимосвязи со статьей 13 Конвенции;

5. постановил единогласно, что отсутствует необходимость в рассмотрении приемлемости или существа жалобы на основании статей 5 и 8 Конвенции;

6. постановил 15 голосами «за» при двух — «против», что отсутствует необходимость в рассмотрении приемлемости или существа жалобы на основании статьи 14 Конвенции;

7. постановил единогласно, что:

(a) государство-ответчик обязано в течение трех месяцев со дня вступления настоящего Постановления в силу выплатить следующие суммы, подлежащие переводу в валюту государства-ответчика по курсу, действующему на день выплаты, а также любой налог, подлежащий начислению:

(i) 10 000 евро (десять тысяч евро) Центру;

(ii) 25 000 евро (двадцать пять тысяч евро) «Интерайтс»;

(b) с даты истечения указанного трехмесячного срока и до момента выплаты на эти суммы должны начисляться простые проценты, размер которых определяется предельной кредитной ставкой Европейского центрального банка, действующей в период неуплаты, плюс три процента;

8. отклонил единогласно оставшуюся часть требований о справедливой компенсации.

Совершено на английском и французском языках, вынесено на открытом слушании во Дворце прав человека в г. Страсбурге 17 июля 2014 г.

В соответствии с пунктом 2 статьи 45 Конвенции и пунктом 2 правила 74 Регламента Суда к настоящему Постановлению прилагаются следующие особые мнения:

(a) совпадающее особое мнение судьи Паулу Пинту де Альбукерке;

(b) частично несовпадающее особое мнение судей Дина Шпильманна, Леди Бианку и Ангелики Нуссбергер;

(c) частично несовпадающее особое мнение судей Инеты Зиемеле и Леди Бианку.

1. Дело Валентина Кэмпеану <1> является печально известным делом судейского законотворчества. Кроме того, в дополнение к фундаментальному вопросу о законности такого способа осуществления судебной власти постановление большинства судей также затрагивает решающий вопрос о методе мотивировки, использованной для установления выводов по делу и объема этих выводов. В конце концов Европейский Суд по правам человека (далее — Европейский Суд) сталкивается с этими вопросами: могут ли судьи создавать право? И если могут, как они должны действовать и в каких пределах? Не ожидая решения проблем подобного масштаба в ограниченных пределах особого мнения, я чувствую, тем не менее, что обязан объяснить свое голосование за позицию большинства судей в совпадающем особом мнении, в котором к этим проблемам можно хотя бы приблизиться. По-видимому, настоящее дело является случаем, включающим простую процессуальную проблему правового представительства, и оно могло бы стать основополагающим делом, в котором Европейский Суд рассмотрел бы в новых и твердых выражениях взаимодействие между правовыми принципами и нормами в задаче толкования правозащитных договоров и пределы собственной правовой креативности. К сожалению, ни того, ни другого не произошло.

---

<1> Здесь и далее текст выделен курсивом/подчеркнут авторами особых мнений (примеч. редактора).

2. Кэмпеану скончался в возрасте 18 лет в нейропсихиатрической больнице Пояна-Маре. Он отличался тяжелой умственной отсталостью, являлся ВИЧ-положительным подростком цыганской национальности, который в определенный период страдал от туберкулеза легких, пневмонии и хронического гепатита. Он не имел родственников, опекунов или представителей, был брошен при рождении и проживал в разных публичных детских домах, центрах для детей-инвалидов и медицинских учреждениях, где он предположительно не получал надлежащих медицинских и образовательных услуг. Поскольку эти факты достаточно доказаны и выявили ad nauseam <1> явное нарушение прав умершего молодого человека, единственный видимый вопрос, требующий определения в данном деле, заключался в праве Общественной организации «Центр правовых ресурсов» (далее — Центр) действовать от его имени в Европейском Суде. Как подчеркнул Комиссар по правам человека, невыносимая правовая брешь в защите прав человека возникла в данной ситуации ввиду пожизненного состояния крайней уязвимости Кэмпеану, отсутствия любых родственников, опекунов или представителей и несклонности властей государства-ответчика расследовать его смерть и привлечь виновных к ответственности. Эта правовая черная дыра, где крайне уязвимые жертвы серьезных нарушений прав человека, совершенных публичными должностными лицами, могут застрять на всю оставшуюся жизнь в отсутствие возможного способа осуществления их прав, требовала принципиального ответа со стороны Европейского Суда. К сожалению, ничего подобного не произошло.

---

<1> Ad nauseam (лат.) — до отвращения (примеч. переводчика).

3. Мое несогласие заключается в том факте, что большинство судей предпочли подойти к данному правовому вопросу казуистическим и ограниченным образом, игнорируя необходимость твердого заявления по принципиальному вопросу, а именно требования представительства в международном праве прав человека. Постановление просто снизошло до акта потворства со стороны Европейского Суда, который захотел закрыть глаза на строгость требований концепции правового представительства в соответствии с Европейской конвенцией о защите прав человека и основных свобод (далее — Конвенция) и Регламентом Суда при «исключительных обстоятельствах данного дела» (см. §§ 112 и 160 настоящего Постановления) и признать Центр в качестве «фактического представителя Кэмпеану» (см. § 114 настоящего Постановления). Говоря словами судьи Бонелло, это еще один пример «лоскутной прецедентной практики», к которой Европейский Суд порой прибегает, когда сталкивается с принципиальными вопросами <2>.

---

<2> См. особое мнение судьи Бонелло в Постановлении Большой Палаты Европейского Суда по делу «Аль-Скейни и другие против Соединенного Королевства» (Al-Skeini and Others v. United Kingdom), жалоба № 55721/07, ECHR 2011. Я уже имел возможность привлечь внимание к этому несчастному методу мотивировки и проблемам, которые он вызывает, в моем особом мнении, приложенном к Постановлению Большой Палаты Европейского Суда по делу «Фабри против Франции» (Fabris v. France), жалоба № 16574/08, ECHR 2013, и к Постановлению Большой Палаты Европейского Суда по делу «Ди Соуза Рибейру против Франции» (De Souza Ribeiro v. France), жалоба № 22689/07, ECHR 2012.

4. Вопреки утверждению, сделанному в § 110 настоящего Постановления, я считаю тот факт, что внутригосударственные суды и иные публичные органы признали Центр имеющим право выступать от имени жертвы, не имеющим значения. Иначе это сделало бы подотчетность за нарушение прав человека зависимой от фактического признания заявителя теми же учреждениями, которые могут нести ответственность за нарушение. Также не имеет значения тесная связь, установленная в последнем предложении § 111 Постановления между характером жалобы (на нарушение статьи 2 Конвенции) и правом Центра действовать от имени жертвы. Эта предполагаемая связь причиняет ущерб жалобам, основанным исключительно или кумулятивно на статьях 3 - 5 Конвенции, и, таким образом, относится к ситуациям, в которых крайне уязвимое лицо подверглось пытке, жестокому обращению, рабству или незаконному содержанию под стражей и не имеет возможности осуществлять свое право на доступ к суду. Кроме того, в отношении дел по статье 2 Конвенции я не согласен с утверждением о том, что заявитель должен быть привлечен в качестве представителя до смерти предполагаемого потерпевшего. В данном деле безусловно является фикцией предполагать, что Центр был «привлечен в качестве представителя» в день смерти Кэмпеану (см. § 111 настоящего Постановления). Единственным действием, предпринятым Центром, было уведомление об ужасном положении Кэмпеану и предложение управляющему больницей перевести его в другое учреждение, и это похвальное, но ограниченное действие Центра не может квалифицироваться как «правовое представительство» для целей внутригосударственного законодательства или Конвенции. Откладывая фикции, Европейский Суд не должен рассматривать вопрос о том, интервьюировал ли заявитель предполагаемую жертву прав человека или даже видел ли он ее живой, поскольку это делало бы жалобу зависимой от случайных фактов, которые не находились во власти заявителя.

5. Еще важней то, что мотивировка большинства судей является логически противоречивой сама по себе. С одной стороны, они подтверждают, что данное дело является «исключительным» (см. § 112 настоящего Постановления), но, с другой стороны, они считают, что это дело раскрывает «наличие более широкой проблемы, требующей от [Европейского Суда] указания мер общего характера для исполнения настоящего Постановления» (см. § 160 настоящего Постановления). Если дело раскрывает более широкую проблему, оно не является исключительным. В конце концов большинство признает, что это не является исключительным делом, но такое признание допущено только с целью возложения на власти государства-ответчика позитивного обязательства. Данный способ действий, основанный на двойных стандартах, не является приемлемым. Не может быть приемлемо, что один и тот же набор фактов является исключительным для цели определения сферы полномочий Европейского Суда и условий приемлемости жалоб исходя из того, что этот набор не является исключительным и даже «раскрывает более широкую проблему для цели возложения позитивных обязательств на власти государства-ответчика».

6. В итоге большинство судей выдвинули один действительно истинный довод в поддержку приемлемости жалобы Центра как представителя умершего подростка, поданной в Европейский Суд после его смерти в отсутствие какой-либо доверенности. Данный довод является чисто консеквенциалистским: «Иное означало бы воспрепятствование рассмотрению на международном уровне таких серьезных утверждений о нарушении Конвенции...» (см. § 112 настоящего Постановления). В связи с этим большинство судей признали организацию-заявительницу «представительницей» жертвы, поскольку они хотели рассмотреть предполагаемое нарушение, а отклонение жалобы помешало бы им сделать это. Подобное самоаутентизирующее утверждение привносит вопрос. Такая строго оппортунистическая и утилитарная просеивающая дела методология не может, на мой взгляд, быть достаточной. Слова, которые следуют в аргументе, являются еще менее удачными: «...с угрозой того, что власти государства-ответчика могут избежать конвенционной ответственности». Высказывая цель обеспечения того, что власти государства-ответчика должны быть подотчетны, что вновь подчеркивается в следующем предложении того же параграфа, большинство судей предполагают, что выбор дела для рассмотрения, в конце концов, определяется необходимостью наказать власти государства-ответчика, признав нарушение, и последующего применения мер по устранению общего характера. В более простых выражениях эта линия аргументации ставит телегу впереди лошади.

7. Наконец, подчеркивая «исключительный» характер дела, большинство судей, к сожалению, закрыли дверь перед каким-либо будущим расширением данного вывода относительно положения лица с умственной отсталостью, чтобы охватить другие жертвы нарушений прав человека, таких как престарелые или члены меньшинств или группы, подвергнутые дискриминации, которые могут не иметь доступа к правосудию в собственных странах. Причина вполне очевидна: исключительные выводы не могут быть распространены на другие ситуации. О чем я наиболее сильно сожалею, это тот факт, что, подходя к данному делу на основе «исключительных обстоятельств», большинство судей фактически согласились с тем, что Конвенция не является живым инструментом и не должна приспосабливаться к новым обстоятельствам, когда может быть востребована концепция представительства de facto. Кроме того, подразумеваемое утверждение о том, что каждое дело — это sui generis, является подрывным в международном праве, действительно в каждой отрасли права, поскольку оно часто ведет, как показывает опыт, к дискреционному пониманию юстиции, определяемому неправовыми, то есть политическими, социальными или чисто эмоциональными, соображениями со стороны тех, кто занимается отсеиванием дел. Вклад суда определяется не внутренним существом требования, а имеющейся в виду стратегической продукцией. Это приближает меня к сердцевине дела.

8. Вместо того, чтобы ссылаться на «исключительные обстоятельства» дела и основывать предполагаемое правовое решение на мотивировке по каждому делу, я предпочел бы возвыситься над особенностями дела и рассмотреть принципиальный вопрос, выдвинутый делом: каковы контуры концепции представительства крайне уязвимых лиц в Европейском Суде?

Мне представляется, что на данный вопрос можно и необходимо отвечать на основе общего принципа равенства перед законом, примененного в соответствии с традиционными инструментами международного права прав человека. Я ссылаюсь на теорию толкования правозащитных договоров способом, который не только обеспечивает их effet utile (ut res magis valeat quam pereat) <1>, но и является наиболее защищающим права и свободы, которые они воплощают enshrine <2>. Обе эти теории толкования явно применимы к условиям приемлемости жалоб <3>.

---

<1> См. Постановление Европейского Суда по делу «Эйри против Ирландии» (Airey v. Ireland) от 9 октября 1979 г., § 24, Series A, № 32, и в общем международном праве в числе многих других отсылок, дело о маяках между Францией и Грецией (Lighthouses Case between France and Greece), решение № 22 (1934), PCIJ, Series A/B, № 62, p. 27, территориальный спор (Ливийская арабская джамахирия/Чад) (Territorial Dispute (Libyan Arab Jamahiriya/Chad)), решение, ICJ Reports 1994, p. 21, спор между Аргентиной и Чили по поводу канала Бигл (Dispute between Argentina and Chile concerning the Beagle Channel) (1977)21 RIAA 231.

<2> Европейский Суд установил данный принцип в Постановлении Европейского Суда по делу «Вемхофф против Германии» (Wemhoff v. Germany) от 27 июня 1968 г., p. 23, § 8, Series A, № 7. Межамериканский суд по правам человека сделал то же в консультативном заключении от 13 ноября 1985 г. № OC-5/85 «Обязательно членство в ассоциации, предусмотренное законом о журналистской деятельности» (Compulsory Membership in an Association prescribed by Law for the Practice of Journalism) (статьи 13 и 29 Американской конвенции о правах человека), § 52, Series A, № 5, и решении от 2 февраля 2001 г. «Баэна Рикардо и другие против Панамы» (Baena Ricardo and Others v. Panama) (существо, компенсация и издержки), § 189, Series C, № 72. Следовательно, отсутствует презюмирующее правило in dubio mitius, что правозащитные договоры должны толковаться таким образом, чтобы свести к минимуму посягательство на государственный суверенитет.

<3> См. Решение Комиссии по правам человека по делу «S.P., D.P., A.T. против Соединенного Королевства» (S.P., D.P., A.T. v. United Kingdom) от 20 мая 1996 г., жалоба № 23715/94, не опубликовано; Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Ильхан против Турции» (Ilhan v. Turkey), жалоба № 22277/93, § 55, ECHR 2000-VII, и Постановление Европейского Суда по делу «Y.F. против Турции» (Y.F. v. Turkey), жалоба № 24209/94, § 29, ECHR 2003-IX.

9. Принцип равенства проходит красной нитью через всю европейскую систему защиты прав человека, и это особенно проявляется в статье 14 Конвенции и статье 1 Протокола № 12 к Конвенции, а также в статье 20 и статье E части V пересмотренной Европейской социальной хартии, статьях 4, 6(2) и 9 Рамочной конвенции о защите национальных меньшинств, статье 3 Конвенции Совета Европы о противодействии торговле людьми, статье 2(1) Конвенции Совета Европы о доступе к официальным документам и статьях 3 — 5 Дополнительного протокола к Конвенции о киберпреступности <4>. Применяемый в свете толковательных теорий, упомянутый выше, принцип равенства мог заполнить правовую брешь, упомянутую мной ранее, путем предоставления принципиальной базы для расширения пределов концепции представительства для целей Конвенции. Столкнувшись с ситуацией, в которой внутригосударственные власти игнорируют судьбу предполагаемого потерпевшего от нарушений прав человека, который не может обратиться в Европейский Суд своими средствами или через родственника, опекуна или представителя, Европейский Суд должен истолковать условия приемлемости жалоб в широчайшем возможном смысле с целью обеспечить, чтобы право доступа жертвы к европейской системе защиты прав человека было эффективным. Только подобное толкование статьи 34 Конвенции включает внутреннюю фактическую ситуацию крайне уязвимых лиц, которые являются или являлись жертвами нарушений прав человека и лишены правового представительства <1>. Любое иное толкование, которое приравняло бы положение крайне уязвимых лиц к другим жертвам нарушений прав человека, фактически повлекло бы дискриминационное обращение с первыми <2>. С различными ситуациями следует обращаться по-разному <3>. Так, право доступа к суду для крайне уязвимых лиц требует позитивной дискриминации в пользу этих лиц по оценке требований к их представительству в Европейском Суде <4>.

---

<4> Достойно упоминания, что Европейский Суд применил статью 14 Конвенции к основаниям дискриминации, прямо не упомянутым в этом положении, таким как сексуальная ориентация (см. Постановление Европейского Суда по делу «Салгейру да Силва Моута против Португалии» (Salgueiro da Silva Mouta v. Portugal), жалоба № 33290/96, ECHR 1999-IX), к лицам с психическими расстройствами или физическими недостатками (см. Постановление Европейского Суда по делу «Глор против Швейцарии» (Glor v. Switzerland), жалоба № 13444/04, § 53, ECHR 2009). Последнее Постановление особенно важно ввиду того факта, что оно прямо ссылалось на Конвенцию ООН по правам инвалидов (CRPD) как основу «существования европейского и всемирного консенсуса о необходимости защиты лиц с ограниченными возможностями от дискриминационного обращения», несмотря на тот факт, что соответствующие события имели место до принятия Конвенции ООН по правам инвалидов Генеральной Ассамблеей, и независимо от того факта, что государство-ответчик его не подписало. В двух случаях Европейский Суд ссылался на Конвенцию ООН по правам инвалидов, даже хотя соответствующие события имели место до ее подписания властями государства-ответчика (см. Постановление Европейского Суда по делу «Алайош Кишш против Венгрии» (Alajos Kiss v. Hungary) от 20 мая 2010 г., жалоба № 38832/06, § 44 (см.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2015. № 5 (примеч. редактора)), и Постановление Европейского Суда по делу «Ясинскис против Латвии» (Jasinskis v. Latvia) от 21 декабря 2010 г., жалоба № 45744/08, § 40 (см.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2015. № 8 (примеч. редактора)).

<1> Хотя «совершенно иная» фактическая ситуация Кэмпеану была признана самим Европейским Судом в § 108 Постановления, но он не сделал правовых выводов из этого признания.

<2> Приравнивание различных ситуаций может составлять «косвенную дискриминацию», которая имеет место, когда положение, критерий или практика ставит лиц с характеристиками, связанными с запрещенным основанием, в положение особого неудобства, сравнимого с другими лицами. Различные грани принципа равенства и конвенционное обязательство распространять неблагоприятные положения на дискриминируемых лиц см. в моем особом мнении к Постановлению Большой Палаты Европейского Суда по делу «Валлианатос и другие против Греции» (Vallianatos and Others v. Greece), жалобы № 29381/09 и 32684/09, ECHR 2013.

<3> О противоположной или позитивной дискриминации в пользу меньшинств и уязвимых лиц, которые не имеют доступа к базовым публичным благам, таким как образование и юстиция, как основном требовании справедливости, см.: Dworkin. Taking Rights Seriously, 1977. P. 223 — 240; A Matter of Principle, 1986. P. 293 — 333; Freedom's Law: The Moral Reading of the American Constitution, 1996. P. 26 — 29; Law's Empire, 1998. P. 386 — 397; Sovereign Virtue: The Theory and Practice of Equality, 2001. P. 409 — 426.

<4> См. «Дело, „касающееся определенных аспектов законодательства об использовании языков в сфере образования в Бельгии“ против Бельгии» (существо жалобы) (Case «relating to certain aspects of the laws on the use of languages in education in Belgium»), p. 34, § 10, Постановление от 23 июля 1968 г., p. 34, § 10, Series A, № 6): «определенные правовые неравенства направлены лишь на устранение фактических неравенств». Таким образом, обязанность государства в уравновешивании фактических неравенств и уделению особого внимания наиболее уязвимым лицам следуют непосредственно из Конвенции. В рамках европейской базы см. пункт 3 статьи 15 пересмотренной Европейской социальной хартии, Рекомендацию № Rec(2006)5 Комитета министров государствам — членам Совета Европы о плане действий Совета Европы по содействию правам и полному участию лиц с ограниченными возможностями в обществе: улучшение качества жизни людей с ограниченными возможностями в Европе в 2006-2015 годах, и особенно линию действий № 12 о правовой защите, со ссылкой на цель (i): «обеспечить равный доступ к правосудию для лиц с ограниченными возможностями на равной основе по сравнению с другими членами общества», — и конкретное действие со стороны государств-членов (iv): «поощрять неправительственные сети адвокатов, защищающие права человека и людей с ограниченными возможностями»; Рекомендацию № 1592(2003) Парламентской Ассамблеи «К полноценной социальной интеграции лиц с ограниченными возможностями»; Рекомендацию № R(99)4 Комитета министров к государствам-членам о принципах, касающихся правовой защиты недееспособных взрослых; Handbook on European non-discrimination, 2010. P. 78, совместно представленный Европейским Судом и Агентством Европейского союза по фундаментальным правам; Access to justice in Europe: an overview of challenges and opportunities, 2011. P. 37 — 54; Европейская сеть органов равенства, Influencing the law through legal proceedings — The powers and practices of equality bodies, 2010. P. 6; Рекомендацию об общей политике Европейской комиссии против расизма и нетерпимости (ECRI) № 7 от 13 декабря 2002 г., § 25. В общем контексте см. также статью 13 Конвенции о правах инвалидов, которая возлагает обязанность «облегчать» доступ и участие инвалидов в правосудии, и замечание общего порядка Комитета о правах инвалидов № 1(2014), CRPD/C/GC/1, 19 мая 2014 г., §§ 24 — 31 и 34, об обязанностях государства, вытекающих из Конвенции ООН, в частности, обязанности оказывать поддержку при осуществлении дееспособности.

10. Предложенная принципиальная конструкция Конвенции подкрепляется буквальным толкованием последнего предложения статьи 34 Конвенции. Крайне уязвимые лица, которым препятствовали каким-либо образом, то есть действиями или бездействием властей государства-ответчика, в осуществлении этого права, должны получить альтернативные средства доступа к Европейскому Суду. Настоящее дело по сути является прекрасным примером продолжающегося бездействия властей государства-ответчика, которые не предоставили какого-либо вида правового представительства или опеки Кэмпеану при его жизни, и поскольку имелось доказуемое требование против государства относительно медицинских и образовательных услуг, которые он получил, что действительно воспрепятствовало осуществлению его конвенционных и внутригосударственных прав <1>.

---

<1> В известном смысле принцип добросовестного исполнения договоров (статья 31 Венской конвенции о праве международных договоров) также применим, поскольку государство-ответчик не может признать собственную ошибку. Но сам данный принцип не может решить процессуальный вопрос, выдвинутый в настоящем деле, который требует не только дифференциации положения крайне уязвимых лиц, но также меры позитивной дискриминации, которая может обеспечить им доступ к праву, которого они лишены. Лишь принцип равенства в его позитивной грани может зайти так далеко.

11. На основании предложенного принципиального толкования Конвенции Европейскому Суду следовало установить концепцию фактического представительства в делах с участием крайне уязвимых жертв, которые не имели родственников, опекунов или представителей. Эти два кумулятивных условия, а именно крайняя уязвимость предполагаемого потерпевшего и отсутствие любых родственников, опекунов или представителей должны были быть ясно изложены Европейским Судом <2>. Крайняя уязвимость лица является широкой концепцией, которая должна включать для вышеупомянутых целей лиц молодого возраста или престарелых людей, тяжело больных или инвалидов, лиц, принадлежащих к меньшинствам, или группы, подвергающиеся дискриминации по признаку расы, национальности, пола, сексуальной ориентации или по любому другому основанию. Отсутствие родственников, опекунов или представителей является дополнительным условием, которое должно быть оценено в соответствии с фактами, известными властям в период, относящийся к обстоятельствам дела. Имеет значение тот факт, что жертва не имела известных близких родственников, и компетентный орган не назначил представителя или опекуна с целью позаботиться о ее интересах <3>. Эти два условия создали бы правовую определенность Договаривающимся Сторонам Конвенции и руководство для любых заинтересованных учреждений и лиц, которые могли в будущем подать жалобы от имени крайне уязвимых жертв нарушений прав человека. Не предоставив ясные и общие критерии и связав свой вывод с «исключительными обстоятельствами» дела, настоящее Постановление Европейского Суда не только ослабляет авторитет своей мотивировки и ограничивает пределы своих выводов и их толковательную ценность, но предоставляет меньше руководства или не предоставляет вообще всем государствам-сторонам и заинтересованным сторонам, которые могли захотеть вмешаться в интересах беспомощных, уязвимых жертв нарушений прав человека. Вместо распространения преимуществ своей работы на такое большое количество лиц, насколько это возможно, Европейский Суд ограничивает сферу своей работы лишь пределами настоящего дела.

---

<2> Подобный подход был правомерно предложен Европейскому Суду Комиссаром по правам человека Совета Европы в его объяснениях Большой Палате Европейского Суда (14 октября 2011 г., § 39).

<3> Это условие прямо сформулировано в правиле 96(b), последняя часть, Регламента Комитета ООН по правам человека.

12. Судейское право неизбежно в международном праве и особенно в международном праве прав человека ввиду присущей неопределенности правовой терминологии и высокого потенциала конфликтов между нормами в этой сфере права, которая внутренне связана с основами человеческой жизни в обществе <4>. Янусовидный характер толкования международных правозащитных текстов, как устраняющих и обращенных в прошлое, с одной стороны, так и содействующих и обращенных в будущее, с другой стороны, дополнительно стимулирует судей становиться «субсидиарными законодателями» (Ersatzgesetzgeber). Однако содействующая роль международных судов, которая направлена, в конечном счете, на продвижение прав человека через национальные юрисдикции под их надзором, ограничена обязанностью судьи быть «верным» существующему договорному праву и особенно правовым принципам, на которых оно основано <1>. В Конвенции данными принципами являются «принципы права, признанные цивилизованными странами», на которые сделана прямая ссылка в статье 7 Конвенции. Данные принципы постулированы в законодательствах европейских и неевропейских народов в любой момент <2>. Только такие правовые принципы могут представлять твердую основу для толковательной работы международного судьи и ограничения ее пределов. Только они могут предоставить интерсубъектно контролируемый переход между буквой договора и «прецедентным правом», когда конкретные правила не являются применимыми <3>. Только они могут помогать судье в его задачах оптимизации конфликтующих прав и свобод <4>, различении дел одного от другого и преодолении прецедента <5>. Предпочитая чувствительную к фактам мотивировку, основанную на «исключительных обстоятельствах данного дела», и не проявляя большую конгруэнтность к принципам, воплощенным к Конвенции, с практической точки зрения Европейский Суд экспоненциально увеличивает влияние элемента неуменьшаемой субъективности в судебном процессе, и, делая это, он насаждает тот самый судейский активизм, который, по-видимому, стремится ограничить. При отсутствии твердых принципиальных оснований судейское право является не чем иным, как замаскированным политическим решением в эпифеноменальной форме самоисполнимого пророчества, основанного на личной предрасположенности судьи <6>.

---

<4> Данный момент не является подходящим, чтобы занимать позицию в споре о предполагаемом несуществовании общего метода толкования договора и предполагаемом методологическом различии между толкованием международного права прав человека и другой ветви международного права, или между контрактными и законотворческими договорами. Поверхностно я бы добавил в этом пункте, что я отхожу от традиционной позиции о существовании «обобщенных режимов» в международном праве (см., например, дело парохода «Уимблдон» (Case of the SS Wimbledon) (1923), PCIJ, Series A, № 1, p. 15, и дело относительно дипломатического и консульского персонала США в Тегеране (Case Concerning United States Diplomatic and Consular Staff in Tehran (United States of America v. Iran), решение, ICJ Reports 1980, p. 40). Без ущерба для догматов системного толкования договора я не думаю, что могут быть установлены жесткие границы между международным правом прав человека и другим международным правом (см., например, недавнюю практику ICJ по делу «Ахмаду Садио Диалло (Республика Гвинея против Демократической Республики Конго» (Ahmadou Sadio Diallo (Republic of Guinea) v. Democratic Republic of the Congo)), существо, решение, ICJ Reports 2010, p. 662 — 673), и поэтому я предполагаю, что те же толковательные методы могут применяться в обеих сферах международного права. Одним из практических следствий этого предложения является то, что я выступаю за взаимное опыление инструментов «мягкого права» и прецедентной практики международных судов и надзорных органов. Международные суды не являются изолированными «маленькими империями», как указали судьи Пеллонпяя и Братцы в своем совпадающем особом мнении, приложенном к Постановлению Большой Палаты Европейского Суда по делу «Аль-Адсани против Соединенного Королевства» (Al-Adsani v. United Kingdom), жалоба № 35763/97, ECHR 2001-XI.

<1> В деле «Дела Юго-Западной Африки (Эфиопия против Южной Африки; Либерия против Южной Африки) (South West Africa Cases (Ethiopia v. South Africa; Liberia v. South Africa)), вторая фаза, решение от 18 июля 1966 г., ICJ Reports 1966, p. 6, ICJ указал, что он „может принимать моральные принципы только в той степени, в какой они достаточно выражены в правовой форме“. О текстуальной верности или Gesetztreu как пределе судебного законотворчества см.: Esser. Vorverständnis und Methodenwahl in der Rechtsfindung. Rationalitätsgrundlagen richterlicher Entscheidungspraxis, 1970. P. 196 — 199, 283 — 289; Kriele, Recht, Vernunft, Wirklichkeit, 1990. P. 519 — 538; Dworkin. Justice in Robes, 2006. P. 118 — 138.»

<2> См. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Демир и Байкара против Турции» (Demir and Baykara v. Turkey), жалоба № 34503/97, § 71, ECHR 2008. По сути на пленарной сессии Консультативной Ассамблеи 7 сентября 1949 г. (см.: Travaux Préparatoires , References to the notion of the general principles of law recognised by civilised nations (CDH(74)37)), Тетжен указал: «организованная международная защита должна иметь в качестве своей цели обеспечение того, чтобы внутригосударственное законодательство о гарантированных свободах соответствовало фундаментальным принципам права, признанным цивилизованными странами. Каковы эти принципы? Они изложены во многих доктринальных трудах и практике, которые их подкрепляют. Это принципы и правовые нормы, которые, будучи сформулированными и санкционированными внутригосударственным законодательством всех цивилизованных стран в любой момент, могут, таким образом, рассматриваться как составляющие принцип общего права, применимый во всем международном сообществе».

<3> Если это верно для внутригосударственных судей, тем более это верно для международных судей в свете подпункта «c» пункта 1 статьи 38 Устава Международного суда правосудия, преамбулы к Венской конвенции о праве международных договоров и принципов УНИДРУА международных коммерческих договоров. О принципах как «нормоисточниках» см., в частности: Pellet. Annotation of Article 38; Kolb. The Statute of the International Court of Justice: A Commentary, 2006. P. 766 — 773, 794 — 805; Thirlway. The Law and Procedure of the International Court of Justice: fifty years of jusrisprudence, vol. I, 2013. P. 232 — 246; vol. II, 2013. P. 1201 — 1205; Larenz and Canaris. Methodenlehre der Rechtswissenschaft, 1995. P. 240 — 241.

<4> О таких принципах, как Optimierungsgebote во внутригосударственном законодательстве, см., например: Alexy and Koch in: Alexy et al. Elemente einer juristischen Begr ndungslehre, 2003. P. 217 — 298; Alexy. A Theory of Constitutional Rights, 2009. P. 401, 405; Ducoulombier. Les conflits de droits fondamentaux devant la Cour europ enne des droits de I'Homme, 2011. P. 564 — 567.

<5> См.: Alexy. A Theory of Legal Argumentation: The Theory of Rational Discourse as Theory of Legal Justification, 2009. P. 279, 285.

<6> Самый эмблематический сторонник этого рабочего метода, судья Холмс (Holmes), утверждал, что принципы не разрешают дела. Право, по его мнению, это то, что считают им суды при разрешении дел и определении впоследствии мотивировки решения. Его голос не был одинок. В своей автобиографии судья Дуглас (Douglas) ссылается на то, что главный судья Хьюс (Hughes) однажды сказал ему: «судья Дуглас, вы должны помнить одну вещь. На конституционном уровне, где мы работаем, 90% решений являются эмоциональными. Рациональная часть нас дает мотивы для подкрепления наших предубеждений». По этой причине судья Франкфуртер (Frankfurter) говорил: «Конституция — это Верховный суд». Всему этому Роулс (Rawls) дал знаменитый отпор: «Конституция — это не то, что называет ею суд» (Political Liberalism, 1993. P. 237).

13. Я начал со ссылки на процессуальную проблему, поднятую настоящим делом. Добавил бы, что это была проблема, выдвинутая на поверхности, поскольку ниже поверхности перед Европейским Судом лежит намного большая проблема, а именно как он видит свои полномочия по разрешению дел и влияние его постановлений и решений на развитие международного права и углубление защиты прав человека в Европе, как предусматривает ее Преамбула к Конвенции. Европейский Суд может предвидеть ее одним из двух способов, как акт auctoritas или акт potestas.

Auctoritas осуществляется путем мотивирования, интеллектуального акта, который направлен на убеждение адресатов постановлений и решений Европейского Суда и намного более широкую аудиторию правового сообщества и общества в целом. Он дает законность за счет внутренней силы принципов, на которых основаны эти постановления и решения, связности и убедительности выводов, сделанных из этих принципов для данного дела <1>. В настоящем деле принимающие решение, то есть судьи Европейского Суда, руководствуются сложным набором критериев практической рациональности с целью взвешивания того, какое из предположений, выдвинутых сторонами, является наиболее связным <2>.

---

<1> Принципы являются «отправными пунктами» для отсеивания дел и оформления прецедентной нормы на основе «всеобщей связанной рациональностью концепцией правовой рациональности» (Esser. Vorverständnis und Methodenwahl. Op. cit. P. 212; Grundsatz und Norm in der richterlichen Fortbildung des Privatrechts: Rechtsvergleichende Beiträge zur Rechtsquellen — und Interpretationslehre, 1990. P. 183 — 186). Таким образом, судебное решение рассматривает вопросы принципа, а не вопросы компромисса и стратегии, разрешенные согласно доводам политической политики, общего благополучия или публичного интереса (Dworkin. Freedom's Law. Op. cit. P. 83; A Matter of Principle. Op. cit. P. 11). В этом контексте публикация особых мнений играет важную роль в избежании фикции единодушия, которая в действительности происходит из переговоров, которые приносят наилучшее возможное решение в жертву нижайшему общему знаменателю (Kriele. Theorie der Rechtsgewinnung entwickelt am Problem der Verfassungsinterpretation, 1976. P. 309).

<2> Не вступая в спор по поводу применимости общих критериев дискурсивной связности, стоит упомянуть фундаментальный труд Alexy и Peczenik, которые перечислили следующие 10 критериев, путем ссылки на которые дискурсивная связность может быть оценена: (1) количество поддерживающих отношений, (2) длительность поддерживающих цепочек, (3) сила поддержки, (4) связь между поддерживающими цепочками, (5) приоритетные порядки между аргументами, (6) взаимное обоснование, (7) общность, (8) концептуальные взаимопересечения, (9) количество дел, которые охватывает теория, (10) разнообразие сфер жизни, к которым теория применима (Alexy and Peczenik. The Concept of Coherence and Its Significance for Discursive Rationality in: Ratio Juris, 1990. P. 130 — 147). Одним из базовых критериев, сформулированных автором, было то, что «при обосновании высказывания можно поддержать его как можно более длинной цепочкой мотивов». Фактически использование правовых принципов предполагает особое бремя аргументации и оправдания, возложенное на судью (см.: Larenz and Canaris. Methodenlehre. Op. cit. P. 247; Bydlinski. Grundzüge der juristischen Methodenlehre, 2005. P. 72; Progl. Der Prinzipienbegriff: Seine Bedeutung für die juristische Argumentation und seine Verwendung in den Urteilen des Bundesgerichtshofes für Zivilsachen, 2001. P. 132).

Potestas осуществляется за счет решения, волевого акта, легитимность которого заключается во власти, которую признают за принимающим решение как долженствующим принять решение в соответствии с процедурой. В данном деле, руководствуясь прагматической оценкой последствий его решения, принимающий решение вынуждается действовать, когда преимущества хода действия перевешивают их неудобства <3>.

---

<3> См.: Esser. Grundsatz und Norm. Op. cit. P. 235 — 241; Dworkin. Taking Rights Seriously. Op. cit. P. 22 — 28, 90 — 100, 273 — 278; Justice in Robes. Op. cit. P. 80 — 81, 248 — 250, — о двух различных типах аргументации, основанных на принципиальных аргументах и доводах утилитарной или идеальной политики.

14. Европейский Суд очевидно должен осуществлять власть в пределах Конвенции, и законность его постановлений и решений зависит от формального соблюдения условий приемлемости и процедуры, заложенной в Конвенции. Исполняя свои задачи в соответствии с Конвенцией, Европейский Суд должен принимать во внимание, но не быть обусловлен, последствиями его постановлений и решений, не только для участвующих сторон, а для всех Договаривающихся Сторон Конвенции <4>. В этом отношении постановления и решения Европейского Суда являются актами potestas. Но Европейский Суд должен также стремиться предоставить авторитетные правовые высказывания, основанные на внутренней силе принципов, воплощенных в Конвенции и развитых в собственной прецедентной практике Европейского Суда в свете «общих принципов, признанных цивилизованными странами». Именно за счет принципиальной мотивировки судебные высказывания являются нормативными, и только будучи нормативными, они могут быть полностью понятными и исполненными <1>. По существу постановления и решения Европейского Суда являются актами auctoritas, которые должны избегать ложного переупрощения фактических и правовых проблем, которые выдвинуты делом, и сопротивляться легкому соблазну удобных упущений. Такой auctoritas может быть осуществлен, лишь когда судья сторонится одностороннего выбора национальной и международной прецедентной практики и не закрывает глаза на труды фундаментальной науки, уместные для обсуждения рассматриваемого дела <2>. Самое важное, что последовательность и связность решений Европейского Суда не могут быть обеспечены, если судья избегает дефинициональных вопросов, оставляя правоведам порой крайне трудное осуществление внесения упорядочения в хаотический образчик несопоставимых правовых высказываний <3>. Иначе направление прецедентной практики Европейского Суда будет опираться на оппортунистический, выборочный список дел, отобранных и рассмотренных в соответствии с непредсказуемым мерным шестом, который может меняться в зависимости от мощи государства-ответчика и печальной известности предполагаемого потерпевшего, участвующего в споре. Иначе внутригосударственные суды будут входить в сильный соблазн пренебрегать или даже нарочно презирать свою обязанность имплементировать прецедентную практику Европейского Суда, когда они сталкиваются с постановлениями и решениями, основанными на неясных, кратких формулировках, которых они не понимают. Иначе отсутствие ясности и наставлений в постановлениях и решениях Европейского Суда обусловит все новые и новые жалобы, топя Европейский Суд в порочном круге основанной на делах практики, возрастающем количестве жалоб и дискреционном отказе от дел. Иначе Европейский Суд переместится к политикам, а именно к Комитету министров, к квинтэссенции судебных задач установления стандартов и предоставления общих средств правовой защиты.

---

<4> Рассмотрение последствий в правовой мотивировке следует не только из финальной структуры правовых норм, как продемонстрировал Esser в его Vorverständnis und Methodenwahl, упоминавшемся выше, p. 143, но в более общем виде из использования таких аргументов, как ad absurdum, и таких максим, как summum ius summa iniuria, как Perelman разъяснил в Logique juridique. Nouvelle rhétorique , 1979, pp. 87 — 96, и, как Deckert изложила в своем перечне из 23 аргументов, выведенных из последствий, в Folgenorientierung in der Rechtsanwendung, 1995. P. 252.

<1> «Нормативное» использовано здесь в смысле «универсализируемого», как, например, см.: Kaufmann. Das Verfahren der Rechtsgewinnung. Eine rationale Analyse, 1999. P. 85; MacCormick. Rhetoric and The Rule of Law: A Theory of Legal Reasoning, 2005. P. 148 — 149.

<2> Как Виттенштайн (Wittgenstein) указал в Philosophische Untersuchungen, 1953, Part I, § 593, одной из основных причин интеллектуальной ошибки является «односторонняя диета» (einseitige Diät ), при которой мысль питается только одним видом примера. Эта «прагматическая ошибка» (pragmatische Fehler) является частой в правовой мотивировке (F. Haft. Juristiche Rhetorik, 2009. P. 149).

<3> В данном пункте является полезным вспомнить слова Кардозо (Cardozo) об уклонении судов от изложения полного определения статьи надлежащего процесса: «Вопрос заключается в том, как долго мы должны быть удовлетворены рядом заключений ad hoc. Намечать линии — это очень хорошо, но должно наступить время, когда мы должны благоразумно посмотреть на них и увидеть, составляют ли они рисунок или мешанину кусочков и очажков» (Selected Writings, 1947. P. 311).

15. Давление цифр не должно восприниматься как решающий фактор при выборе между двумя упомянутыми подходами. Растущая потребность в реагировании Европейского Суда на нарушения прав человека по всей Европе привносит дополнительную ответственность учреждению, но не освобождает Европейский Суд от всех их конвенционных обязательств, включая вытекающие из наиболее насущных положений статьи 45 <4> Конвенции. Правосудие не может быть принесено на алтарь своевременности. Именно во время роста достаточно ясная мотивировка является наиболее востребованной не только для всех окончательных решений и постановлений Европейского Суда на уровне Комитета, Палаты и Большой Палаты (акты), но и при отсеивании (поступления) дел судьей единолично и комитетом Большой Палаты. Минималистская форма мотивировки лишь ослабляет доверие к Европейскому Суду. Отсутствие мотивировки вообще еще хуже. Оно просто убивает все доверие к Европейскому Суду как к защитнику процессуальной справедливости и умаляет его текущие усилия по преодолению многих проблем, с которыми он сталкивается <1>.

---

<4> Данная статья обязывает мотивировать акты Европейского Суда и разрешает представлять особые мнения, что, вероятно, и является наиболее насущным положением для автора, представляющим особые мнения, если не согласен с судебным актом, но особенно если согласен (примеч. переводчика).

<1> См.: «Мария Крус Ачабаль Пуэртас против Испании» (Maria Cruz Achabal Puertas v. Spain), United Nations Human Rights Committee, от 18 июня 2013 г., сообщение № 1945/2010, где автор была информирована о том, что Комитет Европейского Суда в составе трех судей решил признать ее жалобу неприемлемой, поскольку не усмотрел «признаков нарушения прав и свобод, гарантированных Конвенцией или Протоколов к ней», но Комитет по правам человека заключил, что «ограниченная мотивировка, содержащаяся в кратких выражениях письма Европейского Суда не позволила Комитету Европейского Суда заключить, что рассмотрение включало достаточное рассмотрение по существу», и поэтому отсутствовали препятствия для рассмотрения сообщения в соответствии с подпунктом «a» пункта 2 статьи 5 Факультативного протокола к Международному пакту о гражданских и политических правах, и нашел, что представленные ему факты раскрывали нарушение статьи 7 Пакта как таковой и во взаимосвязи с пунктом 3 статьи 2 Пакта. Материалы, предоставленные Европейскому Суду автором, сходны с представленными в Комитет по правам человека. Европейский Суд не может, как он часто делает, требовать от внутригосударственных судов указывать с достаточной ясностью основания, на которых они основывают свое решение, в то же время не живя в соответствии с этими стандартами. Можно читать послание Комитета по правам человека как предполагающее, что пределы сдержанности по отношению к неприемлемой политике судебного прагматизма достигнуты, как однажды указал Шварцкенбергер (Schwarzenberger. International Law as applied by International Courts and Tribunals, v. IV, 1986, p. 627).

16. После основного аргумента организации-заявительницы о том, что «публичный интерес требует решения по существу данного дела» <2>, большинство судей последовали утилитарной максиме salus publica suprema lex est <3> и приняли возможность, предоставленную этим делом, для возложения позитивных общих обязательств на государство-ответчика в отношении «лиц с умственной отсталостью, находящихся в положении, сопоставимом с положением Кэмпеану» (см. § 161 настоящего Постановления). Я не согласен с этим методологическим подходом. Для того, чтобы данное дело не было проповедью искривления права в связи с исключительными индивидуальными трудностями и, следовательно, бесплатного осуществления судейской креативности и реконструкции договорных обязательств, Европейский Суд должен рассмотреть дело на основе правовых принципов, а именно принципа равенства перед законом. Если мы не можем вводить себя в заблуждение мечтами об уникально корректных правовых ответах на сложные дела, мы должны по меньшей мере предположить, что осуществление очистки от принципа равенства, которое твердо запечатлено в Конвенции и европейской правозащитной системе, правило «фактического представительства» в Европейском Суде должно избегать строго консеквенциалистского применения Конвенции.

---

<2> См. страницу 8 объяснений Центра Большой Палате Европейского Суда от 3 июня 2013 г.

<3> Salus publica suprema lex est (лат.) — благо народа — высший закон (примеч. редактора).

Методология отсеивания и оценки дел Европейским Судом должна быть выше подозрений в произволе. Такое впечатление может предать замечательную 60-летнюю историю этого авторитетного учреждения и умалять усилия многих поколений преданных судей, юристов и лингвистов следованию идеалам строительства панъевропейского стандарта прав человека. Настоящее дело является хорошим примером того, как Европейский Суд иногда достигает правильных результатов неубедительными неловкими средствами. Некоторые методы его работы должны измениться, чтобы достигать правильных результатов праведными средствами. Правовые принципы могут давать адекватные инструменты для этой задачи, поскольку суд должен, говоря словами Роналда Дворкина, быть привилегированным форумом правовых принципов <4>.

---

<4> Dworkin. A Matter of Principle, 1986. P. 33.

Мы проголосовали против вывода большинства судей о том, что не является необходимым отдельно рассматривать жалобу на нарушение статьи 3 Конвенции как таковой или во взаимосвязи со статьей 13 Конвенции.

Во-первых, мы считаем, что вывод в соответствии со статьей 2 Конвенции не охватывает нарушение статьи 3 Конвенции в деле Кэмпеану. Как свидетельствуют факты дела, Кэмпеану признали ВИЧ-положительным лицом, когда ему было пять лет, позднее у него была диагностирована «тяжелая умственная отсталость» (см. § 7 настоящего Постановления) и развились туберкулез легких, пневмония и хронический гепатит. Из фактов дела ясно, что конкретная ситуация Кэмпеану не встречала адекватного реагирования или лечения со стороны части компетентных органов. На этой основе большинство судей правомерно установили нарушение статьи 2 Конвенции. В то время как мы согласны с таким заключением, мы не согласны, что обособленные вопросы в части статьи 3 Конвенции не возникают. Мы придерживаемся мнения о том, что власти Румынии должны были принять конкретные меры, чтобы защитить Кэмпеану от страданий, связанных с его состоянием, о которых власти были прекрасно осведомлены (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Z и другие против Соединенного Королевства» (Z and Others v. United Kingdom), жалоба № 29392/95, § 73, ECHR 2001-V). Смерть Кэмпеану стала следствием длительного периода, в течение которого реакция властей на эту ситуацию была недостаточной и неадекватной в это время он, очевидно, столкнулся с нарушением его материальных прав, гарантированных статьей 3 Конвенции, не получая целесообразной медицинской помощи и даже питания и приюта в медицинских центрах, где он содержался. «Психическая и физическая деградация» Кэмпеану при поступлении в центр медико-социальной помощи Четате-Долж (см. § 14 настоящего Постановления) или когда его посетили сотрудники Центра правовых ресурсов в нейропсихиатрической больнице Пояна-Маре (см. § 23 настоящего Постановления), являлись свидетельством длительных периодов пренебрежения на основе полного отсутствия сострадания.

Таким образом, данное дело следует отличать от тех дел, в которых смерть или угрозы для жизни заявителей были прямой и непосредственной угрозой применения силы и в которых Европейский Суд не установил отдельной проблемы в соответствии со статьей 3 Конвенции с учетом вывода о нарушении статьи 2 Конвенции (см., например, Постановление Европейского Суда по делу «Николова и Величкова против Болгарии» (Nikolova and Velichkova v. Bulgaria) от 20 декабря 2007 г., жалоба № 7888/03, и Постановление Европейского Суда «Щиборщ и Кузмина против Российской Федерации» (Shchiborshch and Kuzmina v. Russia) от 16 января 2014 г., жалоба № 5269/08).

Установление отдельного нарушения статьи 3 Конвенции может также послужить продвижению защиты в соответствии со статьей 2 Конвенции по подобным делам. Если на протяжении длительного периода позитивные обязательства в соответствии со статьей 3 Конвенции не исполняются властями либо ими не оказывается целесообразная помощь наиболее уязвимым группам лиц, то в таком случае может быть слишком поздно предпринимать какие-либо действия для спасения жизни этих лиц и, таким образом, для исполнения обязательств властей в соответствии со статьей 2 Конвенции.

Во-вторых, мы находим достойным сожаления, что Европейский Суд упустил возможность дополнительно прояснить вопрос права обращения неправительственной организации в связи с жалобой на основании статьи 3 Конвенции. Главный вопрос в настоящем деле заключается в определении пределов защиты интересов наиболее уязвимых лиц в Европейском Суде неправительственными организациями, действующими от их имени, но без обязательного установления «тесной связи» или «личного интереса», требуемого прецедентной практикой Европейского Суда. Ситуация по поводу жалоб на нарушение статьи 2 Конвенции фундаментально отличается от жалоб на нарушение статьи 3 Конвенции в этом отношении. Жалобы, подаваемые на нарушение статьи 2 Конвенции, основанные на смерти жертвы, не могут быть поданы в Европейский Суд самими жертвами, что неверно в отношении жалоб на нарушение статьи 3 Конвенции. Это один из аспектов, освещенных большинством в их выводе относительно права обращения заявителя (см. § 112 настоящего Постановления). По нашему мнению, отдельный анализ жалобы на нарушение статьи 3 Конвенции позволил бы Европейскому Суду также выработать ясность по связанным вопросам в отношении статьи 3 Конвенции.

1. К сожалению, мы проголосовали против вывода большинства судей о том, что не является необходимым отдельно рассматривать жалобу на нарушение статьи 14 Конвенции во взаимосвязи со статьей 2 Конвенции в данном деле.

2. Обращаясь к обстоятельствам дела, мы поражены ситуацией Кэмпеану. Он родился в сентябре 1985 года, был цыганом. Его отец неизвестен, и он был оставлен матерью при рождении, в пятилетнем возрасте у него был диагностирован ВИЧ, а позднее — тяжелая умственная отсталость и другие острые медицинские проблемы. Было бы трудно найти другое рассмотренное Европейским Судом дело, в котором уязвимость заявителя основана на столь многих факторах, охватываемых статьей 14 Конвенции. По нашему мнению, только одно из этих оснований было бы достаточным для того, чтобы потребовать от внутригосударственных властей уделить особое внимание к ситуации Кэмпеану. Факты дела, которые указаны в настоящем Постановлении, ясно указывают, что меры, принятые властями, были совершенно неадекватны при рассмотрении обстоятельств Кэмпеану.

3. Довольно тревожно, что только через две недели после того, как Кэмпеану исполнилось 18 лет, Должский окружной комитет защиты детей в отсутствие какой-либо индивидуальной оценки его крайне особенной ситуации предположил, что он более не подлежит опеке государства, поскольку он не получал образование в какой-либо форме. Этого было достаточно, чтобы заключить, что его ситуация была сочтена той же, что и у другого сироты, достигшего 18 лет при нормальном состоянии здоровья и способности заботиться о себе. Путаница, которая последовала при определении надлежащего учреждения, пригодного для состояния Кэмпеану, является признаком отсутствия понимания и беспечного подхода к особым нуждам Кэмпеану (см. §§ 8 - 22 настоящего Постановления). Кроме того, и, по нашему мнению, это является решающим для анализа в соответствии со статьей 14 Конвенции, представляется, что персонал нейропсихиатрической больницы Пояна-Маре отказался помогать Кэмпеану предположительно из-за страха того, что они могут заразиться ВИЧ.

4. С учетом вышеизложенного и особого характера обязательств государства в отношении инвалидов (см. в числе других примеров Постановление Европейского Суда по делу «Ясинскис против Латвии» (Jasinskis v. Latvia) от 21 декабря 2010 г., жалоба № 45744/08 <1>, и Постановление Европейского Суда по делу «Киютин против Российской Федерации» (Kiyutin v. Russia), жалоба № 2700/10 <2>, ECHR 2011) мы придерживаемся мнения о том, что в деле Кэмпеану, лица, которое находилось в крайне уязвимом положении и полностью зависело от государственных учреждений, имело место нарушение статьи 14 Конвенции во взаимосвязи со статьей 2 Конвенции.

---

<1> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2015. № 8 (примеч. редактора).

<2> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2011. № 12 (примеч. редактора).

---

<*> This judgment is final.

In the case of Centre for Legal Resources on behalf of Valentin Câmpeanu v. Romania,

The European Court of Human Rights, sitting as a Grand Chamber composed of:

Dean Spielmann, President,

Guido Raimondi,

Ineta Ziemele,

Isabelle Berro,

Alvina Gyulumyan,

Davíd Thór Björgvinsson ,

Ján Šikuta ,

Päivi Hirvelä ,

Luis López Guerra,

Ledi Bianku,

Nona Tsotsoria,

Kristina Pardalos,

Vincent A. De Gaetano,

Angelika Nu\beta berger ,

Paulo Pinto de Albuquerque,

Paul Mahoney,

Johannes Silvis, judges,

and Michael O'Boyle, Deputy Registrar,

Having deliberated in private on 4 September 2013 and 26 May 2014,

Delivers the following judgment, which was adopted on the last-mentioned date:

1. The case originated in an application (no. 47848/08) against Romania lodged with the Court under Article 34 of the Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms («the Convention») by a Romanian non-governmental organisation, the Centre for Legal Resources («the CLR»), on behalf of Mr Valentin Câmpeanu , on 2 October 2008.

2. Interights, acting until 27 May 2014 as adviser to counsel for the CLR, was represented by Mr C. Cojocariu, a lawyer practising in London. The Romanian Government («the Government») were represented by their Agent, Ms C. Brumar, from the Ministry of Foreign Affairs.

3. The CLR alleged on behalf of Valentin Câmpeanu that the latter had been the victim of breaches of Articles 2, 3, 5, 8, 13 and 14 of the Convention.

4. On 7 June 2011 the application was communicated to the Government. It was also decided to rule on the admissibility and merits of the application at the same time (Article 29 § 1 of the Convention).

5. Third-party comments were received from Human Rights Watch, the Euroregional Center for Public Initiatives, the Bulgarian Helsinki Committee and the Mental Disability Advocacy Center, non-governmental organisations (NGOs) which had all been given leave by the President to intervene in the proceedings (Article 36 § 2 of the Convention and Rule 44 § 3 of the Rules of Court). The Council of Europe Commissioner for Human Rights exercised his right to intervene in the proceedings and submitted written comments (Article 36 § 3 of the Convention and Rule 44 § 2).

The Government replied to those comments (Rule 44 § 5).

6. A hearing took place in public in the Human Rights Building, Strasbourg, on 4 September 2013 (Rule 59 § 3).

There appeared before the Court:

(a) for the Government

Ms C. Brumar, Agent,

Mr G. Caian, Counsel,

Mr D. Dumitrache, Co-Agent;

(b) for the CLR

Ms G. Iorgulescu, Executive Director, CLR,

Ms G. Pascu, Programme Manager, CLR,

Mr C. Cojocariu, lawyer, Interights, Counsel;

(c) for the Council of Europe Commissioner for Human Rights

Mr N.Muižnieks , Commissioner for Human Rights,

Ms I. Gachet, Director, Office of the Commissioner for Human Rights,

Ms A. Weber, Advisor, Office of the Commissioner for Human Rights.

The Court heard addresses by Ms Brumar, Mr Caian, Mr Cojocariu, Ms Iorgulescu and Mr Muižnieks . Ms Brumar, Mr Cojocariu and Ms Iorgulescu subsequently gave their answers to questions put by the Court.

1. Factual background

7. Valentin Câmpeanu , a man of Roma ethnicity, was born on 15 September 1985. His father was unknown, and his mother, Florica Câmpeanu , who died in 2001, abandoned him at birth. Mr Câmpeanu was therefore placed in an orphanage, the Corlate Centre, where he grew up.

In 1990 Mr Câmpeanu was diagnosed as HIV-positive. He was later diagnosed with «profound intellectual disability, an IQ of 30 and HIV» and was accordingly classified as belonging to the «severe» disability group. In time, he also developed associated symptoms such as pulmonary tuberculosis, pneumonia and chronic hepatitis.

In March 1992 he was transferred to the Craiova Centre for Disabled Children and at a later date to the Craiova no. 7 Placement Centre («the Placement Centre»).

2. Assessments in 2003 and 2004

8. On 30 September 2003 the Dolj County Child Protection Panel («the Panel») ordered that Mr Câmpeanu should no longer be cared for by the State. The decision was justified on the grounds that Mr Câmpeanu had recently turned eighteen and was not enrolled in any form of education at the time.

Although the social worker dealing with Mr Câmpeanu had recommended transferring him to the local Neuropsychological Recovery and Rehabilitation Centre, the Panel ordered that a competent social worker should take all measures necessary for Mr Câmpeanu to be transferred to the Poiana Mare Neuropsychiatric Hospital («the PMH»). According to the relevant law, the decision could be challenged before the Craiova District Court.

Mr Câmpeanu was not present in person and was not represented at the hearing held by the Panel.

9. On 14 October 2003 Mr Câmpeanu's health was reassessed by the Dolj County Council Disabled Adults Medical Examination Panel. The assessment resulted solely in a finding of HIV infection, corresponding to the «average» disability group. It was also mentioned that the patient was «socially integrated».

10. Subsequently, on an unspecified date in October or November 2003, a medical and welfare assessment of Mr Câmpeanu was carried out by a social worker and a doctor from the Placement Centre as a prerequisite for his admission to a medical and social care centre. Under the heading «Legal representative» they indicated «abandoned at birth», while the space next to «Person to contact in case of emergency» was left blank. The diagnosis indicated was «severe intellectual disability, HIV-positive», without any reference to the previous diagnosis (see paragraph 9 above). The following information was included in the assessment report: «requires supervision and intermittent assistance with personal care», and the report concluded that Mr Câmpeanu was able to take care of himself, but at the same time required considerable support.

11. By a letter dated 16 October 2003, the PMH informed the Panel that it could not admit Mr Câmpeanu , who had been diagnosed with HIV and mental disability, as the hospital lacked the facilities necessary to treat individuals with such a diagnosis.

12. Following this refusal, between October 2003 and January 2004 the Panel and the County Department for the Protection of the Rights of the Child («the Child Protection Department») contacted a series of institutions, asking for assistance in identifying a social care or psychiatric establishment willing to admit Mr Câmpeanu . While stating that the PMH had refused to admit the patient because he had HIV, the Child Protection Department asked for the cooperation of the institutions concerned, mentioning that Mr Câmpeanu's condition «did not necessitate hospitalisation, but rather continuous supervision in a specialist institution».

3. Admission to the Cetate-Dolj Medical and Social Care Centre

13. The Panel eventually identified the Cetate-Dolj Medical and Social Care Centre («the CMSC») as an appropriate establishment where Valentin Câmpeanu could be placed. In its request to the CMSC, the Panel mentioned only that Mr Câmpeanu was HIV-positive, corresponding to the average disability group, without referring to his learning difficulties.

14. On 5 February 2004 Mr Câmpeanu was admitted to the CMSC. According to a report issued by the CMSC and sent to the CLR on 5 March 2004 detailing his condition upon admission, Mr Câmpeanu was in an advanced state of «psychiatric and physical degradation», was dressed in a tattered tracksuit, with no underwear or shoes, and did not have any antiretroviral medication or information concerning his medical condition. It was noted that the patient «refused to cooperate».

In her statement to the prosecutor on 22 July 2004 in the context of the domestic proceedings (described in section B below), M.V., the doctor who had treated Mr Câmpeanu at the Placement Centre, justified the failure to provide appropriate medication or information on the basis that she did not know whether, depending on the results of the most recent investigation (see paragraph 9 above), it would be necessary to modify his treatment.

A medical examination carried out upon Mr Câmpeanu's admission to the CMSC concluded that he suffered from «severe intellectual disability, HIV infection and malnutrition». At that time, he was 168 centimetres tall and weighed 45 kilograms. It was mentioned that «he could not orient himself in time and space and he could not eat or care for his personal hygiene by himself».

15. During the evening of 6 February 2004 Mr Câmpeanu became agitated. According to the above-mentioned report by the CMSC (see paragraph 14 above), on the morning of 7 February 2004 he «became violent, assaulted other patients, broke a window and tore up a mattress and his clothes and sheets». He was given phenobarbital and then diazepam to calm him down.

4. Examination at the PMH

16. On 9 February 2004 Mr Câmpeanu was taken to the PMH for examination, diagnosis and treatment, as it was the nearest psychiatric establishment. He was again diagnosed with «severe intellectual disability». However, his condition was described as «not a psychiatric emergency», as «he was not agitated». Dr L.G. diagnosed him with «medium intellectual disability» and prescribed sedative medicines (carbamazepine and diazepam).

According to the medical records kept at the PMH, no information regarding Mr Câmpeanu's medical history could be obtained upon his admission to the hospital, as he «would not cooperate». In the statement she gave to the investigative authorities on 8 December 2005, Dr D.M. from the PMH stated that «the patient was different in that it was not possible to communicate with him and he had mental disabilities».

5. Return to the CMSC

17. Mr Câmpeanu was returned to the CMSC on the same day, by which time his health had worsened considerably. At that time, the CMSC had received a supply of antiretroviral medication and thus his treatment was resumed. Despite these measures, his condition did not improve, and his medical records noted that he continued to be «agitated» and «violent».

18. The CMSC decided that because it lacked the facilities needed to treat Mr Câmpeanu's condition, it was impossible to keep him there any longer. The hospital sent a request to the Placement Centre asking it to refer him to a different establishment. However, the Placement Centre refused the request on the ground that he was already «outside its jurisdiction».

19. On 11 February 2004 E.O., the Director of the CMSC, allegedly called the Dolj County Public Health Department and asked it to come up with a solution that would allow Mr Câmpeanu to be transferred to a facility which was more suitable for the treatment of his health problems. It appears that she was advised to transfer him to the PMH for a period of four to five days for psychiatric treatment.

6. Transfer to the PMH

20. On 13 February 2004 Mr Câmpeanu was transferred from the CMSC to the PMH, on the understanding that his stay at the PMH would last for three or four days with the purpose of attempting to provide treatment for his hyperaggressive behaviour. He was placed in Psychiatric Department V.

21. On 15 February 2004 Mr Câmpeanu was placed under the care of Dr L.G. Given the fact that Mr Câmpeanu was HIV-positive, the doctor decided to transfer him to Psychiatric Department VI. She continued to be in charge of his psychiatric treatment, as that department had only two general, non-specialist doctors and no psychiatrists on its staff.

22. On 19 February 2004 Mr Câmpeanu stopped eating and refused to take his medication. He was therefore prescribed an intravenous treatment which included glucose and vitamins. Upon examination by the doctor, he was found to be «generally unwell».

7. Visit by staff of the CLR

23. On 20 February 2004 a team of monitors from the CLR visited the PMH and noticed Mr Câmpeanu's condition. According to the information included in a report by CLR staff on that visit, Mr Câmpeanu was alone in an isolated, unheated and locked room, which contained only a bed without any bedding. He was dressed only in a pyjama top. At the time he could not eat or use the toilet without assistance. However, the staff at the PMH refused to help him, allegedly for fear that they would contract HIV. Consequently, the only nutrition provided to Mr Câmpeanu was glucose, through a drip. The report concluded that the hospital had failed to provide him with the most basic treatment and care services.

The CLR representatives stated that they had asked for him to be transferred immediately to the Infectious Diseases Hospital in Craiova, where he could receive appropriate treatment. However, the hospital manager had decided against that request, believing that the patient was not an «emergency case, but a social case», and that in any event he would not be able to withstand the trip.

24. Valentin Câmpeanu died on the evening of 20 February 2004. According to his death certificate, issued on 23 February 2004, the immediate cause of death was cardiorespiratory insufficiency. The certificate also noted that his HIV infection was the «original morbid condition» and designated «intellectual disability» as «another important morbid condition».

25. In spite of the legal provisions that made it compulsory to carry out an autopsy when a death occurred in a psychiatric hospital (Joint Order no. 1134/255/2000 of the Minister of Justice and the Minister of Health), the PMH did not carry out an autopsy on the body, stating that «it was not believed to be a suspicious death, taking into consideration the two serious conditions displayed by the patient» (namely intellectual disability and HIV infection).

26. Unaware of Mr Câmpeanu's death, on 21 February 2004 the CLR had drafted several urgent letters and then sent them to a number of local and central officials, including the Minister of Health, the prefect of Dolj County, the mayor of Poiana Mare and the director of the Dolj County Public Health Department, highlighting Mr Câmpeanu's extremely critical condition and the fact that he had been transferred to an institution that was unable to provide him with appropriate care, in view of his HIV infection; the CLR further criticised the inadequate treatment he was receiving and asked for emergency measures to be taken to address the situation. It further stated that Mr Câmpeanu's admission to the CMSC and subsequent transfer to the PMH had been in breach of his human rights, and urged that an appropriate investigation of the matter be launched.

On 22 February 2004 the CLR issued a press release highlighting the conditions and the treatment received by patients at the PMH, making particular reference to the case of Mr Câmpeanu and calling for urgent action.

B. The domestic proceedings

1. Criminal complaints lodged by the CLR

27. In a letter of 15 June 2004 to the Prosecutor General of Romania, the CLR requested an update on the state of proceedings following the criminal complaint it had lodged with that institution on 23 February 2004 in relation to the circumstances leading up to Valentin Câmpeanu's death; in the complaint it had emphasised that Mr Câmpeanu had not been placed in an appropriate medical institution, as required by his medical and mental condition.

28. On the same day, the CLR lodged two further criminal complaints, one with the prosecutor's office attached to the Craiova District Court and the other with the prosecutor's office attached to the Craiova County Court. The CLR repeated its request for a criminal investigation to be opened in relation to the circumstances leading up to and surrounding Mr Câmpeanu's death, alleging that the following offences had been committed:

(i) negligence, by employees of the Child Protection Department and of the Placement Centre (Article 249 § 1 of the Criminal Code);

(ii) malfeasance and nonfeasance against a person's interests and endangering a person unable to care for himself or herself, by employees of the CMSC (Articles 246 and 314 of the Criminal Code); and

(iii) homicide by negligence or endangering a person unable to care for himself or herself, by employees of the PMH (Article 178 § 2 and Article 314 of the Criminal Code).

The CLR further argued that the Medical Examination Panel had wrongly classified Mr Câmpeanu as being in the medium disability group, contrary to previous and subsequent diagnoses (see paragraph 9 above). In turn, the Child Protection Department had failed to institute proceedings for the appointment of a guardian when Mr Câmpeanu had reached the age of majority, in breach of existing legislation.

Moreover, the Placement Centre had failed to supply the required antiretroviral medication to CMSC staff when Mr Câmpeanu had been transferred there on 5 February 2004, which might have caused his death two weeks later.

The CLR also claimed that the transfer from the CMSC to the PMH had been unnecessary, improper and contrary to existing legislation, the measure having been taken without the patient's or his representative's consent, as required by the Patients' Rights Act (Law no. 46/2003).

Lastly, the CLR argued that Mr Câmpeanu had not received adequate care, treatment or nutrition at the PMH.

29. On 22 August 2004 the General Prosecutor's Office informed the CLR that the case had been sent to the prosecutor's office attached to the Dolj County Court for investigation.

On 31 August 2004 the prosecutor's office attached to the Dolj County Court informed the CLR that a criminal file had been opened in response to its complaint, and that the investigation had been allocated to the Criminal Investigation Department of the Dolj County Police Department («the Police Department»).

2. Forensic report

30. On 14 September 2004, at the request of the prosecutor's office, a forensic report was issued by the Craiova Institute of Forensic Medicine. Based on the medical records submitted, the report concluded as follows:

«Medical treatment was prescribed for [the patient's] HIV and his psychiatric condition, the treatment [being] correct and appropriate as to the dosage, in connection with the patient's clinical and immunological condition.»

It cannot be ascertained whether the patient had indeed taken his prescribed medication, having regard to his advanced state of psychosomatic degradation.»

31. On 22 October 2004 Valentin Câmpeanu's body was exhumed and an autopsy carried out. A forensic report was subsequently issued on 2 February 2005, recording that the body showed advanced signs of cachexia and concluding as follows:

«...the death was not violent. It was due to cardiorespiratory insufficiency caused by pneumonia, a complication suffered during the progression of the HIV infection. Upon exhumation, no traces of violence were noticed.»

3. Prosecutors' decisions

32. On 19 July 2005 the prosecutor's office attached to the Dolj County Court issued a decision not to prosecute, holding, inter alia, that, according to the evidence produced, the medical treatment provided to the patient had been appropriate, and that the death had not been violent, but rather had been caused by a complication which had occurred during the progression of Mr Câmpeanu's HIV infection.

33. On 8 August 2005 the CLR lodged a complaint against that decision with the Chief Prosecutor of the prosecutor's office attached to the Dolj County Court, claiming, inter alia, that some of the submissions it had made concerning the medical treatment given to the patient, the alleged discontinuation of the antiretroviral treatment and the living conditions in the hospitals had not been examined.

On 23 August 2005 the Chief Prosecutor allowed the complaint, set aside the decision of 19 July 2005 and ordered the reopening of the investigation so that all aspects of the case could be examined. Specific instructions were given as to certain medical documents that needed to be examined, once they had been obtained from the Infectious Diseases Hospital in Craiova, the Placement Centre, the CMSC and the PMH. The doctors who had treated Mr Câmpeanu were to be questioned. The circumstances in which the antiretroviral treatment had or had not been provided to the patient while he was in the CMSC and in the PMH were to be clarified, especially as the medical records at the PMH did not mention anything on that account.

34. On 11 December 2006 the prosecutor's office attached to the Dolj County Court decided that, pursuant to new procedural rules in force, it lacked jurisdiction to carry out the investigation, and referred the case file to the prosecutor's office attached to the Calafat District Court.

4. Disciplinary proceedings

35. On 11 January 2006 the Police Department asked the Dolj County Medical Association («the Medical Association») to provide it with an opinion on «whether the therapeutic approach [adopted] was correct in view of the diagnosis [established in the autopsy report] or whether it contains indications of medical malpractice».

On 20 July 2006, the Disciplinary Board of the Medical Association ruled that there were no grounds for taking disciplinary action against staff at the PMH:

«...the psychotropic treatment, as noted in the general clinical observation notes from the PMH, was appropriate... [and therefore]... the information received suggests that the doctors' decisions were correct, without any suspicion of medical malpractice [arising from] an opportunistic infection associated with HIV [being] incorrectly treated.»

That decision was challenged by the Police Department, but on 23 November 2006 the challenge was rejected as out of time.

5. New decision not to prosecute and subsequent appeals

36. On 30 March 2007 the prosecutor's office attached to the Calafat District Court issued a fresh decision not to prosecute. The prosecutor relied in his reasoning on the evidence adduced in the file, as well as on the decision issued by the Disciplinary Board of the Medical Association.

37. The CLR lodged a complaint against that decision, submitting that the majority of the instructions given in the Chief Prosecutor's decision of 23 August 2005 (see paragraph 33 above) had been ignored. The complaint was dismissed by the Chief Prosecutor of the prosecutor's office attached to the Calafat District Court on 4 June 2007. The brief statement of reasons in the decision referred to the conclusions of the forensic report of 14 September 2004 and the Medical Association's decision of 20 July 2006.

On 10 August 2007 the CLR challenged that decision before the Calafat District Court.

38. On 3 October 2007 the Calafat District Court allowed the complaint, set aside the decisions of 30 March 2007 and 4 June 2007 and ordered the reopening of the investigation, holding that several aspects of Mr Câmpeanu's death had not been examined and that more evidence needed to be produced.

Among the shortcomings highlighted by the court were the following: most of the documents which were supposed to have been obtained from the Infectious Diseases Hospital in Craiova and the Placement Centre had not actually been added to the investigation file (the forensic documents on the basis of which Mr Câmpeanu had been admitted to the CMSC and transferred to the PMH; the clinical and paraclinical tests undertaken; the records of questioning of the doctors and nurses who had been responsible for Mr Câmpeanu's care; and the HIV testing guidelines). Contradictions in the statements of those involved in Mr Câmpeanu's admission to the CMSC had not been clarified, and neither had the circumstances relating to the interruption of his antiretroviral treatment after being transferred to the PMH. In addition, the contradictory claims of medical personnel from the CMSC and the PMH regarding Mr Câmpeanu's alleged «state of agitation» had not been clarified.

The investigators had also failed to ascertain whether the medical staff at the PMH had carried out the necessary tests after Mr Câmpeanu had been admitted there and whether he had received antiretrovirals or any other appropriate medication. The investigators had failed to establish the origin of the oedema noted on Mr Câmpeanu's face and lower limbs and whether the therapeutic approach adopted at the PMH had been correct. Given these failures, the request for an opinion from the Medical Association had been premature and should be resubmitted once the investigation file had been completed.

39. The prosecutor's office attached to the Calafat District Court appealed against that judgment. On 4 April 2008 the Dolj County Court allowed the appeal, quashed the judgment delivered by the Calafat District Court and dismissed the CLR's complaint concerning the decision of 30 March 2007 not to prosecute.

The court mainly relied on the conclusions of the forensic report and the autopsy report, and also on the decision of the Medical Association, all of which had stated that there had been no causal link between the medical treatment given to Mr Câmpeanu and his death.

40. In response to the complaints lodged by the CLR (see paragraph 26 above), on 8 March 2004 the prefect of Dolj County established a commission with the task of carrying out an investigation into the circumstances surrounding Valentin Câmpeanu's death. The commission was made up of representatives of the Child Protection Department, the Public Health Department, the Criminal Investigations Department of the Police Department and the prefect's office. The commission was given ten days to complete the investigation and submit a report on its findings.

The commission's report concluded that all procedures relating to Mr Câmpeanu's treatment after his discharge from the Placement Centre had been lawful and justified in view of his diagnosis. The commission found only one irregularity, in that an autopsy had not been carried out immediately after Mr Câmpeanu's death, in breach of existing legislation (see paragraph 25 above).

41. On 26 June 2004 the CLR filed a complaint with the National Authority for the Protection and Adoption of Children («the National Authority»), criticising several deficiencies concerning mainly the failure to appoint a guardian for Mr Câmpeanu and to place him in an appropriate medical institution. The CLR reiterated its complaint on 4 August 2004, submitting that the wrongful transfer of Mr Câmpeanu to the PMH could raise issues under Article 5 § 1 (e) of the Convention.

In response to those allegations, the National Authority issued a report on 21 October 2004 on the circumstances surrounding Mr Câmpeanu's death. The National Authority acknowledged that the Panel had acted ultra vires when ordering Mr Câmpeanu's admission to the PMH. However, it stated that in any event, the order had been of no consequence, given that the institution had initially refused to accept Mr Câmpeanu (see paragraph 11 above).

The National Authority concluded that the Child Protection Department had acted in line with the principles of professional ethics and best practice when it had transferred Mr Câmpeanu to the CMSC. At the same time, the National Authority stated that it was not authorised to pass judgment on Mr Câmpeanu's subsequent transfer to the PMH.

Similarly, the National Authority declined to express an opinion on the allegedly wrongful categorisation of Mr Câmpeanu as belonging to the medium disability group, or on the events which had occurred after his admission to the CMSC.

42. On 24 March 2004 the Dolj County Public Health Department informed the CLR that a commission made up of various county-level officials had concluded that «no human rights were breached» in connection with Mr Câmpeanu's death, as his successive admissions to hospital had been justified by Article 9 of Law no. 584/2002 on measures for the prevention of the spread of HIV infection and the protection of persons infected with HIV or suffering from AIDS.

2. In relation to other patients

43. On 16 March 2005, following a criminal investigation concerning the death of seventeen patients at the PMH, the General Prosecutor's Office sent a letter to the Ministry of Health, requiring it to take certain administrative measures to address the situation at the hospital. While noting that no criminal wrongdoing was detectable in connection with the deaths in question, the letter highlighted «administrative deficiencies» observed at the hospital and called for appropriate measures to be taken as regards the following problems:

«[L]ack of heating in the patients' rooms; hypocaloric food; insufficient staff, poorly trained in providing care to mentally disabled patients; lack of effective medication; extremely limited opportunities to carry out paraclinical investigations..., all these factors having encouraged the onset of infectious diseases, as well as their fatal progression...»

44. In a decision of 15 June 2006 concerning a criminal complaint lodged by the CLR on behalf of another patient, P.C., who had died at the PMH, the High Court of Cassation and Justice dismissed an objection by the public prosecutor that the CLR did not have locus standi. It found that the CLR did indeed have locus standi to pursue proceedings of this nature with a view to elucidating the circumstances in which seventeen patients had died at the PMH in January and February 2004, in view of its field of activity and stated aims as a foundation for the protection of human rights. The court held as follows:

«The High Court considers that the CLR may be regarded as „any other person whose legitimate interests are harmed' within the meaning of Article 278.1 of the Code of Criminal Procedure. The legitimacy of its interest lies in the CLR's request that the circumstances which led to the death of seventeen patients at the PMH in January and February 2004 be determined and elucidated; its aim was thus to safeguard the right to life and the prohibition of torture and ill-treatment... by initiating an official criminal investigation that would be effective and exhaustive so as to identify those responsible for breaches of the above-mentioned rights, in accordance with the requirements of Articles 2 and 3 of the European Convention on Human Rights. [It also aimed] to raise the awareness of society as to the need to protect fundamental human rights and freedoms and to ensure access to justice, which corresponds to the NGO's stated goals.“»

Its legitimate interest has been demonstrated by the initiation of investigations, which are currently pending.

At the same time, the possibility for the CLR to lodge a complaint in accordance with Article 278.1... represents a judicial remedy of which the complainant availed itself, also in compliance with the provisions of Article 13 of the European Convention on Human Rights...»

45. The CLR submitted an expert opinion, dated 4 January 2012 and issued by Dr Adriaan van Es, a member of the Forensic Advisory Team and director of the International Federation of Health and Human Rights Organisations (IFHHRO), assisted by Anca Boeriu, Project Officer at the IFHHRO. The opinion was based on copies of the evidence which the CLR also submitted to the Court, including the medical records from the CMSC and the PMH.

The expert opinion referred to the «very poor, substandard, often absent or missing» medical records at the PMH and the CMSC, in which the description of Mr Câmpeanu's clinical situation was «scant». It noted that while at the PMH the patient had never been consulted by an infectious-disease specialist. Also, contrary to Romanian law, no autopsy had taken place immediately after the patient's death.

Concerning the antiretroviral treatment, the documents available did not provide reliable information as to whether it had been received on a continuous basis. Therefore, as a result of inappropriate treatment, Mr Câmpeanu might have suffered from a relapse of HIV, and also from opportunistic infections such as pneumocystis pneumonia (pneumonia appeared in the autopsy report as the cause of death). The opinion noted that pneumonia had not been diagnosed or treated while the patient was at the PMH or the CMSC, even though it was a very common disease in HIV patients. Common laboratory tests to monitor the patient's HIV status had never been carried out.

The expert opinion stated that certain behavioural signs interpreted as psychiatric disorders might have been caused by septicaemia.

Therefore, the risks of discontinued antiretroviral treatment, the possibility of opportunistic infections and the patient's history of tuberculosis should have led to Mr Câmpeanu being admitted to an infectious-disease department of a general hospital, and not to a psychiatric institution.

46. The report concluded that Mr Câmpeanu's death at the PMH had been the result of «gross medical negligence». The management of HIV and opportunistic infections had failed to comply with international standards and medical ethics, as had the counselling and treatment provided to the patient for his severe intellectual disability. Moreover, the disciplinary proceedings before the Disciplinary Board of the Medical Association had been substandard and negligent, in the absence of important medical documentation.

E. Background information concerning the Cetate and Poiana Mare medical institutions

1. Poiana Mare Neuropsychiatric Hospital

47. The PMH is located in Dolj County in southern Romania, 80 km from Craiova, on a former army base occupying thirty-six hectares of land. The PMH has the capacity to admit 500 patients, both on a voluntary and an involuntary basis, in the latter case as a result of either civil or criminal proceedings. Until a few years ago, the hospital also included a ward for patients suffering from tuberculosis. The ward was relocated to a nearby town as a result of pressure from a number of national and international agencies, including the European Committee for the Prevention of Torture and Inhuman or Degrading Treatment or Punishment (CPT).

At the time of the relevant events, namely in February 2004, there were 436 patients at the PMH. The medical staff included five psychiatrists, four psychiatry residents and six general practitioners.

According to the CPT's report of 2004 (see paragraph 77 below), during two consecutive winters, 109 patients died in suspicious circumstances at the PMH — eighty-one between January and December 2003 and twenty-eight in the first five months of 2004. The CPT had visited the PMH three times, in 1995, 1999 and 2004; its last visit was specifically aimed at investigating the alarming increase in the death rate. After each visit, the CPT issued very critical reports, highlighting the «inhuman and degrading living conditions» at the PMH.

Following a visit to several of the medical institutions indicated as problematic in the CPT's reports, among them the PMH, the Ministry of Health issued a report on 2 September 2003. It concluded that at the PMH the medication provided to patients was inadequate, either because there was no link between the psychiatric diagnosis and the treatment provided, or because the medical examinations were very limited. Several deficiencies were found concerning management efficiency and the insufficient number of medical staff in relation to the number of patients.

2. Cetate-Dolj Medical and Social Care Centre

48. It appears from the information received from the CLR that the CMSC was a small centre for medical and social care, with a capacity of twenty beds at the beginning of 2004; at the time, there were eighteen patients at the CMSC. Before 1 January 2004 — when it was designated as a medical and social care centre — the CMSC was a psychiatric hospital.

According to its accreditation certificate for 2006 to 2009, the CMSC was authorised to provide services for adults experiencing difficult family situations, with an emphasis on the social component of medical and social care.

A. Romanian Criminal Code

49. The relevant parts of the Romanian Criminal Code as in force at the time of the impugned events read as follows:

Article 114 — Admission to a medical facility

«1. When an offender is mentally ill or a drug addict and is in a state that presents a danger to society, his or her admission to a specialist medical institution may be ordered until he or she returns to health.»

2. This measure may also be taken temporarily during a criminal prosecution or trial.»

Article 178 — Negligent homicide

«Negligent homicide as a result of failure to observe legal provisions or preventive measures relating to the practice of a profession or trade, or as a result of the performance of a particular activity, shall be punishable by immediate imprisonment for two to seven years.»

Article 246 — Malfeasance and nonfeasance against a person's interests

«A public servant who, in the exercise of official duties, knowingly fails to perform an act or performs it erroneously and in doing so infringes another person's legal interests shall be punishable by immediate imprisonment for six months to three years.»

Article 249 § 1 — Negligence in the performance of an official duty

«The breach of an official duty, as a result of negligence on the part of a public servant, by failing to perform it or performing it erroneously, if such breach has caused significant disturbance to the proper operation of a public authority or institution or of a legal entity, or damage to its property or serious damage to another person's legal interests, shall be punishable by imprisonment for one month to two years or by a fine.»

Article 314 — Endangering a person unable to look after himself or herself

«1. The act of abandoning, sending away or leaving helpless a child or a person unable to look after himself or herself, committed in any manner by a person entrusted with his or her supervision or care, [or of] placing his or her life, health or bodily integrity in imminent danger, shall be punishable by immediate imprisonment for one to three years...»

B. Romanian Code of Criminal Procedure

50. The procedure governing complaints lodged with a court against decisions taken by a prosecutor during criminal investigations was set out in Articles 275 — 278.1 of the Code as in force at the time of the impugned events. The relevant parts of these Articles read as follows:

Article 275

«Any person may lodge a complaint in respect of measures and decisions taken during criminal investigation proceedings, if these have harmed his or her legitimate interests...»

Article 278

«Complaints against measures or decisions taken by a prosecutor or implemented at the latter's request shall be examined by... the chief prosecutor in the relevant department...»

Article 278.1

«1. Following the dismissal by the prosecutor of a complaint lodged in accordance with Articles 275 — 278 in respect of the discontinuation of a criminal investigation... through a decision not to prosecute ( neurmãrire penalã )..., the injured party, or any other person whose legitimate interests have been harmed, may complain within twenty days following notification of the impugned decision, to the judge of the court that would normally have jurisdiction to deal with the case at first instance...»

4. The person in respect of whom the prosecutor has decided to discontinue the criminal investigation, as well as the person who lodged the complaint against that decision, shall be summoned before the court. If they have been lawfully summoned, the failure of these persons to appear before the court shall not impede the examination of the case...

5. The presence of the prosecutor before the court is mandatory.

6. The judge shall give the floor to the complainant, and then to the person in respect of whom the criminal investigation has been discontinued, and finally, to the prosecutor.

7. In the examination of the case, the judge shall assess the impugned decision on the basis of the existing acts and material, and on any new documents submitted.

8. The judge shall rule in one of the following ways:

(a) dismiss the complaint as out of time, inadmissible or ill-founded and uphold the decision;

(b) allow the complaint, overturn the decision and send the case back to the prosecutor in order to initiate or reopen the criminal investigation. The judge shall be required to give reasons for such remittal and, at the same time, to indicate the facts and circumstances that require elucidation, as well as the relevant evidence that needs to be produced;

(c) allow the complaint, overturn the decision and, when the evidence in the file is sufficient, retain the case for further examination, in compliance with the rules of procedure that apply at first instance and, as appropriate, on appeal...

12. The judge shall examine the complaint within thirty days from the date of receipt.

13. A complaint lodged with the incorrect body shall be sent, as an administrative step, to the body with jurisdiction to examine it.» [footnote omitted]

51. Article 2 of the National Social Assistance Act (Law no. 705/2001), as in force at the relevant time, defines the social assistance system as follows:

«...the system of institutions and measures through which the State, the public authorities and civil society ensure the prevention, the limitation or the removal of the temporary or permanent consequences of situations that may cause the marginalisation or social exclusion of some individuals.»

Article 3 defines the scope of the social assistance system, which is:

«...to protect individuals who, for economic, physical, mental or social reasons, do not have the ability to meet their social needs and to develop their own capabilities and social integration skills.»

52. Ordinance no. 68/2003 concerning social services identifies the objectives of State social services and details the decision-making process concerning the allocation of social services.

53. A detailed description of the relevant legal provisions on mental health is to be found in B. v. Romania (no. 2) (no. 1285/03, §§ 42 — 66, 19 February 2013).

Law no. 487/2002 on Mental Health and the Protection of People with Psychological Disorders («the Mental Health Act 2002»), which came into force in August 2002, prescribes the procedure for compulsory treatment of an individual. A special psychiatric panel should approve a treating psychiatrist's decision that a person remain in hospital for compulsory treatment within seventy-two hours of his or her admission to a hospital. In addition, this assessment should be reviewed within twenty-four hours by a public prosecutor, whose decision, in turn, may be appealed against to a court. The implementation of the provisions of the Act was dependent on the adoption of the necessary regulations for its enforcement. The regulations were adopted on 2 May 2006.

54. The Hospitals Act (Law no. 270/2003) provided in Article 4 that hospitals had an obligation to «ensure the provision of adequate accommodation and food and the prevention of infections». It was repealed on 28 May 2006, once the Health Care Reform Act 2006 (Law no. 95/2006) came into force.

55. The Patients' Rights Act (Law no. 46/2003) provides in Article 3 that «the patient shall be entitled to respect as a human being, without discrimination». Article 35 provides that a patient has «the right to continuous medical care until his or her health improves or he or she recovers». Furthermore, «the patient has the right to palliative care in order to be able to die with dignity». The patient's consent is required for any form of medical intervention.

56. Order no. 1134/25.05.2000, issued by the Minister of Justice, and Order no. 255/4.04.2000, issued by the Minister of Health, approved the rules on procedures relating to medical opinions and other forensic medical services, which provide in Article 34 that an autopsy should be conducted when a death occurs in a psychiatric hospital. Article 44 requires the management of medical establishments to inform the criminal investigation authorities, who must request that an autopsy be carried out.

57. Law no. 584/2002 on measures for the prevention of the spread of HIV infection and the protection of persons infected with HIV or suffering from AIDS provides in Article 9 that medical centres and doctors must hospitalise such individuals and provide them with appropriate medical care in view of their specific symptoms.

E. The guardianship system

1. Guardianship of minors

58. Articles 113 to 141 of the Family Code, as in force at the time of the events in question, regulated guardianship of a minor whose parents were dead, unknown, deprived of their parental rights, incapacitated, missing or declared dead by a court. The Family Code regulated the conditions making guardianship necessary, the appointment of a guardian (tutore), the responsibilities of the guardian, the dismissal of the guardian, and the end of guardianship. The institution with the widest range of responsibilities in this field was the guardianship authority (autoritatea tutelarã ), entrusted, inter alia, with supervising the activity of guardians.

At present, guardianship is governed by Articles 110 to 163 of the Civil Code. The new Civil Code was published in Official Gazette no. 511 of 24 July 2009 and subsequently republished in Official Gazette no. 505 of 15 July 2011. It came into force on 1 October 2011.

2. The incapacitation procedure and guardianship of people with disabilities

59. Articles 142 to 151 of the Family Code, as in force at the time of the facts of the present case, governed the procedure of incapacitation (interdicþie) , whereby a person who has proved to be incapable of managing his or her affairs loses his or her legal capacity.

An incapacitation order could be made and revoked by a court in respect of «those lacking the capacity to take care of their interests because of mental disorder or disability». Incapacitation proceedings could be initiated by a wide group of persons, among which were the relevant State authorities for the protection of minors, or any interested person. Once a person was incapacitated, a guardian was appointed to represent him or her, with powers similar to those of a guardian of a minor.

Although the incapacitation procedure could also be applied to minors, it was particularly geared towards disabled adults.

The above-mentioned provisions have since been included, with amendments, in the Civil Code (Articles 164 to 177).

60. Articles 152 to 157 of the Family Code, as in force at the material time, prescribed the procedure for temporary guardianship (curatela), designed to cover the situation of those who, even if not incapacitated, are not able to protect their interests in a satisfactory manner or to appoint a representative. The relevant parts of these provisions read as follows:

Article 152

«Besides the other cases specified by law, the guardianship authority shall appoint a temporary guardian in the following circumstances:»

(a) where, on account of old age, illness or physical infirmity, a person, even if he or she retains legal capacity, is unable personally to manage his or her goods or to satisfactorily defend his or her interests and, for good reasons, cannot appoint a representative;

(b) where, on account of illness or for other reasons, a person — even if he or she retains legal capacity — is unable, either personally or through a representative, to take the necessary measures in situations requiring urgent action;

(c) where, because of illness or other reasons, the parent or the appointed guardian (tutore) is unable to perform the act in question;...»

Article 153

«In the situations referred to in Article 152, the appointment of a temporary guardian (curator) does not affect the capacity of the person represented by the guardian.»

Article 154

«(1) Temporary guardianship (curatela) may be instituted at the request of the person who wishes to be represented, that person's spouse or relatives, any of the persons referred to in Article 115, or the guardian (tutore) in the situation referred to in Article 152 (c). The guardianship authority may also institute the guardianship of its own motion.»

(2) The guardianship may only be instituted with the consent of the person to be represented, except in situations when such consent cannot be given...»

Article 157

«If the reasons that led to the institution of temporary guardianship have ceased, the measure shall be lifted by the guardianship authority at the request of the guardian, the person being represented or any of the persons referred to in Article 115, or of its own motion.»

The above-mentioned provisions have since been included, with amendments, in the Civil Code (Articles 178 to 186).

61. Emergency Ordinance no. 26/1997 regarding children in difficult situations, in force at the time of the events in question, derogated from the provisions on guardianship in the Family Code. Article 8 (1) of the Ordinance provided:

«...if the parents of the child are dead, unknown, incapacitated, declared dead by a court, missing or deprived of their parental rights, and if guardianship has not been instituted, if the child has been declared abandoned by a final court judgment, and if a court has not decided to place the child with a family or an individual in accordance with the law, parental rights shall be exercised by the County Council,... through [its Child Protection] Panel».

Emergency Ordinance no. 26/1997 was repealed on 1 January 2005, when new legislation concerning the protection and promotion of children's rights (Law no. 272/2004) came into force.

62. Order no. 726/2002, concerning the criteria on the basis of which the categories of disability for adults were established, described people with «severe intellectual disability» as follows:

«...they have reduced psychomotor development and few or no language skills; they can learn to talk; they can become familiar with the alphabet and basic counting. They may be capable of carrying out simple tasks under strict supervision. They can adapt to living in the community in care homes or in their families, as long as they do not have another disability which necessitates special care.»

63. Law no. 519/2002 on the special protection and employment of people with disabilities listed the social rights to which people with disabilities were entitled. It was repealed by the Protection of People with Disabilities Act (Law no. 448/2006), which came into force on 21 December 2006. Article 23 of the Act, as initially in force, provided that people with disabilities were protected against negligence and abuse, including by means of legal assistance services and, if necessary, by being placed under guardianship. Under Article 25 of the Act as amended in 2008, people with disabilities are protected against negligence and abuse, and against any discrimination based on their location. People who are entirely or partially incapable of managing their affairs are afforded legal protection in the form of full or partial guardianship, as well as legal assistance. Furthermore, if a person with disabilities does not have any parents or any other person who might agree to act as his or her guardian, a court may appoint as guardian the local public authority or private-law entity that provides care for the person concerned.

A. The issue of locus standi

1. United Nations Convention on the Rights of Persons with Disabilities («the CRPD»), adopted by the United Nations General Assembly on 13 Decembe 2006 (Resolution A/RES/61/106)

64. The CRPD, designed to promote, protect and ensure the full and equal enjoyment of all human rights and fundamental freedoms by persons with disabilities and to promote respect for their inherent dignity, was ratified by Romania on 31 January 2011. It reads in its relevant parts as follows:

Article 5 — Equality and non-discrimination

«1. States Parties recognize that all persons are equal before and under the law and are entitled without any discrimination to the equal protection and equal benefit of the law.»

2. States Parties shall prohibit all discrimination on the basis of disability and guarantee to persons with disabilities equal and effective legal protection against discrimination on all grounds.

3. In order to promote equality and eliminate discrimination, States Parties shall take all appropriate steps to ensure that reasonable accommodation is provided.

4. Specific measures which are necessary to accelerate or achieve de facto equality of persons with disabilities shall not be considered discrimination under the terms of the present Convention.»

Article 10 — Right to life

«States Parties reaffirm that every human being has the inherent right to life and shall take all necessary measures to ensure its effective enjoyment by persons with disabilities on an equal basis with others.»

Article 12 — Equal recognition before the law

«1. States Parties reaffirm that persons with disabilities have the right to recognition everywhere as persons before the law.»

2. States Parties shall recognize that persons with disabilities enjoy legal capacity on an equal basis with others in all aspects of life.

3. States Parties shall take appropriate measures to provide access by persons with disabilities to the support they may require in exercising their legal capacity.

4. States Parties shall ensure that all measures that relate to the exercise of legal capacity provide for appropriate and effective safeguards to prevent abuse in accordance with international human rights law. Such safeguards shall ensure that measures relating to the exercise of legal capacity respect the rights, will and preferences of the person, are free of conflict of interest and undue influence, are proportional and tailored to the person's circumstances, apply for the shortest time possible and are subject to regular review by a competent, independent and impartial authority or judicial body. The safeguards shall be proportional to the degree to which such measures affect the person's rights and interests.

...»

Article 13 — Access to justice

«1. States Parties shall ensure effective access to justice for persons with disabilities on an equal basis with others, including through the provision of procedural and age-appropriate accommodations, in order to facilitate their effective role as direct and indirect participants, including as witnesses, in all legal proceedings, including at investigative and other preliminary stages.»

2. In order to help to ensure effective access to justice for persons with disabilities, States Parties shall promote appropriate training for those working in the field of administration of justice, including police and prison staff.»

2. Relevant Views of the United Nations Human Rights Committee

65. The First Optional Protocol to the International Covenant on Civil and Political Rights gives the Human Rights Committee («the HRC») competence to examine individual complaints with regard to alleged violations of the Covenant by States Parties to the Protocol (Articles 1 and 2 of the Optional Protocol). This expressly limits to individuals the right to submit a communication. Therefore, complaints submitted by NGOs, associations, political parties or corporations on their own behalf have generally been declared inadmissible for lack of personal standing (see, for instance, Disabled and handicapped persons in Italy v. Italy (Communication No. 163/1984)).

66. In exceptional cases, a third party may submit a communication on behalf of a victim. A communication submitted by a third party on behalf of an alleged victim can only be considered if the third party can demonstrate its authority to submit the communication. The alleged victim may appoint a representative to submit the communication on his or her behalf.

67. A communication submitted on behalf of an alleged victim may also be accepted when it appears that the individual in question is unable to submit the communication personally (see Rule 96 of the Rules of Procedure of the HRC):

Rule 96

«With a view to reaching a decision on the admissibility of a communication, the Committee, or a working group established under rule 95, paragraph 1, of these rules shall ascertain:»

...

(b) That the individual claims, in a manner sufficiently substantiated, to be a victim of a violation by that State party of any of the rights set forth in the Covenant. Normally, the communication should be submitted by the individual personally or by that individual's representative; a communication submitted on behalf of an alleged victim may, however, be accepted when it appears that the individual in question is unable to submit the communication personally;

...»

68. Typical examples of this situation would be when the victim has allegedly been abducted, has disappeared or there is no other way of knowing his or her whereabouts, or the victim is imprisoned or in a mental institution. A third party (normally close relatives) may submit a communication on behalf of a deceased person (see, for instance, Mr Saimijon and Mrs Malokhat Bazarov v. Uzbekistan (communication no. 959/2000); Panayote Celal v. Greece (communication no. 1235/2003); Yuliya Vasilyevna Telitsina v. Russian Federation (communication no. 888/1999); José Antonio Coronel et al. v. Colombia (communication no. 778/1997); and Jean Miango Muiyo v. Zaire (communication no. 194/1985)).

3. The United Nations Special Rapporteur on Disability

69. In her report on the question of monitoring, issued in 2006, the Special Rapporteur stated:

«2. People with developmental disabilities are particularly vulnerable to human rights violations. Also, people with disabilities are rarely taken into account, they have no political voice and are often a sub group of already marginalized social groups, and therefore, have no power to influence governments. They encounter significant problems in accessing the judicial system to protect their rights or to seek remedies for violations; and their access to organizations that may protect their rights is generally limited. While non-disabled people need independent national and international bodies to protect their human rights, additional justifications exist for ensuring that people with disabilities and their rights be given special attention through independent national and international monitoring mechanisms.»

4. Relevant case-law of the Inter-American Commission on Human Rights

70. Article 44 of the American Convention on Human Rights gives the Inter-American Commission on Human Rights the competence to receive petitions from any person or group of persons, or any non-governmental entity legally recognised in one or more member States of the Organization of American States (OAS). It provides:

«Any person or group of persons, or any nongovernmental entity legally recognized in one or more member states of the Organization, may lodge petitions with the Commission containing denunciations or complaints of violation of this Convention by a State Party.»

Article 23 of the Rules of Procedure of the Inter-American Commission on Human Rights states that such petitions may be brought on behalf of third parties. It reads as follows:

«Any person or group of persons or nongovernmental entity legally recognized in one or more of the Member States of the OAS may submit petitions to the Commission, on their behalf or on behalf of third persons, concerning alleged violations of a human right recognized in, as the case may be, the American Declaration of the Rights and Duties of Man, the American Convention on Human Rights „Pact of San José , Costa Rica“..., in accordance with their respective provisions, the Statute of the Commission, and these Rules of Procedure. The petitioner may designate an attorney or other person to represent him or her before the Commission, either in the petition itself or in a separate document.»

71. The Inter-American Commission has examined cases brought by NGOs on behalf of direct victims, including disappeared or deceased persons. For instance, in the case of Gomes Lund et al. («Guerrilha do Araguaia») v. Brazil (report no. 33/01), the petitioner was the Center for Justice and International Law, acting in the name of disappeared persons and their next of kin. Regarding its competence ratione personae, the Commission acknowledged that the petitioning entity could lodge petitions on behalf of the direct victims in the case, in accordance with Article 44 of the American Convention on Human Rights. In Teodoro Cabrera Garcia and Rodolfo Montiel Flores v. Mexico (report no. 11/04), the Commission affirmed its jurisdiction ratione personae to examine claims brought by different organisations and individuals alleging that two other individuals had been illegally detained and tortured, and imprisoned following an unfair trial. In Arely José Escher et al. v. Brazil (report no. 18/06), the Commission affirmed its jurisdiction ratione personae to examine a petition brought by two associations (the National Popular Lawyers' Network and the Center for Global Justice) alleging violations of the rights to due legal process, to respect for personal honour and dignity, and to recourse to the courts, to the detriment of members of two cooperatives associated with the Landless Workers' Movement, through the illegal tapping and monitoring of their telephone lines.

72. Cases initially brought by NGOs may subsequently be submitted by the Commission to the Inter-American Court of Human Rights, after the adoption of the Commission's report on the merits (see, for instance, Case of the «Las Dos Erres» Massacre v. Guatemala (preliminary objection, merits, reparations and costs), (judgment of 24 November 2009, Series C no. 211) brought by the Office of Human Rights of the Archdiocese of Guatemala and the Center for Justice and International Law; see also Arely José Escher et al., cited above).

5. European Union Agency for Fundamental Rights (FRA) report: Access to justice in Europe: an overview of challenges and opportunities

73. The report issued by the FRA in March 2011 emphasises that the ability to seek effective protection of the rights of vulnerable people at the domestic level is often hindered, inter alia, by legal costs and a narrow construction of legal standing (see pages 37 — 54 of the report).

B. Relevant reports concerning the conditions at the PMH

1. European Committee for the Prevention of Torture and Inhuman and Degrading Treatment or Punishment (CPT) reports on Romania

74. The CPT has documented the situation at the PMH during three visits: in 1995, 1999 and 2004.

75. In 1995 the living conditions at the PMH were considered to be so deplorable that the CPT decided to make use of Article 8 § 5 of the European Convention for the Prevention of Torture and Inhuman or Degrading Treatment or Punishment, which enables it in exceptional circumstances to make certain observations to the Government concerned during the visit itself. In particular, the CPT noted that in a period of seven months in 1995 sixty-one patients had died, of whom twenty-five had been «severely malnourished» (see paragraph 177 of the 1995 report). The CPT decided to ask the Romanian Government to take urgent measures to ensure that «basic living conditions» existed at the PMH.

Other areas of concern identified by the CPT on this occasion were the practice of secluding patients in isolation rooms as a form of punishment, and the lack of safeguards in relation to involuntary admission.

76. In 1999 the CPT returned to the PMH. The most serious deficiencies found on this occasion related to the fact that the number of staff — both specialised and auxiliary — had been reduced from the 1995 levels, and to the lack of progress in relation to involuntary admission.

77. In June 2004 the CPT visited the PMH for the third time, this time in response to reports concerning an increase in the number of patients who had died. At the time of the visit, the hospital, with a capacity of 500 beds, accommodated 472 patients, of whom 246 had been placed there on the basis of Article 114 of the Romanian Criminal Code (compulsory admission ordered by a criminal court).

The CPT noted in its report that eighty-one patients had died in 2003 and twenty-eight in the first five months of 2004. The increase in the number of deaths had occurred despite the transfer from the hospital in 2002 of patients suffering from active tuberculosis. The main causes of death were cardiac arrest, myocardial infarction and bronchopneumonia.

The average age of the patients who had died was 56, with sixteen being under 40. The CPT stated that «such premature deaths could not be explained exclusively on the basis of the symptoms of the patients at the time of their hospitalisation» (see paragraph 13 of the 2004 report). The CPT also noted that some of these patients «were apparently not given sufficient care» (see paragraph 14 of the report).

The CPT noted with concern «the paucity of human and material resources» available to the hospital (see paragraph 16 of the report). It singled out serious deficiencies in the quality and quantity of food provided to the patients and the lack of heating in the hospital.

In view of the deficiencies found at the PMH, the CPT made the following statement in paragraph 20 of the report:

«...we cannot rule out the possibility that the combined impact of difficult living conditions — in particular the shortages of food and heating — resulted in the progressive deterioration of the general state of health of some of the weakest patients, and that the paucity of medical supplies available could not prevent their death in most cases.»

In the opinion of the CPT, the situation found at the Poiana Mare Hospital is very concerning and warrants taking strong measures aimed at improving the living conditions and also the care provided to patients. Following the third visit of the CPT to the Poiana Mare Hospital in less than ten years, it is high time the authorities finally grasped the real extent of the situation prevailing in the establishment.»

Finally, in relation to involuntary admission through civil proceedings, the CPT noted that the recently enacted Mental Health Act 2002 had not been implemented comprehensively, as it had encountered patients who had been admitted involuntarily in breach of the safeguards included in the law (see paragraph 32 of the report).

2. The United Nations Special Rapporteur on the Right to Health

78. On 2 March 2004 the Special Rapporteur on the Right to Health, together with the United Nations Special Rapporteur on the Right to Food and the United Nations Special Rapporteur on Torture, wrote to the Romanian Government, expressing concern about alarming reports received with regard to the living conditions at the PMH and asking for clarification on the matter. The response from the Government was as follows (see summary by the Special Rapporteur on the Right to Health in UN Doc. E/CN.4/2005/51/Add.1):

«54. By letter dated 8 March 2004, the Government responded to the communication sent by the Special Rapporteur regarding the situation of the Poiana Mare Psychiatric Hospital. The Government confirmed that the Romanian authorities fully understood and shared the concerns about the hospital. Ensuring the protection of handicapped persons remained a governmental priority and the Ministry of Health would start inquiries into all similar medical institutions in order to make sure Poiana Mare was an isolated case. Regarding Poiana Mare, immediate measures had been taken to improve the living conditions of the patients and these steps would continue until the hospital was completely rehabilitated. On 25 February 2004, the Minister of Health conducted an enquiry into Poiana Mare. There were deficiencies with the heating and water systems, food preparation, waste disposal, living and sanitary conditions, and medical assistance. Most of the problems connected with medical assistance were caused by the insufficiency of resources and bad management. The Government confirmed that the following measures were required: clarification by forensic specialists of the cause of death of those patients whose death was unrelated to pre-existing disease or advanced age; implementing the hospital's plan of 2004; hiring supplementary specialized health professionals; reorganizing the working schedule of physicians to include night shifts; ensuring specialized medical assistance on a regular basis; and allocating supplementary funding to improve living conditions. The Government also confirmed that the Secretary of State of the Ministry of Health, as well as the Secretary of State of the National Authority for Handicapped Persons, had been discharged following the irregularities found at the Poiana Mare Psychiatric Hospital, and that the Director of the Hospital had been replaced by an interim director until a competitive selection for the vacant position was finalized. The Government confirmed that the hospital would be carefully monitored by representatives of the Ministry of Health throughout 2004 and that representatives of the local administration would be directly involved in improving the situation at the hospital. Finally, the Government confirmed that the Ministry of Health would start very soon an independent investigation of all other similar units, and would take all necessary measures to prevent any such unfortunate situations from ever happening again.»

During his official visit to Romania in August 2004, the Special Rapporteur on the Right to Health inspected several mental health facilities, including the PMH. The report (UN Doc. E/CN.4/2005/51.Add.4) following the visit of the Special Rapporteur, issued on 21 February 2005, reads as follows, in so far as relevant:

«61. Nonetheless, during his mission the Special Rapporteur formed the view that, despite the legal and policy commitments of the Government, the enjoyment of the right to mental health care remains more of an aspiration rather than a reality for many people with mental disabilities in Romania.»

Poiana Mare Psychiatric Hospital

...

63. During his mission, the Special Rapporteur had the opportunity to visit [the PMH] and to discuss developments which had taken place since February 2004 and the appointment of a new director of the hospital. The director informed the Special Rapporteur that funding (5.7 billion lei) had been received from the Government to make improvements. Food allocations had been increased, the heating system had been repaired, and wards and other buildings at the hospital were being refurbished. While the Special Rapporteur welcomes these improvements and commends all those responsible, he urges the Government to ensure that it provides adequate resources to support the implementation of these changes on a sustainable basis. The Government should also support other needed measures including: making appropriate medication available, providing adequate rehabilitation for patients, ensuring that patients are able to access effective complaint mechanisms, and the provision of human rights training for hospital staff. The Special Rapporteur understands that criminal investigations into the deaths are still ongoing. He will continue to closely monitor all developments at PMH. The Special Rapporteur takes this opportunity to acknowledge the important role that the media and NGOs have played in relation to Poiana Mare.»

79. The CLR, acting on behalf of Mr Câmpeanu , complained that he had been unlawfully deprived of his life as a result of the combined actions and failures to act by a number of State agencies, in contravention of their legal obligation to provide him with care and treatment. In addition, the authorities had failed to put in place an effective mechanism to safeguard the rights of people with disabilities placed in long-stay institutions, including by initiating investigations into suspicious deaths.

Furthermore, the CLR complained that serious flaws in Mr Câmpeanu's care and treatment at the CMSC and the PMH, the living conditions at the PMH, and the general attitude of the authorities and individuals involved in his care and treatment over the last months of his life, together or separately amounted to inhuman and degrading treatment. In addition, the official investigation into those allegations of ill-treatment had not complied with the State's procedural obligation under Article 3.

Under Article 13 taken in conjunction with Articles 2 and 3, the CLR submitted that no effective remedy existed in the Romanian domestic legal system in respect of suspicious deaths and/or ill-treatment in psychiatric hospitals.

The relevant parts of Articles 2, 3 and 13 of the Convention read as follows:

Article 2

«1. Everyone's right to life shall be protected by law...»

Article 3

«No one shall be subjected to torture or to inhuman or degrading treatment or punishment.»

Article 13

«Everyone whose rights and freedoms as set forth in [the] Convention are violated shall have an effective remedy before a national authority notwithstanding that the violation has been committed by persons acting in an official capacity.»

A. Admissibility

80. The Government contended that the CLR did not have locus standi to lodge the present application on behalf of the late Valentin Câmpeanu ; the case was therefore inadmissible as incompatible ratione personae with the provisions of Article 34 of the Convention, which reads as follows:

«The Court may receive applications from any person, non-governmental organisation or group of individuals claiming to be the victim of a violation by one of the High Contracting Parties of the rights set forth in the Convention or the Protocols thereto. The High Contracting Parties undertake not to hinder in any way the effective exercise of this right.»

1. The parties' submissions

(a) The Government

81. The Government argued that the conditions required by Article 34 for an application to the Court were not met in the present case; on the one hand, the CLR did not have victim status and on the other hand, the association had not shown that it was the valid representative of the direct victim.

Being aware of the dynamic and evolving interpretation of the Convention by the Court in its case-law, the Government nevertheless pointed to the fact that while judicial interpretation was permissible, any sort of legislating by the judiciary, by adding to the text of the Convention, was not acceptable; therefore, Article 34 should still be construed as meaning that the subjects of the individual petition could only be individuals, NGOs or groups of individuals claiming to be victims, or representatives of alleged victims.

82. The Government disputed that the CLR could be regarded either as a direct victim, or as an indirect or potential victim.

Firstly, in the present case the CLR had not submitted that its own rights had been violated, and therefore it could not be regarded as a direct victim (the Government cited Èonka and the Human Rights League v. Belgium (dec.), no. 51564/99, 13 March 2001).

Secondly, according to the Court's case-law, an indirect or potential victim had to demonstrate, with sufficient evidence, either the existence of a risk of a violation, or the effect that a violation of a third party's rights had had on him or her, as a consequence of a pre-existing close link, whether natural (for example, in the case of a family member) or legal (for example, as a result of custody arrangements). The Government therefore submitted that the mere fact that Mr Câmpeanu's vulnerable personal circumstances had come to the attention of the CLR, which had then decided to bring his case before the domestic courts, was not sufficient to transform the CLR into an indirect victim; in the absence of any strong link between the direct victim and the CLR, or of any decision entrusting the CLR with the task of representing or caring for Mr Câmpeanu , the CLR could not claim to be a victim, either directly or indirectly, and this notwithstanding Mr Câmpeanu's undisputed vulnerability, or the fact that he was an orphan and had had no legal guardian appointed (the Government referred, by way of contrast, to Becker v. Denmark, no. 7011/75, Commission decision of 3 October 1975, Decisions and Reports (DR) 4, p. 215).

83. Furthermore, in the lack of any evidence of any form of authorisation, the CLR could not claim to be the direct victim's representative either (the Government cited Skjoldager v. Sweden, no. 22504/93, Commission decision of 17 May 1995, unpublished).

The Government argued that the CLR's involvement in the domestic proceedings concerning the death of Mr Câmpeanu did not imply an acknowledgment by the national authorities of its locus standi to act on behalf of the direct victim. The CLR's standing before the domestic courts was that of a person whose interests had been harmed by the prosecutor's decision, and not that of a representative of the injured party. In that respect, the domestic law, as interpreted by the Romanian High Court of Cassation and Justice in its decision of 15 June 2006 (see paragraph 44 above), amounted to an acknowledgment of an actio popularis in domestic proceedings.

84. The Government argued that the present case before the Court should be dismissed as an actio popularis, observing that such cases were accepted by the Court solely in the context of Article 33 of the Convention in relation to the power of States to supervise one another. While noting that other international bodies did not expressly preclude an actio popularis (citing Article 44 of the American Convention on Human Rights), the Government maintained that each mechanism had its own limits, shortcomings and advantages, the model adopted being exclusively the result of negotiations between the Contracting Parties.

85. The Government further maintained that the Romanian authorities had addressed the specific recommendations of the CPT, with the result that a 2013 United Nations Universal Periodic Review had acknowledged positive developments concerning the situation of persons with disabilities in Romania. Further improvements had also been made concerning the domestic legislation on guardianship and protection of persons with disabilities.

Moreover, in so far as several of the Court's judgments had already addressed the issue of the rights of vulnerable patients placed in large-scale institutions (the Government cited C.B. v. Romania, no. 21207/03, 20 April 2010, and Stanev v. Bulgaria [GC], no. 36760/06, ECHR 2012), the Government argued that no particular reason relating to respect for human rights as defined in the Convention required that the examination of the application be pursued.

(b) The CLR

86. The CLR submitted that the exceptional circumstances of this application required an examination on the merits; the Court could make such an assessment either by accepting that the CLR was an indirect victim, or by considering that the CLR was acting as Mr Câmpeanu's representative.

87. In view of the Court's principle of flexible interpretation of its admissibility criteria when this was required by the interests of human rights and by the need to ensure practical and effective access to proceedings before it, the CLR submitted that its locus standi to act on behalf of Mr Câmpeanu should be accepted by the Court. In such a decision, regard should be had to the exceptional circumstances of the case, to the fact that it was impossible for Mr Câmpeanu to have access to justice, either directly or through a representative, to the fact that the domestic courts had acknowledged the CLR's standing to act on his behalf and, last but not least, to the CLR's long-standing expertise in acting on behalf of people with disabilities.

The CLR further mentioned that the Court had adapted its rules in order to enable access to its proceedings for victims who found it excessively difficult, or even impossible, to comply with certain admissibility criteria, owing to factors outside their control but linked to the violations complained of: evidentiary difficulties for victims of secret surveillance measures, or vulnerability due to such factors as age, gender or disability (citing, for instance, S.P., D.P. and A.T. v. the United Kingdom, no. 23715/94, Commission decision of 20 May 1996, unreported; Storck v. Germany, no. 61603/00, ECHR 2005-V; and Öcalan v. Turkey [GC], no. 46221/99, ECHR 2005-IV).

The Court had also departed from the «victim status» rule on the basis of the «interests of human rights», holding that its judgments served not only to decide the cases brought before it, but more generally, «to elucidate, safeguard and develop the rules instituted by the Convention, thereby contributing to the observance by the States of the engagements undertaken by them as Contracting Parties» (the CLR referred to Karner v. Austria, no. 40016/98, § 26, ECHR 2003-IX).

The CLR further submitted that the State had certain duties under Article 2, for instance, irrespective of the existence of next of kin or their willingness to pursue proceedings on the applicant's behalf; furthermore, to make the supervision of States' compliance with their obligations under Article 2 conditional on the existence of next of kin would entail the risk of disregarding the requirements of Article 19 of the Convention.

88. The CLR referred to the international practice of the Inter-American Commission on Human Rights and the African Commission on Human and Peoples' Rights, which in exceptional circumstances allowed cases lodged by others on behalf of alleged victims if the victims were unable to submit the communication by themselves. NGOs were among the most active human rights defenders in such situations; furthermore, their standing to take cases to court on behalf of or in support of such victims was commonly accepted in many Council of Europe member States (according to a 2011 report by the European Union's Fundamental Rights Agency entitled «Access to Justice in Europe: an overview of challenges and opportunities»).

89. Turning to the particularities of the present case, the CLR underlined that a significant factor in the assessment of the locus standi issue was that its monitors had established brief visual contact with Mr Câmpeanu during their visit to the PMH and witnessed his plight; consequently, the CLR had taken immediate action and applied to various authorities, urging them to provide solutions to his critical situation. In this context, the association's long-standing expertise in defending the human rights of people with disabilities played an essential role.

Pointing out that at domestic level its locus standi was acknowledged, the CLR contended that the Court frequently took into account domestic procedural rules on representation in order to decide who had locus standi to lodge applications on behalf of people with disabilities (it cited Glass v. the United Kingdom, no. 61827/00, ECHR 2004-II). Moreover, the Court had found violations in cases when domestic authorities had applied procedural rules in an inflexible manner that restricted access to justice for people with disabilities (for example, X and Y v. the Netherlands, 26 March 1985, Series A no. 91).

In this context, the CLR argued that the initiatives it had taken before the domestic authorities essentially differentiated it from the applicant NGO in the recent case of Nencheva and Others v. Bulgaria (no. 48609/06, 18 June 2013), concerning the death of fifteen children and young people with disabilities in a social care home. In that case, while observing in general that exceptional measures could be required to ensure that people who could not defend themselves had access to representation, the Court had noted that the Association for European Integration and Human Rights had not previously pursued the case at domestic level. The Court had therefore dismissed the application as incompatible ratione personae with the provisions of the Convention in respect of the NGO in question (ibid., § 93).

90. Referring to the comments by the Council of Europe Commissioner for Human Rights highlighting the difficulties that people with disabilities had in securing access to justice, and also to concerns expressed by the United Nations Special Rapporteur on Torture that practices of abuse against people with disabilities secluded in State institutions often «remained invisible», the CLR submitted that the «interests of human rights» would require an assessment of the present case on the merits.

The CLR further indicated a few criteria that it considered useful for the determination of locus standi in cases similar to the present one: the vulnerability of the victim, entailing a potential absolute inability to complain; practical or natural obstacles preventing the victim from exhausting domestic remedies, such as deprivation of liberty or inability to contact a lawyer or next of kin; the nature of the violation, especially in the case of Article 2, where the direct victim was ipso facto not in a position to provide a written form of authority to third parties; the lack of adequate alternative institutional mechanisms ensuring effective representation for the victim; the nature of the link between the third party claiming locus standi and the direct victim; favourable domestic rules on locus standi; and whether the allegations raised serious issues of general importance.

91. In the light of the above-mentioned criteria and in so far as it had acted on behalf of the direct victim, Mr Câmpeanu — both prior to his death, by launching an appeal for his transfer from the PMH, and immediately afterwards and throughout the next four years, by seeking accountability for his death before the domestic courts — the CLR asserted that it had the right to bring his case before the Court.

The CLR concluded that not acknowledging its standing to act on behalf of Mr Câmpeanu would amount to letting the Government take advantage of his unfortunate circumstances in order to escape the Court's scrutiny, thus blocking access to the Court for the most vulnerable members of society.

(c) Relevant submissions by the third parties

(i) The Council of Europe Commissioner for Human Rights

92. The Council of Europe Commissioner for Human Rights, whose intervention before the Court was limited to the admissibility of the present application, submitted that access to justice for people with disabilities was highly problematic, especially in view of inadequate legal incapacitation procedures and restrictive rules on legal standing. Consequently, the frequent abuses committed against people with disabilities were often not reported to the authorities and were ignored, and an atmosphere of impunity surrounded these violations. In order to prevent and put an end to such abuses, NGOs played an important role, including by facilitating vulnerable people's access to justice. Against that backdrop, allowing NGOs to lodge applications with the Court on behalf of people with disabilities would be fully in line with the principle of effectiveness underlying the Convention, and also with the trends existing at domestic level in many European countries and the case-law of other international courts, such as the Inter-American Court of Human Rights, which granted locus standi to NGOs acting on behalf of alleged victims, even when the victims had not appointed these organisations as their representatives (for instance, in the case of Yatama v. Nicaragua (preliminary objections, merits, reparations and costs), judgment of 23 June 2005, Series C No. 127).

In the Commissioner's view, a strict approach to locus standi requirements concerning people with disabilities (in this case, intellectual) would have the undesired effect of depriving this vulnerable group of any opportunity to seek and obtain redress for breaches of their human rights, thus running counter to the fundamental aims of the Convention.

93. The Commissioner also submitted that in exceptional circumstances, to be defined by the Court, NGOs should be able to lodge applications with the Court on behalf of identified victims who had been directly affected by the alleged violation. Such exceptional circumstances could concern extremely vulnerable victims, for example persons detained in psychiatric and social care institutions, with no family and no alternative means of representation, whose applications, made on their behalf by a person or organisation with which a sufficient connection was established, gave rise to important questions of general interest.

Such an approach would be in line with the European trend towards expanding legal standing and recognising the invaluable contribution made by NGOs in the field of human rights for people with disabilities; at the same time, it would also be in line with the Court's relevant case-law, which had evolved considerably in recent years, not least as a result of the intervention of NGOs.

(ii) The Bulgarian Helsinki Committee

94. The Bulgarian Helsinki Committee contended that, based on its extensive experience as a human rights NGO, institutionalised people with disabilities were devoid of the protection of the criminal law, unless an NGO acted on their behalf using legal remedies in addition to public advocacy, and even in such circumstances, the practical results remained insufficient in that there remained a lack of basic access to the courts for such victims, who at present were often denied justice on procedural grounds. As a result, crime against institutionalised individuals with mental disabilities was shielded from the enforcement of laws designed to ensure its prevention, punishment and redress.

(iii) The Mental Disability Advocacy Center

95. The Mental Disability Advocacy Center submitted that the factual or legal inability of individuals with intellectual disabilities to have access to justice, an issue already examined by the Court in several of its cases (for instance, Stanev, cited above), could ultimately lead to impunity for violations of their rights. In situations where vulnerable victims were deprived of their legal capacity and/or detained in State institutions, States could «avoid» any responsibility for protecting their lives by not providing them with any assistance in legal matters, including in relation to the protection of their human rights. The case-law of the Canadian Supreme Court, the Irish Supreme Court and the High Court of England and Wales granting legal standing to NGOs in situations where no one else was able to bring an issue of public interest before the courts was cited. The above-mentioned courts' decisions on the issue of the locus standi of NGOs had mainly been based on an assessment of whether the case concerned a serious matter, whether the claimant had a genuine interest in bringing the case, the claimant's expertise in the area involved in the matter and whether there was any other reasonable and effective means of bringing the issue before the courts.

2. The Court's assessment

(a) The Court's approach in previous cases

(i) Direct victims

96. In order to be able to lodge an application in accordance with Article 34, an individual must be able to show that he or she was «directly affected» by the measure complained of (see Burden v. the United Kingdom [GC], no. 13378/05, § 33, ECHR 2008, and Ýlhan v. Turkey [GC], no. 22277/93, § 52, ECHR 2000-VII). This is indispensable for putting the protection mechanism of the Convention into motion, although this criterion is not to be applied in a rigid, mechanical and inflexible way throughout the proceedings (see Karner, cited above, § 25, and Fairfield and Others v. the United Kingdom (dec.), no. 24790/04, ECHR 2005-VI).

Moreover, in accordance with the Court's practice and with Article 34 of the Convention, applications can only be lodged by, or in the name of, individuals who are alive (see Varnava and Others v. Turkey [GC], nos. 16064/90, 16065/90, 16066/90, 16068/90, 16069/90, 16070/90, 16071/90, 16072/90 and 16073/90, § 111, ECHR 2009). Thus, in a number of cases where the direct victim has died prior to the submission of the application, the Court has not accepted that the direct victim, even when represented, had standing as an applicant for the purposes of Article 34 of the Convention (see Aizpurua Ortiz and Others v. Spain, no. 42430/05, § 30, 2 February 2010; Dvoøáèek and Dvoøáèeková v. Slovakia, no. 30754/04, § 41, 28 July 2009; and Kaya and Polat v. Turkey (dec.), nos. 2794/05 and 40345/05, 21 October 2008).

(ii) Indirect victims

97. Cases of the above-mentioned type have been distinguished from cases in which an applicant's heirs were permitted to pursue an application which had already been lodged. An authority on this question is Fairfield and Others (cited above), where a daughter lodged an application after her father's death, alleging a violation of his rights to freedom of thought, religion and speech (Articles 9 and 10 of the Convention). While the domestic courts granted Ms Fairfield leave to pursue the appeal after her father's death, the Court did not accept the daughter's victim status and distinguished this case from the situation in Dalban v. Romania ([GC], no. 28114/95, ECHR 1999-VI), where the application had been brought by the applicant himself, whose widow had pursued it only after his subsequent death.

In this regard, the Court has differentiated between applications where the direct victim has died after the application was lodged with the Court and those where he or she had already died beforehand.

Where the applicant has died after the application was lodged, the Court has accepted that the next of kin or heir may in principle pursue the application, provided that he or she has sufficient interest in the case (see, for instance, the widow and children in Raimondo v. Italy, 22 February 1994, § 2, Series A no. 281-A, and Stojkovic v. the former Yugoslav Republic of Macedonia, no. 14818/02, § 25, 8 November 2007; the parents in X v. France, 31 March 1992, § 26, Series A no. 234-C; the nephew and potential heir in Malhous v. the Czech Republic (dec.) [GC], no. 33071/96, ECHR 2000-XII; or the unmarried or de facto partner in Velikova v. Bulgaria (dec.), no. 41488/98, ECHR 1999-V; and contrast the universal legatee not related to the deceased in Thévenon v. France (dec.), no. 2476/02, ECHR 2006-III; the niece in Léger v. France (striking out) [GC], no. 19324/02, § 50, 30 March 2009; and the daughter of one of the original applicants in a case concerning non-transferable rights under Articles 3 and 8 where no general interest was at stake, in M.P. and Others v. Bulgaria, no. 22457/08, §§ 96 — 100, 15 November 2011).

98. However, the situation varies where the direct victim dies before the application is lodged with the Court. In such cases the Court has, with reference to an autonomous interpretation of the concept of «victim», been prepared to recognise the standing of a relative either when the complaints raised an issue of general interest pertaining to «respect for human rights» (Article 37 § 1 in fine of the Convention) and the applicants as heirs had a legitimate interest in pursuing the application, or on the basis of the direct effect on the applicant's own rights (see Micallef v. Malta [GC], no. 17056/06, §§ 44 — 51, ECHR 2009, and Marie-Louise Loyen and Bruneel v. France, no. 55929/00, §§ 21 — 31, 5 July 2005). The latter cases, it may be noted, were brought before the Court following or in connection with domestic proceedings in which the direct victim himself or herself had participated while alive.

Thus, the Court has recognised the standing of the victim's next of kin to submit an application where the victim has died or disappeared in circumstances allegedly engaging the responsibility of the State (see Çakýcý v. Turkey [GC], no. 23657/94, § 92, ECHR 1999-IV, and Bazorkina v. Russia (dec.), no. 69481/01, 15 September 2005).

99. In Varnava and Others (cited above) the applicants lodged the applications both in their own name and on behalf of their disappeared relatives. The Court did not consider it necessary to rule on whether the missing men should or should not be granted the status of applicants since, in any event, the close relatives of the missing men were entitled to raise complaints concerning their disappearance (ibid., § 112). The Court examined the case on the basis that the relatives of the missing persons were the applicants for the purposes of Article 34 of the Convention.

100. In cases where the alleged violation of the Convention was not closely linked to disappearances or deaths giving rise to issues under Article 2, the Court's approach has been more restrictive, as in the case of Sanles Sanles v. Spain ((dec.), no. 48335/99, ECHR 2000-XI), which concerned the prohibition of assisted suicide. The Court held that the rights claimed by the applicant under Articles 2, 3, 5, 8, 9 and 14 of the Convention belonged to the category of non-transferable rights, and therefore concluded that the applicant, who was the deceased's sister-in-law and legal heir, could not claim to be the victim of a violation on behalf of her late brother-in-law. The same conclusion has been reached in respect of complaints under Articles 9 and 10 brought by the alleged victim's daughter (see Fairfield and Others, cited above).

In other cases concerning complaints under Articles 5, 6 or 8 the Court has granted victim status to close relatives, allowing them to submit an application where they have shown a moral interest in having the late victim exonerated of any finding of guilt (see Nölkenbockhoff v. Germany, 25 August 1987, § 33, Series A no. 123, and Grãdinar v. Moldova, no. 7170/02, §§ 95 and 97 — 98, 8 April 2008) or in protecting their own reputation and that of their family (see Brudnicka and Others v. Poland, no. 54723/00, §§ 27 — 31, ECHR 2005-II; Armonienë v. Lithuania, no. 36919/02, § 29, 25 November 2008; and Polanco Torres and Movilla Polanco v. Spain, no. 34147/06, §§ 31 — 33, 21 September 2010), or where they have shown a material interest on the basis of the direct effect on their pecuniary rights (see Ressegatti v. Switzerland, no. 17671/02, §§ 23 — 25, 13 July 2006; and Marie-Louise Loyen and Bruneel, §§ 29 — 30; Nölkenbockhoff , § 33; Grãdinar , § 97; and Micallef, § 48, all cited above). The existence of a general interest which necessitated proceeding with the consideration of the complaints has also been taken into consideration (see Marie-Louise Loyen and Bruneel, § 29; Ressegatti, § 26; Micallef, §§ 46 and 50, all cited above; and Biç and Others v. Turkey, no. 55955/00, §§ 22 — 23, 2 February 2006).

The applicant's participation in the domestic proceedings has been found to be only one of several relevant criteria (see Nölkenbockhoff , § 33; Micallef, §§ 48 — 49; Polanco Torres and Movilla Polanco, § 31; and Grãdinar , §§ 98 — 99, all cited above; and Kaburov v. Bulgaria (dec.), no. 9035/06, §§ 52 — 53, 19 June 2012).

(iii) Potential victims and actio popularis

101. Article 34 of the Convention does not allow complaints in abstracto alleging a violation of the Convention. The Convention does not provide for the institution of an actio popularis (see Klass and Others v. Germany, 6 September 1978, § 33, Series A no. 28; The Georgian Labour Party v. Georgia (dec.), no. 9103/04, 22 May 2007; and Burden, cited above, § 33), meaning that applicants may not complain against a provision of domestic law, a domestic practice or public acts simply because they appear to contravene the Convention.

In order for applicants to be able to claim to be a victim, they must produce reasonable and convincing evidence of the likelihood that a violation affecting them personally will occur; mere suspicion or conjecture is insufficient in this respect (see Tauira and 18 Others v. France, no. 28204/95, Commission decision of 4 December 1995, DR 83-B, p. 112 at p. 131, and Monnat v. Switzerland, no. 73604/01, §§ 31 — 32, ECHR 2006-X).

(iv) Representation

102. According to the Court's well-established case-law (see paragraph 96 above), applications can be lodged with it only by living persons or on their behalf.

Where applicants choose to be represented under Rule 36 § 1 of the Rules of Court, rather than lodging the application themselves, Rule 45 § 3 requires them to produce a written authority to act, duly signed. It is essential for representatives to demonstrate that they have received specific and explicit instructions from the alleged victim, within the meaning of Article 34, on whose behalf they purport to act before the Court (see Post v. the Netherlands (dec.), no. 21727/08, 20 January 2009; as regards the validity of an authority to act, see Aliev v. Georgia, no. 522/04, §§ 44 — 49, 13 January 2009).

103. However, the Convention institutions have held that special considerations may arise in the case of victims of alleged breaches of Articles 2, 3 and 8 at the hands of the national authorities.

Applications lodged by individuals on behalf of the victim(s), even though no valid form of authority was presented, have thus been declared admissible. Particular consideration has been shown with regard to the victims' vulnerability on account of their age, sex or disability, which rendered them unable to lodge a complaint on the matter with the Court, due regard also being paid to the connection between the person lodging the application and the victim (see, mutatis mutandis, Ýlhan , cited above, § 55, where the complaints were brought by the applicant on behalf of his brother, who had been ill-treated; Y.F. v. Turkey, no. 24209/94, § 29, ECHR 2003-IX, where a husband complained that his wife had been compelled to undergo a gynaecological examination; and S.P., D.P. and A.T. v. the United Kingdom, cited above, where a complaint was brought by a solicitor on behalf of children he had represented in domestic proceedings, in which he had been appointed by the guardian ad litem).

By contrast, in Nencheva and Others (cited above, § 93) the Court did not accept the victim status of the applicant association acting on behalf of the direct victims, noting that it had not pursued the case before the domestic courts and also that the facts complained of did not have any impact on its activities, since the association was able to continue working in pursuance of its goals. The Court, while recognising the standing of the relatives of some of the victims, nevertheless left open the question of the representation of victims who were unable to act on their own behalf before it, accepting that exceptional circumstances might require exceptional measures.

(b) Whether the CLR had standing in the present case

104. This case concerns a highly vulnerable person with no next of kin, Mr Câmpeanu , a young Roma man with severe mental disabilities who was infected with HIV, who spent his entire life in the care of the State authorities and who died in hospital, allegedly as a result of neglect. Following his death, and without having had any significant contact with him while he was alive (see paragraph 23 above) or having received any authority or instructions from him or any other competent person, the applicant association (the CLR) is now seeking to bring before the Court a complaint concerning, amongst other things, the circumstances of his death.

105. In the Court's view the present case does not fall easily into any of the categories covered by the above case-law and thus raises a difficult question of interpretation of the Convention relating to the standing of the CLR. In addressing this question the Court will take into account the fact that the Convention must be interpreted as guaranteeing rights which are practical and effective as opposed to theoretical and illusory (see Artico v. Italy, 13 May 1980, § 33, Series A no. 37, and the authorities cited therein). It must also bear in mind that the Court's judgments «serve not only to decide those cases brought before the Court but, more generally, to elucidate, safeguard and develop the rules instituted by the Convention, thereby contributing to the observance by the States of the engagements undertaken by them as Contracting Parties» (see Ireland v. the United Kingdom, 18 January 1978, § 154, Series A no. 25, and Konstantin Markin v. Russia [GC], no. 30078/06, § 89, ECHR 2012). At the same time and, as reflected in the above case-law concerning victim status and the notion of «standing», the Court must ensure that the conditions of admissibility governing access to it are interpreted in a consistent manner.

106. The Court considers it indisputable that Mr Câmpeanu was the direct victim, within the meaning of Article 34 of the Convention, of the circumstances which ultimately led to his death and which are at the heart of the principal grievance brought before the Court in the present case, namely the complaint lodged under Article 2 of the Convention.

107. On the other hand, the Court cannot find sufficiently relevant grounds for regarding the CLR as an indirect victim within the meaning of its case-law. Crucially, the CLR has not demonstrated a sufficiently «close link» with the direct victim; nor has it argued that it has a «personal interest» in pursuing the complaints before the Court, regard being had to the definition of these concepts in the Court's case-law (see paragraphs 97 — 100 above).

108. While alive, Mr Câmpeanu did not initiate any proceedings before the domestic courts to complain about his medical and legal situation. Although he was considered formally to be a person with full legal capacity, it appears clear that in practice he was treated as a person who did not have such capacity (see paragraphs 14 and 16 above). In any event, in view of his state of extreme vulnerability, the Court considers that he was not capable of initiating any such proceedings by himself, without proper legal support and advice. He was thus in a wholly different and less favourable position than that dealt with by the Court in previous cases. These concerned persons who had legal capacity, or at least were not prevented from bringing proceedings during their lifetime (see paragraphs 98 and 100 above), and on whose behalf applications were lodged after their death.

109. Following the death of Mr Câmpeanu , the CLR brought various sets of domestic proceedings aimed at elucidating the circumstances leading up to and surrounding his death. Finally, once the investigations had concluded that there had been no criminal wrongdoing in connection with Mr Câmpeanu's death, the CLR lodged the present application with the Court.

110. The Court attaches considerable significance to the fact that neither the CLR's capacity to act for Mr Câmpeanu nor their representations on his behalf before the domestic medical and judicial authorities were questioned or challenged in any way (see paragraphs 23, 27 — 28, 33, 37 — 38 and 40 — 41 above); such initiatives, which would normally be the responsibility of a guardian or representative, were thus taken by the CLR without any objections from the appropriate authorities, who acquiesced in these procedures and dealt with all the applications submitted to them.

111. The Court also notes, as mentioned above, that at the time of his death Mr Câmpeanu had no known next of kin, and that when he reached the age of majority no competent person or guardian had been appointed by the State to take care of his interests, whether legal or otherwise, despite the statutory requirement to do so. At domestic level the CLR became involved as a representative only shortly before his death — at a time when he was manifestly incapable of expressing any wishes or views regarding his own needs and interests, let alone on whether to pursue any remedies. Owing to the failure of the authorities to appoint a legal guardian or other representative, no form of representation was or had been made available for his protection or to make representations on his behalf to the hospital authorities, the national courts and to the Court (see, mutatis mutandis, P., C. and S. v. the United Kingdom (dec.), no. 56547/00, 11 December 2001, and B. v. Romania (no. 2), no. 1285/03, §§ 96 — 97, 19 February 2013). It is also significant that the main complaint under the Convention concerns grievances under Article 2 («Right to life»), which Mr Câmpeanu , although the direct victim, evidently could not pursue by reason of his death.

112. Against the above background, the Court is satisfied that in the exceptional circumstances of this case and bearing in mind the serious nature of the allegations, it should be open to the CLR to act as a representative of Mr Câmpeanu , notwithstanding the fact that it had no power of attorney to act on his behalf and that he died before the application was lodged under the Convention. To find otherwise would amount to preventing such serious allegations of a violation of the Convention from being examined at an international level, with the risk that the respondent State might escape accountability under the Convention as a result of its own failure to appoint a legal representative to act on his behalf as it was required to do under national law (see paragraphs 59 — 60 above; see also, mutatis mutandis, P., C. and S. v. the United Kingdom, cited above; and The Argeº College of Legal Advisers v. Romania, no. 2162/05, § 26, 8 March 2011). Allowing the respondent State to escape accountability in this manner would not be consistent with the general spirit of the Convention, nor with the High Contracting Parties' obligation under Article 34 of the Convention not to hinder in any way the effective exercise of the right to bring an application before the Court.

113. Granting standing to the CLR to act as the representative of Mr Câmpeanu is an approach consonant with that applying to the right to judicial review under Article 5 § 4 of the Convention in the case of «persons of unsound mind» (Article 5 § 1 (e)). In this context it may be reiterated that it is essential that the person concerned should have access to a court and the opportunity to be heard either in person or, where necessary, through some form of representation, failing which he will not have been afforded «the fundamental guarantees of procedure applied in matters of deprivation of liberty» (see De Wilde, Ooms and Versyp v. Belgium, 18 June 1971, § 76, Series A no. 12). Mental illness may entail restricting or modifying the manner of exercise of such a right (see Golder v. the United Kingdom, 21 February 1975, § 39, Series A no. 18), but it cannot justify impairing the very essence of the right. Indeed, special procedural safeguards may prove called for in order to protect the interests of persons who, on account of their mental disabilities, are not fully capable of acting for themselves (see Winterwerp v. the Netherlands, 24 October 1979, § 60, Series A no. 33). A hindrance in fact can contravene the Convention just like a legal impediment (see Golder, cited above, § 26).

114. Accordingly, the Court dismisses the Government's objection concerning the lack of locus standi of the CLR, in view of the latter's standing as de facto representative of Mr Câmpeanu .

The Court further notes that the complaints under this heading are not manifestly ill-founded within the meaning of Article 35 § 3 (a) of the Convention or inadmissible on any other grounds. They must therefore be declared admissible.

B. Merits

1. Submissions to the Court

(a) The CLR

115. The CLR submitted that as a result of their inappropriate decisions concerning Mr Câmpeanu's transfer to institutions lacking the requisite skills and facilities to deal with his condition, followed by inappropriate medical actions or omissions, the authorities had contributed, directly or indirectly, to his untimely death.

The CLR emphasised that although the medical examinations undergone by Mr Câmpeanu during the months prior to his admission to the CMSC and subsequently the PMH had attested to his «generally good state» without any major health problems, his health had deteriorated sharply in the two weeks before his death, at a time when he had been under the authorities' supervision. In accordance with the extensive case-law of the Court under Article 2, as relevant to the present case, the State was required to give an explanation as to the medical care provided and the cause of Mr Câmpeanu's death (the CLR cited, among other authorities, Kats and Others v. Ukraine, no. 29971/04, § 104, 18 December 2008; Dodov v. Bulgaria, no. 59548/00, § 81, 17 January 2008; Aleksanyan v. Russia, no. 46468/06, § 147, 22 December 2008; Khudobin v. Russia, no. 59696/00, § 84, 26 October 2006; and Z.H. v. Hungary, no. 28973/11, §§ 31 — 32, 8 November 2012).

This obligation had not been fulfilled by the Government, who on the one hand had failed to submit important medical documents concerning Mr Câmpeanu , and on the other hand had submitted before the Court a duplicate medical record covering the patient's stay at the PMH, in which important information had been altered. While the original medical record — as presented at various stages in the domestic proceedings — had not referred to any antiretroviral medication being provided to Mr Câmpeanu , the new document, written in different handwriting, included references to antiretroviral medication, thus suggesting that such medication had been given to the patient. As the Government had relied on the new document to dispute before the Court the CLR's submissions concerning the lack of antiretroviral treatment (see paragraph 122 below), the CLR submitted that the document had in all likelihood been produced after the event, to support the Government's arguments before the Court.

116. The CLR further submitted that several documents produced in the case, especially in connection with the CPT's on-site visits, proved that the authorities had definitely been aware of the substandard living conditions and provision of care and treatment at the PMH, both prior to 2004 and even around the relevant time (see paragraphs 47, 74 and 78 above).

117. The failure to provide adequate care and treatment to Mr Câmpeanu was highlighted by the very poorly kept medical records and the improperly recorded successive transfers of the patient between different hospital units. Such omissions were significant, since it was obvious that the patient's state of health had deteriorated during the relevant period and thus emergency treatment had been required. Also, as mentioned above, while the patient's antiretroviral medication had been discontinued during his short stay at the CMSC, it was very plausible that during his stay at the PMH Mr Câmpeanu had not received any antiretroviral medication either. At the same time, although a series of medical tests had been required, they had never been carried out. The official investigation had failed to elucidate such crucial aspects of the case, notwithstanding that there might have been more plausible explanations for the patient's alleged psychotic behaviour, such as septicaemia or his enforced segregation in a separate room.

In view of the above, the CLR submitted that the substantive obligations under Article 2 had clearly not been fulfilled by the respondent State.

118. The CLR further maintained that the living conditions at the PMH and the patient's placement in a segregated room amounted to a separate violation of Article 3.

Solid evidence in the file, including documents issued by Romanian authorities, such as the Government, the prosecutor's office attached to the High Court, the National Forensic Institute or the staff of the PMH itself, highlighted the substandard conditions at the PMH at the relevant time, especially concerning the lack of food, lack of heating and presence of infectious diseases.

It was undisputed that Mr Câmpeanu had been placed alone in a separate room; the CLR monitors had noted at the time of their visit to the PMH that the patient was not dressed properly, the room was cold and the staff refused to provide him with any support in meeting his basic personal needs. Whilst the Government alleged that this measure had been taken without any intention to discriminate against the patient, they had failed to provide any valid justification for it. The assertion that the room in question was the only space available was contradicted by numerous reports showing that the hospital had not been operating at full capacity at the time.

119. The CLR contended that the official investigation conducted in the case had not complied with the requirements of the Convention, for the following reasons: its scope was too narrow, focusing only on two doctors, one from the CMSC and the other from the PMH, while ignoring other staff or other agencies involved; only the immediate cause of death and the period immediately before it had been analysed; and the authorities had failed to collect essential evidence in good time or to elucidate disputed facts, including the cause of death in the case. The failure to carry out an autopsy immediately after the patient's death and failures in the provision of medical care were shortcomings emphasised in the first-instance court's decision, which had, however, been overturned by the appellate court.

The CLR submitted in conclusion that the investigation had fallen short of the requirements set out in Articles 2 and 3 of the Convention in that it had failed to establish the facts, identify the cause of death and punish the perpetrators.

120. The CLR argued that in the case of people with disabilities who were confined in State institutions, Article 13 required States to take positive steps to ensure that these people had access to justice, including by creating an independent monitoring mechanism able to receive complaints on such matters, investigate abuse, impose sanctions or refer the case to the appropriate authority.

121. The CLR submitted that in several previous cases against Romania, the Court had found a violation on account of the lack of adequate remedies concerning people with disabilities complaining under Articles 3 or 5 of the Convention (it cited Filip v. Romania, no. 41124/02, § 49, 14 December 2006; C.B. v. Romania, cited above, §§ 65 — 67; Parascineti v. Romania, no. 32060/05, §§ 34 — 38, 13 March 2012; and B. v. Romania, cited above, § 97).

The same conclusions emerged from the consistent documentation issued by international NGOs such as Human Rights Watch or Mental Disability Rights International, and the CLR itself had also reported on the lack of safeguards against ill-treatment and the fact that residents of psychiatric institutions were largely unaware of their rights, while staff were not trained in handling allegations of abuse.

The CLR further contended that to its knowledge, despite highly credible allegations concerning suspicious deaths in psychiatric institutions, there had never been any final decision declaring a staff member criminally or civilly liable for misconduct in relation to such deaths. In the case of the 129 deaths reported at the PMH during the period from 2002 to 2004, criminal investigations had not resulted in any finding of wrongdoing, the decisions not to bring charges having been subsequently upheld by the courts.

In conclusion, the Romanian legal system lacked effective remedies within the meaning of Article 13 in relation to people with mental disabilities in general, but more particularly in relation to Mr Câmpeanu's rights as protected by Articles 2 and 3.

(b) The Government

122. The Government contended that since HIV was a very serious progressive disease, the fact that Mr Câmpeanu had died from it was not in itself proof that his death had been caused by shortcomings in the medical system.

Furthermore, no evidence had been adduced to show that the authorities had failed to provide Mr Câmpeanu with antiretroviral treatment; on the contrary, the Government submitted a copy of the patient's medical records at the PMH, confirming that he had received the required antiretroviral treatment while at the hospital.

The conclusion of the Disciplinary Board of the Medical Association also confirmed the adequacy of the treatment given to Mr Câmpeanu (see paragraph 35 above). Article 2 under its substantive head was therefore not applicable to the case.

123. Under Article 3, the Government submitted that both at the CMSC and at the PMH, the general conditions (hygiene, nutrition, heating and also human resources) had been adequate and in accordance with the standards existing at the material time.

The medical care received by Mr Câmpeanu had been appropriate to his state of health; he had been admitted to the CMSC while in a «generally good state» and transferred to the PMH once the «violent outbursts» had begun. The patient had been placed alone in a room at the PMH, not with the intention of isolating him, but because that had been the only spare room. In spite of his treatment through intravenous feeding, the patient had died on 20 February 2004 of cardiorespiratory insufficiency.

In this context, the Government argued that given the short period of time which Mr Câmpeanu had spent at the PMH, Article 3 was not applicable in relation to the material conditions at the hospital.

124. The Government contended that the criminal complaints lodged by the CLR in connection with the circumstances of Mr Câmpeanu's death had been thoroughly considered by the domestic authorities — courts, commissions or investigative bodies — which had all given detailed and compelling reasons for their rulings. Therefore, the State's liability under Articles 2 or 3 could not be engaged.

125. Concerning Article 13, the Government submitted that as this complaint related to the other complaints brought by the CLR, no separate examination was necessary; in any event, the complaints under this Article were ill-founded.

In the alternative, the Government maintained that the domestic legislation provided effective remedies within the meaning of Article 13 for the complaints raised in the application.

The Government indicated the Romanian Ombudsman as one of the available remedies. According to the statistical information available on the Ombudsman's website, the Ombudsman had been involved in several cases concerning alleged human rights infringements between 2003 and 2011.

Referring to two domestic judgments provided as evidence at the Court's request, the Government asserted that when dealing with cases involving people with mental disabilities, the Romanian courts acted very seriously and regularly gave judgments on the merits.

126. On a more specific level, in relation to Article 2, the Government submitted that the situation at the PMH had significantly improved, following complaints relating to the living and medical conditions at the hospital. In that respect a complaint appeared to constitute an effective remedy, in terms of the Convention standards.

Referring to Article 3, the Government argued that the CLR could also have brought an action seeking compensation for medical malpractice.

For the above-mentioned reasons, the Government submitted that Mr Câmpeanu had, either in person or through representation, had various effective remedies for each of the complaints raised in the application; the complaint under Article 13 was therefore inadmissible.

(c) Third-party interveners

(i) The Mental Disability Advocacy Center

127. The Mental Disability Advocacy Center («the MDAC») argued that cases of life-threatening conditions in institutions housing children with mental disabilities or HIV had been documented throughout Europe, with reports suggesting that sick children tended not to be admitted to hospital, regardless of the seriousness of their condition, and that they were left to die in those institutions. In its 2009 Human Rights Report on Romania, the US Department of State had drawn attention to the continuing poor conditions at the PMH, referring to overcrowding, shortage of staff and medication, poor hygiene, and the widespread use of sedation and restraint.

Referring to international case-law on the right to life (for example, the judgments of the Inter-American Court of Human Rights in The «Street Children» ( Villagrán — Morales et al.) v. Guatemala (merits), judgment of 19 November 1999, Series C No. 63, concerning five children who lived on the streets, and Velásquez Rodríguez v. Honduras (merits), judgment of 29 July 1988, Series C No. 4), the MDAC submitted that the State's obligation to protect life included providing necessary medical treatment, taking any necessary preventive measures and implementing mechanisms capable of monitoring, investigating and prosecuting those responsible; at the same time, victims should be afforded an effective or practical opportunity to seek protection of their right to life. Failure by the State to provide extremely vulnerable persons with such an opportunity while alive should not ultimately lead to the State's impunity after their death.

(ii) The Euroregional Center for Public Initiatives

128. The Euroregional Center for Public Initiatives («the ECPI») submitted that Romania had one of the largest groups of people living with HIV in central and eastern Europe, mainly because between 1986 and 1991 some 10,000 children institutionalised in public hospitals and orphanages had been exposed to the risks of HIV transmission through multiple use of needles and microtransfusions with unscreened blood. In December 2004 there had been 7,088 cases of AIDS and 4,462 cases of HIV infections registered among children. Out of these, 3,482 children had died of AIDS by the end of 2004.

The ECPI alleged that the high incidence of HIV infection among children was due to the treatment to which they had been subjected in orphanages and hospitals, in view of the fact that children with disabilities were considered «beyond recovery» and «unproductive» and because the personnel lacked the qualifications and interest to provide them with appropriate medical care.

The ECPI referred to the fact that in 2003 the United Nations Committee on the Rights of the Child had expressed its concern that antiretroviral treatment was accessible to only a limited number of people in Romania and its continuous provision was usually interrupted owing to lack of funds. Moreover, even at the end of 2009, stocks of antiretroviral medication had been scarce because of a lack of financial resources from the National Health Insurance Fund and the mismanagement of the national HIV programme.

The ECPI further submitted that when people living with HIV lived in closed institutions or hospitals for an extended period, their access to antiretroviral medication was heavily reliant on the steps taken by the institution to obtain supplies from the infectious-diseases doctor with whom the patient was registered. Commonly, HIV-infected patients usually lacked the information they needed in order to assert their lawful rights in accessing medical services.

In 2009 the United Nations Committee on the Rights of the Child had expressed concern that children affected by HIV often experienced barriers in accessing health services.

Concerning the particular case of people living with HIV who also suffered from mental health problems, the ECPI alleged that psychiatric hospitals sometimes refused to treat HIV-positive children and young people for fear of infection. Reference was made to a Human Rights Watch document of 2007 reporting on such situations («Life Doesn't Wait. Romania's Failure to Protect and Support Children and Youth Living with HIV»).

(iii) Human Rights Watch

129. Human Rights Watch made reference in its written submissions to the conclusions of the United Nations Committee on Economic, Social and Cultural Rights, to the effect that health facilities and services must be accessible to all, especially the most vulnerable population, and that failure by governments to provide such services included the lack of a national health policy designed to ensure the right to health for everyone, bad management in the allocation of available public resources, and failure to reduce infant and maternal mortality rates.

2. The Court's assessment

(a) Article 2 of the Convention

(i) General principles

130. The first sentence of Article 2 § 1 enjoins the State not only to refrain from the intentional and unlawful taking of life, but also to take appropriate steps to safeguard the lives of those within its jurisdiction (see L.C.B. v. the United Kingdom, 9 June 1998, § 36, Reports of Judgments and Decisions 1998-III).

The positive obligations under Article 2 must be construed as applying in the context of any activity, whether public or not, in which the right to life may be at stake. This is the case, for example, in the health-care sector as regards the acts or omissions of health professionals (see Dodov, cited above, §§ 70, 79 — 83 and 87, and Vo v. France [GC], no. 53924/00, §§ 89 — 90, ECHR 2004-VIII, with further references), States being required to make regulations compelling hospitals, whether public or private, to adopt appropriate measures for the protection of their patients' lives (see Calvelli and Ciglio v. Italy [GC], no. 32967/96, § 49, ECHR 2002-I). This applies especially where patients' capacity to look after themselves is limited (see Dodov, cited above, § 81); in respect of the management of dangerous activities (see Öneryýldýz v. Turkey [GC], no. 48939/99, § 71, ECHR 2004-XII); in connection with school authorities, which have an obligation to protect the health and well-being of pupils, in particular young children who are especially vulnerable and are under their exclusive control (see Ilbeyi Kemaloðlu and Meriye Kemaloðlu v. Turkey, no. 19986/06, § 35, 10 April 2012); or, similarly, regarding the medical care and assistance given to young children institutionalised in State facilities (see Nencheva and Others, cited above, §§ 105 — 16).

Such positive obligations arise where it is known, or ought to have been known to the authorities in view of the circumstances, that the victim was at real and immediate risk from the criminal acts of a third party (see Nencheva and Others, cited above, § 108) and, if so, that they failed to take measures within the scope of their powers which, judged reasonably, might have been expected to avoid that risk (see A. and Others v. Turkey, no. 30015/96, §§ 44 — 45, 27 July 2004).

131. In the light of the importance of the protection afforded by Article 2, the Court must subject deprivations of life to the most careful scrutiny, taking into consideration not only the actions of State agents but also all the surrounding circumstances. Persons in custody are in a vulnerable position and the authorities are under a duty to protect them. Where the authorities decide to place and maintain in detention a person with disabilities, they should demonstrate special care in guaranteeing such conditions as correspond to any special needs resulting from his disability (see Jasinskis v. Latvia, no. 45744/08, § 59, 21 December 2010, with further references). More broadly, the Court has held that States have an obligation to take particular measures to provide effective protection of vulnerable persons from ill-treatment of which the authorities had or ought to have had knowledge (see Z and Others v. the United Kingdom [GC], no. 29392/95, § 73, ECHR 2001-V). Consequently, where an individual is taken into custody in good health but later dies, it is incumbent on the State to provide a satisfactory and convincing explanation of the events leading to his death (see Carabulea v. Romania, no. 45661/99, § 108, 13 July 2010) and to produce evidence casting doubt on the veracity of the victim's allegations, particularly if those allegations are backed up by medical reports (see Selmouni v. France [GC], no. 25803/94, § 87, ECHR 1999-V, and Abdülsamet Yaman v. Turkey, no. 32446/96, § 43, 2 November 2004).

In assessing evidence, the Court adopts the standard of proof «beyond reasonable doubt». However, such proof may follow from the coexistence of sufficiently strong, clear and concordant inferences or of similar unrebutted presumptions of fact (see Orhan v. Turkey, no. 25656/94, § 264, 18 June 2002, and Ireland v. the United Kingdom, cited above, § 161).

132. The State's duty to safeguard the right to life must be considered to involve not only the taking of reasonable measures to ensure the safety of individuals in public places but also, in the event of serious injury or death, having in place an effective independent judicial system securing the availability of legal means capable of promptly establishing the facts, holding accountable those at fault and providing appropriate redress to the victim (see Dodov, cited above, § 83).

This obligation does not necessarily require the provision of a criminal-law remedy in every case. Where negligence has been shown, for example, the obligation may for instance also be satisfied if the legal system affords victims a remedy in the civil courts, either alone or in conjunction with a remedy in the criminal courts. However, Article 2 of the Convention will not be satisfied if the protection afforded by domestic law exists only in theory: above all, it must also operate effectively in practice (see Calvelli and Ciglio, cited above, § 53).

133. On the other hand, the national courts should not permit life-endangering offences to go unpunished. This is essential for maintaining public confidence and ensuring adherence to the rule of law and for preventing any appearance of tolerance of or collusion in unlawful acts (see, mutatis mutandis, Nikolova and Velichkova v. Bulgaria, no. 7888/03, § 57, 20 December 2007). The Court's task therefore consists in reviewing whether and to what extent the courts, in reaching their conclusion, have carried out the careful scrutiny required by Article 2 of the Convention, so as to maintain the deterrent effect of the judicial system in place and ensure that violations of the right to life are examined and redressed (see Öneryýldýz , cited above, § 96).

(ii) Application of these principles in the present case

(alpha) Substantive head

134. Referring to the background to the case, the Court notes at the outset that Mr Câmpeanu lived his whole life in the hands of the domestic authorities: he grew up in an orphanage after being abandoned at birth, and he was later transferred to the Placement Centre, then to the CMSC and finally to the PMH, where on 20 February 2004 he met his untimely death.

135. Throughout these stages no guardian, whether permanent or temporary, was appointed after Mr Câmpeanu turned eighteen; the presumption therefore was that he had full legal capacity, in spite of his severe mental disability.

If that was indeed so, the Court notes that the manner in which the medical authorities handled Mr Câmpeanu's case ran counter to the requirements of the Mental Health Act in the case of patients with full legal capacity: no consent was obtained for the patient's successive transfers from one medical unit to another, after he had turned eighteen; no consent was given for his admission to the PMH, a psychiatric institution; the patient was neither informed nor consulted regarding the medical care that was given to him, nor was he informed of the possibility for him to challenge any of the above-mentioned measures. The authorities' justification was that the patient «would not cooperate», or that «it was not possible to communicate with him» (see paragraphs 14 and 16 above).

In this context, the Court reiterates that in the case of B. v. Romania (cited above, §§ 93 — 98) it highlighted serious shortcomings in the manner in which the provisions of the Mental Health Act were implemented by the authorities with respect to vulnerable patients who were left without any legal assistance or protection when admitted to psychiatric institutions in Romania.

136. Moreover, the Court observes that the decisions of the domestic authorities to transfer Mr Câmpeanu and to place him firstly in the CMSC and later in the PMH were mainly based on what establishment would be willing to accommodate the patient, rather than on where he would be able to receive appropriate medical care and support (see paragraphs 12 — 13 above). In this connection, the Court cannot ignore the fact that Mr Câmpeanu was first placed in the CMSC, a unit not equipped to handle patients with mental health problems, and was ultimately admitted to the PMH, despite the fact that that hospital had previously refused to admit him on the ground that it lacked the necessary facilities to treat HIV (see paragraph 11 above).

137. The Court therefore considers that Mr Câmpeanu's transfers from one unit to another took place without any proper diagnosis and aftercare and in complete disregard of his actual state of health and his most basic medical needs. Of particular note is the authorities' negligence in omitting to ensure the appropriate implementation of the patient's course of antiretroviral treatment, firstly by not providing him with the medication during his first few days in the CMSC, and subsequently by failing altogether to provide him with the medication while in the PMH (see paragraphs 14 and 115 above).

In reaching these conclusions, the Court relies on the CLR's submissions, supported by the medical documents produced before the domestic courts and the conclusions of the expert called to give an opinion on the therapeutic approach applied in Mr Câmpeanu's case (see paragraphs 33, 38 and 45 above), as well as on the information provided by the ECPI concerning the general conditions in which antiretroviral treatment was provided to HIV-infected children (see paragraph 128 above), making the CLR's assertions plausible. In view of these elements, the Court considers that the Government's allegations to the contrary are unconvincing in so far as they are not corroborated by any other evidence proving them beyond reasonable doubt.

138. Furthermore, the facts of the case indicate that, faced with a sudden change in the behaviour of the patient, who became hyperaggressive and agitated, the medical authorities decided to transfer him to a psychiatric institution, namely the PMH, where he was placed in a department that had no psychiatrists on its staff (see paragraph 21 above). As mentioned above, the PMH lacked the appropriate facilities to treat HIV-infected patients at the time; moreover, while at the PMH, the patient was never examined by an infectious-diseases specialist.

The only treatment provided to Mr Câmpeanu included sedatives and vitamins, and no meaningful medical investigation was conducted to establish the causes of the patient's mental state (see paragraphs 16 and 22 above). In fact, no relevant medical documents recording Mr Câmpeanu's clinical condition while at the CMSC and the PMH were produced by the authorities. The information concerning the possible causes of Mr Câmpeanu's death was likewise lacking in detail: the death certificate mentioned HIV and intellectual disability as important factors leading to his death which allegedly justified the authorities' decision not to carry out the compulsory autopsy on the body (see paragraphs 24 — 25 above).

139. The Court refers to the conclusions of the medical report issued by the expert instructed by the CLR, describing the «very poor and substandard» medical records relating to Mr Câmpeanu's state of health (see paragraph 45 above). According to this report, the medical supervision in both establishments was «scant», while the medical authorities, confronted with the patient's deteriorating state of health, had taken measures that could at best be described as palliative. The expert further mentioned that several potential causes of death, including pneumocystis pneumonia (which was also mentioned in the autopsy report), had never been investigated or diagnosed, let alone treated, either at the CMSC or at the PMH (ibid.). The report concluded that Mr Câmpeanu's death at the PMH had been caused by «gross medical negligence» (see paragraph 46 above).

140. The Court reiterates in this context that in assessing the evidence adduced before it, particular attention should be paid to Mr Câmpeanu's vulnerable state (see paragraph 7 above) and the fact that for the duration of his whole life he was in the hands of the authorities, which are therefore under an obligation to account for his treatment and to give plausible explanations concerning such treatment (see paragraph 131 above).

The Court notes, firstly, that the CLR's submissions describing the events leading to Mr Câmpeanu's death are strongly supported by the existence of serious shortcomings in the medical authorities' decisions. Such shortcomings were described in the reasoning of the Chief Prosecutor in the decision of 23 August 2005 (see paragraph 33 above); in the first-instance court's decision of 3 October 2007, in which it decided to send the case back for further investigation (see paragraph 38 above); and in the conclusions of the medical report submitted by the CLR in the case.

Secondly, the Government have failed to produce sufficient evidence casting doubt on the veracity of the allegations made on behalf of the victim. While acknowledging that HIV may be a very serious progressive disease, the Court cannot ignore the clear and concordant inferences indicating serious flaws in the decision-making process concerning the provision of appropriate medication and care to Mr Câmpeanu (see paragraphs 137 — 38 above). The Government have also failed to fill in the gaps relating to the lack of relevant medical documents describing Mr Câmpeanu's situation prior to his death, and the lack of pertinent explanations as to the real cause of his death.

141. Moreover, placing Mr Câmpeanu's individual situation in the general context, the Court notes that at the relevant time, several dozen deaths (eighty-one in 2003 and twenty-eight at the beginning of 2004) had already been reported at the PMH; as mentioned in the CPT report of 2004, serious deficiencies were found at the relevant time in respect of the food given to the patients, and in respect of the insufficient heating and generally difficult living conditions, which had led to a gradual deterioration in the health of patients, especially those who were the most vulnerable (see paragraph 77 above). The appalling conditions at the PMH had been reported by several other international bodies, as described above (see paragraph 78); the domestic authorities were therefore fully aware of the very difficult situation in the hospital.

Despite the Government's assertions that the living conditions at the PMH were adequate (see paragraph 123 above), the Court notes that at the relevant time, the domestic authorities had acknowledged before the various international bodies the deficiencies at the PMH regarding the heating and water systems, the living and sanitary conditions and the medical assistance provided (see paragraph 78 above).

142. The Court observes that in Nencheva and Others (cited above) the Bulgarian State was found to be in breach of its obligations under Article 2 for not having taken sufficiently prompt action to ensure effective and sufficient protection of the lives of young people in a social care home. The Court took into consideration the fact that the children's death was not a sudden event, in so far as the authorities had already been aware of the appalling living conditions in the social care home and of the increase in the mortality rate in the months prior to the relevant time (ibid., §§ 121 — 23).

143. The Court finds that, similarly, in the present case the domestic authorities' response to the generally difficult situation at the PMH at the relevant time was inadequate, seeing that the authorities were fully aware of the fact that the lack of heating and appropriate food, and the shortage of medical staff and medical resources, including medication, had led to an increase in the number of deaths during the winter of 2003.

The Court considers that in these circumstances, it is all the more evident that by deciding to place Mr Câmpeanu in the PMH, notwithstanding his already heightened state of vulnerability, the domestic authorities unreasonably put his life in danger. The continuous failure of the medical staff to provide Mr Câmpeanu with appropriate care and treatment was yet another decisive factor leading to his untimely death.

144. The foregoing considerations are sufficient to enable the Court to conclude that the domestic authorities have failed to comply with the substantive requirements of Article 2 of the Convention, by not providing the requisite standard of protection for Mr Câmpeanu's life.

(beta) Procedural head

145. The Court further considers that the authorities failed not only to meet Mr Câmpeanu's most basic medical needs while he was alive, but also to elucidate the circumstances surrounding his death, including the identification of those responsible.

146. The Court notes that several procedural irregularities were singled out in various reports by the domestic authorities at the time, among them the failure to carry out an autopsy immediately after Mr Câmpeanu's death, in breach of the domestic legal provisions, and the lack of an effective investigation concerning the therapeutic approach applied in his case (see paragraphs 33, 38 and 40 above).

Moreover, serious procedural shortcomings were highlighted in the Calafat District Court's judgment, including the failure to collect essential medical evidence and to provide an explanation for the contradictory statements by the medical staff (see paragraph 38 above). However, as that judgment was not upheld by the County Court, the shortcomings noted have never been addressed, let alone remedied. In its brief reasoning, the County Court relied mainly on the decision of the Medical Association and the forensic report, which ruled out any medical negligence in the case while concluding that the patient had been provided with appropriate medical treatment.

The Court finds these conclusions to be strikingly terse, in view of the acknowledged scarcity of medical information documenting the treatment provided to Mr Câmpeanu (see paragraph 45 above) and in view of the objective situation of the PMH as regards the human and medical resources available to it (see paragraphs 77 — 78 above).

The Court further takes note of the CLR's assertion that in the case of the 129 deaths at the PMH reported between 2002 and 2004 the criminal investigations were all terminated without anyone being identified or held civilly or criminally liable for misconduct.

147. Having regard to all these elements, the Court concludes that the authorities have failed to subject Mr Câmpeanu's case to the careful scrutiny required by Article 2 of the Convention and thus to carry out an effective investigation into the circumstances surrounding his death.

There has accordingly also been a violation of Article 2 of the Convention under its procedural limb.

(b) Article 13 taken in conjunction with Article 2

(i) General principles

148. Article 13 of the Convention guarantees the availability at the national level of a remedy to enforce the substance of the Convention rights and freedoms in whatever form they might happen to be secured in the domestic legal order.

The effect of Article 13 is thus to require the provision of a domestic remedy to deal with the substance of an «arguable complaint» under the Convention and to grant appropriate relief, although Contracting States are afforded some discretion as to the manner in which they conform to their Convention obligations under this provision.

The scope of the obligation under Article 13 varies depending on the nature of the applicant's complaint under the Convention. Nevertheless the remedy required by Article 13 must be «effective» in practice as well as in law. In particular, its exercise must not be unjustifiably hindered by the acts or omissions of the authorities of the respondent State (see Paul and Audrey Edwards v. the United Kingdom, no. 46477/99, §§ 96 — 97, ECHR 2002-II).

149. Where a right of such fundamental importance as the right to life or the prohibition against torture, inhuman and degrading treatment is at stake, Article 13 requires, in addition to the payment of compensation where appropriate, a thorough and effective investigation capable of leading to the identification and punishment of those responsible, including effective access for the complainant to the investigation procedure. Where alleged failure by the authorities to protect persons from the acts of others is concerned, Article 13 may not always require the authorities to assume responsibility for investigating the allegations. There should, however, be available to the victim or the victim's family a mechanism for establishing any liability of State officials or bodies for acts or omissions involving the breach of their rights under the Convention (see Z and Others v. the United Kingdom, cited above, § 109).

In the Court's opinion, the authority referred to in Article 13 may not necessarily in all instances be a judicial authority in the strict sense. Nevertheless, the powers and procedural guarantees an authority possesses are relevant in determining whether the remedy before it is effective (see Klass and Others, cited above, § 67). The Court has held that judicial remedies furnish strong guarantees of independence, access for the victim and family, and enforceability of awards in compliance with the requirements of Article 13 (see Z and Others v. the United Kingdom, cited above, § 110).

(ii) Application of these principles in the present case

150. As mentioned above, Article 13 must be interpreted as guaranteeing an «effective remedy before a national authority» to everyone who claims that his or her rights and freedoms under the Convention have been violated. The fundamental requirement of such a remedy is that the victim has effective access to it.

151. In the present case, the Court has already established that Mr Câmpeanu's vulnerability, coupled with the authorities' failure to implement the existing legislation and to provide him with appropriate legal support, were factors that supported the legal basis for its exceptional recognition of the locus standi of the CLR (see paragraph 112 above). Had it not been for the CLR, the case of Mr Câmpeanu would never have been brought to the attention of the authorities, whether national or international.

However, the Court notes that the CLR's initiatives on behalf of Mr Câmpeanu were of a more sui generis nature, rather than falling within the existing legal framework relating to the rights of mentally disabled individuals, in view of the fact that this framework was ill-suited to address the specific needs of such individuals, notably regarding the practical possibility for them to have access to any available remedy. Indeed, the Court has previously found the respondent State to be in breach of Articles 3 or 5 of the Convention on account of the lack of adequate remedies concerning people with disabilities, including their limited access to any such potential remedies (see C.B. v. Romania, §§ 65 — 67; Parascineti, §§ 34 — 38; and B. v. Romania, § 97, all cited above).

152. On the basis of the evidence adduced in the present case, the Court has already found that the respondent State was responsible under Article 2 for failing to protect Mr Câmpeanu's life while he was in the care of the domestic medical authorities and for failing to conduct an effective investigation into the circumstances leading to his death. The Government have not referred to any other procedure whereby the liability of the authorities could be established in an independent, public and effective manner.

The Court further considers that the examples mentioned by the Government as indicative of the existence of appropriate remedies under Article 13 (see paragraph 125 above) are either insufficient or lacking in effectiveness, in view of their limited impact and the lack of procedural safeguards they afford.

153. In view of the above-mentioned considerations, the Court considers that the respondent State has failed to provide an appropriate mechanism capable of affording redress to people with mental disabilities claiming to be victims under Article 2 of the Convention.

More particularly, the Court finds a violation of Article 13 of the Convention taken in conjunction with Article 2, on account of the State's failure to secure and implement an appropriate legal framework that would have enabled Mr Câmpeanu's allegations relating to breaches of his right to life to have been examined by an independent authority.

(c) Article 3, taken alone and in conjunction with Article 13 of the Convention

154. Having regard to its findings in paragraphs 140 to 147 and its conclusion in paragraph 153 above, the Court considers that no separate issue arises concerning the alleged breaches of Article 3, taken alone and in conjunction with Article 13 (see, mutatis mutandis, Nikolova and Velichkova, cited above, § 78, and Timus and Tarus v. the Republic of Moldova, no. 70077/11, § 58, 15 October 2013).

155. The CLR further submitted that Mr Câmpeanu had suffered a breach of his rights protected by Articles 5, 8 and 14 of the Convention.

156. However, having regard to the facts of the case, the submissions of the parties and its findings under Articles 2 and 13 of the Convention, the Court considers that it has examined the main legal questions raised in the present application and that there is no need to give a separate ruling on the remaining complaints (see, among other authorities, Kamil Uzun v. Turkey, no. 37410/97, § 64, 10 May 2007; The Argeº College of Legal Advisers, cited above, § 47; Women On Waves and Others v. Portugal, no. 31276/05, § 47, 3 February 2009; Velcea and Mazãre v. Romania, no. 64301/01, § 138, 1 December 2009; Villa v. Italy, no. 19675/06, § 55, 20 April 2010; Ahmet Yýldýrým v. Turkey, no. 3111/10, § 72, ECHR 2012; and Mehmet Hatip Dicle v. Turkey, no. 9858/04, § 41, 15 October 2013; see also Varnava and Others, cited above, §§ 210 — 11).

A. Article 46 of the Convention

157. The relevant parts of Article 46 read as follows:

«1. The High Contracting Parties undertake to abide by the final judgment of the Court in any case to which they are parties.»

2. The final judgment of the Court shall be transmitted to the Committee of Ministers, which shall supervise its execution.

...»

158. The Court reiterates that under Article 46 of the Convention the Contracting Parties have undertaken to abide by the final judgments of the Court in any case to which they are parties, execution being supervised by the Committee of Ministers. It follows, inter alia, that a judgment in which the Court finds a breach of the Convention or the Protocols thereto imposes on the respondent State a legal obligation not just to pay those concerned the sums awarded by way of just satisfaction, but also to choose, subject to supervision by the Committee of Ministers, the general and/or, if appropriate, individual measures to be adopted in its domestic legal order to put an end to the violation found by the Court and to redress as far as possible the effects (see Scozzari and Giunta v. Italy [GC], nos. 39221/98 and 41963/98, § 249, ECHR 2000-VIII, and Stanev v. Bulgaria [GC], no. 36760/06, § 254, ECHR 2012). The Court further notes that it is primarily for the State concerned to choose, subject to supervision by the Committee of Ministers, the means to be used in its domestic legal order to discharge its obligation under Article 46 of the Convention (see Scozzari and Giunta, cited above, and Brumãrescu v. Romania (just satisfaction) [GC], no. 28342/95, § 20, ECHR 2001-I).

159. However, with a view to assisting the respondent State to fulfil its obligations under Article 46, the Court may seek to indicate the type of individual and/or general measures that might be taken in order to put an end to the situation it has found to exist (see, among many other authorities, Vlad and Others v. Romania, nos. 40756/06, 41508/07 and 50806/07, § 162, 26 November 2013).

160. In the present case the Court observes that owing to the failure of the authorities to appoint a legal guardian or other representative, no form of representation was or had been made available for Mr Câmpeanu's protection or to make representations on his behalf to the hospital authorities, the national courts or this Court (see paragraph 111 above). In the exceptional circumstances that prompted it to allow the CLR to act on behalf of Mr Câmpeanu (see conclusion in paragraph 112 above) the Court has also found a violation of Article 13 of the Convention taken in conjunction with Article 2 on account of the State's failure to secure and implement an appropriate legal framework that would have enabled complaints concerning Mr Câmpeanu's allegations to have been examined by an independent authority (see paragraphs 150 — 153 above; see also paragraph 154 regarding the complaints under Article 3, taken alone and in conjunction with Article 13). Thus, the facts and circumstances in respect of which the Court found a violation of Articles 2 and 13 reveal the existence of a wider problem calling for it to indicate general measures for the execution of its judgment.

161. Against this background, the Court recommends that the respondent State envisage the necessary general measures to ensure that mentally disabled persons in a situation comparable to that of Mr Câmpeanu , are afforded independent representation, enabling them to have Convention complaints relating to their health and treatment examined before a court or other independent body (see, mutatis mutandis, paragraph 113 above and Stanev, cited above, § 258).

B. Article 41 of the Convention

162. Article 41 of the Convention provides:

«If the Court finds that there has been a violation of the Convention or the Protocols thereto, and if the internal law of the High Contracting Party concerned allows only partial reparation to be made, the Court shall, if necessary, afford just satisfaction to the injured party.»

1. Damage

163. The CLR did not submit any claims in respect of pecuniary or non-pecuniary damage.

2. Costs and expenses

164. The CLR claimed 11,455.25 euros (EUR) for the costs and expenses incurred before the domestic courts in relation to the investigations into the PMH and before this Court; Interights, acting as adviser to counsel for the CLR, claimed EUR 25,800 for the costs and expenses incurred before the Chamber, corresponding to 215 hours' work, and an additional EUR 14,564 for the proceedings before the Grand Chamber, corresponding to 111 hours' work. An itemised schedule of these costs was submitted.

165. The Government contended that not all the costs and expenses were documented and detailed appropriately and that in any event they were excessive.

166. According to the Court's case-law, an applicant is entitled to the reimbursement of costs and expenses only in so far as it has been shown that these have been actually and necessarily incurred and are reasonable as to quantum. In the present case, the Court is satisfied that the CLR's recourse to Interights' participation in the proceedings as described above was justified (see, for example, Yaºa v. Turkey, 2 September 1998, § 127, Reports of Judgments and Decisions 1998-VI; and Menteº and Others v. Turkey, 28 November 1997, § 107, Reports 1997-VIII). Regard being had to the documents in its possession, to the number and complexity of issues of fact and law dealt with and the above criteria, the Court considers it reasonable to award EUR 10,000 to the CLR and EUR 25,000 to Interights.

3. Default interest

167. The Court considers it appropriate that the default interest rate should be based on the marginal lending rate of the European Central Bank, to which should be added three percentage points.

1. Declares, unanimously, the complaints under Articles 2, 3 and 13 of the Convention admissible;

2. Holds, unanimously, that there has been a violation of Article 2 of the Convention, in both its substantive and procedural aspects;

3. Holds, unanimously, that there has been a violation of Article 13 of the Convention taken in conjunction with Article 2;

4. Holds, by fourteen votes to three, that it is not necessary to examine the complaint under Article 3, taken alone or in conjunction with Article 13 of the Convention;

5. Holds, unanimously, that it is not necessary to examine the admissibility and merits of the complaints under Articles 5 and 8 of the Convention;

6. Holds, by fifteen votes to two, that it is not necessary to examine the admissibility and merits of the complaints under Article 14 of the Convention;

7. Holds, unanimously,

(a) that the respondent State is to pay, within three months, the following amounts in respect of costs and expenses, to be converted into the currency of the respondent State at the rate applicable at the date of settlement, plus any tax that may be chargeable:

(i) EUR 10,000 (ten thousand euros) to the CLR; and

(ii) EUR 25,000 (twenty-five thousand euros) to Interights;

(b) that from the expiry of the above-mentioned three months until settlement simple interest shall be payable on the above amounts at a rate equal to the marginal lending rate of the European Central Bank during the default period plus three percentage points;

8. Dismisses, unanimously, the remainder of the just satisfaction claims.

Done in English and in French, and delivered at a public hearing in the Human Rights Building, Strasbourg, on 17 July 2014.

In accordance with Article 45 § 2 of the Convention and Rule 74 § 2 of the Rules of Court, the following separate opinions are annexed to this judgment:

(a) concurring opinion of Judge Pinto de Albuquerque;

(b) partly dissenting opinion of Judges Spielmann, Bianku and Nu\beta berger ;

(c) partly dissenting opinion of Judges Ziemele and Bianku.

1. Valentin Câmpeanu is a notorious case of judge-made law. In addition to the fundamental question of the legitimacy of this mode of exercising judicial power, the majority's judgment also raises the crucial question of the method of reasoning used to establish the findings of the case and the scope of those findings. Ultimately, the European Court of Human Rights («the Court») is faced with these questions: Can judges create law? And if they can, how should they proceed, and within what limits? Without expecting to solve problems of this magnitude in the limited confines of a separate opinion, I felt that, nevertheless, I had an obligation to explain my vote for the majority position with a concurring opinion, in which these problems could at least be approached. What apparently seemed a case involving a simple procedural problem of legal representation could have become a groundbreaking case in which the Court addressed, in novel and solid terms, the interplay between legal principles and rules in the task of human rights treaty interpretation, and the limits of the Court's own legal creativity. None of this happened, unfortunately.

2. Mr Câmpeanu died at the age of 18 in the Poiana Mare Neuropsychiatric Hospital. He was a severely mentally disabled, HIV-positive Roma teenager, who at a certain point in time suffered from pulmonary tuberculosis, pneumonia and chronic hepatitis. He had no relatives, legal guardians or representatives, was abandoned at birth and lived in various public orphanages, centres for disabled children and medical facilities, where he allegedly did not receive proper health and educational treatment. Since these facts were abundantly proven and revealed ad nauseam a flagrant violation of the deceased teenager's human rights, the only apparent question to be determined in this case was the right of the Centre for Legal Resources («CLR») to act on his behalf before the Court. As the Commissioner for Human Rights stressed, an intolerable legal gap in the protection of human rights emerged in this situation in view of Mr Câmpeanu's lifelong state of extreme vulnerability, the absence of any relatives, legal guardians or representatives and the unwillingness of the respondent State to investigate his death and bring to justice those responsible. This legal black hole, where extremely vulnerable victims of serious breaches of human rights committed by public officials may linger for the rest of their lives without any possible way of exercising their rights, warranted a principled response by the Court. Regrettably, nothing of the kind was forthcoming.

3. My point of discontent lies in the fact that the majority chose to approach the legal issue at stake in a casuistic and restricted manner, ignoring the need for a firm statement on a matter of principle, namely the requisites for representation in international human rights law. The judgment was simply downgraded to an act of indulgence on the part of the Court, which was willing to close its eyes to the rigidity of the requirements of the concept of legal representation under the European Convention on Human Rights («the Convention») and the Rules of Court in «the exceptional circumstances of this case» (see paragraphs 112 and 160 of the judgment), and to admit the CLR as a «de facto representative of Mr Câmpeanu » (see paragraph 114 of the judgment). To use the words of Judge Bonello, this is yet another example of the «patchwork case-law» to which the Court sometimes resorts when faced with issues of principle <*>.

---

<*> See Judge Bonello's separate opinion in Al-Skeini and Others v. the United Kingdom [GC], no. 55721/07, ECHR 2011. I have already had the opportunity to draw attention to this unfortunate method of reasoning and the problems it raises in my separate opinions appended to the judgments of Fabris v. France [GC], no. 16574/08, ECHR 2013, and De Souza Ribeiro v. France [GC], no. 22689/07, ECHR 2012.

4. Contrary to the statement made in paragraph 110 of the judgment, I consider that the fact that the domestic courts and other public authorities accepted the CLR as having standing to act on behalf of the victim is irrelevant. Otherwise, that would make accountability for a human rights violation dependent on the de facto acknowledgment of the applicant by those same institutions which might be responsible for the violation. Also irrelevant is the close link established in the last sentence of paragraph 111 of the judgment between the nature of the grievance (an Article 2 complaint) and the right of the CLR to act on behalf of the victim. This supposed link prejudices applications based exclusively or cumulatively on Articles 3, 4 or 5 of the Convention, and therefore on situations where an extremely vulnerable person has been tortured, ill-treated, enslaved or illegally detained and is not in a position to exercise his or her right of access to a court. Furthermore, in relation to Article 2 cases, I do not agree with the statement that the applicant must have become involved as a representative before the alleged victim's death. In the case at hand, it is certainly a fiction to assume that the CLR became «involved as a representative» on the day of Mr Câmpeanu's death (see paragraph 111 of the judgment). The only action undertaken by the CLR was to take notice of Mr Câmpeanu's deplorable situation and to suggest that the hospital's manager transfer him to another facility, and this laudable, but limited, action by the CLR cannot be characterised as «legal representation» for the purposes of national law or the Convention. Putting fictions aside, the Court does not have to consider whether the applicant has ever interviewed the alleged victim of human rights, or even seen him or her alive, because that would make the application depend on fortuitous facts which are not within the applicant's power.

5. More importantly, the majority's reasoning is logically contradictory in itself. On the one hand, they affirm that the case at hand is «exceptional» (see paragraph 112 of the judgment), but on the other hand, they consider that this case reveals «the existence of a wider problem calling for [the Court] to indicate general measures for the execution of its judgment» (see paragraph 160 of the judgment). If the case reveals a wider problem, then it is not exceptional. Ultimately, the majority acknowledge that this is not an exceptional case, but this acknowledgment is conceded only for the purpose of imposing a positive obligation on the respondent State. This way of proceeding based on double standards is not acceptable. It is not acceptable that the same set of facts is exceptional for the purpose of the definition of the Court's remit and the conditions of admissibility of applications, whereas it is not exceptional and even «reveals a wider problem» for the purpose of imposing positive obligations on the respondent State.

6. In the end, the majority have one sole true argument in support of the admissibility of the CLR's application as a representative of the deceased teenager, lodged with the Court after his death without any power of attorney. The argument is purely consequentialist: «To find otherwise would amount to preventing such serious allegations of a violation of the Convention from being examined at an international level...» (see paragraph 112 of the judgment). Hence, the majority admit the applicant association as a «representative» of the victim because they want to examine the alleged violation, and rejecting the application would prevent them from doing so. This self-authenticating proposition begs the question. Such a strictly opportunistic and utilitarian case-sifting methodology cannot in my view suffice. The words that follow in the argument are even less fortunate: «... with the risk that the respondent State might escape accountability under the Convention.» Whilst expressing the purpose of ensuring that the respondent State is held accountable, which is again stressed in the next sentence of the same paragraph, the majority imply that the selection of the case for examination is, ultimately, determined by the need to punish the respondent State with a finding of a violation, and the subsequent imposition of general remedial measures. In simpler terms, this line of argument puts the cart before the horse.

7. Finally, in stressing the «exceptional» character of the case, the majority regrettably close the door to any future extension of the present finding, concerning the situation of a mentally disabled person, to cover other victims of human rights violations, such as elderly people or members of minorities or groups facing discrimination, who might have had no access to justice in their own countries. The reason is quite obvious: exceptional findings cannot be extended to other situations. What I regret most is the fact that, by treating this case on the basis of the «exceptional circumstances», the majority have in fact assumed that the Convention is not a living instrument and does not have to adapt to other new circumstances where the applicability of a concept of de facto representation might be called for <*>. Moreover, the implicit claim that each case is sui generis is subversive in international law, indeed in any field of law, since it frequently leads, as experience has shown, to a discretionary understanding of justice determined by non-legal — that is, political, social or purely emotional — considerations on the part of those tasked with the sifting of cases. The input of the court is determined not by the intrinsic merit of the claim, but by the intended strategic output. This brings me closer to the core of the case.

---

<*> Evolutive interpretation of human rights treaty law has been the position adopted by the Court since Tyrer v. the United Kingdom, 25 April 1978, § 31, Series A no. 26, as well as by the Inter-American Court of Human Rights since The Right to Information on Consular Assistance in the Framework of the Guarantees of the Due Process of Law, Advisory Opinion OC-16/99, 1 October 1999, § 114, Series A No. 16, and The «Street Children» ( Villagrán — Morales et al.) v. Guatemala (merits), judgment of 19 November 1999, § 193, Series C No. 63, and the United Nations Human Rights Committee, since Judge v. Canada, no. 829/1998, communication of 5 August 2002, UN Doc. CCPR/C/78/D/829/1998, paragraph 10.3.

8. Instead of relying on the «exceptional circumstances» of the case, and basing the purported legal solution on case-specific reasoning, I would have preferred to rise above the specificities of the case, and address the question of principle raised by the case: what are the contours of the concept of representation of extremely vulnerable persons before the Court?

It seems to me that this question could, and should, have been answered on the basis of the general principle of equality before the law applied in accordance with the traditional instruments for the interpretation of international human rights law. I refer to the theory of interpretation of human rights treaties in a way which not only secures their effet utile (ut res magis valeat quam pereat) <>, but is also the most protective of the rights and freedoms which they enshrine <>. Both these interpretation theories evidently apply to the conditions of admissibility of applications <>.

---

<*> See Airey v. Ireland, 9 October 1979, § 24, Series A no. 32, and in general international law, among many other references, Lighthouses Case between France and Greece, judgment no. 22 (1934), PCIJ, Series A/B no. 62, p. 27, Territorial Dispute (Libyan Arab Jamahiriya/Chad), judgment, ICJ Reports 1994, p. 21, and Dispute between Argentina and Chile concerning the Beagle Channel (1977) 21 RIAA 231.

<**> The Court established this principle in Wemhoff v. Germany, 27 June 1968, p. 23, § 8, Series A no. 7. The Inter-American Court of Human Rights did the same in Compulsory Membership in an Association prescribed by Law for the Practice of Journalism (Arts. 13 and 29 American Convention on Human Rights), Advisory Opinion OC-5/85, 13 November 1985, § 52, Series A No. 5, and Baena Ricardo et al. v. Panama (merits, reparations and costs), judgment of 2 February 2001, § 189, Series C No. 72. There is therefore no in dubio mitius presumptive rule that human rights treaties should be interpreted in such a way as to minimise encroachment on State sovereignty.

<***> See S.P., D.P., A.T. v. the United Kingdom, no. 23715/94, Commission decision of 20 May 1996, unreported; Ýlhan v. Turkey [GC], no. 22277/93, § 55, ECHR 2000-VII; and Y.F. v. Turkey, no. 24209/94, § 29, ECHR 2003-IX.

9. The principle of equality permeates the whole European human rights protection system, and is particularly visible in Article 14 of the Convention and Article 1 of Protocol No. 12, as well as Article 20 and Article E in Part V of the Revised European Social Charter, Articles 4, 6 (2) and 9 of the Framework Convention for the Protection of National Minorities, Article 3 of the Council of Europe Convention on Action Against Trafficking in Human Beings, Article 2 (1) of the Council of Europe Convention on Access to Official Documents and Articles 3 to 5 of the Additional Protocol to the Convention on Cybercrime <1>. Applied in the light of the interpretative theories referred to above, the principle of equality could have filled the legal gap that I mentioned earlier, by providing a principled basis for expanding the limits of the concept of representation for the purposes of the Convention. When confronted with a situation where the domestic authorities ignored the fate of the alleged victim of human rights violations, and he or she was unable to reach the Court by his or her own means or those of a relative, legal guardian or representative, the Court has to interpret the conditions of admissibility of applications in the broadest possible way in order to ensure that the victim's right of access to the European human rights protection system is effective. Only such an interpretation of Article 34 of the Convention accommodates the intrinsically different factual situation of extremely vulnerable persons who are or have been victims of human rights violations and are deprived of legal representation <2>. Any other interpretation, which would equate the situation of extremely vulnerable persons to that of other victims of human rights violations, would in fact result in discriminatory treatment of the former <3>. Different situations must be treated differently <4>. Thus, the right of access to court for extremely vulnerable persons warrants positive discrimination in favour of these persons when assessing their representation requirements before the Court <5>.

---

<1> It is worth pointing out that the Court has applied Article 14 to grounds of discrimination not explicitly mentioned in that provision, such as sexual orientation (see Salgueiro da Silva Mouta v. Portugal, no. 33290/96, ECHR 1999-IX) and mental or physical disabilities (see Glor v. Switzerland, no. 13444/04, § 53, ECHR 2009). This latter judgment is particularly important in view of the fact that it made explicit reference to the United Nations Convention on the Rights of Persons with Disabilities (CRPD) as the basis for «the existence of a European and worldwide consensus on the need to protect people with disabilities from discriminatory treatment» despite the fact that the relevant events had taken place before the adoption of the CRPD by the General Assembly, and regardless of the fact that the respondent State had not signed it. On two other occasions, the Court has referred to the CRPD, even though the relevant events had occurred before the respondent States signed it (see Alajos Kiss v. Hungary, no. 38832/06, § 44, 20 May 2010, and Jasinskis v. Latvia, no. 45744/08, § 40, 21 December 2010).

<2> Although Mr Câmpeanu's «wholly different» factual situation was acknowledged by the Court itself in paragraph 108 of the judgment, it drew no legal inferences from this acknowledgment.

<3> The equation of different situations would amount to «indirect discrimination», which occurs when a provision, criterion or practice would put persons with a characteristic associated with a prohibited ground at a particular disadvantage compared with other persons. For the various facets of the principle of equality, and the Convention obligation to extend favourable provisions to persons who are discriminated against, see my separate opinion in Vallianatos and Others v. Greece [GC], nos. 29381/09 and 32684/09, ECHR 2013.

<4> On reverse or positive discrimination in favour of minorities and vulnerable persons who do not have access to basic public goods, such as education and justice, as a basic requirement of justice, see Dworkin, Taking Rights Seriously, 1977, pp. 223 — 40; A Matter of Principle, 1986, pp. 293 — 33; Freedom's Law: The Moral Reading of the American Constitution, 1996, pp. 26 — 29; Law's Empire, 1998, pp. 386 — 97; and Sovereign Virtue: The Theory and Practice of Equality, 2001, pp. 409 — 26.

<5> See the Case «relating to certain aspects of the laws on the use of languages in education in Belgium» (merits), 23 July 1968, p. 34, § 10, Series A no. 6: «certain legal inequalities tend only to correct factual inequalities». Thus, the State obligation to counterbalance factual inequalities and pay special attention to the most vulnerable emanates directly from the Convention. Within the European framework, see Article 15, paragraph 3, of the Revised European Social Charter; Recommendation Rec(2006)5 of the Committee of Ministers to member States on the Council of Europe Action Plan to promote the rights and full participation of people with disabilities in society: improving the quality of life of people with disabilities in Europe 2006 — 2015, and especially its Action Line no. 12 on legal protection, referring to objective (i): «to ensure effective access to justice for persons with disabilities on an equal basis with others» and to the specific action to be taken by member States (iv): «to encourage non-governmental advocacy networks working in defence of people with disabilities' human rights»; Recommendation 1592 (2003) of the Parliamentary Assembly towards full social inclusion of people with disabilities; Recommendation No. R (99) 4 of the Committee of Ministers to member States on principles concerning the legal protection of incapable adults; the Handbook on European non-discrimination law, 2010, p. 78, jointly produced by the European Court of Human Rights and the European Union Agency for Fundamental Rights; the Fundamental Rights Agency, Access to justice in Europe: an overview of challenges and opportunities, 2011, pp. 37 — 54; the European Network of Equality Bodies, Influencing the law through legal proceedings — The powers and practices of equality bodies, 2010, p. 6; and the European Commission against Racism and Intolerance (ECRI) General Policy Recommendation No. 7, 13 December 2002, paragraph 25. In the universal context, see also Article 13 of the CRPD, which imposes an obligation to «facilitate» access to and participation in justice for persons with disabilities, and the Committee on the Rights of Persons with Disabilities' General Comment No. 1 (2014), CRPD/C/GC/1, 19 May 2014, paragraphs 24 — 31 and 34, on State obligations deriving from the United Nations Convention, in particular the obligation to provide support in the exercise of legal capacity.

10. The proposed principled construction of the Convention is supported by a literal interpretation of the final sentence of Article 34 of the Convention. Extremely vulnerable persons who have been hindered «in any way» — that is, by actions or omissions on the part of the respondent State — in the exercise of their rights must be provided with an alternative means of access to the Court. The present case is, in fact, the perfect example of a continuing omission by the respondent State, which, by not providing any kind of legal representation or guardianship to Mr Câmpeanu while he was alive and while there was an arguable claim against the State as regards the health care and educational treatment he received, did indeed hinder the exercise of his Convention and domestic rights <*>.

---

<*> In a way, the principle of good faith in the performance of treaties (Article 31 of the Vienna Convention on the Law of Treaties) is also engaged, since the respondent State cannot plead its own wrong. But this principle alone could not have resolved the procedural question raised by the present case, which required not only differentiation of the situation of extremely vulnerable persons, but also a measure of positive discrimination which could provide them with access to the right of which they had been deprived. Only the principle of equality, in its positive facet, could go that far.

11. Based on this proposed principled interpretation of the Convention, the Court should have established a concept of de facto representation for cases involving extremely vulnerable victims who have no relatives, legal guardians or representatives. These two cumulative conditions, namely the extreme vulnerability of the alleged victim and the absence of any relatives, legal guardians or representatives, should have been laid down clearly by the Court <*>. Extreme vulnerability of a person is a broad concept that should include, for the above purposes, people of tender age, or elderly, gravely sick or disabled people, people belonging to minorities, or groups subject to discrimination based on race, ethnicity, sex, sexual orientation or any other ground. The absence of relatives, legal guardians or representatives is an additional condition that must be assessed according to the facts known to the authorities at the material time. What is relevant is the fact that the victim has no known next of kin and no representative or guardian appointed by the competent authority to take care of his or her interests <**>. These two conditions would have provided legal certainty to the Contracting Parties to the Convention and guidance to any interested institutions and persons who might be willing in future to lodge applications on behalf of other extremely vulnerable victims of human rights violations. By not providing clear and general criteria, and by linking its finding to the «extraordinary circumstances» of the case, the Court's judgment not only weakens the authority of its reasoning and restricts the scope of its findings and their interpretative value, but also provides less guidance, or no guidance at all, to States Parties and interested institutions and persons who might be willing to intervene in favour of helpless, vulnerable victims of human rights violations. Instead of extending the benefit of its work to as many individuals as possible, the Court has restricted the reach of its work to the bare confines of the present case.

---

<*> A similar approach was rightly suggested to the Court by the Council of Europe Commissioner for Human Rights in his submissions to the Grand Chamber (14 October 2011, paragraph 39).

<**> This condition is formulated explicitly in Rule 96 (b) in fine of the Rules of Procedure of the United Nations Human Rights Committee.

12. Judge-made law is inevitable in international law, and particularly in international human rights law, in view of the inherent indeterminacy of legal terminology and the high potential for conflicts between norms in this area of law, which is intimately connected with the fundamentals of human life in society <1>. The Janus-faced nature of the interpretation of international human rights texts — both remedial and backward-looking on the one hand and promotional and forward-looking on the other — further propels judges into becoming «subsidiary legislators» (Ersatzgesetzgeber). But the promotional role of international courts, which is aimed ultimately at the furtherance of human rights across the domestic jurisdictions under their supervision, is circumscribed by the judge's responsibility to be «faithful» to pre-existing treaty law, and especially to the legal principles upon which it is based <2>. In the Convention, these principles are the «principles of law recognised by civilised nations», to which explicit reference is made in Article 7. Such principles are posited in the domestic laws of European and non-European nations at any given moment <3>. Only such legal principles can provide a solid basis for the interpretative work of the international judge, and for limiting his or her remit. Only they can furnish the intersubjectively controllable passerelle between the letter of the treaty and the «law of the case» when no specific rules are applicable <4>. Only they can assist the judge in his or her tasks of optimising conflicting rights and freedoms <5>, distinguishing cases from one another and overruling a precedent <6>. By preferring fact-sensitive reasoning based on the «exceptional circumstances of this case», and not displaying greater congruence with the principles embedded in the Convention, in practical terms the Court exponentially increases the impact of the element of irreducible subjectivity in the adjudicative process, and by so doing, it promotes the very judicial activism that it apparently seeks to limit. Without solid principled grounds, judge-made law is nothing but a disguised policy decision in the epiphenomenal form of a self-fulfilling prophecy based on the judge's personal predilections <7>.

---

<1> This is not the moment to take a position on the dispute about the alleged non-existence of a general method of treaty interpretation and the alleged methodological difference between the interpretation of international human rights law and other international law, or between contractual and law-making treaties. In a perfunctory way, I would add at this juncture that I depart from the traditional position that there are «self-contained regimes» within international law (see, for example, Case of the SS «Wimbledon» (1923), PCIJ, Series A no. 1, p. 15, and Case Concerning United States Diplomatic and Consular Staff in Tehran (United States of America v. Iran), Judgment, ICJ Reports 1980, p. 40). Without prejudice to the tenets of a systemic interpretation of treaties, I do not think that rigid boundaries can be established between international human rights law and other international law (see, for example, the recent practice of the ICJ in Ahmadou Sadio Diallo (Republic of Guinea v. Democratic Republic of the Congo), Merits, Judgment, ICJ Reports 2010, pp. 662 — 73), and therefore I assume that the same interpretative methods can be applied in both fields of international law. One of the practical consequences of this assumption is that I favour cross-fertilisation of soft-law instruments and case-law of international courts and supervisory bodies. International courts are not isolated «little empires», as Judges Pellonpää and Bratza put it in their concurring opinion appended to Al-Adsani v. the United Kingdom [GC], no. 35763/97, ECHR 2001-XI.

<2> In the South West Africa Cases (Ethiopia v. South Africa; Liberia v. South Africa), Second Phase, Judgment of 18 July 1966, ICJ Reports 1966, p. 6, the ICJ stated that it «can take account of moral principles only in so far as these are given sufficient expression in legal form». On textual fidelity or Gesetztreu as a limit for judge-made law, see Esser, Vorverständnis und Methodenwahl in der Rechtsfindung. Rationalitätsgrundlagen richterlicher Entscheidungspraxis, 1970, pp. 196 — 99, 283 — 89; Kriele, Recht, Vernunft, Wirklichkeit, 1990, pp. 519 — 38; and Dworkin, Justice in Robes, 2006, pp. 118 — 38.

<3> See Demir and Baykara v. Turkey [GC], no. 34503/97, § 71, ECHR 2008. In fact, at the plenary session of the Consultative Assembly on 7 September 1949 (see the Travaux Préparatoires of the Convention, «References to the notion of the general principles of law recognised by civilised nations» (CDH(74)37)), Mr Teitgen stated: «organised international protection shall have as its aim, among other things, to ensure that internal laws on guaranteed freedoms are in conformity with the fundamental principles of law recognised by civilised nations. What are these principles? They are laid down in much doctrinal work and by a jurisprudence which is their authority. These are the principles and legal rules which, since they are formulated and sanctioned by the internal law of all civilised nations at any given moment, can therefore be regarded as constituting a principle of general common law, applicable throughout the whole of international society.»

<4> If this is true for national judges, it is even truer for international judges, in the light of Article 38 (1) (c) of the ICJ Statute, the preamble to the Vienna Convention on the Law of Treaties, and the UNIDROIT Principles of International Commercial Contracts. On principles as «norm-sources», see, among others, Pellet, annotation of Article 38, and Kolb, note on General Principles of Procedural Law, in Zimmermann et al., The Statute of the International Court of Justice: A Commentary, 2006, pp. 766 — 73 and 794 — 805 respectively; Thirlway, The Law and Procedure of the International Court of Justice: fifty years of jusrisprudence, vol. I, 2013, pp. 232 — 46, and vol. II, 2013, pp. 1,201 — 05; and Larenz and Canaris, Methodenlehre der Rechtswissenschaft, 1995, pp. 240 — 41.

<5> On principles as Optimierungsgebote in domestic law, see, for example, the contributions by Alexy and Koch in Alexy et al., Elemente einer juristischen Begründungslehre , 2003, pp. 217 — 98; Alexy, A Theory of Constitutional Rights, 2009, pp. 401 and 405; and in international law, Ducoulombier, Les conflits de droits fondamentaux devant la Cour européenne des droits de l'Homme, 2011, pp. 564 — 67.

<6> See Alexy, A Theory of Legal Argumentation: The Theory of Rational Discourse as Theory of Legal Justification, 2009, pp. 279 and 285.

<7> The most emblematic advocate of this working method, Justice Holmes, argued that principles do not solve cases. Law is, in his view, what the courts say it is, by deciding first the case and determining afterwards the grounds for the decision. His voice was not alone. In his autobiography, Justice Douglas relates that Chief Justice Hughes once told him: «Justice Douglas, you must remember one thing. At the constitutional level where we work, 90 percent of any decision is emotional. The rational part of us supplies the reasons for supporting our predilections.» For this reason, Justice Frankfurter would say: «The Constitution is the Supreme Court». To all this, Rawls gave the famous rebuttal: «The Constitution is not what the Court says it is» (Political Liberalism, 1993, p. 237).

13. I started by referring to the procedural problem raised by this case. I added that this was the problem raised on the surface, because below the surface a much bigger problem lies before the Court, namely how it envisages its adjudicative power and the impact of its judgments and decisions on the development of international law and the furtherance of human rights protection in Europe, as the preamble to the Convention puts it. The Court may envisage it in one of two ways, as an act of auctoritas or as an act of potestas.

Auctoritas is exercised by way of reasoning, an intellectual act which aims to convince the addressees of the Court's judgments and decisions and the much wider audience of the legal community and the public in general. It gains its legitimacy through the intrinsic strength of the principles upon which those judgments and decisions are based and the coherence and persuasiveness of the inferences drawn from these principles for the case at hand <*>. In this case, the decision-maker — that is, the judges of the Court — is guided by a complex set of criteria of practical rationality with a view to weighing up which is the most coherent of the propositions presented by the parties <**>.

---

<*> Principles are «starting-points» for case sifting and for shaping the case rule, on the basis of a «universal rationality-bound concept of legal rationality» (Esser, Vorverständnis und Methodenwahl, cited above, p. 212, and Grundsatz und Norm in der richterlichen Fortbildung des Privatrechts: Rechtsvergleichende Beiträge zur Rechtsquellen- und Interpretationslehre, 1990, pp. 183 — 86). Hence, a judicial decision deals with matters of principle, not matters of compromise and strategy resolved according to arguments of political policy, general welfare or public interest (Dworkin, Freedom's Law, cited above, p. 83, and A Matter of Principle, cited above, p. 11). In this context, the publication of separate opinions plays the important role of avoiding the fiction of unanimity which in reality results from a negotiation that sacrifices the best possible solution to the lowest common denominator (Kriele, Theorie der Rechtsgewinnung entwickelt am Problem der Verfassungsinterpretation, 1976, p. 309).

<**> Without entering into the dispute over the applicability of general discursive coherence criteria to the field of legal reasoning, it is worth mentioning the fundamental work by Alexy and Peczenik, who listed the following ten criteria by reference to which discursive coherence can be evaluated: (1) the number of supportive relations, (2) the length of the supportive chains, (3) the strength of the support, (4) the connection between supportive chains, (5) priority orders between arguments, (6) reciprocal justification, (7) generality, (8) conceptual cross-connections, (9) number of cases a theory covers, and (10) diversity of fields of life to which the theory is applicable (Alexy and Peczenik, «The Concept of Coherence and Its Significance for Discursive Rationality», in Ratio Juris, 1990, pp. 130 — 47). One of the basic criteria formulated by the authors was that «When justifying a statement, one should support it with a chain of reasons as long as possible». In fact, the use of legal principles implies a special onus of argumentation and justification imposed on the judge (see Larenz and Canaris, Methodenlehre, cited above, p. 247; Bydlinski, Grundzüge der juristischen Methodenlehre, 2005, p. 72; and Progl, Der Prinzipienbegriff: Seine Bedeutung für die juristische Argumentation und seine Verwendung in den Urteilen des Bundesgerichtshofes für Zivilsachen, 2001, p. 132).

Potestas is exercised by way of a decision, an act of will whose legitimacy lies in the power which the decision-maker is acknowledged as having to take the decision in accordance with a procedure. In this case, guided by a pragmatic assessment of the consequences of its decision, the decision-maker is moved to act whenever the advantages of a course of action outweigh its disadvantages <*>.

---

<*> See Esser, Grundsatz und Norm, cited above, pp. 235 — 41; and Dworkin, Taking Rights Seriously, cited above, pp. 22 — 28, 90 — 100, 273 — 78, and Justice in Robes, cited above, pp. 80 — 81, 248 — 50, on the two different types of argumentation based on arguments of principle and arguments of utilitarian or ideal policy.

14. The Court must evidently exercise its power within the confines of the Convention, and the legitimacy of its judgments and decisions is dependent on formal compliance with the admissibility conditions and the procedure laid down in the Convention. While performing its tasks under the Convention, the Court must take into consideration, but not be conditioned by, the consequences of its judgments and decisions, not only for the parties involved, but also for all Contracting Parties to the Convention <1>. To this extent, the Court's judgments and decisions are acts of potestas. But the Court should also aim to provide authoritative legal statements based on the intrinsic strength of the principles enshrined in the Convention and developed in the Court's own case-law in the light of the «general principles recognised by civilised nations». For it is through principled reasoning that judicial statements are normative, and it is only by being normative that they can be fully intelligible and implemented <2>. In their substance, the Court's judgments and decisions are acts of auctoritas, which must avoid a fallacious over-simplification of the factual and legal problems raised by the case and resist the easy temptation of convenient omissions. Such auctoritas can be exercised only when the judge shies away from a one-sided selection of the domestic and international case-law and does not turn a blind eye to fundamental scholarly work pertinent to the discussion of the case under adjudication <3>. Most importantly of all, the consistency and coherency of the Court's output cannot be secured if the judge runs away from definitional issues, leaving to legal writers the sometimes extremely difficult exercise of putting order into a chaotic sample of disparate legal statements <4>. Otherwise, the direction of the Court's case-law will rely on an opportunistic, cherry-picked list of cases, selected and adjudicated in accordance with an unpredictable measuring stick, which can vary according to the power of the respondent State and the notoriety of the alleged victim involved in the dispute. Otherwise, the domestic courts will be strongly tempted to neglect, or even purposely flout, their duty to implement the Court's case-law, when they are faced with judgments and decisions based on vague, succinct formulations that they do not understand. Otherwise, the lack of clarity and guidance of the Court's judgments and decisions will prompt more and more applications, drowning the Court in a vicious circle of case-specific jurisprudence, an increasing number of applications and discretionary disposal of cases. Otherwise, the Court will shift to politicians, namely the Committee of Ministers, the quintessential judicial tasks of standard-setting and affording general remedies.

---

<1> The consideration of consequences in legal reasoning results not only from the finalistic structure of legal provisions, as Esser has demonstrated in his Vorverständnis und Methodenwahl, cited above, p. 143, but more generally from the use of such arguments as the ad absurdum argument and such maxims as summum ius summa iniuria, as Perelman explained in Logique juridique. Nouvelle rhétorique , 1979, pp. 87 — 96, and as Deckert expounded in her list of twenty-three arguments drawn from consequences, in Folgenorientierung in der Rechtsanwendung, 1995, p. 252.

<2> «Normative» is used here in the sense of «universalisable», as for example in Kaufmann, Das Verfahren der Rechtsgewinnung. Eine rationale Analyse, 1999, p. 85, and MacCormick, Rhetoric and The Rule of Law: A Theory of Legal Reasoning, 2005, pp. 148 — 49.

<3> As Wittgenstein put it in Philosophische Untersuchungen, 1953, Part I, § 593, one of the main causes of intellectual error is a «unilateral diet» (einseitige Diät ), where one feeds one's thought with only one kind of example. This «pragmatic error» (pragmatische Fehler) is frequent in legal reasoning (F. Haft, Juristiche Rhetorik, 2009, p. 149).

<4> At this juncture it is useful to remember the words of Cardozo on the courts' failure to put forward a comprehensive definition of the due process clause: «The question is how long we are to be satisfied with a series of ad hoc conclusions. It is all very well to go on pricking the lines, but the time must come when we shall do prudently to look them over, and see whether they make a pattern or a medley of scraps and patches» (Selected Writings, 1947, p. 311).

15. The pressure of numbers must not be taken as the decisive factor in the choice between the two mentioned approaches. The increasing demand for the Court to respond to human rights violations across Europe brings additional responsibility to the institution, but does not discharge the Court from all its Convention obligations, including those resulting from the overarching provision of Article 45 of the Convention. Justice cannot be sacrificed on the altar of expediency. It is precisely at a time of growth that sufficiently clear reasons are most needed, not only for all the Court's final Committee, Chamber and Grand Chamber decisions and judgments (output), but also for the sifting (input) of cases by the single judge and the Grand Chamber panel. A minimalist form of reasoning only weakens the Court's credibility. No reasoning at all is even worse. It simply kills all credibility of the Court as a champion of procedural justice and undermines its current efforts to cope with the many challenges it is faced with <*>.

---

<*> See Maria Cruz Achabal Puertas v. Spain, United Nations Human Rights Committee, Communication No. 1945/2010, 18 June 2013, where the author was informed that a Committee of the Court, composed of three judges, had decided to declare her application inadmissible, since it did not find «any appearance of a violation of the rights and freedoms guaranteed by the Convention or its Protocols», but the Human Rights Committee concluded that «the limited reasoning contained in the succinct terms of the Court's letter does not allow the Committee to assume that the examination included sufficient consideration of the merits», and therefore decided there was no obstacle to its examining the communication under Article 5, paragraph 2 (a), of the Optional Protocol to the International Covenant on Civil and Political Rights and found that that the facts before it disclosed a violation of Article 7 of the Covenant, read independently and in conjunction with Article 2, paragraph 3, of the Covenant. The materials submitted to the Court by the author were similar to those presented to the Human Rights Committee. The Court cannot, as it so frequently does, require the domestic courts to indicate with sufficient clarity the grounds on which they base their decision, while at the same time not living up to the same standards itself. One could read the Human Rights Committee's message as implying that the limits of forbearance of an unacceptable policy of judicial pragmatism have been reached, as Schwarzenberger once wrote (International Law as applied by International Courts and Tribunals, volume IV, 1986, p. 627).

16. Following the applicant association's main argument that the «public interest requires a decision on the merits of this case» <*>, the majority pursued the utilitarian maxim salus publica suprema lex est, and took the opportunity afforded by this case to impose positive general obligations on the respondent State in relation to «mentally disabled persons in a situation comparable to that of Mr Câmpeanu » (see paragraph 161 of the judgment). I disagree with this methodological approach. In order for this case not to be an exhortation to bend the law on account of exceptional individual hardship, and consequently a free-riding exercise of judicial creativity and reconstruction of treaty obligations, the Court should have addressed the case on the basis of legal principles, namely the principle of equality before the law. If we cannot delude ourselves into dreaming of uniquely correct legal answers to hard cases, we can at least assume that the exercise of distilling from the principle of equality, which is firmly embedded in the Convention and the European human rights protection system, a rule on «de facto representation» before the Court would have avoided a strictly consequentialist application of the Convention.

---

<*> See page 8 of the applicant association's submissions to the Grand Chamber of 3 June 2013.

The methodology of the Court's sifting and assessment of cases must be above any suspicion of arbitrariness. That impression would betray the remarkable sixty-year history of this formidable institution and undermine the efforts of many generations of dedicated judges, lawyers and linguists to pursue the ideal of the construction of a pan-European standard of human rights. The present case is a good example of how the Court sometimes reaches the right results by unconvincing, awkward means. Some of its working methods must change in order to achieve the right results by righteous means. Legal principles can provide the appropriate tools for that task, since a court of law is, to borrow the expression of Ronald Dworkin, the privileged forum of legal principles <*>.

---

<*> Dworkin, A Matter of Principle, 1986, p. 33.

We have voted against the finding of the majority that it is not necessary to examine the complaint under Article 3, taken alone or in conjunction with Article 13 of the Convention.

Firstly, we consider that the finding under Article 2 does not cover the violation of Article 3 in Mr Câmpeanu's case. As the facts of the case reveal, Mr Câmpeanu was diagnosed as HIV-positive when he was 5 years old, was later diagnosed with «profound intellectual disability» (see paragraph 7 of the judgment) and developed pulmonary tuberculosis, pneumonia and chronic hepatitis. It seems clear from the facts of the case that the particular situation of Mr Câmpeanu did not meet with an appropriate response or treatment on the part of the competent authorities. On that basis the majority rightly find a violation of Article 2 of the Convention. While we agree with this conclusion, we do not agree that no separate issues arise under Article 3 of the Convention. We are of the opinion that the Romanian authorities should have taken concrete steps to protect Mr Câmpeanu from the suffering related to his condition, and of which the authorities were perfectly aware (see Z and Others v. the United Kingdom [GC], no. 29392/95, § 73, ECHR 2001-V). Mr Câmpeanu's death was the result of a long period during which the authorities' response to his situation was insufficient and inadequate; during this time he clearly suffered a violation of his Article 3 substantive rights, having received neither appropriate medical treatment nor even food and adequate shelter in the medical centres where he was kept. The «psychiatric and physical degradation» of Mr Câmpeanu when he was admitted to the Cetate-Dolj Medical and Social Care Centre (see paragraph 14 of the judgment) or when he was visited by the Centre for Legal Resources team at the Poiana Mare Neuropsychiatric Hospital (see paragraph 23 of the judgment) were evidence of long periods of neglect based on a complete lack of compassion.

Therefore, this case has to be distinguished from those cases in which the death, or threats to the life, of the applicants have been a direct and immediate consequence of the use of force and in which the Court has found no separate issue under Article 3, having regard to its finding of a breach of Article 2 (see, for example, Nikolova and Velichkova v. Bulgaria, no. 7888/03, 20 December 2007, and Shchiborshch and Kuzmina v. Russia, no. 5269/08, 16 January 2014).

Finding a separate violation of Article 3 could also contribute to enhancing the protection under Article 2 in such cases. If over a long period of time the positive obligations under Article 3 are not fulfilled by the authorities and no appropriate treatment is provided for the most vulnerable individuals, it might be too late to save these individuals' lives and thus to fulfil the authorities' obligations under Article 2.

Secondly, we find it regrettable that the Court has omitted the opportunity to clarify further the question of locus standi of a non-governmental organisation in connection with a complaint on the basis of Article 3. The gist of the case lies in determining the extent to which the most vulnerable persons' interests can be defended before the Court by non-governmental organisations acting on their behalf, but without having any «close link» or «personal interest» as required by the Court's case-law. The situation concerning Article 2 complaints is fundamentally different from Article 3 complaints in this respect. Article 2 complaints based on the victim's death can never be brought before the Court by the victims themselves, whereas this is not true for Article 3 complaints. This is one of the aspects highlighted by the majority in their finding on the locus standi of the applicant (see paragraph 112 of the judgment). A separate analysis of the complaint of a violation of Article 3 of the Convention would have enabled the Court also to elaborate explicitly on the related questions in respect of Article 3.

1. We regrettably do not agree with the conclusion of the majority that there is no need for a separate ruling concerning Article 14 taken together with Article 2 in this case.

2. Turning to the circumstances of the case, we are stunned by the situation of Mr Câmpeanu . He was born in September 1985 and was of Roma ethnicity. His father was unknown and he was abandoned by his mother at birth; he was diagnosed at the age of 5 with HIV and later with profound intellectual disability and other acute medical problems. It would be very difficult to find another case examined by the Court in which the vulnerability of an applicant is based on so many grounds covered by Article 14 of the Convention. In our opinion, just one of these grounds would suffice to require the national authorities to devote particular attention to Mr Câmpeanu's situation. The facts of the case, as set out in the judgment, clearly indicate that the measures taken by the authorities were totally inadequate in addressing Mr Câmpeanu's circumstances.

3. It is rather worrying that only two weeks after Mr Câmpeanu turned eighteen, the Dolj County Child Protection Panel, without any individual assessment of his extremely particular situation, suggested that he should no longer be cared for by the State as he was not enrolled in any form of education at the time. This would suffice to conclude that his situation was considered to be the same as that of any other orphan who turns eighteen in perfectly good health and is able to look after himself or herself. The confusion that followed as to the identification of the appropriate institution to deal with Mr Câmpeanu's condition is a sign of a lack of understanding and a careless approach to Mr Câmpeanu's special needs (see paragraphs 8 — 22 of the judgment). In addition, and this in our opinion is crucial to the Article 14 analysis, it appears that the staff at the Poiana Mare Neuropsychiatric Hospital refused to help Mr Câmpeanu , allegedly for fear that they would contract HIV.

4. In view of the above, and also taking into account the special nature of the State's obligations as regards persons with disabilities (see, among other authorities, Jasinskis v. Latvia, no. 45744/08, 21 December 2010, and Kiyutin v. Russia, no. 2700/10, ECHR 2011), we are of the opinion that in the case of Mr Câmpeanu , a person who was in an extremely vulnerable position and completely dependent on the State institutions, there has been a violation of Article 14 taken together with Article 2 of the Convention.

---