Статья 63. Приговоры в отношении военнопленных выносятся теми же судьями и в том же порядке, какие установлены для лиц, принадлежащих к составу армии государства, содержащей пленных...".Постановление ЕСПЧ от 21.10.2013

76. Статья 6 Устава (статута) Международного военного трибунала (Нюрнбергского трибунала), принятая в соответствии с соглашением, подписанным 8 августа 1945 г. Правительствами США, Франции, Соединенного Королевства и СССР, содержит следующее определение преступления:

«Следующие действия или любые из них являются преступлениями, подлежащими юрисдикции Трибунала и влекущими за собой индивидуальную ответственность:»

a) преступления против мира, а именно планирование, подготовка, развязывание или ведение агрессивной войны или войны в нарушение международных договоров, соглашений или заверений, или участие в общем плане или заговоре, направленных к осуществлению любого из вышеизложенных действий;

b) военные преступления, а именно нарушение законов или обычаев войны. К этим нарушениям относятся убийства, истязания или увод в рабство или для других целей гражданского населения оккупированной территории; убийства или истязания военнопленных или лиц, находящихся в море; убийства заложников; ограбление общественной или частной собственности; бессмысленное разрушение городов или деревень; разорение, не оправданное военной необходимостью и другие преступления;

c) преступления против человечности, а именно убийства, истребление, порабощение, ссылка и другие жестокости, совершенные в отношении гражданского населения до или во время войны или преступления по политическим, расовым или религиозным мотивам в целях осуществления или в связи с любым преступлением, подлежащим юрисдикции Трибунала, независимо от того, являлись ли эти действия нарушением внутреннего права страны, где они были совершены, или нет».

78. Конвенция о неприемлемости срока давности к военным преступлениям и преступлениям против человечества (26 ноября 1968 г.), участницей которой является Российская Федерация, предусматривает, в частности, следующее:

«Статья I»

Никакие сроки давности не применяются к следующим преступлениям, независимо от времени их совершения:

a) военные преступления, как они определяются в Уставе Нюрнбергского международного военного трибунала от 8 августа 1945 г. и подтверждаются Резолюциями 3(I) от 13 февраля 1946 г. и 95(I) от 11 декабря 1946 г. Генеральной Ассамблеи ООН...

b) преступления против человечества, независимо от того, были ли они совершены во время войны или в мирное время, как они определяются в Уставе Нюрнбергского международного военного трибунала от 8 августа 1945 г. и подтверждаются в Резолюциях 3(I) от 13 февраля 1946 г. и 95(I) от 11 декабря 1946 г. Генеральной Ассамблеей ООН...

E. ВЕНСКАЯ КОНВЕНЦИЯ О ПРАВЕ МЕЖДУНАРОДНЫХ ДОГОВОРОВ

79. Венская Конвенция о праве международных договоров (23 мая 1969 г.), участницей которой является Российская Федерация, предусматривает следующее:

«...Статья 26»

Договоры должны соблюдаться «Pacta sunt servanda».

Каждый действующий договор обязателен для участников и должен ими добросовестно выполняться.

Статья 27

Внутреннее право и соблюдение договоров.

Участник не может ссылаться на положения своего внутреннего права в качестве оправдания для невыполнения договора...

Статья 28

F. Международный пакт о гражданских и политических правах

80. Статья 7 Пакта, одной из сторон которого является Российская Федерация, гласит:

«Никто не должен подвергаться пыткам или жестоким, бесчеловечным или унижающим его достоинство обращению или наказанию. В частности, ни одно лицо не должно без его свободного согласия подвергаться медицинским или научным опытам».

81. Замечания Комитета ООН по правам человека общего порядка № 31 [80] «Характер общего юридического обязательства, налагаемого на государства — участников Пакта», принятые 29 марта 2004 г. (2187-я встреча), содержат следующие положения:

«...4. Обязательства по Пакту в целом и статья 2, в частности, являются обязательными для каждого государства-участника в целом. Действия всех ветвей власти (исполнительной, законодательной и судебной) и других общественных или государственных органов любого уровня — внутригосударственного, регионального или местного — могут повлечь за собой ответственность государства-участника. Исполнительная ветвь власти, которая, как правило, представляет государство-участника на международном уровне, в том числе и в Комитете, не может ссылаться на то обстоятельство, что несовместимое с положениями Пакта действие было осуществлено другой ветвью власти в качестве оправдания с целью освобождения государства-участника от ответственности за действия и последующее несоответствие. Понимание этого непосредственно вытекает из принципа, содержащегося в статье 27 Венской Конвенции о праве международных договоров, согласно которому государство-участник „не может ссылаться на положения своего внутреннего права в качестве оправдания невыполнения им договора“...».

82. На заседании 3 апреля 2003 г. Комитет ООН по правам человека, учрежденный в соответствии со статьей 28 Пакта, после рассмотрения жалобы № 886/1999, представленной от имени Натальи Шедко (Natalia Schedko) и Антона Бондаренко (Anton Bondarenko) против Беларуси, высказал следующее мнение:

«...10.2. Комитет отмечает, что утверждение заявительницы о том, что ее семья не была проинформирована ни о дате, ни о часе, ни о месте казни ее сына, ни о точном месте его последующего захоронения, осталось неопровергнутым. При отсутствии какого-либо опровержения данного утверждения государством-участником и какой-либо другой соответствующей информации от государства-участника относительно практики приведения в исполнение приговоров к смертной казни следует уделить должное внимание утверждению заявителя. Комитет понимает продолжающиеся душевные страдания и психологический стресс, причиненные заявительнице как матери приговоренного к смертной казни заключенного, в результате продолжающейся неопределенности в отношении обстоятельств, приведших к его казни, а также места его захоронения. Комитет считает, что обстановка полной секретности в отношении даты казни и места захоронения и отказ в выдаче тела для захоронения равноценны запугиванию или наказанию семей, поскольку их намеренно оставляют в состоянии неопределенности и психических страданий. Комитет считает, что первоначальный отказ властей уведомить заявительницу о запланированной дате казни ее сына и их последующий настойчивый отказ сообщить ей место захоронения представляют собой бесчеловечное обращение с заявительницей в нарушение статьи 7 Пакта».

83. На заседании 28 марта 2006 г. Комитет ООН по правам человека на рассмотрении жалобы № 1159/2003, представленной от имени Мариам (Mariam), Филиппа (Philippe), Огюста (Auguste) и Тома (Thomas) Санкара (Sankara) против Буркина-Фасо, высказал следующие мнения:

«...6.2. Комитет принял к сведению аргументы государства-участника, касающиеся неприемлемости жалобы по критерию ratione temporis <*>. Принимая также во внимание аргументы заявителей, Комитет считает, что следует проводить различие между жалобой, связанной с Тома Санкара, и жалобой, касающейся г-жи Санкара и ее детей. Комитет считает, что смерть Тома Санкара, которая, возможно, является нарушением ряда статей Пакта, произошла 15 октября 1987 г., то есть до вступления в силу Пакта и Факультативного протокола на территории Буркина-Фасо. Эта часть жалобы является неприемлемой для рассмотрения по критерию ratione temporis. Свидетельство о смерти Тома Санкара от 17 января 1988 г., в котором утверждается, что он умер от естественных причин, что противоречит фактам, которые являются достоянием общественности и подтверждены государством-участником... и неспособность властей исправить выданное свидетельство в течение всего этого времени, необходимо рассматривать с учетом их продолжающегося влияния, оказываемого на г-жу Санкара и ее детей...»

---

<*> Компетенция ratione temporis (лат.) — рассматриваются те деяния, которые произошли после ратификации соответствующего документа государством-ответчиком, «временная компетенция» (прим. перев.).

A. Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации (от 18 декабря 2001 г. № 174-ФЗ)

84. В части первой статьи 24 изложены следующие основания для прекращения уголовного дела:

«1) отсутствие события преступления;»

2. отсутствие в деянии состава преступления...

B. Закон о реабилитации жертв политических репрессий (от 18 октября 1991 г. № 1761-I)

86. Согласно преамбуле целью Закона о реабилитации является «реабилитация» всех жертв политических репрессий, подвергнутых таковым на территории Российской Федерации с 7 ноября 1917 г., термин «реабилитация» подразумевает «восстановление их в гражданских правах, устранение иных последствий произвола и обеспечение посильной компенсации материального ущерба».

87. Статья 1 определяет «политические репрессии» как различные меры принуждения, применяемые государством по политическим мотивам, в виде лишения жизни или свободы, а также иное лишение прав или свобод лиц, признававшихся социально опасными для государства или политического строя по классовым или социальным, национальным или религиозным признакам.

90. Согласно преамбуле Закон о государственной тайне (от 21 июля 1993 г. № 5485-I) регулирует отношения, возникающие в связи с отнесением сведений к государственной тайне, их засекречиванием и рассекречиванием и защитой информации в интересах государственной безопасности Российской Федерации.

91. Статья 5 содержит перечень сведений, которые составляют государственную тайну. В частности, в ней говорится следующее:

«...4) сведения в области разведывательной, контрразведывательной и оперативно-розыскной деятельности, а также сведения в области борьбы с терроризмом:»

• о силах, средствах, об источниках, о методах, планах и результатах разведывательной, контрразведывательной и оперативно-розыскной деятельности, а также данные о финансировании этой деятельности...
• о лицах, сотрудничающих или сотрудничавших на конфиденциальной основе с органами, осуществляющими разведывательную, контрразведывательную и оперативно-розыскную деятельность...».

92. Статья 7 содержит перечень сведений, которые не подлежат отнесению к государственной тайне и засекречиванию. В частности, к ним относятся сведения:

«- о фактах нарушения прав и свобод человека и гражданина...»

• о фактах нарушения законности органами государственной власти и их должностными лицами».

93. Статья 13 устанавливает порядок рассекречивания сведений. В ней также говорится следующее:

97. После смерти заявителя Кшиштофа Яна Малевича (Krzysztof Jan Malewicz) 7 июля 2011 г. его сын, Петр Малевич (Piotr Malewicz), информировал Европейский суд о своем намерении участвовать вместо отца в рассмотрении поданной жалобы.

98. Палата Европейского суда напомнила, что в случаях, когда заявитель умирал в ходе судебного разбирательства, Европейский суд прежде всего принимал во внимание заявления наследников заявителя или близких членов семьи, выразивших желание участвовать в рассмотрении дела в Европейском суде (см. Постановление Европейского суда по делу «Карнер против Австрии» (Karner v. Austria), жалоба № 40016/98, ECHR 2003-IX, § 25, и Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Далбан против Румынии» (Dalban v. Romania), жалоба № 28114/95, ECHR 1999-VI, § 39). Поэтому Палата Европейского суда согласилась с тем, чтобы Петр Малевич участвовал в рассмотрении жалобы, поданной его покойным отцом.

99. Заявительница Галина Михалская (Halina Michalska) умерла 28 ноября 2012 г. В Письме от 30 января 2013 г. ее сын, Казимеж Рачинский (Kazimierz Raczynski), выразил намерение продолжить вместо нее участие в разбирательстве.

102. Заявители жаловались, что власти Российской Федерации не выполнили своих обязательств, установленных процессуальной составляющей статьи 2 Конвенции, которая обязывала их провести адекватное и эффективное расследование гибели их родственников. Статья 2 Конвенции предусматривает следующее:

«1. Право каждого на жизнь охраняется законом. Никто не может быть умышленно лишен жизни иначе как во исполнение смертного приговора, вынесенного судом за совершение преступления, в отношении которого законом предусмотрено такое наказание.»

2. Лишение жизни не рассматривается как нарушение настоящей статьи, когда оно является результатом абсолютно необходимого применения силы:

a) для защиты любого лица от противоправного насилия;

A. Постановление Палаты Европейского суда

103. Напоминая, что в своем решении о приемлемости от 5 июля 2011 г. Европейский суд объединил рассмотрение существа дела с рассмотрением возражения властей Российской Федерации относительно временной компетенции Европейского суда в отношении процессуальной составляющей статьи 2 Конвенции Палата Европейского суда, прежде всего, рассмотрела, следует ли поддержать или отклонить данное возражение. С этой целью Палата изучила правоприменительную практику Европейского суда и принципы, определяющие временные рамки процессуальных обязательств государств, которые были сформулированы в Постановлении Большой палаты Европейского суда по делу «Шилих против Словении» ( Šilih v. Slovenia) (от 9 апреля 2009 г., жалоба № 71463/01, § 160 - 163) и применялись в ряде дел против Румынии, Украины и Хорватии.

104. В отношении первого принципа — существование «подлинной связи» согласно первому предложению § 163 Постановления по делу «Шилих против Словении» — Палата постановила, что стандарт «подлинной связи» будет соблюден только тогда, когда промежуток времени между инициирующим событием и датой ратификации будет достаточно коротким. Кроме того, Палата отметила, что значительная часть следственных мероприятий, необходимых для соблюдения процессуального обязательства согласно статье 2 Конвенции, должна проводиться после даты ратификации. По мнению Палаты, ни одно из условий не было соблюдено в настоящем деле, в котором промежуток времени между казнью (1940 г.) и датой ратификации (5 мая 1998 г.) в абсолютном выражении являлся чрезмерно длительным, чтобы удовлетворять стандарту «подлинной связи». Палата также не смогла установить ни в материалах дела, ни в представленных сторонами аргументах никаких указаний на то, что в период после ратификации осуществлялись бы какие-либо процессуальные действия, которые были бы сопоставимы по своей значимости с действиями, осуществленными до даты ратификации.

105. Затем Палата Европейского суда перешла к изучению вопроса о том, могли ли обстоятельства дела оправдать вывод о том, что связь между инициирующим событием и датой ратификации основывалась на «необходимости обеспечить эффективную защиту гарантий и ценностей Конвенции» (§ 139), как указано в последнем предложении § 163 Постановления по делу «Шилих против Словении». Поскольку это было первое дело, в котором Европейский суд должен был дать толкование этого положения, Палата, основываясь на Постановлении по делу Брекнелла (см. Постановление Европейского суда по делу «Брекнелл против Соединенного Королевства» (Brecknell v. United Kingdom) от 27 ноября 2007 г., жалоба № 32457/04), разъяснила его следующим образом:

«...Далеко неслучайно ссылка на основополагающие ценности, закрепленные в Конвенции, указывает, что для того, чтобы такая связь была установлена, рассматриваемое событие должно быть значительнее обычного уголовного преступления и само являться отрицанием самих основ Конвенции, таким как, например, военные преступления или преступления против человечества. Хотя к таким преступлениям не применяются сроки давности, как это предусмотрено в Конвенции о неприменимости срока давности к военным преступлениям и преступлениям против человечества... это не означает, что государства постоянно обязаны расследовать их. Тем не менее процессуальное обязательство может быть возобновлено, если новая информация, проливающая свет на обстоятельства этих преступлений, становится общественным достоянием после критической даты. Новое обязательство проведения расследования, в соответствии со статьей 2 Конвенции, не может возникнуть на основании любых утверждений или заявлений. Учитывая фундаментальную важность этого положения, органы государственной власти должны реагировать на любую информацию или материалы, которые могут либо дискредитировать выводы, сделанные в ходе предыдущего расследования, либо позволить продолжить ранее начатое безрезультатное расследование... Если новый материал будет обнаружен в период после ратификации и он будет достаточно убедительным, чтобы оправдать новый этап разбирательства по делу, Европейский суд будет обладать временной юрисдикцией, чтобы удостовериться, что государство-ответчик выполнило свои процессуальные обязательства согласно статье 2 Конвенции способом, совместимым с принципами, закрепленными в его прецедентном праве» (§ 139, ссылки пропущены).

106. Применяя данные требования к настоящему делу, Палата постановила, что 1) массовое убийство польских военнопленных представителями советских секретных служб имеет признаки военного преступления, но что 2) в период после 5 мая 1998 г. не было представлено или добыто ни одного доказательства, которое по своему характеру или сути могло бы способствовать возобновлению процессуальной обязанности по проведению расследования или поднять новые или более широкие вопросы. Следовательно, Европейский суд пришел к выводу, что отсутствовали элементы, способные связать далекое прошлое с недавним периодом после ратификации, и что не было продемонстрировано наличие особых обстоятельств, подтверждающих связь между гибелью и ратификацией.

107. Учитывая данные соображения, Палата установила, что Европейский суд не обладал компетенцией ratione temporis <*> рассматривать по существу жалобу на нарушение статьи 2 Конвенции.

---

B. Доводы сторон

1. Доводы властей Российской Федерации

108. Власти Российской Федерации утверждали, что следует проводить правовое различие между двумя ситуациями: первой, в которой нарушение Конвенции произошло в период, находящийся вне временной юрисдикции Европейского суда, и второй, в которой нарушение Конвенции «юридически вообще отсутствует», поскольку в рассматриваемое время Конвенции не существовало. По мнению властей Российской Федерации, данное различие являлось принципиальным, так как только «существующее в правовом смысле» нарушение основного аспекта статьи 2 Конвенции — которое могло, тем не менее, иметь место вне временной юрисдикции Европейского суда — может повлечь за собой процессуальное обязательство государства, предусмотренное статьей 2 Конвенции и рассмотренное в совокупности со статьей 1 Конвенции. В ранее рассмотренных Европейским судом делах события, которые вызвали обязательство проведения расследования, произошли после принятия Конвенции. В настоящем деле предполагаемое нарушение материальной составляющей статьи 2 Конвенции не только не попадает в сферу временной компетенции Европейского суда, но и не существовало в правовом смысле, поскольку «Катынские события» произошли за 10 лет до принятия Конвенции 4 ноября 1950 г. и за 58 лет до ее ратификации Российской Федерацией 5 мая 1998 г. По мнению властей Российской Федерации, это препятствует рассмотрению Европейским судом вопроса о соблюдении Российской Федерацией ее процессуальных обязательств. Кроме того, власти Российской Федерации утверждали, что Европейский суд не обладал компетенцией ratione materiae, чтобы характеризовать катынский расстрел как «военное преступление» с точки зрения международного гуманитарного права.

109. Власти Российской Федерации утверждали, что не могло возникнуть никакого обязательства расследовать «Катынские события» ни в соответствии с внутригосударственным законодательством, ни в соответствии с международным гуманитарным правом, ни в соответствии с Конвенцией. На внутригосударственном уровне было проведено расследование уголовного дела, предусмотренного пунктом «б» статьи 193-17 Уголовного кодекса РСФСР 1926 года (превышение должностных полномочий, вызвавших тяжкие последствия, совершенные при отягчающих обстоятельствах), которое имело 10-летний срок исковой давности. Современный Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации предусматривает, что производство по делу прекращается по истечении срока исковой давности. Кроме того, сотрудники НКВД СССР умерли до начала уголовного расследования. Для внутригосударственного уголовного производства их смерть являлась отдельным правовым основанием, исключающим возбуждение уголовного дела против них или продолжение рассмотрения начатого дела. В международном праве смерть подозреваемых или обвиняемых также является общепризнанным основанием для отказа в возбуждении или для прекращения уголовного дела (здесь власти Российской Федерации ссылались на Решение судебной палаты Специального суда по Сьерра — Леоне по делу «Прокурор против Норман, Фофана и Кондева» (Prosecutor v. Norman, Fofana and Kondewa) от 21 мая 2007 г., SCSL-04-14-T-776, и Постановление Международного уголовного трибунала по бывшей Югославии по делу «Прокурор против Слободана Милошевича» (Prosecutor v. Slobodan Milosevic), IT-02-54, Постановление о прекращении производства от 14 марта 2006 г.). По мнению властей Российской Федерации, очевидно, что расследование уголовного дела № 159 было проведено «в нарушение уголовно-процессуальных требований, по политическим мотивам, как жест доброй воли по отношению к польским властям».

110. Что касается международного гуманитарного права, власти Российской Федерации считают, что, по крайней мере, до 1945 года не существовало никакого общеобязательного положения международного права в отношении определения военных преступлений или преступления против человечества либо в отношении привлечения к ответственности и наказания за такие преступления. Поскольку Международный военный трибунал являлся специальным трибуналом, положения его Устава, в том числе содержащиеся в нем определения преступлений, предусматривающих уголовное наказание, были ограничены судебным разбирательством над главными военными преступниками, принадлежавшими державам гитлеровской коалиции. Власти Российской Федерации пришли к выводу, что международное право в том виде, в каком оно существовало в 1940 году, не дает достаточных оснований характеризовать «Катынское дело» как военное преступление, преступление против человечества или геноцид, так как оно не было связано с главными военными преступниками, принадлежащими к странам гитлеровской коалиции, и не подпадало под юрисдикцию Нюрнбергского трибунала. Тем не менее по просьбе польских властей российские следователи изучили «версию геноцида» и пришли к выводу, что данное преступление не было совершено, поскольку подозреваемые руководствовались чисто уголовными мотивами, а не намерением уничтожить, полностью или частично, какую-либо национальную, этническую, расовую или религиозную группу (в соответствии с определением, данным в статьях 2 и 3 Конвенции, о предупреждении преступления геноцида и наказании за него от 9 декабря 1948 г.).

111. Что касается процессуального обязательства о проведении расследования, предусмотренного Конвенцией, власти Российской Федерации подтвердили, во-первых, что расследование уголовного дела № 159 проводилось по политическим мотивам как жест доброй воли и, следовательно, не может оцениваться с точки зрения процессуальных требований, предусмотренных статьей 2 Конвенции. Во-вторых, по мнению властей Российской Федерации, только те события, которые имели место после принятия Конвенции, могут инициировать какое-либо процессуальное обязательство. В-третьих, было бы неразумным ожидать от властей Российской Федерации проведения эффективного расследования через 58 лет после событий, когда свидетели уже умерли, а важнейшие документы были уничтожены. В качестве альтернативы власти Российской Федерации утверждали, что «Конвенция не налага[ла] конкретного обязательства... по обеспечению возмещения вреда или ущерба, причиненного до... ратификации» (здесь они ссылались на Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Копецки против Словакии» ( Kopecký v. Slovakia) жалоба № 44912/98, ECHR 2004-IX, § 38). Другими словами, поскольку Европейский суд не мог, в силу критерия ratione temporis, рассматривать обстоятельства смерти, не представлялось возможным установить, возникло или нет процессуальное обязательство согласно статье 2 Конвенции (здесь власти Российской Федерации ссылались на Решение Европейского суда по делу «Холодовы против Российской Федерации» (Kholodovy v. Russia) от 14 сентября 2006 г., жалоба № 30651/05, и Решение Европейского суда по делу «Молдован и другие против Румынии» (Moldovan and Others v. Romania) от 13 марта 2001 г., жалобы № 41138/98 и 64320/01).

112. Что касается отделимости процессуального обязательства, власти Российской Федерации отметили, что не каждая смерть влечет за собой процессуальное обязательство и что, прежде всего, Европейский суд обязан был рассмотреть вопрос, были ли обстоятельства смерти таковы, чтобы вызвать обязательство. Однако в случае, если смерть произошла до даты ратификации, Европейский суд не будет обладать временной юрисдикцией для проведения подобного анализа. Кроме того, принцип отделимости должен быть сопряжен с определенными ограничениями, чтобы избежать непредвиденного расширения юрисдикции Европейского суда и сферы действия Конвенции. Во-первых, промежуток времени должен быть достаточно коротким, не таким, как в данном деле. Во-вторых, значительная часть следственных действий должна быть проведена после даты ратификации. Данное условие также не было выполнено в настоящем деле. В заключение, принимая во внимание необходимость обеспечения реальной эффективной защиты основополагающих ценностей Конвенции, власти Российской Федерации признали, что рассматриваемое событие должно быть более масштабным, чем обычное преступление, предусматривающее уголовное наказание. Тем не менее, что касается дела, связанного с «Катынскими событиями», Европейский суд не обладает ни компетенцией ratione temporis, ни компетенцией ratione materiae, чтобы оценивать дело с точки зрения международного гуманитарного права.

2. Заявители

114. Заявители признали, что Катынская трагедия, произошедшая в 1940 году, являлась преступлением, выходящим за временные рамки действия Конвенции, и что Европейский суд не обладал компетенцией ratione temporis, чтобы рассматривать материально-правовую составляющую статьи 2 Конвенции. Тем не менее, по их мнению, Европейский суд должен обладать временной юрисдикцией, чтобы рассмотреть вопрос о том, выполнили ли власти Российской Федерации свое процессуальное обязательство, предусмотренное статьей 2 Конвенции, которое являлось отдельным и независимым обязательством, способным связать государство, даже когда рассматриваемая смерть произошла до даты ратификации.

115. Заявители считали, что подлинная связь, необходимая для установления временной компетенции Европейского суда, должна основываться в первую очередь на «необходимости обеспечить реальную и эффективную защиту гарантий и основополагающих ценностей Конвенции» (заявители ссылались на упоминавшееся выше Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Шилих против Словении», § 163, in fine <*>). Выражение «основополагающие ценности Конвенции» ранее употреблялось Европейским судом в его выводе о том, что конкретные случаи разжигания ненависти, такие как отрицание Холокоста или оправдание военных преступлений, несовместимы с ценностями, закрепленными в Конвенции (здесь они ссылались на Решение Европейского суда по делу «Гароди против Франции» (Garaudy v. France) жалоба № 65831/01, ECHR 2003-IX (извлечения), Решение Европейского суда по делу «Вицш против Германии» (Witzsch v. Germany) от 13 декабря 2005 г., жалоба № 7485/03, и Постановление Европейского суда по делу «Орбан и другие против Франции» (Orban and Others v. France) от 15 января 2009 г., жалоба № 20985/05, § 35). Поскольку отрицание реальности преступления, определенного международным правом, было признано противоречащим основополагающим ценностям Конвенции, с тем большим основанием этот принцип должен применяться к действиям, которые подрывают саму суть справедливости и всеобщего мира, фундаментальных ценностей, закрепленных в Конвенции, как подчеркнуто в преамбуле к Конвенции. По утверждению заявителей, упоминание об основополагающих ценностях в § 163 Постановления Большой палаты Европейского суда по делу «Шилих против Словении» указывало на то, что имели место примеры неких действий, нарушивших саму основу системы Конвенции, характер, важность и значимость которых должны наделить Европейский суд компетенцией ratione temporis, чтобы рассмотреть вопрос об обязательстве государства провести эффективное расследование.

---

<*> In fine (лат.) — в конце (прим. перев.).

116. Заявители настаивали на том, что Катынские события являются преступлением согласно международному праву. Польские военнослужащие, взятые в плен Красной армией, имели право на полную защиту, гарантируемую военнопленным, в том числе защиту от актов насилия и жестокого обращения, предусмотренную положениями IV Гаагской конвенцией 1907 года и Женевской конвенцией 1929 года. Расстрел польских военнопленных в 1940 году был противоправным актом, который нарушил статью 4, пункт «в» статьи 23 и статью 50 IV Гаагской Конвенции и статьи 2, 46, 61 и 63 Женевской Конвенции. Даже несмотря на то, что СССР не являлся участником Конвенции, он обязан был уважать общеобязательные принципы обычного международного права, которое было кодифицировано в указанных Конвенциях. О том, что СССР признал это обязательство юридически обязательным, свидетельствует тот факт, что на Нюрнбергском процессе советский прокурор пытался обвинить нацистских лидеров в убийствах польских военнопленных. Убийство польских военнопленных являлось военным преступлением по смыслу пункта «b» статьи 6 Нюрнбергского устава, а расстрел гражданских лиц — преступлением против человечества, как оно определено в пункте «c» статьи 6 Нюрнбергского устава. Определение Катынской трагедии в качестве военного преступления, как оно предусмотрено Нюрнбергским трибуналом, должно было быть объективным и не зависеть от того, кто в действительности совершил данное злодеяние. Более того, уничтожение военнопленных представляло собой и рассматривалось международным сообществом как военное преступление, и этот факт убедительно подтверждается многочисленными примерами из прецедентного права послевоенных трибуналов над военными преступниками. Поскольку Катынская трагедия является преступлением в соответствии с международным правом, к ней не применялся и не применяется срок давности, и сопутствующее обязательство расследовать данное преступление сохранилось до настоящего времени.

117. Заявители также ссылались на два фактора, которые подтверждали тезис о компетенции Европейского суда принимать решения относительно выполнения Российской Федерацией процессуальной обязанности, предусмотренной статьей 2 Конвенции. Во-первых, Совет Европы и Конвенция возникли как демократическая, политическая и правовая альтернативы массовым нарушениям, связанным с унижением человеческого достоинства, совершенным двумя тоталитарными режимами — нацизмом и сталинизмом. Преступление в Катыни было совершено тоталитарным режимом, чьи цели и ценности радикально отличаются от целей Конвенции. Для реальной и эффективной защиты Конвенции настоящие Договаривающиеся Стороны обязаны были провести эффективные расследования преступлений, совершенных тоталитарным режимом. Во-вторых, эффективное расследование катынского преступления является необходимым условием для «реабилитации» погибших как жертв политических репрессий, а также для повышения осведомленности общественности о преступлениях тоталитарного режима.

118. Кроме того, заявители полагали, что даже в рамках «нового материального теста», который был разработан и применен в Постановлении Палаты, Европейский суд может обладать компетенцией рассматривать вопрос о соблюдении Российской Федерацией процессуального обязательства, предусмотренного статьей 2 Конвенции, предполагая, что необходимое новое условие не ограничивается важными новыми доказательствами, ставшими известными в период после ратификации, но и включает в себя новые и достаточно важные процессуальные факты. Указанный тест должен также включать в себя случаи, когда внутригосударственные органы воздержались от сбора новых доказательств или когда они пришли к заключению, которое резко противоречило предыдущим выводам или историческим фактам. Хотя решение о прекращении расследования как таковое не являлось новым материалом для расследования, оно может представлять собой новый процессуальный факт в контексте статьи 2 Конвенции, тем более, что оно отметило резкий поворот в ходе расследования. Более того, когда значительная часть материалов уголовного дела была засекречена и такой же статус был присвоен окончательному постановлению в расследовании, существовали веские причины полагать, что внезапное и радикальное изменение в ходе расследования произошло на основании соответствующих новых выводов.

3. Доводы властей Польши

120. Власти Польши утверждали, что при интерпретации слов «оговорка при специальных обстоятельствах» в последнем предложении § 163 Постановления Большой палаты Европейского суда по делу «Шилих против Словении» следует принимать во внимание особый характер совершенных деяний, которые согласно международному праву являлись военными преступлениями. Кроме того, Европейский суд должен учитывать следующие факторы: 1) до 1990 года расследование Катынского преступления было невозможно по политическим причинам, 2) расследование проводилось в течение шести лет после ратификации Конвенции Российской Федерацией, 3) существовало значительное количество лиц, заинтересованных в выяснении обстоятельств массового убийства, 4) было еще достаточно возможностей для продолжения расследования.

121. Польские власти также утверждали, что в период с 1998 по 2004 год органы прокуратуры Российской Федерации, действуя в рамках расследования Катынского дела, осуществили ряд процессуальных действий, в результате которых были получены новые свидетельства, которые, возможно, могли бы «возобновить» процессуальные обязательства, предусмотренные статьей 2 Конвенции. К ним относятся: 1) обмен письмами в 2002 году между российскими и украинскими органами прокуратуры по вопросу о Катынском преступлении, 2) отправка более 3000 запросов в российские центры персональных данных о предоставлении информации о судьбе польских граждан, чьи имена упоминались в «Украинском Катынском списке», 3) двусторонние польско-российские консультации, 4) подача более 90 запросов от родственников жертв Катыни, 5) составление двух экспертных заключений по правовой характеристике Катынского преступления, 6) решение о засекречивании материалов дела.

4. Третьи стороны

a) Открытое общество «Правовая инициатива»

123. Представители открытого общества «Правовая инициатива» утверждали, что государства обязаны, в соответствии с Конвенцией и обычным международным правом, расследовать военные преступления и преступления против человечества так долго, как это практически возможно. Это обязательство следует из запрета на применение срока давности к таким преступлениям, и оно не подлежит никакой временной квалификации. Следует признать, что проведение эффективных расследований с течением времени становится более сложным, однако существующая практика внутригосударственных и международных судов по провозглашению юрисдикции в отношении нарушений, совершенных в прошлом, показала, что успешные судебные преследования были возможны даже спустя несколько десятилетий после произошедших событий. Третья сторона сослалась на Постановления Европейского суда по делам Брекнелла и Варнавы и на судебную практику Межамериканского суда по правам человека в делах «Хелиодоро Португал против Панамы» (Heliodoro Portugal v. Panama) (Постановление от 12 августа 2008 г.) и «Гомес Лунд против Бразилии» (Gomes Lund v. Brazil) (Постановление от 24 ноября 2010 г.). Третья сторона утверждала, что эффективное расследование преступлений, совершенных во время Второй мировой войны, было еще возможно после 1998 года. Она приводила примеры расследований совершенных нацистами преступлений, проводившихся в Германии, Венгрии, Италии и Польше, некоторые из которых привели к успешному уголовному преследованию, несмотря на возраст подсудимых. Кроме того, в 2012 году британский суд удовлетворил гражданский иск против британского правительства о возмещении ущерба в связи с предполагаемыми пытками во время кенийского восстания, которое произошло в период с 1952 по 1961 год.

124. Третья сторона также утверждала, что право на установление истины, рассматриваемое в его особом ракурсе, предполагало доступ к результатам расследований, а также к архивным и открытым следственным материалам. Данное раскрытие информации было важно для предупреждения нарушений, борьбы с безнаказанностью и поддержания веры общества в верховенство закона (здесь они ссылались на Постановление Европейского суда по делу «Келли и другие против Соединенного Королевства» (Kelly and Others v. United Kingdom) от 4 мая 2001 г., жалоба № 30054/96, § 118). В случаях, когда дело касается права на установление истины, засекречивание информации, касающейся нарушений прав человека, допустимо только в исключительных случаях, после демонстрации насущного государственного интереса, под независимым судебным контролем и в течение ограниченного периода времени при условии отсутствия менее ограничивающих альтернатив. Третья сторона представила результаты исследования права на информацию в 93 государствах, из которых следует, что в 44 из указанных государств явно требуется раскрытие информации, если общественный интерес в раскрытии сведений перевешивает заинтересованность в сохранении тайны. Объективная реконструкция правды о нарушениях, совершенных в прошлом, необходима для того, чтобы народы узнали свою историю и приняли меры по предотвращению будущих преступлений (Комиссия по правам человека ООН (UNCHR), Обновленный свод принципов защиты и поощрения прав человека посредством борьбы с безнаказанностью, Резолюция от 8 февраля 2005 г., № 2005/81, принципы 2 и 3).

b) «Международная амнистия»

125. Представители организации «Международная амнистия» утверждали, что обязательство по расследованию военных преступлений и преступлений против человечества распространяется на такие преступления, которые были совершены до разработки и вступления в силу Конвенции. Убийство и жестокое обращение с военнопленными и гражданскими лицами были запрещены в соответствии с обычным международным правом в 1939 году, и государства обязаны расследовать и преследовать в судебном порядке за военные преступления до 1939 года, без срока давности (здесь они ссылались на Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Кононов против Латвии» (Kononov v. Latvia), жалоба № 36376/04, ECHR 2010, § 186 и 232, и на Решения Межамериканского суда по правам человека по делу «Веласкес-Родригес против Гондураса» (Velasquez-Rodriguez v. Honduras) от 29 июля 1988 г., § 174, а также по делу «Гомес Лунд против Бразилии» (Gomes Lund v. Brazil) от 24 ноября 2010 г., § 108). Третья сторона подчеркнула, что Межамериканский суд неоднократно устанавливал нарушение со стороны государства-ответчика обязательства по расследованию, преследованию и наказанию за действия, которые имели место до ратификации Американской конвенции по правам человека (здесь они ссылались на упоминавшееся выше Решение по делу «Гомес Лунд против Бразилии», а также Решение по делу «Алмонасид Арельяно против Чили» (Almonacid Arellano v. Chile) от 26 сентября 2006 г., § 151). Третья сторона отметила, что с течением времени обязанность государства проводить расследование и предоставлять потерпевшим соответствующие и эффективные средства правовой защиты остается неизменной. Право потерпевшего на эффективное участие в правосудии включает право быть выслушанным и право на полное возмещение, к которому относятся возврат имущества, возмещение ущерба, восстановление в правах, выполнение обязательств и гарантии неповторения (была сделана ссылка на упоминавшееся выше Решение Межамериканского суда по делу «Гомес Лунд против Бразилии», § 261 — 277, 262 и 297). В заключение третья сторона заявила, снова со ссылкой на упоминавшееся выше Решение по делу «Гомес Лунд против Бразилии» (§ 241 — 242), что неспособность провести эффективное расследование негативно влияет на право членов семьи на гуманное обращение.

1. Общие принципы

128. Европейский суд напоминает, что положения Конвенции не обязывают Договаривающуюся Сторону в отношении какого-либо действия или факта, которые имели место, либо какой-то ситуации, которая произошла до даты принятия Конвенции этой стороной («критическая дата»). Данный принцип установлен на основе прецедентной практики Европейского суда, опирающейся на общую норму международного права, закрепленную в статье 28 Венской конвенции о праве международных договоров от 23 мая 1969 г. (см. Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Варнава и другие против Турции» (Varnava and Others v. Turkey), жалобы № 16064/90, 16065/90, 16066/90, 16068/90, 16069/90,16070/90, 16071/90, 16072/90, и 16073/90, ECHR 2009, § 130, Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Шилих против Словении» ( Šilih v. Slovenia) от 9 апреля 2009 г., жалоба № 71463/01, § 140, и Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Блешич против Хорватии» ( Bleèiæ v. Croatia), жалоба № 59532/00, ECHR 2006-III, § 70).

129. В случае, когда действие, бездействие или решение, предположительно нарушившие Конвенцию, имели место до вступления ее в силу, а производство по вопросу получения компенсации за это деяние было возбуждено или продолжено после вступления в силу Конвенции, данные разбирательства не могут рассматриваться как часть фактов, образующих предполагаемое нарушение, и не относят дело под временную юрисдикцию Европейского суда (см. упоминавшиеся выше Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Варнава и другие против Турции», § 130, и Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Блешич против Хорватии», § 77 - 79).

130. Хотя это и правда, что после «критической даты» все действия или бездействие государства должны подпадать под действие Конвенции, Конвенция не налагает никаких конкретных обязательств на Договаривающиеся Государства, касающиеся предоставления возмещения вреда или ущерба, причиненных до этой даты (см. Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Копецкий против Словакии» (Kopecky v. Slovakia), жалоба № 44912/98, ECHR 2004-IX, § 38). Таким образом, в целях установления временной юрисдикции Европейского суда в каждом конкретном деле важно определить точное время предполагаемого вмешательства. При этом Европейский суд обязан принять во внимание как факты, которые обжалует заявитель, так и пределы действия права Конвенции, которое было предположительно нарушено (см. упоминавшиеся выше Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Варнава и другие против Турции», § 131, и Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Блешич против Хорватии», § 72 и 81 - 82).

131. Европейским судом был рассмотрен ряд дел, когда факты, касающиеся материальной составляющей статей 2 или 3 Конвенции, находились вне временной компетенции Европейского суда, в то время как факты, касающиеся процессуальной составляющей, то есть последующие разбирательства, по крайней мере, частично, находились в пределах компетенции Европейского суда (краткое изложение прецедентного права см. в упоминавшемся выше Постановлении Большой палаты Европейского суда по делу «Шилих против Словении», § 148 - 150).

132. Европейский суд пришел к заключению, что процессуальное обязательство по проведению эффективного расследования, в соответствии со статьей 2 Конвенции, превратилось в независимую и самостоятельную обязанность. Хотя оно основывается на фактах, относящихся к материальной составляющей статьи 2 Конвенции, оно может рассматриваться как отделимое обязательство, следующее из статьи 2 Конвенции, которое может налагаться на государство даже в случае, когда смерть произошла до «критической даты» (см. упоминавшиеся выше Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Варнава и другие против Турции», § 138, и Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Шилих против Словении», § 159).

133. Однако, принимая во внимание принцип правовой определенности, временная юрисдикция Европейского суда в отношении соблюдения процессуального обязательства, закрепленного статьей 2 Конвенции, в отношении смерти, произошедшей до «критической даты», не является неограниченной (см. упоминавшееся выше Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Шилих против Словении», § 161). В Постановлении по делу «Шилих против Словении» Европейский суд определил пределы своей временной юрисдикции следующим образом:

«...162. Во-первых, очевидно, что в случае, если смерть произошла до „критической даты“, только процессуальные действия и/или бездействие, имевшие место после этой даты, могут подпадать под временную юрисдикцию Европейского суда.»

163. Во-вторых, для возникновения процессуальных обязательств, налагаемых статьей 2 Конвенции, должна существовать подлинная связь между смертью и вступлением в силу Конвенции в отношении государства-ответчика.

Таким образом, значительная часть процессуальных шагов, предписанных данным положением — которые включают в себя не только эффективное расследование по факту смерти соответствующего лица, но и возбуждение соответствующего разбирательства с целью определения причины смерти и привлечения виновных к ответственности, — проводились или должны были проводиться после «критической даты».

Тем не менее Европейский суд не исключает, что при определенных обстоятельствах связь может также основываться на необходимости обеспечения того, чтобы гарантии и основополагающие ценности Конвенции были реально и эффективно защищены...».

134. В упоминавшемся выше деле «Варнава и другие против Турции» Европейский суд указал, что необходимо провести важное различие между обязательствами расследовать подозрительную смерть и обязательством расследовать подозрительное исчезновение:

«...148. ...Исчезновение — это особое явление, характеризующееся длящейся ситуацией постоянной неопределенности и бесконтрольности, в которой существует нехватка информации или даже постоянное сокрытие или запутывание произошедших событий... Данная ситуация часто становится растянутой во времени, причиняя страдания родственникам жертвы. Следовательно, нельзя сказать, что исчезновение — это просто условие, связанное с последующим отказом выяснения местонахождения и судьбы пропавшего без вести лица, приводит к длящейся ситуации. Таким образом, процессуальное обязательство потенциально будет существовать до тех пор, пока не будет установлена судьба без вести пропавшего лица; продолжающаяся неспособность обеспечить необходимое расследование будет рассматриваться в качестве длящегося нарушения... То же самое верно и для ситуации, даже когда со временем может предполагаться смерть лица».

2. Новейшее прецедентное право

136. После вынесения судебного Постановления по делу «Шилих против Словении» принципы, регулирующие временную юрисдикцию Европейского суда применительно к «отделяемому» обязательству по расследованию смерти человека, следующему из статьи 2 Конвенции, применялись во многих делах.

137. Самая большая группа таких дел состоит из жалоб, поданных против Румынии в связи с предполагаемым неэффективным расследованием смерти протестовавших во время румынской революции в декабре 1989 года, в которых Европейский суд установил, что он обладал юрисдикцией в связи с тем фактом, что на момент вступления Конвенции в силу в Румынии прокуратура все еще осуществляла производство по делам (см. Постановление Европейского суда по делу «Ассоциация „21 декабря 1989 г.“ и другие против Румынии» (Association «21 December 1989» and Others v. Romania) от 24 мая 2011 г., жалобы № 33810/07 и 18817/08, Постановление Европейского суда по делу «Пастор и Тиклет против Румынии» (Pastor and Þiclete v. Romania) от 19 апреля 2011 г., жалобы № 30911/06 и 40967/06, Постановление Европейского суда по делу «Лэпушан и другие против Румынии» ( Lãpuºan and Others v. Romania) от 8 марта 2011 г., жалобы № 29007/06, 30552/06, 31323/06, 31920/06, 34485/06, 38960/06, 38996/06, 39027/06 и 39067/06, Постановление Европейского суда по делу «Шандру и другие против Румынии» ( ªandru and Others v. Romania) от 8 декабря 2009 г., жалоба № 22465/03, и Постановление Европейского суда по делу «Агаше и другие против Румынии» (Agache and Others v. Romania) от 20 октября 2009 г., жалоба № 2712/02). Подобные решения были приняты по двум последующим делам, которые касались инцидентов с применением насилия, произошедших в июне 1990 года (см. Постановление Европейского суда по делу «Мокану и другие против Румынии» (Mocanu and Others v. Romania) от 13 ноября 2012 г., жалобы № 10865/09, 45886/07 и 32431/08) и в сентябре 1991 года (см. Постановление Европейского суда по делу «Крейнишеану и Фрумушану против Румынии ( Crãiniceanu and Frumuºanu v. Romania) от 24 апреля 2012 г., жалоба № 12442/04).»

138. За исключением дела «Туна против Турции», в котором рассматривалась смерть во время содержания под стражей в отделении полиции, произошедшая примерно за семь лет до признания Турцией права на подачу индивидуальной жалобы (см. Постановление Европейского суда по делу «Туна против Турции» (Tuna v. Turkey) от 19 января 2010 г., жалоба № 22339/03, § 57 — 63), в остальных недавних делах рассматриваемые случаи смерти, как утверждалось, не являлись следствием каких-либо действий со стороны государственных служащих и произошли в период от года до четырех лет до даты вступления в силу Конвенции, при этом значительная часть разбирательств была проведена после этой даты (см. Постановление Европейского суда по делу «Кудра против Хорватии» (Kudra v. Croatia) от 18 декабря 2012 г., жалоба № 13904/07, § 110 — 112: четыре года, случайная смерть в результате несчастного случая из-за небрежности частной компании; Постановление Европейского суда по делу «Игорь Шевченко против Украины» (Igor Shevchenko v. Ukraine) от 12 января 2012 г., жалоба № 22737/04, § 45 — 48): три года, дорожно-транспортное происшествие; Постановление Европейского суда по делу «Байич против Хорватии» ( Bajiæ v. Croatia) от 13 ноября 2013 г., жалоба № 41108/10, § 62: четыре года, медицинская халатность; Постановление Европейского суда по делу «Димови против Болгарии (Dimovi v. Bulgaria) от 6 ноября 2012 г., жалоба № 52744/07, § 36 — 45: три года, смерть в результате пожара; Постановление Европейского суда по делу „Велчеа и Мазэре против Румынии“ (Velcea and Mazãre v. Romania) от 1 декабря 2009 г., жалоба № 64301/01, § 85 — 88: один год, семейная ссора; Постановление Европейского суда по делу „Труфин против Румынии“ (Trufin v. Romania) от 20 октября 2009 г., жалоба № 3990/04, § 32 — 34: два года, убийство; Постановление Европейского суда по делу „Любовь Ефименко против Украины“ (Lyubov Efimenko v. Ukraine) от 25 ноября 2010 г., жалоба № 5726/01, § 65: четыре года, ограбление и убийство). В двух случаях факт того, что родственники заявителей лишились жизни от рук боевиков или представителей военизированных формирований, за семь и шесть лет до „критической“ даты соответственно, не лишил Европейский суд юрисдикции для рассмотрения жалобы по существу, в соответствии с процессуальной составляющей статьи 2 Конвенции (см. Постановление Европейского суда по делу „Пачаджы и другие против Турции“ ( Paçacý and Others v. Turkey) от 8 ноября 2011 г., жалоба № 3064/07, § 64 — 66, и Постановление Европейского суда по делу „Юларич против Хорватии“ ( Julariæ v. Croatia) от 20 января 2011 г., жалоба № 20106/06, § 38 и 45 — 46). Тринадцатилетний период времени, отделявший смерть сына заявителя в драке от даты вступления в силу Конвенции в Сербии, не рассматривался как превосходящий по важности процессуальные действия, которые были реализованы после „критической“ даты (см. Постановление Европейского суда по делу „Младенович против Сербии“ ( Mladenoviæ v. Serbia) от 22 мая 2012 г., жалоба № 1099/08, § 38 — 40).»

3. Уточнение критериев в деле «Шилих против Словении»

140. Несмотря на постоянно растущее количество постановлений, в которых Европейский суд определяет свою компетенцию ratione temporis, ссылаясь на критерии, принятые в деле «Шилих против Словении», их применение на практике иногда приводит к неопределенности, поэтому применение указанных принципов желательно разъяснить.

141. Критерии, изложенные в Постановлении Европейского суда по делу «Шилих против Словении» (приведенные выше в § 133 настоящего Постановления), могут быть кратко сформулированы следующим образом. Во-первых, в случае, если смерть произошла до «критической» даты, временная юрисдикция Европейского суда распространяется на процессуальные действия или бездействие, которые имели место в период после этой даты. Во-вторых, процессуальное обязательство вступит в силу только в случае, если существует «подлинная связь» между смертью как инициирующим событием и вступлением в силу Конвенции. В-третьих, связь, которая не является подлинной, тем не менее может быть достаточной для установления юрисдикции Европейского суда, если это является необходимым, чтобы гарантии и основные ценности, закрепленные в Конвенции, были защищены реально и эффективно. Европейский суд рассмотрит каждый из этих критериев поочередно.

a) Процессуальные действия и бездействие в период после вступления в силу Конвенции

142. Прежде всего Европейский суд напоминает, что процессуальное обязательство о проведении расследования в соответствии со статьей 2 Конвенции не является процедурой по возмещению ущерба в отношении предполагаемого нарушения права на жизнь, которое могло произойти до критической даты. Предполагаемое нарушение процессуального обязательства заключается в отсутствии эффективного расследования, процессуальное обязательство имеет свою собственную область применения и работает независимо от материальной составляющей статьи 2 Конвенции (см. упоминавшиеся выше Постановление Европейского суда по делу «Варнава и другие против Турции», § 136, и Постановление Европейского суда по делу «Шилих против Словении», § 159). Следовательно, временная юрисдикция Европейского суда распространяется на те процессуальные действия или бездействие, которые происходили или должны были происходить в период после принятия Конвенции государством-ответчиком.

143. Также Европейский суд считает, что ссылку на «процессуальные действия» следует трактовать в смысле, содержащемся в процессуальном обязательстве, предусмотренном статьей 2 Конвенции, или, в зависимости от обстоятельств дела, статьей 3 Конвенции, а именно как действия, совершенные в рамках уголовного, гражданского, административного или дисциплинарного разбирательства, которые могут привести к установлению и наказанию виновных лиц или к присуждению компенсаций потерпевшей стороне (см. Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Лабита против Италии» (Labita v. Italy), жалоба № 26772/95, ECHR 2000-IV, § 131, и Постановление Европейского суда по делу «Макканн и другие против Соединенного Королевства» (McCann and Others v. United Kingdom) от 27 сентября 1995 г., Series A, № 324, § 161). Данное определение исключает другие типы дознания, которые могут проводиться для других целей, таких как установление исторической правды.

144. Термин «бездействие» относится к ситуации, когда не проводилось никакого расследования или предпринимались незначительные процессуальные действия, в то время как утверждается, что эффективное расследование должно было быть проведено. Такое обязательство со стороны властей осуществлять следственные действия может возникнуть, если появляются правдоподобные, заслуживающие доверия заявления, доказательства или информация, которые имеют отношение к установлению виновных лиц и возможному привлечению их к уголовной ответственности или их наказанию (см. Решение Европейского суда по делу «Гутьерез Дорадо и Дорадо Ортиз против Испании» (Gutierrez Dorado and Dorado Ortiz v. Spain) от 27 марта 2012 г., жалоба № 30141/09, § 39 — 41, Решение Европейского суда по делу «Чакир и другие против Кипра» (Cakir and Others v. Cyprus) от 29 апреля 2010 г., жалоба № 7864/06, и Постановление Европейского суда по делу «Брекнелл против Соединенного Королевства» (Brecknell v. United Kingdom) от 27 ноября 2007 г., жалоба № 32457/04, § 66 - 72). Если новые материалы появились после вступления в силу Конвенции и они были достаточно весомыми и убедительными, чтобы оправдать новый виток разбирательства, Европейский суд должен убедиться в том, что государство-ответчик выполнило свое процессуальное обязательство в соответствии со статьей 2 Конвенции способом, совместимым с принципами, провозглашенными в его прецедентном праве. Однако, если инициирующее событие лежит вне юрисдикции Европейского суда ratione temporis, выявление новых материалов после критической даты может привести к возобновлению обязательства в отношении расследования только в том случае, если были удовлетворены требования либо «подлинной связи», либо «ценностей Конвенции», которые обсуждаются ниже.

b) Требование «подлинной связи»

145. Первое предложение § 163 Постановления Европейского суда по делу «Шилих против Словении» гласит, что наличие «подлинной связи» между инициирующим событием и вступлением в силу Конвенции в отношении государства-ответчика является обязательным условием для возникновения процессуального обязательства на основании статьи 2 Конвенции.

146. Европейский суд считает, что фактор времени является первым и наиболее важным показателем «подлинности» связи. Как Европейский суд уже отмечал в постановлении Палаты, промежуток времени между инициирующим событием и критической датой должен быть достаточно коротким, чтобы удовлетворять требованию «подлинной связи». Хотя не существует очевидных правовых критериев, определяющих четкий предел указанного срока, он не должен превышать 10 лет (см. по аналогии упоминавшееся выше Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Варнава и другие против Турции», § 166, и Постановление Европейского суда по делу «Эр и другие против Турции» (Er and Others v. Turkey), жалоба № 23016/04, ECHR 2012, § 59 — 60 (извлечения)). Даже если в исключительных обстоятельствах продление рассматриваемого срока может быть оправдано, оно может осуществляться только в случае удовлетворения требований «ценностей Конвенции».

147. Вместе с тем продолжительность периода между инициирующим событием и критической датой сама по себе не имеет решающего значения для определения «подлинности связи». Во втором предложении § 163 Постановления Большой палаты Европейского суда по делу «Шилих против Словении» говорится, что связь будет установлена, если большая часть расследования факта смерти осуществлялась или должна была осуществляться в период после вступления в силу Конвенции. Это включает в себя проведение следственных действий для определения причины смерти и привлечение виновных лиц к ответственности, а также проведение значительной части процессуальных мероприятий, которые стали решающими для хода расследования. Это следует из принципа, что юрисдикция Европейского суда распространяется только на процессуальные действия или бездействие, которые имели место после вступления в силу Конвенции. Однако если большая часть разбирательства или наиболее важные процессуальные действия произошли до вступления в силу Конвенции, это может окончательно лишить Европейский суд возможности провести общую оценку эффективности расследования с точки зрения процессуальных требований статьи 2 Конвенции.

148. Принимая во внимание вышеизложенное, Европейский суд считает, что для установления «подлинной связи» должны быть удовлетворены оба критерия: период времени между смертью как инициирующим событием и вступлением в силу Конвенции должен быть достаточно коротким, и большая часть расследования должна быть проведена после вступления в силу Конвенции.

c) Требование «ценностей Конвенции»

149. Далее Европейский суд признал, что могут существовать особые ситуации, которые не удовлетворяют требованию «подлинной связи», описанному выше, но в которых необходимость обеспечить реальную и эффективную защиту гарантий и основополагающих ценностей Конвенции будет являться достаточным основанием для признания существования связи. Последнее предложение § 163 Постановления Большой палаты Европейского суда по делу «Шилих против Словении» не исключает такой возможности, которая является исключением из общего требования «подлинной связи». Во всех приведенных выше делах Европейский суд признал существование «подлинной связи», поскольку промежуток времени между смертью и критической датой был достаточно коротким и значительная часть разбирательства проводилась после критической даты. Учитывая вышеизложенное, настоящее дело является первым, которое, возможно, подпадает в другую, исключительную категорию. Следовательно, Европейский суд обязан уточнить критерии для применения требования «ценностей Конвенции».

150. Как и Палата Секции Суда, Большая палата Европейского суда считает, что ссылка на основополагающие ценности Конвенции предполагает, что существование связи может быть установлено, если инициирующее событие было более масштабным, чем обычное преступление, предусматривающее уголовную ответственность, и заключалось в отрицании самих основ Конвенции. Это касается серьезных преступлений, предусмотренных международным правом, таких как военные преступления, геноцид и преступления против человечества согласно их определениям, приведенным в соответствующих международных документах.

4. Применение вышеуказанных принципов в настоящем деле

152. Возвращаясь к неоспоримым фактам настоящего дела, Европейский суд напоминает, что родственники заявителей являлись военнослужащими польской армии, которые были взяты в плен в начале вторжения советских войск на территорию Восточной Польши в сентябре 1939 года. В течение следующих месяцев они содержались в лагерях НКВД в западной части СССР, в городах Козельск и Старобельск, деревне Осташково.

153. 5 марта 1940 г., руководствуясь предложением главы НКВД, члены Политбюро Центрального Комитета Коммунистической партии СССР одобрили казнь польских военнопленных без суда, которую должны были осуществить сотрудники НКВД. Пленные были убиты и похоронены в братских могилах в разные дни в апреле и мае 1940 года. Списки военнопленных, подлежащих расстрелу, были составлены на основании «эшелонных списков» НКВД, в которых, среди прочего, содержались имена членов семей заявителей.

154. Останки трех членов семей заявителей были обнаружены в ходе эксгумации в 1943 году, останки других не были найдены или опознаны. Европейский суд повторяет, что по многим делам он признавал, что пропавшее без вести лицо может быть признано умершим. Как правило, этот факт устанавливается в ответ на заявление государства-ответчика о том, что человек еще жив или не доказано, что он погиб от действий со стороны представителей органов государственной власти. Такое установление факта смерти не является автоматическим и делается только на основании рассмотрения обстоятельств дела, в которых существенную роль играет время, когда человека видели живым или слышали о нем (см. Постановление Европейского суда по делу «Аслаханова и другие против Российской Федерации» (Aslakhanova and Others v. Russia) от 18 декабря 2012 г., жалобы № 2944/06, 8300/07, 50184/07, 332/08 и 42509/10, § 100, упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Варнава и другие против Турции», § 143, и Постановление Европейского суда по делу «Вагапова и Зубайраев против Российской Федерации» (Vagapova and Zubirayev v. Russia) от 26 февраля 2009 г., жалоба № 21080/05, § 85, 86). Европейский суд установил факт смерти при отсутствии достоверных сведений о пропавших без вести лицах в течение периода времени от четырех с половиной лет (см. Постановление Европейского суда по делу «Имакаева против Российской Федерации» (Imakayeva v. Russia), жалоба № 7615/02, ECHR 2006-XIII, § 155 (извлечения)) до более чем 10 лет (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Аслаханова и другие против Российской Федерации», § 103, 115).

155. Очевидно — и «эшелонные списки» НКВД это подтверждают — что в конце 1939 года и в начале 1940 года родственники заявителей находились в заключении на территории СССР под полным и исключительным контролем советских властей. В решении Политбюро от 5 марта 1940 г. говорилось, что все польские военнопленные, содержащиеся в лагерях НКВД, без исключения должны быть казнены без суда, что и было сделано сотрудниками НКВД в последующие месяцы. Массовые захоронения заключенных в форме польской армии были обнаружены в Катынском лесу уже в 1943 году, после захвата территории нацистами. В записке, написанной в 1959 году главой КГБ, преемника НКВД, признается тот факт, что в общей сложности более 21000 польских военнопленных были расстреляны сотрудниками НКВД. Семьи перестали получать письма от заключенных в 1940 году и не получали от них никаких известий на протяжении всех этих лет, то есть в течение более 70 лет.

156. Принимая во внимание эти факты, Европейский суд приходит к выводу, что члены семей заявителей, которые попали в плен в 1939 году, должны быть признаны казненными советскими властями в 1940 году.

157. Российская Федерация ратифицировала Конвенцию 5 мая 1998 г., то есть через 58 лет после казни родственников заявителей. Большая палата Европейского суда поддерживает заключение Палаты Секции Суда, что период времени между смертью и критической датой не только во много раз превысил срок, который инициировал процедурное обязательство в соответствии со статьей 2 Конвенции во всех предыдущих делах, но и являлся слишком длительным в абсолютном выражении для того, чтобы установить «подлинную связь» между смертью родственников заявителей и вступлением в силу Конвенции в отношении Российской Федерации.

158. Расследование по выяснению происхождения массовых захоронений началось в 1990 году и было официально прекращено в сентябре 2004 года. Хотя власти Российской Федерации утверждали, что первоначальное решение об инициировании разбирательств было неправомерным, это производство могло способствовать, по крайней мере теоретически, установлению и наказанию виновных лиц. Следовательно, указанные процессуальные действия попадали под определение «процессуальных действий и бездействия» в целях статьи 2 Конвенции.

159. В начале 1990-х годов советские, а впоследствии и российские власти предприняли большое количество процессуальных действий. В 1991 году была проведена эксгумация тел в местах массовых захоронений в Харькове, поселке Медное и Катыни, следователи организовали судебно-медицинские исследования и опросили возможных свидетелей расстрелов. Были осуществлены официальные визиты, проведены координационные совещания между российскими, польскими, украинскими и белорусскими властями. Тем не менее все эти мероприятия были проведены до критической даты. Относительно периода времени после вступления в силу Конвенции информация, имеющаяся в материалах дела и в представленных сторонами замечаниях, не подтверждает проведение каких-либо следственных мероприятий после 5 мая 1998 г. Европейский суд не может согласиться с тем, что переоценка доказательств, отступление от предыдущих выводов или решение о засекречивании материалов следствия являются «значительной частью процессуальных действий», которая необходима для установления «подлинной связи» в целях статьи 2 Конвенции. Также после критической даты не были обнаружены никакие существенные доказательства или информация. Таким образом, Европейский суд приходит к выводу, что не подтвердился ни один из критериев для установления наличия «подлинной связи».

A. Постановление Палаты Европейского суда

163. Палата проводит различие между двумя группами заявителей на основании близости родственных уз, которые связывали их с жертвами Катынского преступления. Палата признает, что существуют «близкие семейные узы» в случае вдовы и девяти детей, которые родились до 1940 года, и что данная группа может претендовать на статус жертв нарушения статьи 3 Конвенции. С другой стороны, душевные страдания других пяти заявителей, которые родились в 1940 году или позднее этого срока или являются более дальними родственниками жертв Катыни, не подпадают под действие статьи 3 Конвенции.

164. Далее Палата рассмотрела ситуацию с заявителями из первой группы в различные периоды времени. Во время Второй мировой войны они «находились в состоянии неопределенности относительно судьбы» своих близких, а после войны они «могли все еще надеяться, что, по крайней мере, кто-то из польских военнопленных мог выжить либо находился в отдаленных советских лагерях, либо, совершив побег, скрывался». На протяжении всего времени контроля СССР над Польшей заявителям «не разрешалось по политическим причинам интересоваться правдой о случившемся, и их вынуждали признать исторические факты, искаженные советскими и польскими коммунистическими властями». Даже после признания Катынского расстрела советскими и российскими властями заявители «испытывали разочарование в связи с отсутствием явного прогресса в расследовании».

B. Доводы сторон

1. Власти Российской Федерации

167. Прежде всего власти Российской Федерации утверждали, что для того, чтобы в отношении родственников погибших или пропавших без вести встал вопрос о соблюдении требований статьи 3 Конвенции, должно быть установлено наличие двух существенных условий: 1) заявители должны были пережить период неопределенности относительно судьбы своих родственников, и 2) действия со стороны властей должны усилить их страдания в течение этого периода (здесь власти Российской Федерации ссылались на Постановление Европейского суда по делу «Лулуев и другие против Российской Федерации» (Luluyev and Others v. Russia), жалоба № 69480/01, ECHR 2006-XIII, § 114, 115 (извлечения)).

168. Относительно первого условия, состояния неопределенности, власти Российской Федерации отметили, что, хотя судьба родственников заявителей не может быть установлена настолько достоверно, насколько это необходимо для целей уголовного или «реабилитационного» производства, неразумно было бы ожидать, что они все были еще живы 5 мая 1998 г., принимая во внимание дату их рождения и отсутствие каких-либо вестей от них со времени Второй мировой войны. В отсутствие первого условия власти Российской Федерации полагали, что не могло возникнуть отдельных вопросов относительно нарушения статьи 3 Конвенции, кроме тех, которые уже были рассмотрены в рамках жалобы на нарушение статьи 2 Конвенции (здесь они ссылались на Постановление Европейского суда по делу «Эсмухамбетов и другие против Российской Федерации» (Esmukhambetov and Others v. Russia) от 29 марта 2011 г., жалоба № 23445/03, § 189, Постановление Европейского суда по делу «Велхиев и другие против Российской Федерации» (Velkhiyev and Others v. Russia) от 5 июля 2011 г., жалоба № 34085/06, § 137, Постановление Европейского суда по делу «Самбиев и Покаева против Российской Федерации» (Sambiyev and Pokayeva v. Russia) от 22 января 2009 г., жалоба № 38693/04, § 74, 75, и Постановление Европейского суда по делу «Тангиева против Российской Федерации» (Tangiyeva v. Russia) от 29 ноября 2007 г., жалоба № 57935/00, § 104).

169. Власти Российской Федерации также отметили отсутствие «особых факторов», которые могли бы придать страданиям заявителей «глубину и характер, отличные от эмоционального потрясения, которое неизбежно испытывают родственники жертв серьезных нарушений прав человека» (здесь власти Российской Федерации упомянули Постановление Европейского суда по делу «Гонгадзе против Украины» (Gongadze v. Ukraine), жалоба № 34056/02, ECHR 2005-XI, § 184, и Постановление Европейского суда по делу «Орхан против Турции» (Orhan v. Turkey) от 18 июня 2002 г., жалоба № 25656/94, § 357, 358). Что касается первого «особого фактора», «близости родственных связей», пятеро заявителей родились после задержания их родственников, и Палата не установила нарушения статьи 3 Конвенции в отношении этих заявителей. Второй «особый фактор», «степень, в которой член семьи был свидетелем рассматриваемых событий», отсутствовал, поскольку никто из них не был свидетелем событий, во время которых была причинена смерть их родственникам. Третий критерий, «попытки членов семьи получить информацию о пропавшем без вести лице», также отсутствовал, так как заявители не принимали участие в Катынском расследовании, не подавали ходатайств и не давали показаний. Несмотря на то, что дело широко освещалось в российской и польской прессе в течение более 14 лет, два заявителя обратились с просьбой присвоить им официальный процессуальный статус только после того, как следствие было прекращено (здесь власти Российской Федерации ссылались для сравнения на Постановление Европейского суда по делу «Мусиханова и другие против Российской Федерации» (Musikhanova and Others v. Russia) от 4 декабря 2008 г., жалоба № 27243/03, § 81, 82).

170. Что касается реакции властей Российской Федерации на запросы заявителей, которая являлась четвертым «особым фактором», власти Российской Федерации утверждали, что, во-первых, влияние их действий или бездействия должно было значительно уменьшиться в связи с 58-летним периодом времени, который отделял Катынские события от даты ратификации Конвенции Российской Федерацией, а также в связи с тем фактом, что заявители больше не находились в состоянии неопределенности в отношении судьбы их родственников. Власти Российской Федерации утверждали, что действия внутригосударственных органов власти были оправданными, подчеркивая в первую очередь, что «реабилитация» польских заключенных была невозможна из-за отсутствия какой-либо информации о выдвинутых против них обвинениях. Во-вторых, власти не имели никаких юридических обязательств по розыску заявителей или предоставлению им статуса жертвы, поскольку отсутствовали достаточные доказательства, способствующие установлению причинно-следственной связи между «Катынскими событиями» и смертью родственников заявителей, которые соответствовали бы стандарту доказывания, предусмотренному уголовным судопроизводством. В-третьих, письма из прокуратуры, адресованные заявителям, содержали «неправильные заключения», и «несоответствия» были в результате устранены судами Российской Федерации, которые провели надлежащую оценку документов при участии представителей со стороны заявителей.

2. Заявители

172. Заявители признали позицию, изложенную в решении Палаты, заключавшуюся в том, что обязательство, предусмотренное статьей 3 Конвенции, отличается от обязательства, следующего из статьи 2 Конвенции, в том, что последнее положение предусматривает обязанность государства предпринимать конкретные правовые действия, в то время как первое имеет более общий гуманитарный характер. Они настаивали, что Европейский суд должен иметь возможность рассмотреть факты, которые имели место до вступления в силу Конвенции, в той части, в которой они могли иметь отношение к событиям, произошедшим после этой даты (заявители ссылались на Решение Большой палаты Европейского суда по делу «Брониовский против Польши» (Broniowski v. Poland), жалоба № 31443/96, ECHR 2002-X, § 74, и Постановление Европейского суда по делу «Хокканен против Финляндии» (Hokkanen v. Finland) от 23 сентября 1994 г., Series A, № 299 A, § 53). Кроме того, у Европейского суда должна быть компетенция оценивать соблюдение органами государственной власти обязательств, установленных статьей 3 Конвенции, даже в том случае, если исходный факт лишения жизни не подлежит рассмотрению Европейского суда ratione temporis (здесь заявители провели параллель с Решением Комитета ООН по правам человека от 28 марта 2006 г. по делу «Мариам Санкара и другие против Буркина-Фасо» (Mariam Sankara and Others v. Burkina Faso)).

173. Заявители не согласились с решением Палаты о разделении их на две группы по принципу близости родственных связей. Они заявили, что ситуация в послевоенной социалистической Польше и события, которые последовали после признания СССР Катынских событий, повлияли на всех заявителей в равной мере. Они утверждали, в отличие от позиции Палаты Европейского суда, что те, кто не помнил своих отцов или был лишен возможности лично общаться с ними, еще более ранимы в отношении трагической судьбы их родителей. Кроме того, заявители второй группы — в отношении которых не было установлено нарушение статьи 3 Конвенции — принимали активное участие в различных правовых действиях, а также в других мероприятиях, проводившихся с целью увековечивания памяти их погибших родственников: заявительница Волк-Ежерская (Wolk-Jezierska) написала несколько книг о «Катынской трагедии», заявительница Кшишковяк (Krzyszkowiak) создала издательство, публикующее материалы, имеющие отношение к «Катынским событиям», заявительница Родович (Rodowicz) написала несколько художественных работ, посвященных Катынской трагедии, а заявитель Романовский (Romanowski), самый молодой из заявителей, «унаследовал» от матери наказ чтить память своего убитого дяди. Ссылаясь на прецедентное право Межамериканского суда по правам человека, заявители утверждали, что все они являлись жертвами нарушения статьи 3 Конвенции или как взрослые, ближайшие родственники убитых, или как непрямые родственники, которые продемонстрировали свою непосредственную постоянную личную причастность посредством многочисленных действий в отношении выяснения судьбы убитых членов семей.

3. Власти Польши

4. Доводы третьей стороны

1. Общие принципы

177. Европейский суд в своей правоприменительной практике всегда уделял большое внимание глубокому психологическому воздействию, которое оказывает нарушение прав человека на членов семьи жертвы, являющихся заявителями в Европейском суде. Однако для того, чтобы в отношении родственников жертвы было установлено отдельное нарушение статьи 3 Конвенции, необходимы особые факторы, которые придают их страданиям глубину и характер, отличные от эмоционального потрясения, которое неизбежно следует из самого факта нарушения Конвенции. Данные факторы включают в себя близость родственных связей, конкретные обстоятельства семейных отношений и то, в какой степени член семьи являлся свидетелем рассматриваемых событий, а также участие заявителей в попытках получить информацию, касавшуюся судьбы их родственников.

178. В этой связи Европейский суд напоминает, что член семьи «пропавшего без вести» может претендовать на присвоение статуса жертвы обращения, которое противоречит статье 3 Конвенции, в тех случаях, когда после исчезновения имел место длительный период неопределенности до момента обнаружения тела лица, пропавшего без вести. В такой категории дел суть вопроса, касающегося статьи 3 Конвенции, заключается не столько в серьезном нарушении прав человека, пропавшего без вести, а в пренебрежительной реакции и отношении властей к данной ситуации, когда она была доведена до их сведения. Признание нарушения по этому основанию не ограничивается делами, когда государство-ответчик несет ответственность за исчезновение лица. Признание нарушения также может иметь место в результате нежелания властей реагировать на попытки со стороны родственников получить информацию или препятствования им в этом деле, когда родственники вынуждены нести бремя выяснения обстоятельств дела, когда такое отношение может рассматриваться как демонстрация явного, длящегося и абсолютного пренебрежения в отношении обязательства предоставлять информацию о судьбе лица, пропавшего без вести (см., в частности, Постановление Европейского суда по делу «Ачыш против Турции» ( Açiº v. Turkey) от 1 февраля 2011 г., жалоба № 7050/05, § 36 и 51 — 54, упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Варнава и другие против Турции», § 200, Постановление Европейского суда по делу «Османолу против Турции» ( Osmanoðlu v. Turkey) от 24 января 2008 г., жалоба № 48804/99, § 96, упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Лулуев и другие против Российской Федерации», § 114 (извлечения), Постановление Европейского суда по делу «Базоркина против Российской Федерации» (Bazorkina v. Russia) от 27 июля 2006 г., жалоба № 69482/01, § 139, упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Гонгадзе против Украины», § 219, Постановление Европейского суда по делу «Орхан против Турции» (Orhan v. Turkey) от 18 июня 2002 г., жалоба № 25656/94, § 358, и Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Чакичи против Турции» ( Çakýcý v. Turkey), жалоба № 23657/94, ECHR 1999-IV, § 98).

179. Европейский суд применяет ограничительный подход в случаях, когда человек был взят под стражу, но позднее, после относительно короткого периода неопределенности в отношении его судьбы, был найден мертвым (см. Постановление Европейского суда по делу «Танлы против Турции» ( Tanlý v. Turkey), жалоба № 26129/95, ECHR 2001-III, § 159, и Постановление Европейского суда по делу «Битиева и другие против Российской Федерации» (Bitiyeva and Others v. Russia) от 23 апреля 2009 г., жалоба № 36156/04, § 106). По нескольким чеченским делам, в которых заявители не являлись свидетелями убийства своих родственников, а узнали об их смерти только после обнаружения тел, Европейский суд посчитал, что отсутствует необходимость признавать отдельное нарушение статьи 3 Конвенции, поскольку им уже было установлено нарушение материально-правовой и процессуальной составляющих статьи 2 Конвенции (см. Постановление Европейского суда по делу «Велхиев и другие против Российской Федерации» (Velkhiyev and Others v. Russia) от 5 июля 2011 г., жалоба № 34085/06, § 137, Постановление Европейского суда по делу «Самбиев и Покаева против Российской Федерации» (Sambiyev and Pokayeva v. Russia) от 22 января 2009 г., жалоба № 38693/04, § 74, 75, и упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Тангиева против Российской Федерации», § 104).

180. Кроме того, в делах, касающихся лиц, которые были убиты представителями власти в нарушение статьи 2 Конвенции, Европейский суд постановил, что применение статьи 3 Конвенции обычно не распространяется на родственников в связи с кратковременностью события, в результате которого произошла рассматриваемая смерть (см. Постановление Европейского суда по делу «Дамаев против Российской Федерации» (Damayev v. Russia) от 29 мая 2012 г., жалоба № 36150/04, § 97, Постановление Европейского суда по делу «Ясин Атэш против Турции» (Yasin Ateº v. Turkey) от 31 мая 2005 г., жалоба № 30949/96, § 135, Постановление Европейского суда по делу «Удаева и Юсупова против Российской Федерации» (Udayeva and Yusupova v. Russia) от 21 декабря 2010 г., жалоба № 36542/05, § 82, Постановление Европейского суда по делу «Хашуева против Российской Федерации» (Khashuyeva v. Russia) от 19 июля 2011 г., жалоба № 25553/07, § 154, Постановление Европейского суда по делу «Индербиева против Российской Федерации» (Inderbiyeva v. Russia) от 27 марта 2012 г., жалоба № 56765/08, § 110).

2. Применение вышеуказанных принципов в настоящем деле

182. Европейский суд отмечает, что ситуация, которая является основанием для жалобы о нарушении статьи 3 Конвенции, прежде всего, имела признаки дела об «исчезновении». Члены семей заявителей были взяты в плен советскими оккупационными войсками и содержались в советских лагерях. Существует свидетельство того, что переписка между польскими военнопленными и членами их семей продолжалась до весны 1940 года, и поэтому семьи должны были знать, что их родственники живы. После того, как письма от них перестали приходить в Польшу, в течение многих лет их родственники оставались в неопределенности в отношении их судеб.

183. В 1943 году, после обнаружения мест массовых захоронений рядом с Катынским лесом, были проведены частичная эксгумация и опознание останков тел. Однако тогда были опознаны только трое из родственников заявителей: Волк (Mr Wolk), Родович (Mr Rodowicz) и Мелецкий (Mr Mielecki). Власти СССР отрицали тот факт, что ими были казнены польские военнопленные, а не имея доступа к материалам Политбюро или НКВД, невозможно было проследить судьбу тех заключенных, чьи тела не были опознаны. Во время холодной войны никакие дальнейшие попытки опознать жертвы Катынской трагедии не предпринимались, поскольку версия СССР относительно того, что ответственность за данные события несут нацисты, считалась официальной в Польской Народной Республике в течение всего времени существования советского режима, то есть до 1989 года.

184. В 1990 году СССР официально признал ответственность советского руководства в отношении расстрела польских военнопленных. В последующие годы были обнародованы сохранившиеся документы, имевшие отношение к этой расправе, и следствие провело частичную эксгумацию тел из нескольких мест захоронения. Были проведены несколько консультаций между польскими, российскими, украинскими и белорусскими прокуратурами.

185. К тому моменту, как 5 мая 1998 г. Российская Федерация ратифицировала Конвенцию, со времени расправы над польскими военнопленными прошло более 58 лет. Принимая во внимание большой промежуток времени, материалы, обнаруженные в тот период, а также усилия, которые были предприняты различными сторонами в отношении выяснения обстоятельств Катынского преступления, Европейский суд считает, что относительно периода после даты ратификации нельзя говорить, что заявители находились бы в состоянии неопределенности относительно судеб своих родственников, которые были взяты в плен Советской Армией в 1939 году. Очевидно, что дело, первоначально являвшееся делом об «исчезновении», должно рассматриваться как дело о «подтвержденной смерти». Заявители согласились с такой оценкой данного дела (см., в частности, приведенные выше § 116, а также § 119 Постановления Палаты). На этом выводе никак не сказывается позиция российских судов, которые, по-видимому, воздерживались от открытого признания того факта, что родственники заявителей были убиты в советских лагерях.

186. Европейский суд не сомневается, что заявители испытали глубокое горе и страдания из-за казни членов их семей без суда. Тем не менее Европейский суд напоминает, что в интересах соблюдения принципов правовой определенности, предсказуемости и равенства перед законом он не должен игнорировать собственную правоприменительную практику без веских причин (см. Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Сабри Гюнеш против Турции» (Sabri Gunes v. Turkey) от 29 июня 2012 г., жалоба № 27396/06, § 50). Приведенная выше правоприменительная практика Европейского суда гласит, что страдания членов семьи «лица, пропавшего без вести», испытывавших поочередно то надежду, то отчаяние, могут оправдать признание отдельного нарушения статьи 3 Конвенции в связи с особенно безотзывчивым отношением внутригосударственных властей к их стремлению получить доступ к информации. В том, что касается настоящего дела, юрисдикция Европейского суда распространяется только на период времени после 5 мая 1998 г., после даты вступления в силу Конвенции на территории Российской Федерации. Ранее Европейский суд установил, что после этой даты не оставалось никакой неопределенности в отношении судеб польских военнопленных. Хотя не все тела были найдены, их гибель официально признана советскими и российскими властями и является установленным историческим фактом. Масштаб преступления, совершенного в 1940 году властями СССР, является сильным эмоциональным фактором, но с чисто юридической точки зрения Европейский суд не может принять его в качестве веского основания для отступления от своего прецедентного права в отношении признания статуса членов семей «лиц, пропавших без вести», как жертв нарушения статьи 3 Конвенции и присвоения данного статуса заявителям, для которых смерть их родственников являлась установленным фактом.

187. Кроме того, Европейский суд не установил никаких других особых обстоятельств, которые могли бы привести к признанию отдельного нарушения статьи 3 Конвенции в делах о «подтвержденной смерти» (см. приведенную выше правоприменительную практику в § 181 настоящего Постановления)

A. Постановление Палаты

B. Доводы сторон

1. Власти Российской Федерации

192. Прежде всего власти Российской Федерации заявили, что засекречивание 36 томов материалов дела и Постановления от 21 сентября 2004 г. грифом «совершенно секретно» было законным, поскольку в них содержалась информация, касавшаяся разведки, контрразведки и оперативно-розыскной деятельности, а также потому, что засекречивание было «проверено и оставлено в силе» Федеральной службой безопасности Российской Федерации и Межведомственной комиссией по защите государственной тайны, а также последующими решениями Московского городского суда и Верховного суда Российской Федерации по заявлению общества «Мемориал». Власти утверждали, что законодательство Российской Федерации не содержит категорического запрета на передачу важной информации международным организациям и что Постановление от 21 сентября 2004 г. не было предоставлено Европейскому суду только потому, что «компетентные внутригосударственные органы не пришли к заключению», что это возможно.

193. Власти Российской Федерации утверждали, что статья 38 Конвенции не может толковаться так, чтобы требовать от Договаривающихся Государств раскрытия информации, которая могла бы причинить ущерб их безопасности. Власти Российской Федерации призвали Европейский суд проанализировать законы других государств-членов, «которые, вероятнее всего, содержат аналогичные правила». Власти Российской Федерации ссылались на положения Европейской Конвенции о взаимной правовой помощи по уголовным делам и на Соглашения между Российской Федерацией и Польшей о правовой помощи и правовых отношениях по гражданским и уголовным делам, которые позволяют Договаривающемуся Государству отказать в предоставлении запрашиваемой информации, если это может причинить ущерб суверенитету, безопасности, общественному порядку или другим значимым интересам страны (здесь власти Российской Федерации также ссылались на Постановление Европейского суда по делу «Лю против Российской Федерации (N 2)» (Liu v. Russia (N 2)) от 26 июля 2011 г., жалоба № 29157/09, § 85, и Постановление Европейского суда по делу «Чахал против Соединенного Королевства» (Chahal v. United Kingdom) от 15 ноября 1996 г., § 138, Reports of Judgments and Decisions 1996-V). Власти Российской Федерации подчеркнули, что правило 33 Регламента Европейского суда не предусматривает наказание за несанкционированное разглашение конфиденциальной информации, которая была доведена до Европейского суда.

194. Власти Российской Федерации утверждали, что они предоставили информацию о содержании Постановления от 21 сентября 2004 г., которая является достаточной для выполнения их обязательства в соответствии со статьей 38 Конвенции. Таким образом, власти Российской Федерации информировали о том, какой орган власти засекретил данное решение, какие соображения безопасности были приняты во внимание, какие были основания для прекращения производства по делу, и какая правовая характеристика была дана предполагаемым преступлениям. В рассматриваемом постановлении не упоминались имена заявителей и не содержалось никакой информации о судьбе их родственников или местах их захоронения.

2. Заявители

196. Заявители утверждали, что давно сложившийся принцип обычного международного права предусматривает, что никакие внутренние правила, даже конституционного уровня, не могут оправдать несоблюдение международного права (они ссылались на прецедентное право Постоянной палаты международного правосудия и Международного суда). Данный принцип был закреплен в статье 27 Венской конвенции о праве международных договоров для углубления более общего принципа необходимости соблюдения договоров и применялся часто в практике международных судов и квазисудебных органов, включая Комитет по правам человека, Международный уголовный трибунал по бывшей Югославии, Межамериканский суд по правам человека, Африканскую комиссию по правам человека и народов, а также арбитражные суды. Столкнувшись с нежеланием государства-участника предоставить запрашиваемые материалы со ссылкой на их конфиденциальность, международные суды проводили слушания в закрытом режиме (заявители ссылались на Постановление Межамериканского суда по правам человека (по делу «Годинес Крус против Гондураса» (Godinez Cruz v. Honduras) от 20 января 1989 г., и Постановление Административного трибунала Международной организации труда «Балло против ЮНЕСКО» (Ballo v. UNESCO) от 15 мая 1972 г., № 191). В деле «Корфу Чэнел» (Corfu Channel) Международный суд не сделал никаких негативных выводов, когда Соединенное Королевство отказалось представить доказательство, которое, по его мнению, имело отношение к военно-морской тайне (Постановление от 9 апреля 1949 г.). Однако Международный уголовный трибунал по бывшей Югославии отклонил ссылку хорватских властей на Решение по делу «Корфу Чэнел» в качестве оправдания отказа предоставить некоторые документы и свидетельства военного характера в деле «Прокурор против Тихомира Блашкича» (Prosecutor v. Tihomir Blaskic), постановив, в частности, что безусловное право государств на сокрытие документов, необходимых для разбирательства, по соображениям безопасности может поставить под угрозу саму функцию Трибунала (Постановление от 29 октября 1997 г.). Он также отметил, что проблемы, связанные с угрозой государственной безопасности, могли быть решены посредством применения процессуальных механизмов, таких как закрытые слушания и специальные процедуры передачи и регистрации конфиденциальных документов. В более позднем деле «Прокурор против Дарио Кордич и Марио Черкез» (Prosecutor v. Dario Kordic and Mario Cerkez) Международный уголовный трибунал по бывшей Югославии постановил, что вопрос о необходимости запрашиваемых материалов для процесса полностью находился в его компетенции и не мог оспариваться государствами (Постановление от 9 сентября 1999 г.). Заявители утверждали, что мотивы, приведенные в этих делах, также применимы mutatis mutandis <*> к настоящему делу.

---

<*> Mutatis mutandis (лат.) — с соответствующими изменениями (прим. перев.).

197. Заявители напоминали, что власти Российской Федерации не обосновали свои утверждения о соображениях безопасности и не объяснили, почему документы, касавшиеся преступления, совершенного предыдущим тоталитарным режимом, должны быть засекречены. Решение об их засекречивании также противоречит статье 7 Закона о государственной тайне, которая не предусматривает засекречивание информации, касающейся прав человека. Катынское преступление являлось массовым нарушением права на жизнь, совершенным по приказу высших государственных органов СССР.

3. Доводы властей Польши

199. Власти Польши согласились с выводами Палаты, имеющими отношение к установлению факта нарушения статьи 38 Конвенции. Прежде всего они отметили, что даже в ходе разбирательств в Европейском суде власти Российской Федерации предоставили противоречивую информацию о том, кто принимал решение о засекречивании материалов, и в какой день данное решение было принято. Несмотря на то, что в своих замечаниях от 19 марта 2010 г. власти Российской Федерации утверждали, что решение было принято Межведомственной комиссией по защите государственной тайны, в замечаниях, представленных ими в письменном виде от 30 ноября 2012 г., власти Российской Федерации указывали, что решение принимала Главная военная прокуратура после консультации с Федеральной службой безопасности Российской Федерации.

1. Общие принципы

202. Европейский суд напоминает, что для эффективного функционирования системы подачи индивидуальных жалоб в соответствии со статьей 34 Конвенции очень важно, чтобы государства создавали все необходимые условия для надлежащего и эффективного рассмотрения жалоб. Данное обязательство предусматривает создание Договаривающимися Государствами всех необходимых условий для Европейского суда, независимо от того, проводит ли он расследование по установлению фактов или выполняет свои обязанности общего характера в отношении рассмотрения жалоб. Отказ властей Российской Федерации предоставить имевшуюся у них информацию без исчерпывающего объяснения может не только привести к признанию утверждений заявителей обоснованными, но также негативным образом сказаться на уровне соблюдения государством-ответчиком своих обязательств в соответствии со статьей 38 Конвенции (см. Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Тахсин Аджар против Турции» (Tahsin Acar v. Turkey), жалоба № 26307/95, ECHR 2004-III, § 253, 254, Постановление Европейского суда по делу «Тимурташ против Турции» ( Timurtaº v. Turkey), жалоба № 23531/94, ECHR 2000-VI, § 66 и 70, и Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Танрыкулу против Турции» ( Tanrýkulu v. Turkey) жалоба № 23763/94, ECHR 1999-IV, § 70).

203. Обязательство предоставлять свидетельства, запрашиваемые Европейским судом, подлежит строгому выполнению со стороны государства-ответчика с момента получения такого запроса как при первичном уведомлении властей государства-ответчика о жалобе, так и на последующих этапах разбирательства (см. Постановление Европейского суда по делу «Енукидзе и Гиргвлиани против Грузии» (Enukidze and Girgvliani v. Georgia) от 26 апреля 2011 г., жалоба № 25091/07, § 295, и Постановление Европейского суда по делу «Бекирски против Болгарии» (Bekirski v. Bulgaria) от 2 сентября 2010 г., § 111 — 113). Основополагающим требованием является то, что запрашиваемый Европейским судом материал должен представляться в полном объеме и что отсутствие каких-либо составляющих должно быть должным образом обосновано (см. Постановление Европейского суда по делу «Дамир Сибгатуллин против Российской Федерации» (Damir Sibgatullin v. Russia) от 24 апреля 2012 г., жалоба № 1413/05, § 65, 68, упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Енукидзе и Гиргвлиани против Грузии», § 299, 300, и Постановление Европейского суда по делу «Давыдов и другие против Украины» (Davydov and Others v. Ukraine) от 1 июля 2010 г., жалобы № 17674/02 и 39081/02, § 167 и последующие). Кроме того, любые запрошенные материалы должны предоставляться незамедлительно и в любом случае в течение срока, установленного Европейским судом, поскольку длительная и необоснованная задержка может склонить Европейский суд к выводу о неубедительности объяснений со стороны государства-ответчика (см. упоминавшиеся выше Постановление Европейского суда по делу «Дамир Сибгатуллин против Российской Федерации», § 68, Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Тахсин Аджар против Турции», § 254, Постановление Европейского суда по делу «Енукидзе и Гиргвлиани против Грузии», § 297 и 301).

204. В предыдущих делах Европейский суд признавал, что государство-ответчик не выполнило обязательство, предусмотренное статьей 38 Конвенции, в делах, когда государство-ответчик не давало никаких объяснений относительно своего отказа представить запрошенные документы (см. для примера упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Бекирский против Болгарии», § 115, Постановление Европейского суда по делу «Тигран Айрапетян против Российской Федерации» (Tigran Ayrapetyan v. Russia) от 16 сентября 2010 г., жалоба № 75472/01, § 64, и Постановление Европейского суда по делу «Маслова и Налбандов против Российской Федерации» (Maslova and Nalbandov v. Russia) от 24 января 2008 г., жалоба № 839/02, § 128, 129) или представляла неполную или неверную копию, отказываясь при этом представить оригинал документа для ознакомления с ним Европейским судом (см. Постановление Европейского суда по делу «Трубников против Российской Федерации» (Trubnikov v. Russia) от 5 июля 2005 г., жалоба № 49790/99, § 50, 57.

205. В случаях, когда власти государства-ответчика ссылаются на соображения конфиденциальности и безопасности в качестве обоснования непредставления запрошенных материалов, Европейскому суду необходимо убедиться в том, что существуют разумные и веские основания для признания этих документов секретными или конфиденциальными. Так, во многих делах, в основном связанных с исчезновением людей в Чеченской Республике, власти Российской Федерации ссылались на положения Уголовно-процессуального кодекса, которые, по их мнению, не позволяли раскрыть содержание материалов дела, по которому продолжалось расследование. Однако Европейский суд подчеркнул, что данное положение не содержит абсолютного запрета, а устанавливает порядок и рамки, в которых материалы могут быть раскрыты. Европейский суд также отметил, что по многим подобным делам власти Российской Федерации представляли запрошенные документы без ссылки на данное положение или даже соглашались представить документы из материалов следствия, даже когда первоначально они и ссылались на действие данного положения (см. среди прочих Постановление Европейского суда по делу «Сасита Исраилова и другие против Российской Федерации» (Sasita Israilova and Others v. Russia) от 28 октября 2010 г., жалоба № 35079/04, § 145, и Постановление Европейского суда по делу «Мусиханова и другие против Российской Федерации» (Musikhanova and Others v. Russia) от 4 декабря 2008 г., жалоба № 27243/03, § 107).

2. Применение вышеизложенных принципов в настоящем деле

207. Ставя в известность государство-ответчика о двух жалобах, лежащих в основе настоящего дела, Европейский суд обратился к сторонам с рядом вопросов, а также попросил власти Российской Федерации представить копию Постановления от 21 сентября 2004 г., касавшегося прекращения производства по уголовному делу № 159. Власти Российской Федерации отказались представить данный документ, сославшись на имевшийся у него гриф секретности. 5 июля 2011 г. Европейский суд принял частичное решение о приемлемости и предложил сторонам представить любые дополнительные материалы, которые они хотят довести до его сведения, а также поставил вопрос о соблюдении властями Российской Федерации обязательств, предусмотренных статьей 38 Конвенции. Власти Российской Федерации не представили копию запрашиваемого постановления. В ходе слушаний в Большой палате Европейского суда 30 ноября 2012 г. и 17 января 2013 г. власти Российской Федерации представили ряд дополнительных документов, в которых, тем не менее, отсутствовала запрашиваемая копия Постановления от 21 сентября 2004 г.

208. Европейский суд напоминает, что статья 38 Конвенции предусматривает создание всех необходимых условий со стороны Договаривающихся Государств, независимо от того, проводит ли Европейский суд расследование по установлению фактов или выполняет свои обязанности общего характера по рассмотрению жалоб. Самостоятельно определяя свои процедуру и правила, Европейский суд обладает полной свободой при решении не только вопроса о приемлемости и относимости, но также при оценке доказательственной ценности каждого из представленных доказательств. Только Европейский суд может принять решение, требует ли оценка фактов участия конкретного свидетеля, и если да, то в какой степени, и какие доказательства должны представить стороны для надлежащего рассмотрения дела. Стороны обязаны выполнять запросы Европейского суда о представлении доказательств, а также его инструкции, своевременно информировать о препятствиях при их выполнении и представлять разумные и убедительные объяснения невыполнения (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Давыдов и другие против Украины», § 174, Постановление Европейского суда по делу «Невмержицкий против Украины» (Nevmerzhitsky v. Ukraine), жалоба № 54825/00, ECHR 2005-II, § 77 (извлечения), и Постановление Европейского суда по делу «Ирландия против Соединенного Королевства» (Ireland v. United Kingdom) от 18 января 1978 г., Series A, № 25, § 210). Следовательно, совершенно достаточно, чтобы Европейский суд рассматривал доказательства, содержащиеся в запрашиваемом постановлении, как необходимые для установления фактов по данному делу (см. Постановление Европейского суда по делу «Дедовский и другие против Российской Федерации» (Dedovskiy and Others v. Russia), жалоба № 7178/03, ECHR 2008, § 107 (извлечения), а также Постановление Европейского суда по делу «Ахмадова и Садулаева против Российской Федерации» (Akhmadova and Sadulayeva v. Russia) от 10 мая 2007 г., жалоба № 40464/02, § 137).

209. Что касается предположительно вторичного характера следующего из статьи 38 Конвенции обязательства о создании всех необходимых условий для расследования, Европейский суд напоминает, что данное обязательство является следствием соблюдения обязательства не препятствовать эффективной реализации права на подачу индивидуальной жалобы в соответствии со статьей 34 Конвенции. Безусловно, эффективному осуществлению данного права может препятствовать отказ договаривающейся стороны оказывать содействие Европейскому суду в рассмотрении всех обстоятельств, связанных с делом, включая, в частности, непредставление доказательств, которые Европейский суд считает основополагающими для выполнения своей задачи. Оба положения действуют в совокупности, чтобы гарантировать проведение эффективного судебного разбирательства, и они относятся, скорее, к процессуальным вопросам, чем к существу жалоб заявителей, на нарушения основных положений Конвенции или Протоколов к ней. Несмотря на то, что постановления Европейского суда традиционно содержат перечисление статей Конвенции, нередко Европейский суд в первую очередь рассматривает вопрос о соблюдении государством-ответчиком процессуального обязательства в соответствии со статьей 38 Конвенции, особенно в случаях, если отказ государства-ответчика представить запрашиваемые документы может привести к негативным выводам (см. среди прочего Постановление Европейского суда по делу «Шахгириева и другие против Российской Федерации» (Shakhgiriyeva and Others v. Russia) от 8 января 2009 г., жалоба № 27251/03, § 134, 140, Постановление Европейского суда по делу «Уцаева и другие против Российской Федерации» (Utsayeva and Others v. Russia) от 29 мая 2008 г., жалоба № 29133/03, § 149, 153, Постановление Европейского суда по делу «Зубайраев против Российской Федерации» (Zubayrayev v. Russia) от 10 января 2008 г., жалоба № 67797/01, § 74 - 77, а также упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Тангиева против Российской Федерации», § 73 - 77). В этой связи Европейский суд также напоминает, что он может принять решение о невыполнении государством-ответчиком процессуального обязательства даже в отсутствие каких-либо приемлемых жалоб на нарушение материально-правовой составляющей Конвенции (см. Постановление Европейского суда по делу «Полещук против Российской Федерации» (Poleshchuk v. Russia) от 7 октября 2004 г., жалоба № 60776/00). Кроме того, нет необходимости, чтобы предполагаемое вмешательство государства-ответчика в действительности ограничивало или существенно влияло на осуществление права на подачу индивидуальной жалобы (см. Постановление Европейского суда по делу «Макшейн против Соединенного Королевства» (McShane v. United Kingdom) от 28 мая 2002 г., жалоба № 43290/98, § 151). Европейский суд утверждает, что процессуальные обязательства договаривающейся стороны в соответствии со статьями 34 и 38 Конвенции должны выполняться независимо от конечного вывода судебного разбирательства и таким образом, чтобы избежать действительного или потенциального негативного влияния на заявителей или их представителей.

210. Возвращаясь к представленному властями Российской Федерации оправданию непредставления ими копии запрашиваемого постановления, Европейский суд отмечает, что власти Российской Федерации особо подчеркнули тот факт, что данное решение было засекречено в соответствии с внутригосударственным законодательством, а также что существующие законы и нормативные акты не позволяли властям Российской Федерации передавать засекреченные материалы в международные организации при отсутствии гарантий их конфиденциальности.

211. Европейский суд напоминает, что в другом деле против Российской Федерации им уже было установлено, что простая ссылка на структурный пробел во внутригосударственном законодательстве, который не позволял передавать конфиденциальные документы международным организациям, является недостаточным оправданием сокрытия информации, запрошенной Европейским судом (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Нолан и К. против Российской Федерации», § 56). Европейский суд также ранее отклонил подобные возражения со стороны властей Российской Федерации, касающиеся предполагаемого отсутствия в процедуре Европейского суда гарантий конфиденциальности документов или отсутствия установленных санкций в отношении иностранных граждан за нарушение конфиденциальности (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Шахгириева и другие против Российской Федерации», § 136 - 140). Принимая это во внимание, Европейский суд напоминает, что Конвенция является международным договором, который, в соответствии с принципом «соглашения должны исполняться», кодифицированном в статье 26 Венской конвенции о праве международных договоров, является обязательным для Договаривающихся Сторон и должен исполняться ими добросовестно. В соответствии со статьей 27 Венской конвенции, положения внутригосударственного законодательства не могут служить оправданием отказа Договаривающегося Государства выполнять свои договорные обязательства. В контексте обязательства, следующего из текста статьи 38 Конвенции, данное требование означает, что государство-ответчик не может ссылаться на внутригосударственные правовые препятствия, такие как отсутствие особого решения другого органа государственной власти, чтобы оправдать непредставление всех материалов, необходимых Европейскому суду для рассмотрения дела. Неизменная позиция Европейского суда заключается в том, что власти государств-участников несут ответственность в соответствии с Конвенцией за действия любых государственных органов, поскольку все дела, рассматриваемые Европейским судом, связаны с международной ответственностью государства (см. Постановление Европейского суда по делу «Луканов против Болгарии» (Lukanov v. Bulgaria) от 20 марта 1997 г., Reports 1997 II, § 40).

212. Даже несмотря на то, что в ходе разбирательств в Большой палате власти Российской Федерации представили копии судебных решений внутригосударственных судов, касавшихся рассекречивания информации, это никаким образом не прояснило истинный характер проблем безопасности, на основании которых было вынесено решение о засекречивании части материалов уголовного дела, в том числе запрошенного Европейским судом Постановления от 21 сентября 2004 г. Выяснилось, что решение о засекречивании было принято Главной военной прокуратурой не по ее собственной инициативе, а на основании мнения некоторых представителей Федеральной службы безопасности Российской Федерации, которые имели «право распоряжаться по своему усмотрению информацией, содержащейся в постановлении Главной военной прокуратуры». Было установлено, что Постановление от 21 сентября 2004 г. содержало информацию, имевшую отношение к «области разведки, контрразведки и оперативно-розыскной деятельности», без дальнейших разъяснений (см. § 64 настоящего Постановления).

213. Европейский суд напоминает, что он находится не в том положении, чтобы оспаривать в каждом конкретном случае решение внутригосударственных органов власти о том, что затронуты вопросы государственной безопасности. Однако даже когда государственная безопасность находится под угрозой, понятия законности и верховенства закона в демократическом обществе требуют, чтобы меры, затрагивающие основные права человека, рассматривались в ходе состязательного процесса любой формы перед независимым органом, обладающим компетенцией рассматривать причины принятия решения и соответствующие доказательства. Если бы не было возможности эффективно оспорить заявления органов государственной власти о наличии угрозы государственной безопасности, власти могли бы произвольно нарушать права, защищенные Конвенцией (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Лю против Российской Федерации (N 2)», § 85, 87, и Постановление Европейского суда по делу «Аль-Нашиф против Болгарии» (Al Nashif v. Bulgaria) от 20 июня 2002 г., жалоба № 50963/99, § 123 и 124).

214. В настоящем деле Решение Московского городского суда от 2 ноября 2010 г., оставленное без изменения Верховным судом Российской Федерации, не содержит предметного анализа причин, по которым материалы дела сохранили статус «секретных». Даже не ясно, была ли представлена городскому суду копия заключений экспертов Федеральной службы безопасности Российской Федерации. Внутригосударственные суды не проверили надлежащим образом заявление о том, что информация, содержавшаяся в указанном решении, должна оставаться засекреченной в течение более 70 лет после произошедших событий. Они ограничились тем, что убедились, что решение о засекречивании было принято в рамках административной компетенции соответствующих органов, без проведения независимого рассмотрения вопроса о том, был ли достаточно обоснован вывод, что рассекречивание представляет угрозу государственной безопасности. Судами Российской Федерации не были рассмотрены по существу доводы общества «Мемориал» о том, что постановление привело к прекращению расследования массовых убийств безоружных заключенных, то есть одного из наиболее серьезных нарушений прав человека, совершенного по распоряжению высокопоставленных советских чиновников, и, следовательно, оно не могло быть засекречено в соответствии со статьей 7 Закона о государственной тайне. В заключение суды не выдержали баланс между вероятной необходимостью защиты информации, принадлежавшей Федеральной службе безопасности Российской Федерации, с одной стороны, и общественным интересом в проведении прозрачного расследования преступлений, совершенных прошлым тоталитарным режимом, а также частным интересом родственников жертв в раскрытии обстоятельств их гибели, с другой стороны. Принимая во внимание ограниченный масштаб внутригосударственного судебного рассмотрения решения о засекречивании, Европейский суд не может согласиться с тем, что представление запрошенной им копии Постановления от 21 сентября 2004 г. могло бы угрожать государственной безопасности Российской Федерации.

A. Ущерб

218. Заявители Ежи Кароль Малевич, Яновец и Трыбовский потребовали выплатить компенсации за потерю их отцов и деда соответственно. Все заявители также потребовали выплатить им компенсацию морального вреда в связи с предполагаемыми нарушениями статей 2 и 3 Конвенции, оставив определение размера справедливой компенсации на усмотрение Европейского суда.

B. Судебные расходы и издержки

221. Заявители потребовали выплатить им следующие суммы:

i) 25024,82 евро в качестве компенсации оплаты юридических услуг Й. Шевчыка (без учета правовой помощи, предоставленной Европейским судом);

ii) 7000 евро в качестве компенсации оплаты услуг юристов Карпинского и Ставицкой во время производства в судах Российской Федерации;

iii) 7581 евро и 1199,25 польских злотых в качестве компенсации транспортных расходов и оплаты услуг переводчика во время судебных разбирательств в Палате Европейского суда;

iv) 4129 евро в качестве компенсации транспортных расходов и расходов на проживание, связанных с подготовкой и участием адвокатов и заявителей в слушании, на котором было принято Постановление Палаты, и в слушании Большой палаты Европейского суда;

v) 124 евро в качестве компенсации оплаты услуг переводчика и почтовых расходов, связанных с рассмотрением дела в Большой палате Европейского суда.

222. Кроме того, заявитель Ежи Кароль Малевич потребовал выплатить ему 2219,36 долларов США в качестве компенсации его расходов и расходов его дочери на проезд и проживание, понесенных в связи с их присутствием на слушаниях в Палате Европейского суда.

223. Власти Российской Федерации отметили, что гонорар адвоката Шевченко является чрезмерным, что необходимость транспортных расходов не была убедительно доказана и что два российских адвоката принимали участие только во внутригосударственных «реабилитационных» разбирательствах, которые выходят за рамки данного дела. Кроме того, требования российского адвоката не были основаны на какой-либо ставке оплаты труда и не были связаны с объемом фактически выполненной работы. Расходы, связанные с присутствием заявителей на слушаниях Палаты и Большой палаты, не являлись необходимыми, поскольку интересы заявителей представляла группа из трех юристов. В заключение, по их собственному признанию, юристы Каминьский и Соханьский оказывали правовую помощь на безвозмездной основе, что, по мнению властей Российской Федерации, не дает им права требовать какого-либо вознаграждения за подготовку материалов дела.

НА ОСНОВАНИИ ИЗЛОЖЕННОГО СУД:

1. постановил единогласно, что Петр Малевич и Казимеж Рачинский могут поддерживать жалобу вместо покойного Кшиштофа Яна Малевича и покойной Галины Михалской соответственно;

2. постановил 13 голосами против четырех, что Европейский суд не обладает компетенцией рассматривать жалобу в соответствии со статьей 2 Конвенции;

3. постановил 12 голосами против пяти, что отсутствовало нарушение статьи 3 Конвенции;

4. постановил единогласно, что государство-ответчик не выполнило свои обязательства в соответствии со статьей 38 Конвенции;

5. отклонил 12 голосами против пяти — требования заявителей о справедливой компенсации.

Председатель Палаты Суда Йозеп КАСАДЕВАЛЬ

В соответствии с пунктом 2 статьи 45 Конвенции и пунктом 2 правила 74 Регламента Суда к настоящему Решению прилагаются следующие особые мнения:

a) совпадающее мнение судьи А. Гюлумян;

b) совпадающее мнение судьи Д. Дедова;

d) совместное частично не совпадающее мнение судей И. Зимеле, В.А. де Гаэтано, Ю. Лафранк и Х. Келлер.

Хотя я и разделяю мнение большинства судей по всем пунктам дела, я, тем не менее, придерживаюсь определенных оговорок более общего характера относительно требований «гуманитарного условия» и «подлинной связи». Подтверждая свою позицию, Европейский суд сослался на фактор времени, приняв во внимание период, прошедший между смертью родственников заявителей и вступлением Конвенции в силу. Я не считаю это рассуждение убедительным. Когда речь идет о массовых нарушениях прав человека (геноцид, преступления против человечества, военные преступления), затрагивается обязанность государства по проведению тщательного расследования. Один только факт того, что рассматриваемые преступления имели место до создания Конвенции, не является сам по себе решающим. Если расследование проводится до ратификации Конвенции государством-ответчиком, вне компетенции Европейского суда ratione temporis <*> могут оказаться жалобы на качество расследования.

---

<*> Компетенция ratione temporis (лат.) — Европейский суд по правам человека рассматривает на предмет соответствия Конвенции деяния, которые произошли после ратификации Конвенции государством-ответчиком, «временная компетенция Европейского суда» (прим. перев.).

Если бы вышеупомянутые действия не были предприняты и не было проведено никакого расследования, то есть если бы имело место абсолютное отрицание преступления, я бы предпочла присоединиться к несовпадающему мнению судей И. Зимеле, В.А. де Гаэтано, Ю. Лафранк и Х. Келлер.

Ответственность за действия должна определяться в соответствии с действующим законодательством. С этой целью закон (в данном случае - Конвенция) не должен применяться ретроспективно. Этот принцип подтверждается Постановлением и применим ко всем государствам-участникам Конвенции. Поэтому особый статус преступлений против человечества не может превалировать над данным процессуальным принципом, так как он относится к другим вопросам. Признание того, что Европейский суд не обладает компетенцией ratione temporis <*>, не является признанием законности ситуации, которая влечет нарушение нормы jus cogens <**>, такой как запрет военных преступлений.

---

<*> Компетенция ratione temporis (лат.) — Европейский суд по правам человека рассматривает на предмет соответствия Конвенции деяния, которые произошли после ратификации Конвенции государством-ответчиком, «временная компетенция Европейского суда» (прим. перев.).

<**> Jus cogens (лат.) — «норма права» отклонение от которой недопустимо, императивная норма (прим. перев.).

Кроме того, данное преступление против человечества не было встречено гражданами молчанием, а также они не уполномочивали с какими-либо целями своих представителей в Парламенте, как это случается сегодня, когда дело доходит до ввода войск на территорию другой страны. В таком случае государство должно нести полную ответственность за любые потери, которые произойдут при указанном вторжении. Все это заставляет предположить, что система Конвенции и нормы jus cogens в глобальном контексте должны эффективно работать, скорее, в современном мире, а не в прошлом.

1. Я не разделяю мнения, что отсутствовало нарушение статьи 3 Конвенции властями государства-ответчика. Также я не могу согласиться с доводом большинства относительно применимости статьи 2 Конвенции.

2. Во-первых, в этом случае необходимо подчеркнуть ряд важных обстоятельств для оценки настоящего дела. Заявители не только утратили своих родственников и затем столкнулись с официальной пропагандой, приписывавшей преступления немцам, но также на протяжении многих лет в Советском Союзе и в Польше наказывалась любая попытка провести частное расследование по вопросу Катынских казней, а также распространение собранной по этому вопросу информации. Поэтому будет неточным утверждать, что предполагаемые события имели место 70 лет назад. Наоборот, весь период коммунистического режима в обеих странах характеризовался различными формами нарушений основополагающих прав заявителей. Здесь также следует отметить, что для жертв преступлений или их родственников время не всегда течет одинаково в разных государствах. С точки зрения защиты прав человека, десятилетия в тоталитарном государстве не могут сравниться с тем же временем в демократическом государстве, руководствующемся принципом верховенства права. Следовательно, довод относительно прошедшего времени, на который время от времени ссылаются для оправдания прекращения юридических обязательств в отношении прав человека (см., например, § 157 Постановления Большой палаты Европейского суда), всегда должен рассматриваться в особом историческом контексте каждой страны.

Более того, заявители подробно описали различные действия и бездействие властей Российской Федерации, имевших место после вступления в силу для Российской Федерации Конвенции о защите прав человека и основных свобод. В частности, они сообщили об унизительных заявлениях, допущенных в их адрес определенными представителями российских властей. В Постановлении Палаты Европейского суда был установлен ряд важных фактов, отражавших пренебрежительное и унизительное отношение указанных властей. Я отмечаю, что Большая палата не посчитала необходимым высказаться по этому вопросу в своем Постановлении.

3. Конвенция о защите прав человека и основных свобод является международным договором, а не конституцией. Нельзя отрицать, что, хотя международные договоры по защите прав человека имеют определенные особенные и важные черты, которые в обязательном порядке влияют на их применение и толкование, они, тем не менее, подчиняются правилам толкования международных договоров, выработанных согласно обычному международному праву и зафиксированных в Венской конвенции и праве международных договоров. Действительно, в ряде дел Европейский суд прямо подтверждал применимость указанных правил толкования, ссылаясь на положения Венской конвенции (см., например, Постановление Европейского суда по делу «Голдер против Соединенного Королевства» (Golder v. United Kingdom) от 21 февраля 1975 г., Series A, № 18, Постановление Европейского суда по делу «Джонстон и другие против Ирландии» (Johnston and Others v. Ireland), жалоба № 9697/82, Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Саади против Соединенного Королевства» (Saadi v. United Kingdom), жалоба № 13229/03, ECHR 2008, и Решение Европейского суда по делу «Банкович и другие против Бельгии и других» (Bankovic and Others v. Belgium and Others), жалоба № 52207/00). Хотя последний указанный договор не применяется как таковой к Конвенции о защите прав человека и основных свобод, он остается источником ссылок в той части, в которой он является письменным сводом норм обычного договорного права.

Согласно общему правилу толкования, изложенному в статье 31 Венской конвенции, договор следует толковать добросовестно в соответствии с обычным значением, придаваемым терминам договора в их контексте и в свете предмета и цели договора. Следовательно, Конвенция о защите прав человека и основных свобод должна читаться в свете ее предмета и цели, которой является эффективная защита ряда основополагающих прав человека, закрепленных Конвенцией.

Конвенция о защите прав человека и основных свобод является, несомненно, живым инструментом, поскольку ее применение должно придавать постоянное материальное выражение общим нормам с помощью правоприменительной практики и в до настоящего времени нерассматриваемых ситуациях. В этом отношении Конвенция не сильно отличается от большинства других международных договоров. Толкование Конвенции как живого инструмента подвержено ограничениям, установленным нормами, регулирующими толкование международных договоров.

Законность международного суда зависит, inter alia <*>, от убедительности его решений. Рассмотренное здесь дело затрагивает основополагающие вопросы толкования и применения Конвенции и других норм конвенционного или обычного международного права. Решение Европейского суда, устанавливающее толкование Конвенции в данном деле, требует самого высокого методологического внимания. Решение о толковании в международном праве предполагает: 1) точное указание и формулировку применимых норм толкования, 2) изложение положений, подлежащих толкованию, и их контекста (по смыслу международных договоров), 3) составление заключения, в котором содержится с достаточной степенью точности сформулированное правило, выведенное из истолкованного международного текста, и 4) обоснование рассматриваемого решения с учетом примененных правил толкования. С сожалением отмечаю, что большинство судей не последовали этому методу. Более того, примененный подход, по-моему, противоречит нормам международного права, касающимся толкования и пределов действия договоров.

---

<*> Inter alia (лат.) — в числе прочего, в частности (прим. перев.).

4. Главным вопросом в настоящем деле являются временные пределы действия Конвенции. Отвечая на него, необходимо провести четкое разграничение между двумя концепциями: пределы действия Конвенции во времени (другими словами, временная суть Конвенции) и компетенция Европейского суда ratione temporis <*>. В то время как временные рамки договора относятся к сфере действия материального права, пределы компетенции ratione temporis международного органа регулируются нормами о юрисдикции. Кроме того, следует отметить, что пределы действия Конвенции во времени могут быть разными, в зависимости от Высоких Договаривающихся Сторон. На практике согласно нормам права договоров Конвенция вступает в силу для Высокой Договаривающейся Стороны в день ее ратификации и влечет обязательства начиная с указанной даты.

---

<*> Компетенция ratione temporis (лат.) — Европейский суд по правам человека рассматривает на предмет соответствия Конвенции деяния, которые произошли после ратификации Конвенции государством-ответчиком, «временная компетенция Европейского суда» (прим. перев.).

Компетенция ratione temporis международного суда не обязательно совпадает с пределами действия во времени договора, который суд призван исполнять. Тем не менее при составлении текста мотивировочной части настоящего Постановления, по-видимому, не приняли во внимание это всем известное различие, которое могло бы иметь важное практическое значение.

Если предполагаемое нарушение Конвенции не относится к пределам действия Конвенции во времени, вопрос о компетенции Европейского суда по рассмотрению такого нарушения лишен смысла. И наоборот, тот факт, что предполагаемое нарушение Конвенции относится к сфере действия Конвенции во времени автоматически, не означает, что Европейский суд правомочен рассматривать такое нарушение. Правовая норма, определяющая пределы компетенции Европейского суда, может в действительности ограничивать эту юрисдикцию в отношении определенных нарушений международных обязательств, вытекающих из Конвенции. Чтобы проиллюстрировать этот момент, можно сослаться на государства, которые сделали заявление, признавая компетенцию Европейской Комиссии по правам человека в отношении рассмотрения индивидуальных жалоб согласно правовому режиму, существовавшему до 1 ноября 1998 г., то есть до вступления в силу Протокола № 11 к Конвенции, реструктурировавшего контрольный механизм Конвенции. В таком заявлении могла признаваться компетенция Комиссии в отношении вопросов, возникших после или основанных на фактах, имевших место после указанного заявления. Нарушения Конвенции, допущенные в период между датой вступления Конвенции в силу в отношении государства, делающего заявление, и датой самого заявления, попадают в сферу действия Конвенции во времени, но не относятся к компетенции Европейского суда ratione temporis (см. статью 6 Протокола № 11 к Конвенции).

При рассмотрении любой жалобы о нарушении прав человека до принятия решения о компетенции Европейского суда относительно времени необходимо, прежде всего, проверить, относятся ли предполагаемые факты к пределам действия Конвенции во времени. Для этого необходимо четко установить конвенционное правило, применимое к Высокой Договаривающейся Стороне, и точно определить пределы его действия во времени.

5. Одним из основополагающих принципов международного права является принцип недопустимости обратного действия договоров. Этот принцип обычного международного права был закреплен в статье 28 Венской конвенции о праве международных договоров, в которой говорится следующее:

«Статья 28. Договоры не имеют обратной силы»

Если иное намерение не явствует из договора или не установлено иным образом, то положения договора не обязательны для участника договора в отношении любого действия или факта, которые имели место до даты вступления договора в силу для указанного участника, или в отношении любой ситуации, которая перестала существовать до этой даты».

Когда пределы действия международного договора во времени определены, необходимо проверить, имели ли стороны договора намерение придать ему обратную силу. Ничто в тексте Конвенции о защите прав человека и основных свобод и Дополнительных протоколов к ней не заставляет предположить, что Высокие Договаривающиеся Стороны имели бы намерение придать действию Конвенции обратную силу. По моему мнению, такое намерение Высоких Договаривающихся Сторон также и не следует и из других значимых моментов, связанных с толкованием этого договора. Наоборот, по-видимому, цели Конвенции носили исключительно перспективный характер: принимая во внимание болезненное прошлое Европы, вопрос стоял о предупреждении в будущем нарушений прав человека.

Концепции обратной силы правовых норм или отсутствия таковой затрагивают особенно тяжелые вопросы, которые исследовались как в правовой теории, так и международными правовыми школами. Я полностью осознаю, что нелегко безусловно определить содержание принципа отсутствия обратной силы договоров. В частности, нередко может подлежать обсуждению характеристика событий, представляющих единую ситуацию или ряд различных ситуаций. Кроме того, признание ситуации, длящейся (настоящее время) или завершившейся (прошедшее время), часто носит более или менее субъективный характер. В таких обстоятельствах принцип недопустимости обратного действия Конвенции должен толковаться и применяться с определенной гибкостью, принимая во внимание особый характер и предмет этого международного договора. В то же время, несмотря на указанные трудности, принцип недопустимости обратного действия в праве международных договоров имеет достаточное четкое нормативное содержание, что делает возможным, с одной стороны, вынести Постановление в настоящем деле и, с другой стороны, оценить уместность критерия приемлемости в отношении статьи 2 Конвенции, предложенного большинством судей.

Очевидно, что положения Конвенции не обязывают сторону применительно к любому действию или фактам, которые имели место до вступления ее в силу в отношении стороны, или применительно к ситуации, которая уже не имела место по состоянию на указанную дату. Конвенция, прочитанная в свете правил толкования международных договоров, не допускает исключения из этого правила. С другой стороны, она может применяться к длящимся ситуациям, которые существовали на дату вступления в силу Конвенции для соответствующего государства.

Следует также отметить, что, хотя пункт 2 статьи 32 Конвенции позволяет Европейскому суду принимать решения относительно своей юрисдикции, он не позволяет распространять эту юрисдикцию за пределы действия, установленные другими положениями Конвенции. Принимая решение на основании пункта 2 статьи 32 Конвенции, Европейский суд связан всеми правовыми нормами, которые определяют его юрисдикцию.

6. Европейский суд явно признал принцип недопустимости обратного действия Конвенции и неоднократно применял его на протяжении многих лет (см., например, Решение Европейского суда по делу «Кадикис против Латвии» (Kadikis v. Latvia) от 29 июня 2000 г., жалоба № 47634/99, Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Блешич против Хорватии» (Blecic v. Croatia) жалоба № 59532/00, ECHR 2006-III, и правоприменительную практику, приведенную в указанном Постановлении). Как подчеркивается в Постановлении по делу Блечича, «Европейский суд применительно к своей вспомогательной роли в защите прав человека должен быть осторожен, чтобы не заставить в результате своих действий власти государства применять Конвенцию ретроспективно» (§ 90 in fine <*>).

---

<*> In fine (лат.) — в конце (прим. перев.).

В Постановлении Большой палаты Европейского суда по делу «Шилих против Словении» (Silih v. Slovenia) (от 9 апреля 2009 г., жалоба № 71463/01) содержится существенное отступление от правоприменительной практики. В указанном Постановлении Европейский суд отметил следующее:

«...161. ...компетенция Европейского суда по времени в том, что касается выполнения процессуальной составляющей статьи 2 Конвенции в отношении смертей, имевших место до рассматриваемой даты, не является неограниченной...»

163. ...должна существовать действительная связь между смертью и вступлением в силу Конвенции для соответствующего государства, чтобы в действие вступила процессуальная составляющая статьи 2 Конвенции.

Так, значительное количество процессуальных шагов, требуемых этим положением — к которым относится не только эффективное расследование по факту смерти соответствующего лица, но также проведение соответствующих процедур с целью установления причины смерти и привлечения виновных к ответственности — будут осуществлены или должны будут быть осуществлены после рассматриваемой даты.

Однако Европейский суд не исключает, что в определенных обстоятельствах связь также может быть основана на необходимости обеспечения того, чтобы гарантии и соответствующие ценности Конвенции были бы защищены в действительности и эффективно...».

Анализ этого Постановления указывает на то, что государство обязано расследовать смерть, которая имела место до даты вступления в силу Конвенции в отношении государства, когда: 1) значительное число процессуальных действий было осуществлено после «критической даты», 2) значительное число процессуальных действий должно было быть осуществлено после «критической даты» или 3) необходимо обеспечить, чтобы гарантии и соответствующие ценности Конвенции были бы защищены в действительности и эффективно. Поэтому рассматриваемое государство может само инициировать применение конвенционного правила, требующего осуществления эффективного расследования, если оно расследует события, имевшие место до ратификации Конвенции. Новый подход, предложенный в деле «Шилих против Словении», был впоследствии подтвержден в ряде новых постановлений.

Я разделяю мнение тех, кто утверждает, что этот подход является наложением ретроспективных обязательств на Высокие Договаривающиеся Стороны, которые они не могли предвидеть на дату ратификации Конвенции. Я также присоединяюсь в крайне критичным замечаниям судей Н. Братца и Р. Тюрмен, высказанным ими в несовпадающем мнении по делу «Шилих против Словении». Рассуждения большинства судей по этому делу не подтверждены, по моему мнению, доводами, которые подтверждали бы намерение Высоких Договаривающихся Сторон придать обратную силу положениям Конвенции. Также следует отметить, что практические последствия критерия, определенного в деле «Шилих против Словении», различаются от государства к государству, в зависимости от даты ратификации Конвенции, и являются особенно важными для тех государств, которые ратифицировали Конвенцию недавно. В таких обстоятельствах Европейскому суду было бы лучше вернуться к своему первоначальному толкованию принципа недопустимости обратного действия Конвенции.

7. Как правильно указал судья П. Лоренсен в совпадающем мнении к Постановлению по делу «Шилих против Словении», установленные в этом Постановлении критерии не являются достаточно ясными. Термин «подлинная связь» между смертью лица и ратификацией Конвенции не кажется соответствующим и может привести к введению в заблуждение, поскольку его буквенное значение не отражает смысл, приданный ему Европейским судом. На первый взгляд можно подумать, что имеется связь между ратификацией договора и нарушением прав человека, если указанная ратификация представляет собой реакцию на нарушение прав человека, имевшее место в прошлом. Кроме того, хотя в Постановлении по делу «Шилих против Словении» указывается, что статья 2 Конвенции применима к ситуациям, в которых «требуемые процессуальные шаги» должны были быть <*> предприняты после рассматриваемой даты», в нем также затрагиваются вопросы относительно характера (внутригосударственной? международной?) <**> правовой нормы, из которой должно следовать такое обязательство.

---

<*> Так в тексте. Курсив добавлен Секретариатом Европейского суда (прим. перев.).

<**> Так в тексте. Текст в скобках добавлен Секретариатом Европейского суда (прим. перев.).

Важно отметить, что применение критериев из дела «Шилих против Словении» приводит к выводу о том, что предполагаемое нарушение Конвенции в настоящем деле попадает в пределы действия этого договора во времени. Во-первых, следует отметить, что ратификация Российской Федерацией Конвенции явилась именно реакцией на массовые нарушения прав человека, совершенные во время коммунистического режима, например, казнь польских военнопленных, поскольку была предназначена для предотвращения подобных нарушений в будущем. Наличие «подлинной связи» в обычном смысле этого выражения вряд ли подлежит обсуждению. Во-вторых, согласно российскому законодательству и нормам международного права, применимым в Российской Федерации, власти Российской Федерации были обязаны привлечь к ответственности виновных в казни польских военнопленных. В таких обстоятельствах, учитывая, что расследование, проведенное до ратификации Конвенции Российской Федерацией, было неполным, значительное число процессуальных действий должно было быть <*> осуществлено после «рассматриваемой даты» (один из критериев в деле «Шилих против Словении». Кроме того, значительное число процессуальных действий действительно было осуществлено после вступления Конвенции в силу для Российской Федерации (альтернативный критерий из дела «Шилих против Словении». В-третьих, учитывая тяжесть допущенного нарушения прав человека, «подлинная связь» здесь основана, независимо от вышеизложенных доводов, на необходимости обеспечения действительной и эффективной и защиты гарантий и ценностей Конвенции.

---

<*> Так в тексте. Курсив добавлен Секретариатом Европейского суда (прим. перев.).

8. В настоящем деле большинство предложило изменить критерий, установленный в деле «Шилих против Словении», ограничив обратную силу, которой Конвенция была наделена Постановлением по указанному делу. Во-первых, утверждается, что «подлинная связь» между событием и ратификацией Конвенции существует, если между этими двумя событиями прошло относительно мало времени. Во-вторых, максимальный промежуток этого времени был установлен в 10 лет. В-третьих, хотя судьи и пришли к соглашению, что требования защиты конвенционных ценностей могут потребовать установления более длительного срока, они установили предельный срок обратного действия Конвенции - 4 ноября 1950 г. Такое толкование Конвенции представляет собой новое отступление от правоприменительной практики и не находит достаточного подтверждения в применимых в данном деле нормах международного права о толковании договоров.

9. Нет сомнений, что на момент казни польских военнопленных существовали достаточно точные нормы международного гуманитарного права, которые запрещали такие действия и были обязательны для Советского Союза. Это действие является военным преступлением по смыслу международного права. Более того, применимые к России нормы международного права обязывали ее наказать виновных в данном преступлении. В этом отношении я разделяю мнение, высказанное судьями И. Зимеле, В.А. де Гаэтано, Ю. Лафранк и Х. Келлер в несовпадающем мнении, в котором эти вопросы детально проанализированы.

Я полностью согласен, что Конвенция должна толковаться в свете и в контексте международного права в целом и международного гуманитарного права, в частности. Однако такое толкование не позволяет расширять пределы действия Конвенции, установленные ею самой. Конвенция не налагает обязательства по проведению расследования или наказанию виновных в нарушении прав человека, какими бы серьезными они ни были, которые не относятся к ее сфере действия во времени и пространстве. Обязательство по привлечению к ответственности за военные преступления, как в данном деле, может, наоборот, следовать из других норм международного права. В любом случае Европейский суд не полномочен выносить постановления по нарушениям прав человека, которые относятся к сфере действия международного гуманитарного права, но не попадают в сферу действия Конвенции и Протоколов к ней.

На основании изложенного следует заключить, что казнь польских военнопленных в 1940 году не попадает в сферу действия Конвенции во времени и что статья 2 Конвенции не налагала обязательства по проведению расследования этого события.

10. Согласно принципу недопустимости обратного действия договоров, Европейский суд в данном деле полномочен только рассматривать действия или бездействие властей Российской Федерации начиная с даты вступления Конвенции в силу для Российской Федерации.

В соответствии со статьей 3 Конвенции любое действие властей Высокой Договаривающей Стороны должно отвечать правилу запрета пыток и бесчеловечного или унижающего достоинство обращения. Это обязательство защищает также родственников жертв различных преступлений независимо от того, налагает ли Конвенция или нет обязанность привлечь виновных в преступлении к ответственности. Родственники жертв преступлений чрезвычайно уязвимы для действия или бездействия властей, которые в этом контексте обязаны действовать со всем необходимым в этих обстоятельствах тактом и отзывчивостью.

Заявители посчитали, что действия и бездействие властей Российской Федерации после 1998 года явились нарушением статьи 3 Конвенции. Суть жалоб заключается в безразличном и презрительном отношении властей. Обжалуемые факты выходят далеко за пределы обычных жалоб на исчезновение или внезапную смерть родственников. Предполагаемые нарушения, исходя из их природы и тяжести, отличаются от жалобы на нарушение статьи 2 Конвенции и поэтому должны быть рассмотрены подробно, отдельно от вопроса о применимости указанной статьи Конвенции, как Палата Европейского суда сделала в своем Постановлении от 16 апреля 2012 г.

Комитет ООН по правам человека выработал интересную практику на основании статьи 7 Международного пакта о гражданских и политических правах, приведенной в настоящем Постановлении Большой палаты Европейского суда. Эта практика позволяет полностью соблюсти принцип недопустимости обратного действия договоров, и Палата опиралась на нее при рассмотрении жалобы на нарушение статьи 3 Конвенции. В этом отношении я в целом согласен с изложенными в Постановлении выводами Большой палаты Европейского суда.

Здесь также следует добавить, что на протяжении многих лет заявители испытывали тройную травму: страдания, причиненные утратой родственников, ложью со стороны властей и наказаниями за любые попытки установить истину. На дату ратификации Конвенции Российской Федерацией ситуация была такова, что те заявители, которые знали, что их родственники стали жертвой военного преступления, все еще пытались найти более точные сведения об их судьбе и месте захоронения. Как указала Палата Европейского суда, заявителям было отказано в доступе к материалам следствия или судебного разбирательства по причине их иностранного гражданства. Военные суды последовательно избегали любых упоминаний о казни жертв. Кроме того, как указали судьи Д. Шпильманн, М. Виллигер и А. Нуссбергер в своем совпадающем мнении, приложенном к Постановлению Большой палаты Европейского суда, в отношении родственников заявителей были допущены серьезные утверждения уголовного характера. Эти трое судей правильно указали, что трудно не согласиться с доводом заявителей о том, что такой вывод российских судов, «по-видимому, предполагал, что могли иметься надлежащие основания для казни их родственников, как если бы они были обычными преступниками, заслуживающими смертной казни».

При таких обстоятельствах, принимая во внимание действия властей, в совокупности с различными фактическими обстоятельствами дела имело место нарушение статьи 3 Конвенции. По моему мнению, ситуация заявителей представляет собой очевидный пример страданий, которые имеют «такую степень и характер, что отличают их от эмоциональных переживаний, которые могут считаться неизбежными для близких родственников жертв военных преступлений».

Вывод применим ко всем заявителям настоящего дела. В этом отношении я не соглашаюсь с мнением большинства судей Палаты, которые посчитали необходимым разделить заявителей на две категории. Я полагаю, что все заявители продемонстрировали, что они имели очень тесные семейные связи с жертвами массового убийства и что они принимали участие в попытках установить истину относительно этого события. В частности, я не считаю существенным довод о том, что определенные заявители никогда не видели своих отцов. Наоборот, отсутствие какого-либо контакта с одним из родителей обычно причиняет особые страдания.

11. Следует отметить, что настоящее дело было передано на рассмотрение Большой палаты Европейского суда по ходатайству заявителей. Хотя Конвенция не устанавливает запрет reformatio in peius <*>, ситуация является парадоксальной, поскольку средство правовой защиты, предоставленное статьей 43 Конвенции и использованное заявителями с целью защиты прав человека, в итоге привело к вынесению Постановления Большой палаты Европейского суда, которое содержит намного меньше положений в пользу заявителей, чем Постановление Палаты Европейского суда по этому же делу.

---

<*> Reformatio in peius (лат.) — изменение к худшему. В юриспруденции означает ухудшение положения стороны судопроизводства при пересмотре дела вышестоящей инстанцией (прим. перев.).

1. Мы согласны с выводом большинства судей, что имело место нарушение статьи 38 Конвенции. К нашему сожалению, мы не можем присоединиться к мнению большинства относительно выводов по статьям 2 и 3 Конвенции. Данное дело касается безусловного обязательства по расследованию и привлечению к ответственности за тяжкие нарушения прав человека и гуманитарного права, на которые, согласно международному законодательству, не распространяются сроки давности. Массовые убийства польских военнопленных советскими властями являются военными преступлениями. Очевидно, что в данном деле Европейский суд должен был установить связь между Конвенцией и одним из наиболее важных обязательств международного права. Поэтому мы убеждены, что Европейский суд должен был либо выделить настоящее дело из других дел по вопросу компетенции ratione temporis <*>, либо по-другому применить принцип дела «Шилих против Словении» (Silih v. Slovenia). В частности, данное дело было бы идеальной возможностью для применения «гуманитарного условия». Далее приведены доводы в поддержку этих двух утверждений.

---

<*> Компетенция ratione temporis (лат.) — Европейский суд по правам человека рассматривает на предмет соответствия Конвенции деяния, которые произошли после ратификации Конвенции государством-ответчиком, «временная компетенция Европейского суда» (прим. перев.).

6. Даже если основываться на принципах, изложенных в деле «Шилих против Словении», настоящее дело предоставляет достаточную возможность признать компетенцию Европейского суда ratione temporis, с учетом особых обстоятельств дела.

7. Мы могли бы согласиться с мнением большинства судей, что принципы, изложенные в деле Шилиха, нуждаются в некотором пояснении (см. § 140 - 141 настоящего Постановления). В случае, когда рассматриваемая смерть имела место до даты вступления в силу Конвенции, компетенция Европейского суда в отношении процессуальных обязательств, вытекающих из статьи 2 Конвенции, ограничена периодом после указанной даты (первый принцип). Чтобы установить компетенцию Европейского суда ratione temporis, Европейский суд требует наличия «подлинной связи» между смертью и вступлением в силу Конвенции в отношении рассматриваемого государства (второй принцип). Если подлинной связи нет, Европейский суд может в порядке исключения признать юрисдикцию, основываясь на необходимости действительного и эффективного обеспечения гарантий и ценностей Конвенции (третий принцип, так называемое гуманитарное условие). Однако мы не согласны с некоторыми аспектами разъяснения указанных принципов и их конкретного применения к рассматриваемому делу, когда вывод большинства судей не учитывает основополагающие фактические и правовые элементы.

a) Первый принцип из дела «Шилих против Словении»: процессуальные действия и бездействие после даты вступления в силу Конвенции

8. Относительно первого принципа большинство судей понимают «процессуальные действия» в узком смысле, то есть как «действия, осуществленные в рамках уголовного, гражданского или административного производства, которые способны привести к установлению и наказанию виновных или к присуждению компенсации», и исключают «другие виды проверок, которые могут проводиться в других целях, таких как установление исторической правды» (§ 143 и последующие настоящего Постановления).

9. Такое разделение влечет проблемы по двум причинам. Во-первых, два вида производства могут часто сопутствовать друг другу, и на практике будет тяжело отделить их одно от другого. Иногда один процессуальный шаг является необходимым условием для другого. Во-вторых, международное право демонстрирует явную тенденцию в сторону признания права на установление истины в случаях серьезного нарушения прав человека (см. Постановление Комитета по правам человека по делу «Мариам, Филипп, Август и Томас Шанкара против Буркина-Фасо» (Mariam, Philippe, Auguste and Thomas Sankara v. Burkina-Faso), № 1159/2003, § 12.2, и Постановление Комитета по правам человека по делу «Шедко и Бондаренко против Белоруссии» (Schedko and Bondarenko v. Belarus), № 886/1999, § 10.2, см. также абзац 8 преамбулы и пункт 2 статьи 24 Международной конвенции для защиты всех лиц от насильственных исчезновений от 20 декабря 2006 г., Нью-Йорк, действующей с 23 декабря 2010 г., 40 государств-участников). Европейский суд также признает такое право в своей правоприменительной практике (см. Постановление Европейского суда по настоящему делу, § 163, см. также Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Эль Масри против „бывшей Югославской Республики Македония“ (El Masri v. former Yugoslav Republic of Macedonia), жалоба № 39630/09, ECHR 2012, § 191, Постановление Большой палаты Европейского суда по делу „Варнава и другие против Турции“ (Varnava and Others v. Turkey) от 10 января 2008 г., жалобы № 16064/90, 16065/90, 16066/90, 16068/90, 16069/90, 16070/90, 16071/90, 16072/90 и 16073/90, § 200 — 202, и Постановление Европейского суда по делу „Ассоциация „21 декабря 1989 г.“ и другие против Румынии» (Association «21 December 1989» and Others v. Romania) от 24 мая 2011 г., жалобы № 33810/07 и 18817/08, § 144).

10. На основании статей 2 и 3 Конвенции Европейский суд требует проведения тщательного и эффективного расследования в случаях, когда лицо убито или предположительно убито представителями органов государственной власти (статья 2 Конвенции, см. Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Аль-Скейни и другие против Соединенного Королевства» (Al-Skeini and Others v. United Kingdom), жалоба № 55721/07, ECHR 2011, § 163 и 166, 167, Постановление Европейского суда по делу «Базоркина против Российской Федерации» (Bazorkina v. Russia) от 27 июля 2006 г., жалоба № 69481/01, § 117 - 119, а также Постановление Европейского суда по делу «Исаева против Российской Федерации» (Isayeva v. Russia) от 24 февраля 2005 г., жалоба № 57950/00, Постановление Европейского суда по делу «Исаева и другие против Российской Федерации» (Isayeva and Others v. Russia) от 24 февраля 2005 г., жалобы № 57947/00, 57948/00 и 57949/00, и Постановление Европейского суда по делу «Хашиев и Акаева против Российской Федерации» (Khashiyev and Akayeva v. Russia) от 24 февраля 2005 г., жалобы № 57942/00 и 57945/00) или в любом случае жалоб на нарушение статьи 3 Конвенции (см. упоминавшееся выше Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Эль Масри против „бывшей Югославской Республики Македония“, § 182). Например, в деле Эль Масри Большая палата Европейского суда установила, что, „если лицо подает подлежащую доказыванию жалобу на обращение, нарушающее статью 3 Конвенции, со стороны сотрудников полиции или аналогичных представителей государственной власти, указанное положение, прочитанное в совокупности со [статьей 1 Конвенции], подразумевает, что должно проводиться эффективное официальное расследование, способное привести к установлению и наказанию виновных лиц“ (§ 182). Что касается статьи 2 Конвенции, Европейский суд указывал, что „расследование должно быть эффективным в том смысле, чтобы быть способно привести к установлению того, была ли примененная сила оправданной или нет в обстоятельствах дела, а также к наказанию виновных. Это обязанность не достижения определенного результата, а использования определенных средств. Власти должны предпринять доступные им меры, чтобы обеспечить сохранность доказательств, касающихся инцидента...“ (см. упоминавшееся выше Постановление Большой палаты Европейского суда по делу „Аль-Скейни и другие против Соединенного Королевства“, § 166). В делах об исчезновении Европейский суд подчеркивает, что „процессуальное обязательство будет продолжать существовать, пока судьба лица остается неясной; длительное непредставление требуемой информации будет рассматриваться как длящееся нарушение. Это правило действует также в случаях, когда смерть лица предполагается и даже если смерть имела место до ратификации Конвенции государством-ответчиком“ (см. Постановление Европейского суда по делу „Ташухаджиев против Российской Федерации“ (Tashukhadzhiyev v. Russia) от 25 октября 2011 г., жалоба № 33251/04, § 76).»

11. При определении того, относится ли процессуальная обязанность по расследованию убийств польских военнопленных к компетенции Европейского суда ratione temporis, большинство судей ссылаются на соответствующие принципы, недавно уточненные в трех основных постановлениях: упоминавшиеся выше Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Варнава и другие против Турции» и Постановление Европейского суда по делу «Шилих против Словении», а также Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Блечич против Хорватии» (Blecic v. Croatia), (жалоба № 59532/00, ECHR 2006-III) (см. § 128, 131). Следует отметить, что в деле «Варнава и другие против Турции» Европейский суд столкнулся с особой ситуацией длящегося нарушения прав человека, в отношении которой Турция не прояснила фактов. Европейский суд, учитывая свою правоприменительную практику, принял во внимание особенности рассматриваемого дела. В действительности Европейский суд отклонил ссылку властей на дело Блечича и их довод о том, «что жалобы, касающиеся таких расследований, или непроведения указанных расследований, не согласуются с принципом о том, что процедуры, направленные на восстановление последствий нарушения, не влияют на недостаточность временной юрисдикции в отношении фактов, имевших место ранее» (§ 136). Европейский суд установил следующее: «Этот довод является необоснованным, поскольку процессуальная обязанность, предусмотренная статьей 2 Конвенции, является не процедурой присуждения возмещения по смыслу пункта 1 статьи 35 Конвенции. Сутью предполагаемого нарушения является само непроведение эффективного расследования. Она имеет свои пределы применения, которые могут действовать независимо от материально-правовой составляющей статьи 2 Конвенции, которая касается ответственности государства за любую незаконную смерть или исчезновение лица при угрожающих жизни обстоятельствах, как показывают многочисленные жалобы, рассмотренные Европейским судом, когда устанавливалось наличие процессуального нарушения в отсутствие какого-либо вывода о том, что представители органов государственной власти были бы ответственны за применение силы, опасной для жизни (см. среди многих других примеров Постановление Европейского суда по делу „Финукейн против Соединенного Королевства“ (Finucane v. United Kingdom), жалоба № 29178/95, ECHR 2003-VIII)» (§ 136). Европейский суд очень ясно дал понять, что характер заявленного права влияет на его юрисдикцию. Европейский суд отметил, что «длящийся характер» затронутых нарушений «повлек последствия для компетенции Европейского суда ratione temporis» (§ 139). По нашему мнению, Европейский суд, имея стандартную процедуру для оценки своей компетенции ratione temporis, которая четко обозначена в Постановлении по делу Блечича (касающемся утраты собственности в качестве одномоментного действия), должен также учитывать характер затронутого в деле права.

12. В заключение напоминаем, что обнаружение новых материалов после даты вступления в силу Конвенции может послужить основанием для нового обязательства по проведению расследования. Мы полностью соглашаемся с этими принципами, которые прочно установились в правоприменительной практике Европейского суда.

13. К сожалению, эти же принципы были неправильно применены в настоящем деле (см. § 142, 144).

Процессуальные недостатки

14. Обращаясь к обстоятельствам настоящего дела, Европейский суд кратко упоминает, что «невозможно на основании материалов дела и доводов сторон выявить какие-либо реальные следственные действия, которые бы осуществлялись после 5 мая 1998 г.» (§ 159). Относительно этого момента мы полагаем, что большинство судей не только упускают из вида тот факт, что производство по делу продолжалось до 2004 года (§ 45), что было подтверждено в 2009 году (§ 60), но также они не придают существенного значения значительным недостаткам в процедуре расследования смертей, явным противоречиям между различными процедурами и частично произвольному поведению российских властей.

15. В 2004 году в рамках внутригосударственного производства 36 томам дела был присвоен статус «совершенно секретно», еще восьми томам был присвоен гриф «только для внутреннего использования» (§ 45). Судьи Д. Шпильманн, М. Виллигер и А. Нуссбергер правильно указали, что «противоречивым и, как следствие, шокирующим» явилось то, что «первоначально прозрачное расследование привело к полному засекречиванию информации» (см. Постановление Палаты, совместное частично не совпадающее мнение судей Д. Шпильманна, М. Виллигера и А. Нуссбергер, § 8). Кроме того, власти Российской Федерации отказались представить Европейскому суду копию Постановления Главной военной прокуратуры от 21 сентября 2004 г., которым она приняла решение прекратить производство по расследованию уголовного дела № 159 относительно происхождения массовых захоронений под Харьковом. В качестве обоснования отказа был указан секретный характер Постановления (см. § 45 и последующие). Попытки добиться снятия грифа секретности оказались безуспешными (см. § 61 и последующие).

16. Отсутствие прозрачности процедуры снятия грифа секретности является одним из недостатков внутригосударственного производства по делу. Дальнейшие недостатки, касающиеся жалобы на нарушение статьи 2 Конвенции, включают в себя неспособность властей Российской Федерации объяснить различие между убитыми лицами и теми, кого власти считали «погибшими», а также недостаточную прозрачность в отношении ситуации с отказом предоставить заявителям статус потерпевших. Также заявление российских военных судов о том, что родственники заявителей являлись «пропавшими лицами», нелогично, учитывая, что российские прокуроры ранее подтвердили факт казни указанных лиц (см. § 122). Кроме того, власти Российской Федерации не провели расследования, «направленного на выявление виновных и привлечение их к ответственности», несмотря на тот факт, что как минимум двое из подозреваемых должностных лиц были еще живы в 1990-х годах (см. § 119). В заключение власти Российской Федерации утверждали, что внутригосударственное расследование не могло быть проведено в соответствии со стандартами уголовного процесса, поскольку оно проводилось «в политических целях, как жест доброй воли в отношении властей Польши» (см. § 109 и 111). Такое «исключение» из процессуальных требований статьи 2 Конвенции является произвольным и несостоятельным. Дальнейшее подтверждение в целом не направленного на сотрудничество отношения российских властей можно найти в произвольном отказе в реабилитации родственников заявителей (см. § 86 и последующие). Эти недостатки делают внутригосударственную процедуру недостаточной применительно к целям статьи 2 Конвенции.

Отдельное нарушение статьи 38 Конвенции

17. В данном контексте важно отметить, что, насколько мы понимаем, это первое дело в практике Европейского суда, в котором было признано отдельное нарушение статьи 38 Конвенции. До сих пор все дела, в которых Европейским судом было установлено невыполнение государством обязательств в соответствии со статьей 38 Конвенции, касались также нарушения других прав, закрепленных Конвенцией (в основном в статьях 2 и 3 Конвенции), которые Европейский суд признавал нарушенными. С одной стороны, настоящее Постановление подчеркивает независимый характер обязательства по сотрудничеству. С другой стороны, это вызывает определенные подозрения относительно выводов, сделанных в отношении статей 2 и 3 Конвенции. В иных случаях, когда отказ государства предоставить информацию Европейскому суду приводил к признанию нарушения статьи 38 Конвенции, Европейский суд соотносил такое нарушение с «выводом относительно обоснованности утверждений заявителя» касательно других статей Конвенции (см. Постановление Европейского суда по делу «Тимурташ против Турции» ( Timurtaº v. Turkey), жалоба № 23531/94, ECHR 2000-IV, § 66 и 70, и Постановление Европейского суда по делу «Битиева и X против Российской Федерации» (Bitiyeva and X v. Russia) от 21 июня 2007 г., жалобы № 57953/00 и № 37392/03, § 122).

Обнаружение новых материалов

18. В заключение большинство судей утверждают, что обнаружение новых материалов после критической даты может повлечь за собой новое обязательство по проведению расследования, но — когда инициирующее событие находится вне временной юрисдикции Европейского суда — только в случае удовлетворения требования «подлинной связи» или требования «ценностей Конвенции» (§ 144). Данная связь между возникновением нового обязательства по расследованию и принципами, изложенными в деле «Шилих против Словении», не так прямолинейна, как это кажется из Постановления. Например, в Постановлении Европейского суда по делу «Станимирович против Сербии» ( Stanimiroviæ v. Serbia) (от 18 октября 2011 г., жалоба № 26088/06) обнаружение важного нового доказательства кажется альтернативой, а не Дополнением к этим принципам (см. § 28 и последующие). Это же относится к Решению Европейского суда по делу «Мрденович против Хорватии» ( Mrdenoviæ v. Croatia) (от 5 июня 2012 г., жалоба № 62726/10).

19. В этой связи необходимо упомянуть о событиях, произошедших с 1998 по 2004 год (§ 121), и, в частности, обнаружение в 2002 году «украинского списка» (§ 113). Кроме того, 2010 год был решающим годом в разбирательстве по двум причинам: во-первых, публикация 28 апреля 2010 г. важных исторических документов на сайте Федеральной архивной службы России продемонстрировала изменение отношения властей Российской Федерации, что дало некоторую надежду заявителям (§ 24), и, во-вторых, мы считаем значительным тот факт, что Государственная Дума Российской Федерации вынесла постановление по Катынской трагедии 26 ноября 2010 г., то есть более чем через 12 лет после критической даты. Крайне редко случается так, что внутригосударственный парламент признает ответственность за серьезные нарушения прав человека. Изменение отношения Российской Федерации являлось важным шагом в процессе примирения с прошлым. Государственная Дума Российской Федерации не только признала, что «массовое истребление польских граждан на территории СССР во время Второй мировой войны было самоуправным действием тоталитарного государства...» и что «Катынское преступление было совершено по прямому указанию Сталина и других советских лидеров...», но и отметила, что необходимо проводить работу по установлению фактов. Мы рассматриваем заявление Государственной Думы Российской Федерации как явное политическое проявление нового подхода со стороны властей Российской Федерации, заключающегося в намерении выявления всех обстоятельств трагедии.

b) Второй принцип, изложенный в деле «Шилих против Словении»: «подлинная связь»

20. Что касается «подлинной связи» между инициирующим событием и вступлением Конвенции в силу на территории государства-ответчика, вывод большинства судей подчеркивает фактор времени и, ссылаясь на классические случаи исчезновения, напоминает, что рассматриваемый период времени не должен превышать 10 лет (§ 146). При исключительных обстоятельствах, согласно выводу большинства, период может быть продлен, но только «при соответствии условию требований „ценностей Конвенции“.»

21. Мы не согласны с таким толкованием требования «подлинной связи». Исключительные обстоятельства, позволяющие продлить период времени, необходимо толковать независимо от третьего принципа, приведенного в деле «Шилих против Словении». В противном случае два условия будут соединяться в одно и каждое из них не будет иметь самостоятельного значения. Кроме того, совершенно очевидно, что такое толкование несовместимо с нормами международного права в случае военных преступлений, а Европейский суд в своем толковании Конвенции обязан уважать международное право. Для примера: в подготовительных материалах к Конвенции в 1950 году Комитет экспертов, которому было поручено разработать проект Конвенции о коллективной гарантии прав человека и основных свобод, разъяснил, что в соответствии с нормами международного права об ответственности государства «судебная практика Европейского суда никогда... не сформирует новых элементов или элементов, которые противоречат международному праву» <*>. Таким образом, история разработки Конвенции демонстрирует, что она не была создана для того, чтобы функционировать изолированно, а была предназначена для согласованного существования с нормами международного права. Данный принцип закреплен в практике Европейского суда: «По мнению Европейского суда, принципы, лежащие в основе Конвенции, не могут толковаться и применяться в вакууме. Учитывая особый характер Конвенции как договора, касающегося прав человека, Европейский суд обязан также учитывать любые соответствующие нормы международного права, принимая решения в спорах, касающихся его юрисдикции в соответствии со статьей 49 Конвенции» (см. Решение Европейского суда по делу «Лоизиду против Турции» (Loizidou v. Turkey) от 18 декабря 1996 г., Reports of Judgments and Decisions 1996-VI). В Постановлении Большой палаты Европейского суда по делу «Нада против Швейцарии» (Nada v. Switzerland) (жалоба № 10593/08, ECHR 2012) Европейский суд далее конкретизировал, указав: «Более того, Европейский суд напоминает, что Конвенция не может толковаться изолированно, а только в совокупности с общими принципами международного права. Необходимо учитывать, как указано в подпункте „c“ пункта 3 статьи 31 Венской конвенции 1969 года о праве международных договоров, „все соответствующие нормы международного права, применимые в отношениях между сторонами, и, в частности, правила, имеющие отношение к международной защите прав человека“...» (§ 169).

---

<*> Комментарий к статье 39 (43) (новая) в Собрании «Подготовительных материалов» Европейской Конвенции по правам человека (Collected Edition of the «Travaux Preparatoires» of the European Convention of Human Rights), 8 томов, Гаага (Hague), 1975 — 1985 годы, том IV, стр. 44) (прим. оригинального текста Постановления).

22. Нет никаких сомнений в том, что Катынское преступление должно квалифицироваться как военное преступление (см. § 140 Постановления Палаты и § 6 совместного, частично не совпадающего мнения судей Д. Шпильманна, М. Виллигера и А. Нюссбергер, прилагаемого к Постановлению Палаты) <*>. Недавно Европейский суд отметил, что «[к] маю 1944 года военные преступления были определены как действия, противоречащие законам и обычаям войны, и международное право определило основополагающие принципы, а также широкий спектр действий, составлявших данные преступления. Государства, наконец, получили разрешение (если не обязательство) принимать меры для наказания лиц, совершивших такие преступления, в том числе исходя из ответственности, связанной с выполнением приказа. Следовательно, во время и после Второй мировой войны международные и внутригосударственные трибуналы преследовали военнослужащих за военные преступления, совершенные в годы Второй мировой войны (см. Постановление Большой палаты Европейского суда по делу „Кононов против Латвии“ (Kononov v. Latvia), жалоба № 36376/04, ECHR 2010, § 213). Данное заявление Европейского суда отражает состояние международного права уже в 1940 году. С тех пор обязательство расследовать и преследовать за серьезные нарушения международного гуманитарного права стало более значимым и более детальным. В своих выводах большинство судей справедливо ссылаются на Конвенцию о неприменимости срока давности к военным преступлениям и преступлениям против человечества (§ 151). Соответствующее обязательство закреплено в статье IV, так же как и принцип неприменения сроков давности к обязательству по привлечению к ответственности лиц, ответственных за такие преступления.»

---

<*> См. также: Уильям И. Шабас (Schabas, William E.). Справедливость победителя: избранные «дела» в Международном уголовном суде (Victor's Justice: Selecting «Situations» at the International Criminal Court, 43 Обзор судебной практики, Джон Маршал (John Marshall Law Review) 535, ст. 536) (прим. оригинального текста Постановления).

23. Также относительно применения срока давности к разбирательствам, касающимся военных преступлений, необходимо напомнить пункт 2 статьи 7 Конвенции. Европейским судом давно установлено на основании «подготовительных материалов» (travaux preparatoires) к Конвенции, что «целью пункта 2 статьи 7 Конвенции было уточнить, что статья 7 Конвенции не распространяется на законы, которые были приняты в исключительных обстоятельствах в конце Второй мировой войны с тем, чтобы наказывать, в частности, за военные преступления, так что статья 7 Конвенции никаким образом не направлена на вынесение правовых или моральных решений относительно указанных законов (см. Решение Комиссии Европейского суда по делу „X. против Бельгии“ (X. v. Belgium) от 20 июля 1957 г., Ежегодник 1, стр. 241). Далее Европейский суд отмечает, что „определение военных преступлений, содержащееся в пункте „b“ статьи 6 Устава Нюрнбергского международного военного трибунала, было сформулировано на основании международных законов и обычаев войны, принятых в 1939 году...» (см. приведенное выше Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Кононов против Латвии», § 186). Другими словами, Конвенция не препятствует законам, преследующим цель наказания за военные преступления. Как отмечалось в предыдущем параграфе, Конвенцией также признается, что данное обязательство существует в рамках международного права. В своем Решении по делу «Колк и Кислый против Эстонии» Европейский суд отметил, что никакие сроки давности не применимы к преступлениям против человечества, независимо от того, когда они были совершены (см. Решение Европейского суда по делу «Колк и Кислый против Эстонии» (Kolk and Kislyiy v. Estonia), жалобы № 23052/04 и 24018/04, ECHR 2006-I).

24. Мы хотели бы отметить, что в то время как у заявителей есть неоспоримый интерес в выяснении судеб членов своих семей, совершенно очевидно, что обязательство по проведению расследования и привлечению к ответственности виновных в серьезных нарушениях прав человека, а также в серьезных нарушениях гуманитарного права служит основополагающим общественным интересам, позволяя народу узнать свою историю и борясь с безнаказанностью. В ряде международных документов было признано, что «не может быть справедливого и прочного примирения, пока необходимость в справедливости эффективно не удовлетворена» и что «с этой целью должны быть приняты внутригосударственные и международные меры в интересах лиц, являющихся жертвами нарушений, для обеспечения соблюдения права на информацию и права на установление истины, права на правосудие и права на возмещение ущерба, без чего не может существовать эффективных средств правовой защиты от пагубных последствий безнаказанности» (см. Обновленный Свод принципов защиты и поощрения прав человека посредством борьбы с безнаказанностью, (UN Doc. E/CN.4/2005/102/Add.1). Право на установление истины является «важной гарантией против повторных нарушений» и защищает коллективную память пострадавших, которая является частью их наследия (см. там же).

25. Довод властей Российской Федерации (§ 110) о том, что не было никакого обязывающего международного гуманитарного права, определявшего ответственность за военные преступления и преступления против человечества, является несостоятельным. В рассматриваемое время обычное международное право — кодифицированное в IV Гаагской конвенции 1907 года и Женевской конвенции 1929 года — совершенно определенно предусматривавшее гуманное обращение с военнопленными, применялось ко всем заинтересованным государствам.

26. Несмотря на то, что в России в 1907 году существовал другой политический режим, именно это государство инициировало проведение конференций, которые привели к принятию Гаагских законов: царь Николай II созвал Международную мирную конференцию в Гааге в 1899 году, на которой — на втором заседании в 1907 году — была принята IV Гаагская конвенция <*>. Российская Империя была одним из первых государств, подписавших Гаагскую конвенцию, а затем ратифицировала ее 27 ноября 1909 г. Существуют также достаточные доказательства того, что Российская Федерация является правопреемницей бывшего СССР, приняв на себя обязательства, взятые советским руководством <**>. В деле «Илашку и другие против Молдавии и Российской Федерации» Европейский суд также отметил, что Российская Федерация является государством — преемником СССР согласно положениям международного права (см. Постановление Европейского суда по делу «Илашку и другие против Молдавии и Российской Федерации» (Ilascu and Others v. Moldova and Russia), жалоба № 48787/99, ECHR 2004-VII, § 378). Нет никаких сомнений, с точки зрения международного права, что, несмотря на смену правительств, Россия всегда существовала как одно и то же государство.

---

<*> Преамбула к Заключительному акту Международной мирной конференции, Гаага, 29 июля 1899 г., и Заключительный акт Второй мирной конференции, Гаага, 18 октября 1907 г. (прим. оригинального текста Постановления).

<**> См.: Аман Елена «Распад СССР и проблемы правопреемственности государств» (Hamant Helene. «Demembrement de l'URSS et problemes de succession d'Etats»). Издания Bruylant, 2007, стр. 128. Подтверждение данного аргумента можно найти в признании СССР в 1955 году обязательств в соответствии с Гаагской конвенцией, взятых на себя царской Россией (Нота советского правительства правительству Нидерландов, цитируется в издании: Гордон Б. Болдвин «Новый взгляд на закон войны: ограниченная война и полевые руководства 27-10» (Gordon B. Baldwin. A New Look at the Law of War: Limited War and Field Manual 27-10), Военно-правовое обозрение 10 (Military Law Review 10) (1959), 1 — 38, 10. (прим. оригинального текста Постановления).

27. Однако даже согласно нормам правопреемственности государств необходимо отметить, что СССР был связан международными обязательствами царской России. В соответствии с международным публичным правом большой объем соответствующей литературы и практики говорит в пользу исключения обязательств государства, вытекающих из международных договоров по правам человека, из круга вновь создаваемых договорных обязательств для нового государства: эти обязательства не заканчиваются с исчезновением государства, которое ратифицировало договор, а передаются его правопреемнику или правопреемникам <1>. Для примера: Комитет по правам человека считает, что, «как только народу предоставлена защита его прав согласно договору, такая защита действует на соответствующей территории и остается в силе на этой территории, независимо от смены правительств государства-участника, включая... правопреемственность государств» <2>. Более того, следует заметить, что в 1954 году СССР ратифицировал Женевские конвенции 1949 года <3>. На Нюрнбергском процессе советский прокурор пытался обвинить высших нацистских лидеров в Катынском преступлении, продемонстрировав этим, что Россия рассматривала запрещение военных преступлений, таких как рассматриваемое здесь, обязательным принципом международного права (см. Постановление Палаты, § 140). В соответствии с правилами непрерывности и преемственности государств, а также принимая во внимание применимые нормы обычного права, заявление властей Российской Федерации о том, что они не связаны международным гуманитарным правом, касающимся военных преступлений, нарушает принцип venire contra factum proprium <4>. В свете вышеизложенного мы должны окончательно признать, что расстрел польских военнопленных в 1940 году представлял собой нарушение запрета на военные преступления и преступления против человечества. В соответствии с обычным международным правом государства обязаны «расследовать военные преступления, предположительно совершенные их гражданами или вооруженными силами, или на их территории, а также, при необходимости, осуществлять судебное преследование подозреваемых» <5>. Данное обязательство не имеет срока давности, поскольку к военным преступлениям и преступлениям против человечества срок давности не применим <6>.

---

<1> Камминга Менно Т. «Правопреемственность государств в отношении обязательств по правам человека» (Kamminga Menno T. State Succession in Respect of Human Rights Treaties), Европейский журнал международного права (European Journal of International Law) 4 (1996) 469 — 484, 472 и последующие; Покар Фаусто «Некоторые замечания о преемственности прав человека и международных договоров в сфере гуманитарного права» (Pocar Fausto. Some Remarks On the Continuity of Human Rights and International Humanitarian Law Treaties); в: Каниццаро Энцо «Право международных договоров за пределами Венской конвенции» (Cannizzaro Enzo. The Law of Treaties Beyond the Vienna Convention). Издательство Оксфордского университета (Oxford University Press): Оксфорд (Oxford) 2011 г., стр. 279, 292 и последующие (прим. оригинального текста Постановления).

<2> Комитет по правам человека. Замечание общего порядка 26 (61) о непрерывности обязательств (Human Rights Committee, General Comment 26 (61) on the Continuity of Obligations), CCPR/C/21/Rev.1/Add.8/Rev.1, 8 декабря 1997 г., § 4 (прим. оригинального текста Постановления).

<3> Таблица ратификаций Конвенции (I) об улучшении участи больных и раненых в вооруженных силах в полевых условиях. (Table of Ratifications of the Convention (I) for the Amelioration of the Condition of the Wounded and Sick in Armed Forces in the Field), г. Женева (Geneva), 12 августа 1949 г., доступно по адресу: http://www.icrc.org/applic/ihl/ihl.nsf/States.xsp?xp_viewStates=XPages_NORMStatesParties&xp_treatySelected=365, доступно 26 августа 2013 г. (прим. оригинального текста Постановления).

<4> Venire contra factum proprium (лат.) — не вступать в противоречие со своими собственными предыдущими действиями (прим. перев.).

<5> Жан-Мари Хенкерст/Луиза Досвальд-Бек «Обычное международное гуманитарное право», Том I: Правила (Henckaerts Jean-Marie/Doswald-Beck Louise. Customary International Humanitarian Law, Volume I: Rules). Издательство Кембриджского университета (Cambridge University Press): Кембридж (Cambridge). 2005, Правило 158, 607; Первая Женевская конвенция (Конвенция (I) об улучшении участи больных и раненых в вооруженных силах в полевых условиях. Женева, 12 августа 1949 г., 195 государств-участников, в силе с 21 октября 1950 г.), ст. 49; Вторая Женевская конвенция (Конвенция (II) об улучшении участи раненых, больных и лиц, потерпевших кораблекрушение, из состава вооруженных сил на море. Женева, 12 августа 1949 г., 195 государств-участников, в силе с 21 октября 1950 г.), ст. 50; Третья Женевская конвенция (Конвенция (III) об обращении с военнопленными. Женева, 12 августа 1949 г., 195 государств-участников, в силе с 21 октября 1950 г.), ст. 129; Четвертая Женевская конвенция (Конвенция (IV) о защите гражданского населения во время войны. Женева, 12 августа 1949 г., 195 государств-участников, в силе с 21 октября 1950 г.), ст. 146; Резолюции Генеральной Ассамблеи ООН 2583 (XXIV) от 15 декабря 1969 г. и 2712 (XXV) от 15 декабря 1970 г.; Принципы международного сотрудничества при обнаружении, аресте, экстрадиции и наказании лиц, виновных в совершении военных преступлений и преступлений против человечества, принятые Резолюцией Генеральной Ассамблеи ООН 3074 (XXVIII) от 3 декабря 1973 г. (прим. оригинального текста Постановления).

<6> См. Конвенцию о неприменимости срока давности к военным преступлениям и преступлениям против человечества от 26 ноября 1968 г., 754 UNTS 73, в силе с 11 ноября 1970 г., 53 государства-участника (прим. оригинального текста Постановления).

28. В заключение отметим, что § 148 настоящего Постановления Европейского суда следует рассматривать с определенной осторожностью. Мы согласны, что в принципе оба приведенных в нем критерия должны быть соблюдены, то есть промежуток времени между смертью и вступлением в силу Конвенции на территории соответствующего государства должен быть достаточно коротким, и большая часть расследования должна быть проведена после даты вступления в силу Конвенции. Тем не менее в такой ситуации, которая сложилась в настоящем деле, когда внутригосударственные власти отрицали какую-либо причастность к Катынскому преступлению или ответственность за него на протяжении более 40 лет, один только подсчет количества лет приводит к абсурдному результату. В частности, период бездействия, когда все процессуальные действия были полностью прекращены и у жертв не было никакой надежды получить какую-либо информацию относительно того, кто несет ответственность за смерть их родственников, не должен быть использован против заявителей.

29. Все вышеизложенное является для нас достаточным, чтобы прийти к заключению, что Европейский суд обязан был признать свою юрисдикцию ratione temporis <*> на основании двух принципов, приведенных в деле «Шилих против Словении». Однако даже если отрицать существование «подлинной связи», мы считаем, что в данном деле в полной мере применим так называемый гуманитарный принцип.

---

<*> Компетенция ratione temporis (лат.) — Европейский суд по правам человека рассматривает на предмет соответствия Конвенции деяния, которые произошли после ратификации Конвенции государством-ответчиком, «временная компетенция Европейского суда» (прим. перев.).

c) Третий принцип, приведенный в деле «Шилих против Словении»: «гуманитарное обязательство»

30. Согласно третьему принципу, приведенному в деле «Шилих против Словении», связь может не рассматриваться как «подлинная», но, тем не менее, она может быть достаточной для установления юрисдикции Европейского суда, если «это необходимо для реальной и эффективной защиты гарантий и основных ценностей Конвенции» (§ 141).

31. Мы согласны с определением «основных ценностей Конвенции», приведенным в Постановлении Палаты (§ 119) и повторенным большинством (§ 150). «Гуманитарное обязательство» позволяет Европейскому суду признать свою юрисдикцию в случаях серьезных нарушений прав человека, совершенных в большем масштабе, чем обычные преступления, предусматривающие уголовное наказание, то есть деяний, которые подпадают под определение военных преступлений, геноцида или преступлений против человечества, предусмотренных соответствующими международными документами.

32. Тем не менее Европейский суд не применил «гуманитарное обязательство», заявив, что оно «не может применяться к событиям, которые произошли до принятия Конвенции 4 ноября 1950 г.» (§ 151). Данная позиция является весьма спорной по нескольким причинам.

33. Во-первых, если ключевое предложение в § 151 Постановления означает именно то, что в нем сказано, большинство судей обязаны были бы прекратить рассмотрение дела на этом этапе. Иначе говоря, расследование событий, имевших место после ратификации Конвенции государством-ответчиком, в § 158 и 159 является излишним, если не сказать противоречивым. Во-вторых, такая интерпретация «гуманитарного обязательства» закрывает двери Европейского суда для жертв каких-либо серьезных нарушений прав человека, которые произошли до принятия Конвенции, несмотря на то, что на сегодняшний день признано, что соответствующие государства имеют постоянное процессуальное обязательство по выяснению фактов для установления виновных и их наказания. В-третьих, позиция большинства противоречит принципу, неоднократно подтвержденному правоприменительной практикой Европейского суда, а именно, что Конвенция не должна толковаться независимо, а только с учетом соответствующих норм международного права (см. упоминавшееся выше Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Нада против Швейцарии», § 169, Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Аль-Адсани против Соединенного Королевства» (Al Adsani v. United Kingdom), жалоба № 35763/97, ECHR 2001-XI, § 55, и Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Аль-Джедда против Соединенного Королевства» (Al-Jedda v. United Kingdom), жалоба № 27021/08, ECHR 2011, § 76 и 105). В параграфе 151 Европейский суд проводит искусственное разграничение между соответствующими нормами международного права и Конвенцией, указывая, что требование уважения «ценностей Конвенции» не применимо к событиям, которые произошли до принятия Конвенции в 1950 году. Данное разграничение не проводилось в предыдущей правоприменительной практике, что не давало Европейскому суду возможности рассматривать дела, потенциально подпадавшие под условие уважения «ценностей Конвенции» (§ 149). В заключение следует отметить, что убийства, произошедшие в 1940 году, даже в момент их совершения являлись нарушением обязательств властей согласно обычному международному праву.

34. Таким образом, мы согласны с тем, что «серьезность и масштаб военных преступлений, совершенных в 1940 году в Катыни, Харькове и Твери, в совокупности с отношением властей Российской Федерации к этому преступлению после вступления в силу Конвенции оправдывают применение условия, касающегося особых обстоятельств, которое содержится в последнем предложении § 163 [Постановления по делу „Шилих против Словении“]» (Постановление Палаты, совместное частично не совпадающее мнение судей Д. Шпильманна, М. Виллигера и А. Нюссбергер, § 4). В соответствии с пунктом 2 статьи 32 Конвенции (см. выше, § 3), Европейский суд обладает компетенцией для определения собственной юрисдикции. В настоящем Постановлении Европейский суд упустил возможность выполнения этой задачи и, тем самым, подтвердить условие «ценностей Конвенции», изложенное в принципах в деле «Шилих против Словении». При этом Европейский суд изъял из данного условия гуманитарную составляющую в рассматриваемом деле и потенциально снизил значение условия при применении его в будущем. Подобный подход является несостоятельным, если система Конвенции должна в дальнейшем решать задачу, для которой она предназначена: обеспечивать, чтобы Европейский суд действовал в качестве «совести Европы» <*>.

---

<*> Заявление Линн Ангоед-Томас (Lynn Ungoed-Thomas) (Соединенное Королевство) на первой сессии Консультативной Ассамблеи Совета Европы, Страсбург, в Собрании избранных изданий «Подготовительных материалов Европейской Конвенции по правам человека» (Collected Edition of the «Travaux Preparatoires» of the ECHR), том II, стр. 174 (прим. оригинального текста Постановления).

EUROPEAN COURT OF HUMAN RIGHTS

GRAND CHAMBER

CASE OF JANOWIEC AND OTHERS v. RUSSIA (Applications Nos. 55508/07 and 29520/09)

JUDGMENT <*>

(Strasbourg, 21.X.2013)

---

<*> This judgment is final but may be subject to editorial revision.

In the case of Janowiec and Others v. Russia,

The European Court of Human Rights, sitting as a Grand Chamber composed of:

Josep Casadevall, President,

Guido Raimondi,

Ineta Ziemele,

Isabelle Berro — Lefèvre ,

Corneliu Bîrsan ,

Peer Lorenzen,

Alvina Gyulumyan,

Khanlar Hajiyev,

Dragoljub Popoviæ ,

Luis López Guerra,

Kristina Pardalos,

Vincent A. de Gaetano,

Julia Laffranque,

Helen Keller,

Helena Jäderblom ,

Krzysztof Wojtyczek,

Dmitry Dedov, judges,

and Erik Fribergh, Registrar,

1. The case originated in two applications (Nos. 55508/07 and 29520/09) against the Russian Federation lodged with the Court under Article 34 of the Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms («the Convention») by fifteen Polish nationals («the applicants»), on 19 November 2007 and 24 May 2009 respectively.

2. The applicants' names are listed in paragraphs 25 to 37 below. They live in Poland and in the United States of America. The applicants Mr Janowiec and Mr Trybowski were represented before the Court by Mr J. Szewczyk, a Polish lawyer practising in Warsaw. The other applicants were represented by Professor I.Kamiñski from the Institute of Legal Studies, and by Mr R. Nowosielski and Mr B.Sochañski , Polish lawyers practising in Gdañsk and Szczecin respectively, as well as by Mr R. Karpinskiy and Ms A. Stavitskaya, Russian lawyers practising in Moscow.

3. The Russian Government («the Government») were represented by Mr G. Matyushkin, Representative of the Russian Federation at the European Court of Human Rights.

4. The Polish Government, who intervened in the case in accordance with Article 36 § 1 of the Convention, were initially represented by their Agent, Mr J.Wo³¹siewicz of the Ministry of Foreign Affairs, and subsequently by their co-Agent, Ms A.Mê¿ykowska .

5. The applications were allocated to the Fifth Section of the Court (Rule 52 § 1 of the Rules of Court). On 7 October 2008 and 24 November 2009 the President of the Section decided to give notice of the applications to the Russian and Polish Governments. It was also decided to grant priority to the applications under Rule 41 of the Rules of Court.

6. By decision of 5 July 2011, the Court joined the applications. It further decided to join to the merits the Government's objection as to the Court's jurisdiction ratione temporis in respect of the complaint under the procedural limb of Article 2 of the Convention, and declared the applications partially admissible.

7. On 16 April 2012 a Chamber of the Fifth Section composed of the following judges: Dean Spielmann, President, Karel Jungwiert, Boštjan M.Zupanæiæ , Anatoly Kovler, Mark Villiger, Ganna Yudkivska and Angelika Nußberger , delivered its judgment. It found by four votes to three that it was unable to take cognisance of the merits of the complaint under Article 2 of the Convention, by five votes to two that there had been a violation of Article 3 of the Convention in respect of ten applicants and unanimously that there had been no violation of that provision in respect of the other applicants. It also found by four votes to three that the respondent Government had failed to comply with their obligations under Article 38 of the Convention.

8. On 5 July 2012 the applicants requested that the case be referred to the Grand Chamber under Article 43 of the Convention and Rule 73 of the Rules of Court. On 24 September 2012 a panel of the Grand Chamber granted the request.

9. The composition of the Grand Chamber was determined in accordance with the provisions of Article 26 §§ 4 and 5 of the Convention and Rule 24.

10. The applicants and the Government each filed a memorial before the Grand Chamber.

11. Subsequently, the President of the Grand Chamber granted leave to the following organisations to submit written comments as third parties under Article 36 § 2 of the Convention: Open Society Justice Initiative, Amnesty International and the Public International Law and Policy Group. A group of three non-governmental organisations — Memorial, the European Human Rights Advocacy Centre and the Transitional Justice Network — were also granted leave to make a joint written submission as third parties.

12. A hearing took place in public in the Human Rights Building, Strasbourg, on 13 February 2013 (Rule 59 § 3).

There appeared before the Court:

(a) for the respondent Government

Mr G. Matyushkin, Agent,

Mr N. Mikhaylov,

Mr P. Smirnov, Advisers;

(b) for the applicants

Mr J. Szewczyk,

Mr I.Kamiñski ,

Mr B.Sochañski , Counsel;

(c) for the Polish Government

Mr M. Szpunar, Deputy Minister of Foreign Affairs,

Ms A.Mê¿ykowska , Co-Agent,

Mr W. Schabas, Adviser.

A. Background

14. On 23 August 1939 the Foreign Ministers of the Soviet Union and Nazi Germany signed a non-aggression treaty (known as «the Molotov-Ribbentrop Pact») which included an additional secret protocol whereby the parties agreed on «the question of the boundary of their respective spheres of influence in Eastern Europe». In particular, they concluded as follows:

«2. In the event of a territorial and political rearrangement of the areas belonging to the Polish state, the spheres of influence of Germany and the U.S.S.R. shall be bounded approximately by the line of the rivers Narew, Vistula, and San.»

15. On 1 September 1939 Germany invaded Poland, starting the Second World War. On 17 September 1939 the Soviet Red Army marched into Polish territory, allegedly acting to protect the Ukrainians and Belorussians living in the eastern part of Poland because the Polish State had collapsed under the German attack and could no longer guarantee the security of its own citizens. The Polish Army did not offer military resistance. The USSR annexed the territory newly under its control and in November 1939 declared that the 13.5 million Polish citizens who lived there were henceforth Soviet citizens.

16. In the wake of the Red Army's advance around 250,000 Polish soldiers, border guards, police officers, prison guards, State officials and other functionaries were detained. After they had been disarmed, some of them were set free; the others were sent to special prison camps established by the NKVD (People's Commissariat for Internal Affairs, a predecessor of the KGB) in Kozelsk, Ostashkov and Starobelsk. On 9 October 1939 it was decided that the Polish officer corps should be billeted at the camps in Kozelsk and Starobelsk and the remaining functionaries, including the police officers and prison guards, in Ostashkov.

17. In early March 1940 L. Beria, head of the NKVD, submitted to J. Stalin, Secretary General of the USSR Communist Party, a proposal to approve the shooting of Polish prisoners of war on the ground that they were all «enemies of the Soviet authorities filled with hatred for the Soviet system of government» who were «attempting to continue their c[ounter]-r[evolutionary] work» and «conducting anti-Soviet agitation». The proposal specified that the prisoner-of-war camps accommodated 14,736 former military and police officers, of whom more than 97 per cent were Polish by nationality, and that a further 10,685 Poles were being held in the prisons of the western districts of Ukraine and Belorussia.

18. On 5 March 1940 the Politburo of the Central Committee of the USSR Communist Party considered the proposal and decided as follows:

«I. Instructs the NKVD USSR as follows:»

(1) the cases of the 14,700 persons remaining in the prisoner-of-war camps (former Polish Army officers, government officials, landowners, policemen, intelligence agents, military policemen, settlers and prison guards),

(2) and the cases of the persons arrested and remaining in prisons in the western districts of Ukraine and Belorussia, numbering 11,000 (members of various counter-revolutionary espionage and sabotage organisations, former landowners, factory owners, former Polish Army officers, government officials and fugitives), are to be considered in a special procedure, with the sentence of capital punishment — [execution by] shooting — being imposed.

II. The cases are to be considered without the detainees being summoned or the charges being disclosed, and without any statements concerning the conclusion of the investigation or the bills of indictment being issued to them, in the following manner:

(a) the persons remaining in the prisoner-of-war camps: on the basis of information provided by the Directorate of Prisoner-of-War Affairs, NKVD USSR,

(b) the persons arrested: on the basis of information provided by the NKVD of the Ukrainian SSR and the NKVD of the Belorussian SSR.»

The decision was signed by J. Stalin, K. Voroshilov, A. Mikoyan, V. Molotov, M. Kalinin and L. Kaganovich.

19. The killings took place in April and May 1940. Prisoners from the Kozelsk camp were killed at a site near Smolensk known as the Katyn Forest; those from the Starobelsk camp were shot in the Kharkov NKVD prison and their bodies were buried near the village of Pyatikhatki; the police officers from Ostashkov were killed in the Kalinin (now Tver) NKVD prison and buried in Mednoye. The circumstances of the execution of the prisoners from the prisons in western Ukraine and Belorussia have remained unknown to date.

20. In 1942 and 1943, first Polish railroad workers and then the German Army discovered mass burials near the Katyn Forest. An international commission consisting of twelve forensic experts and their support staff from Belgium, Bulgaria, Croatia, Denmark, Finland, France, Hungary, Italy, the Netherlands, Romania, Slovakia and Sweden was set up and conducted the exhumation works from April to June 1943. The remains of 4,243 Polish officers were excavated, of whom 2,730 were identified. The commission concluded that the Soviet authorities had been responsible for the massacre.

21. The Soviet authorities responded by putting the blame on the Germans who — according to Moscow — had in the summer of 1941 allegedly taken control of the Polish prisoners and had murdered them. Following the liberation of the Smolensk district by the Red Army in September 1943, the NKVD set up the Extraordinary State Commission chaired by N. Burdenko, which purported to collect evidence of German responsibility for the killing of the Polish officers. In its communiqué of 22 January 1944 the Commission announced that the Polish prisoners had been executed by the Germans in the autumn of 1941.

22. In the course of the trial of German war criminals before the International Military Tribunal, the Katyn killings were mentioned in the indictment as an instance of a war crime (Indictment: Count Three — War Crimes, Section C (2)). On 13 February 1946 the deputy Chief Prosecutor for the USSR, Mr Pokrovsky, charged the defendants with the execution of 11,000 Polish prisoners of war in the autumn of 1941, relying on the Extraordinary State Commission's report (Trial of the Major War Criminals before the International Military Tribunal, vol. VII, pp. 425 — 7). Despite the objections by Soviet prosecutors to the taking of oral evidence, the Tribunal heard evidence on 1 and 2 July 1946 from three witnesses for the prosecution and three witnesses for the defence (Vol. XVII, pp. 270 — 371). At the conclusion of the trial, no mention of the Katyn killings was made either in the text of the judgment of the International Military Tribunal or in the dissenting opinion of the Soviet judge.

23. On 3 March 1959 A. Shelepin, Chairman of the State Security Committee (KGB), proposed to N. Khrushchev, Secretary General of the USSR Communist Party, that the documents on the execution of Polish prisoners of war be destroyed:

«Since 1940, records and other materials regarding prisoners and interned officers, policemen, gendarmes, [military] settlers, landowners and other persons from the former bourgeois Poland who were shot that same year, have been kept by the Committee of State Security of the Council of Ministers, USSR. On the basis of decisions taken by the Soviet NKVD's special troika, a total of 21,857 persons were shot, 4,421 of them in Katyn Forest (Smolenskiy district), 3,820 in the Starobelsk camp near Kharkov, 6,311 in the Ostashkov camp (Kalininskiy district) and 7,305 in other camps and prisons in western Ukraine and Belorussia.»

The entire operation to liquidate the above-mentioned individuals was carried out on the basis of a decision by the Central Committee of the Communist Party of the USSR dated 5 March 1940... Since the time the above-mentioned operation was carried out, that is, since 1940, no information has been released to anybody relating to the case, and all of the 21,857 files have been stored in a sealed location.

None of these files are of any operational or historical value to Soviet organs. It is also highly doubtful whether they could be of any real value to our Polish friends. On the contrary, an unforeseen incident could lead to the operation being revealed, with all the undesirable consequences that would entail for our country, especially since, as regards the persons shot in the Katyn Forest, the official version was confirmed by an investigation carried out on the initiative of the Soviet authorities in 1944...

On the basis of the above, it seems opportune to destroy all the records concerning the persons shot in 1940 in the above-mentioned operation... [T]he reports of the meetings of the NKVD USSR troika sentencing those persons to be shot, and also the documents on execution of that decision, could be preserved.»

B. The applicants and their relationship to the victims

1. The applicants in case No. 55508/07

25. The first applicant, Mr Jerzy-Roman Janowiec, was born in 1929. He is the son of Mr Andrzej Janowiec, born in 1890, who was a lieutenant in the Polish Army before the Second World War.

26. The second applicant, Mr Antoni — Stanis³aw Trybowski, was born in 1940. He is the grandson of Mr Antoni Nawratil, born in 1883, a lieutenant-colonel in the Polish Army.

2. The applicants in case No. 29520/09

28. The first and second applicants, Ms Witomi³a Wo³k — Jezierska and Ms Ojcumi³a Wo³k , were born respectively in 1940 and 1917. They are the daughter and wife of Mr Wincenty Wo³k , born in 1909, who was a lieutenant in a heavy artillery unit of the Polish Army before the Second World War. He was taken prisoner of war by the Red Army in the night of 19 September 1939 and held in Kozelsk special camp (listed in position 3 on NKVD dispatching list 052/3 04.1940). He was killed on 30 April 1940 and buried in Katyn. His body was identified during the 1943 exhumation (No. 2564).

29. The third applicant, Ms Wanda Rodowicz, was born in 1938. She is the granddaughter of Mr Stanis³aw Rodowicz, born in 1883, who was a reserve officer in the Polish Army. He was taken prisoner of war by the Red Army at the Hungarian border on around 20 September 1939 and held in Kozelsk special camp (listed in position 94 on list 017/2). He was killed and buried in Katyn. His body was identified during the 1943 exhumation (No. 970).

30. The fourth applicant, Ms Halina Michalska, was born in 1929 and died in 2012. She was the daughter of Mr Stanis³aw Uziemb³o , born in 1889. An officer of the Polish Army, Mr Uziemb³o was taken POW by the Soviets near Bia³ystok , Poland, and detained in the special NKVD camp at Starobelsk (position 3400). He was presumed killed in Kharkov and buried at Pyatikhatki near Kharkov (now in Ukraine).

31. The fifth applicant, Mr Artur Tomaszewski, was born in 1933. He is the son of Mr Szymon Tomaszewski, born in 1900. The fifth applicant's father, commander of the police station at the Polish-Soviet border in Kobylia, was arrested there by Soviet troops and taken to the special NKVD camp at Ostashkov (position 5 on list 045/3). He was killed in Tver and buried in Mednoye.

32. The sixth applicant, Mr Jerzy Lech Wielebnowski, was born in 1930. His father, Mr Aleksander Wielebnowski, born in 1897, was a police officer working in Luck in eastern Poland. In October 1939 he was arrested by Soviet troops and placed in the Ostashkov camp (position 10 on list 033/2). He was killed in Tver and buried in Mednoye.

33. The seventh applicant, Mr Gustaw Erchard, was born in 1935. His father, Mr Stefan Erchard, born in 1900, was the headmaster of a primary school in Rudka, Poland. He was arrested by the Soviets and detained at the Starobelsk camp (position 3869). He was presumed killed in Kharkov and buried in Pyatikhatki.

34. The eighth and ninth applicants, Mr Jerzy Karol Malewicz and Mr Krzysztof Jan Malewicz, born respectively in 1928 and 1931, are the children of Mr Stanis³aw August Malewicz. The ninth applicant died in 2011. Their father was born in 1889 and served as a doctor in the Polish Army. He was taken prisoner of war at Równe , Poland, and held at the Starobelsk camp (position 2219). He was presumed killed in Kharkov and buried in Pyatikhatki.

35. The tenth and eleventh applicants, Ms Krystyna Krzyszkowiak and Ms Irena Erchard, born respectively in 1940 and 1936, are the daughters of Mr Micha³ Adamczyk. Born in 1903, he was the commander of Sarnaki police station. He was arrested by the Soviets, detained at the Ostashkov camp (position 5 on list 037/2), killed in Tver and buried in Mednoye.

36. The twelfth applicant, Ms Krystyna Mieszczankowska, born in 1930, is the daughter of Mr Stanis³aw Mielecki. Her father, a Polish officer, was born in 1895 and was held at the Kozelsk camp after his arrest by Soviet troops. He was killed and buried in Katyn; his body was identified during the 1943 exhumation.

38. On 13 April 1990, during a visit by Polish President W. Jaruzelski to Moscow, the President of the USSR, M. Gorbachev, handed over the documents concerning the Katyn massacre to him. The official news agency of the USSR published a communiqué which affirmed, on the basis of newly disclosed archive materials, that «Beria, Merkulov and their subordinates bore direct responsibility for the crime committed in the Katyn Forest».

39. On 22 March 1990 the Kharkov regional prosecutor's office opened a criminal investigation into the origin of mass graves found in the city's Lesopark district. On 6 June 1990 the Kalinin (Tver) prosecutor's office instituted a criminal case into «the disappearance» (исчезновение) in May 1940 of the Polish prisoners of war who had been held in the NKVD camp in Ostashkov. On 27 September 1990 the Chief Military Prosecutor's Office of the USSR took over the Kharkov investigation under the number 159 and assigned it to a group of military prosecutors.

40. In the summer and autumn of 1991, Polish and Russian specialists carried out exhumations of corpses at the mass burial sites in Kharkov, Mednoye and Katyn. They also reviewed the archive documents relating to the Katyn massacre, interviewed at least forty witnesses and commissioned forensic examinations.

41. On 14 October 1992 the Russian President B. Yeltsin revealed that the Polish officers had been sentenced to death by Stalin and the Politburo of the USSR Communist Party. The director of the Russian State Archives transferred to the Polish authorities a number of documents, including the decision of 5 March 1940. During an official visit to Poland on 25 August 1993, President Yeltsin paid tribute to the victims in front of the Katyn Cross in Warsaw.

42. In late May 1995 prosecutors from Belarus, Poland, Russia and Ukraine held a working meeting in Warsaw during which they reviewed the progress of the investigation in case No. 159. The participants agreed that the Russian prosecutors would ask their Belarusian and Ukrainian counterparts for legal assistance to determine the circumstances of the execution in 1940 of 7,305 Polish citizens.

43. On 13 May 1997 the Belarusian authorities informed their Russian counterparts that they had not been able to uncover any documents relating to the execution of Polish prisoners of war in 1940. In 2002 the Ukrainian authorities produced documents concerning the transfer of Polish prisoners from the Starobelsk camp to the NKVD prison in the Kharkov region.

44. In 2001, 2002 and 2004 the President of the Polish Institute for National Remembrance (INR) repeatedly but unsuccessfully contacted the Russian Chief Military Prosecutor's Office with a view to obtaining access to the investigation files.

45. On 21 September 2004 the Chief Military Prosecutor's Office decided to discontinue criminal case No. 159, apparently on the ground that the persons allegedly responsible for the crime had already died. On 22 December 2004 the Inter-Agency Commission for the Protection of State Secrets classified thirty-six volumes of the case file — out of a total of 183 volumes — as «top secret» and a further eight volumes as «for internal use only». The decision to discontinue the investigation was given «top secret» classification and its existence was only revealed on 11 March 2005 at a press conference given by the Chief Military Prosecutor.

46. Further to a request from the Court for a copy of the decision of 21 September 2004, the Russian Government refused to produce it, citing its secret classification. It transpired from the Government's submissions that the investigation had been discontinued on the basis of Article 24 § 4 (1) of the Code of Criminal Procedure, on account of the suspects' death.

47. From 9 to 21 October 2005 three prosecutors from the INR conducting the investigation into the Katyn massacre and the chief specialist of the Central Commission for the Prosecution of Crimes against the Polish Nation visited Moscow at the invitation of the Chief Military Prosecutor's Office. They examined the sixty-seven volumes of case No. 159 which were not classified, but were not allowed to make any copies.

49. In 2003, Mr Szewczyk — a Polish lawyer retained by the applicant Mr Janowiec and by the applicant Mr Trybowski's mother — applied to the Prosecutor General of the Russian Federation with a request to be provided with documents concerning Mr Andrzej Janowiec, Mr Antoni Nawratil and a third person.

50. On 23 June 2003 the Prosecutor General's Office replied to the lawyer, informing him that the Chief Military Prosecutor's Office was investigating a criminal case concerning the execution of Polish officers in 1940. In 1991 the investigation had recovered some two hundred bodies in the Kharkov, Tver and Smolensk regions and identified some of them, including Mr Nawratil and Mr Janowiec. Their names had also been found on the list of prisoners in the Starobelsk camp. Any further documents concerning them had been destroyed previously.

51. On 4 December 2004 Mr Szewczyk formally requested the Chief Military Prosecutor's Office to recognise Mr Janowiec's and Mr Trybowski's rights as relatives of the executed Polish officers and to provide them with copies of the procedural documents and also of personal documents relating to Mr Antoni Nawratil and Mr Andrzej Janowiec.

52. On 10 February 2005 the Chief Military Prosecutor's Office replied that Mr Antoni Nawratil and Mr Andrzej Janowiec were listed among the prisoners from the Starobelsk camp who had been executed in 1940 by the NKVD and buried near Kharkov. No further materials concerning those individuals were available. Copies of the procedural documents could only be given to officially recognised victims or their representatives.

53. Subsequently the applicants Mr Janowiec and Mr Trybowski retained the services of a Russian lawyer, Mr Bushuev, who asked the Chief Military Prosecutor's Office for permission to study the case file. On 7 November 2006 the Chief Military Prosecutor's Office informed him that he would not be allowed to access the file because his clients had not been formally recognised as victims in the case.

54. The lawyer lodged a judicial appeal against the Chief Military Prosecutor's Office's refusals of 10 February 2005 and 7 November 2006. He submitted, in particular, that the status as victim of a criminal offence should be determined by reference to the factual circumstances, such as whether or not the individual concerned had sustained damage as a result of the offence. From that perspective, the investigator's decision to recognise someone as a victim should be viewed as a formal acknowledgement of such factual circumstances. The lawyer sought to have the applicants Mr Janowiec and Mr Trybowski recognised as victims and to be granted access to the case file.

55. On 18 April 2007 the Military Court of the Moscow Command rejected the complaint. It noted that, although Mr Antoni Nawratil and Mr Andrzej Janowiec had been listed among the prisoners in the Starobelsk camp, their remains had not been among those identified by the investigation. Accordingly, in the Military Court's view, there were no legal grounds to assume that they had died as a result of the offence in question. As to the materials in the case file, the Military Court observed that the decision to discontinue the criminal proceedings dated 21 September 2004 had been declared a State secret and, for that reason, foreign nationals could not have access to it.

E. Proceedings in application No. 29520/09

57. On 20 August 2008 a team of lawyers acting for the applicants lodged a judicial appeal against the prosecutor's decision of 21 September 2004. They submitted that the applicants' relatives had been among the imprisoned Polish officers whose execution had been ordered by the Politburo of the USSR Communist Party on 5 March 1940. However, the applicants had not been granted victim status in case No. 159 and could not file motions and petitions, have access to the file materials or receive copies of the decisions. The lawyers also claimed that the investigation had not been effective because no attempt had been made to take biological samples from the applicants in order to identify the exhumed human remains.

58. On 14 October 2008 the Military Court of the Moscow Command dismissed the appeal. It found that in 1943 the International Commission and the Technical Commission of the Polish Red Cross had excavated the remains and then reburied them, without identifying the bodies or counting them. A subsequent excavation in 1991 had only identified twenty-two persons and the applicants' relatives had not been among those identified. The Military Court acknowledged that the names of the applicants' relatives had been included in the NKVD lists for the Ostashkov, Starobelsk and Kozelsk camps; however, «the „Katyn“ investigation... did not establish the fate of the said individuals.» As their bodies had not been identified, there was no proof that the applicants' relatives had lost their lives as a result of the crime of abuse of power (Article 193-17 of the 1926 Soviet Criminal Code) referred to in the decision of 21 September 2004. Accordingly, there was no basis for granting victim status to the applicants under Article 42 of the Code of Criminal Procedure. Moreover, classified materials could not be made accessible to «representatives of foreign States».

59. The lawyers submitted a statement of appeal in which they alleged that the lack of information about the fate of the applicants' relatives had been the result of an ineffective investigation. The twenty-two persons had been identified only on the basis of the military identification tags found at the burial places and the investigators had not undertaken any measures or commissioned any forensic examinations to identify the exhumed remains. Furthermore, it was a publicly known fact that the 1943 excavation had uncovered the remains of 4,243 people, of whom 2,730 individuals had been identified. Among those identified were three persons whose relatives had been complainants in the proceedings. The granting of victim status to the complainants would have allowed the identification of the remains with the use of genetic methods. Finally, the lawyers stressed that the Katyn criminal case file did not contain any information supporting the conclusion that any of the Polish officers taken from the NKVD camps had survived or died of natural causes.

F. Proceedings for declassification of the decision of 21 September 2004

61. On 26 March 2008 Memorial, a Russian human rights non-governmental organisation, lodged an application with the Chief Military Prosecutor's Office seeking to have the decision of 21 September 2004 declassified. In its answer dated 22 April 2008, the prosecutor's office informed Memorial that it was not competent to set aside the classified status, which had been approved on 22 December 2004 by the Inter-Agency Commission for the Protection of State Secrets («the Commission»).

62. On 12 March 2009 Memorial applied to the Commission for declassification of the decision of 21 September 2004, claiming that the classification of the materials of the Katyn investigation was morally and legally unacceptable and that it had also been in breach of section 7 of the State Secrets Act, which precluded classification of any information about violations of human rights. By letter of 27 August 2009 the Commission replied to Memorial that their application had been examined and rejected, but did not provide further details.

63. Memorial challenged the Commission's refusal before the Moscow City Court. At a hearing on 13 July 2010 the court read out the Commission's letter of 25 June 2010 addressed to the presiding judge. The letter stated that the Commission had not made any decision on 22 December 2004 to classify the decision of the Chief Military Prosecutor's Office of 21 September 2004.

64. Following an in camera hearing, the Moscow City Court rejected Memorial's application for declassification on 2 November 2010, finding in particular as follows:

«The court has established that on 21 September 2004 the Chief Military Prosecutor's Office issued a decision terminating the criminal investigation which had been instituted on 22 March 1990 by the Kharkov regional prosecutor's office of the Ukrainian SSR in connection with the discovery of the remains of Polish nationals in the wooded zone of Kharkov...»

The investigation characterised the actions of a number of named high-ranking officials of the USSR as an abuse of power with particularly aggravating circumstances under Article 193-17 (b) of the RSFSR Criminal Code. The criminal case in respect of those officials was terminated on the basis of Article 24 § 1 (4) of the Russian Code of Criminal Procedure (on account of the guilty persons' death). The case in respect of the others was terminated on the basis of Article 24 § 1 (2) (there was no criminal offence).

The Chief Military Prosecutor's Office sent the draft decision on termination of the criminal proceedings to the Federal Security Service for an expert opinion as to whether or not it contained any confidential or secret information within the meaning of section 9 of the State Secrets Act, since the Federal Security Service had the right to dispose as it saw fit of the information reproduced in the Chief Military Prosecutor's decision.

A commission of experts from the Federal Security Service found that the Chief Military Prosecutor's draft decision included information which had not been declassified. In addition, the commission pointed out that the draft decision contained information to which access was restricted...

On 21 September 2004 an official from the Chief Military Prosecutor's Office issued the decision discontinuing criminal investigation No. 159. In the light of the above-mentioned findings by the Federal Security Service and on the basis of section 5 § 4 (2, 3) and section 8 of the State Secrets Act and point 80 of Presidential Decree No. 1203 of 30 November 1995, the document was given top-secret classification... Accordingly, there are no legal grounds for granting Memorial's request that the Chief Military Prosecutor's resolution classifying the decision of 21 September 2004 be declared unlawful and unjustified...

In so far as the complainant argued that information concerning violations of the law by State authorities or officials may not be declared a State secret or classified in accordance with section 7 of the State Secrets Act, this argument is without merit because the Chief Military Prosecutor's decision of 21 September 2004 contained information in the field of intelligence, counterintelligence and operational and search activities which, pursuant to section 4 of the State Secrets Act, constituted a State secret...»

G. Proceedings for the «rehabilitation» of the applicants' relatives

66. Most of the applicants applied repeatedly to different Russian authorities, first and foremost the Chief Military Prosecutor's Office, for information on the Katyn criminal investigation and for the «rehabilitation» of their relatives in accordance with the provisions of the 1991 Rehabilitation Act (see paragraph 86 below).

67. By a letter of 21 April 1998 sent in response to a rehabilitation request by Ms Ojcumi³a Wo³k , the Chief Military Prosecutor's Office confirmed that her husband, Mr Wincenty Wo³k , had been held as a prisoner of war in the Kozelsk camp and had then been executed, along with other prisoners, in the spring of 1940. The letter stated that her application for rehabilitation would be considered only after the conclusion of the criminal investigation.

68. Following the discontinuation of the investigation in case No. 159, Ms Witomi³a Wo³k — Jezierska asked the Chief Military Prosecutor's Office on 25 October 2005 for a copy of the decision discontinuing the investigation. By letter of 23 November 2005 the prosecutor's office refused to provide it, citing the decision's top-secret classification. On 8 December 2005 the Polish Embassy in Moscow asked the prosecutor's office for an explanation concerning the rehabilitation of Mr Wo³k . In a letter of 18 January 2006 the prosecutor's office expressed the view that there was no legal basis for the rehabilitation of Mr Wo³k or the other Polish citizens because the investigation had not determined which provision of the 1926 Criminal Code had been the basis for the repression to which they had been subjected. A similarly worded letter of 12 February 2007 refused a further request to the same effect by Ms Wo³k .

69. On 13 March 2008 the Chief Military Prosecutor's Office rejected a request for rehabilitation submitted by counsel on behalf of all the applicants. The prosecutor stated that it was not possible to determine the legal basis for the repression to which Polish citizens had been subjected in 1940. Despite the existence of some documents stating that the applicants' relatives had been transferred from the NKVD camps at Ostakhkov, Kozelsk and Starobelsk to Kalinin, Smolensk and Kharkov, the joint efforts by Belarusian, Polish, Russian and Ukrainian investigators had not uncovered any criminal files or other documents relating to their prosecution in 1940. In the absence of such files it was not possible to decide whether the Rehabilitation Act would be applicable. Furthermore, the prosecutor stated that the remains of the applicants' relatives had not been discovered among the human remains found during the exhumation works.

70. Counsel lodged a judicial appeal against the prosecutor's refusal.

71. On 24 October 2008 the Khamovnicheskiy District Court of Moscow dismissed the appeal. While the court confirmed that the names of the applicants' relatives had featured on the NKVD lists of prisoners, it pointed out that only twenty bodies had been identified as a result of the exhumations conducted in the context of case No. 159 and that the applicants' relatives had not been among those identified. The court further found that there was no reason to assume that the ten Polish prisoners of war (the applicants' relatives) had actually been killed, and that Russian lawyers had no legal interest in the rehabilitation of Polish citizens.

H. Statement by the Russian Duma on the Katyn tragedy

73. On 26 November 2010 the State Duma, the lower chamber of the Russian Parliament, adopted a statement entitled «On the Katyn tragedy and its victims» which read, in particular, as follows:

«Seventy years ago, thousands of Polish citizens held in the prisoner-of-war camps of the NKVD of the USSR and in prisons in the western regions of the Ukrainian SSR and Belorussian SSR were shot dead.»

The official Soviet propaganda attributed responsibility for this atrocity, which has been given the collective name of the Katyn tragedy, to Nazi criminals... In the early 1990s our country made great strides towards the establishment of the truth about the Katyn tragedy. It was recognised that the mass extermination of Polish citizens on USSR territory during the Second World War had been an arbitrary act by the totalitarian State...

The published materials that have been kept for many years in secret archives not only demonstrate the scale of this terrible tragedy but also attest to the fact that the Katyn crime was carried out on the direct orders of Stalin and other Soviet leaders...

A. The Hague Convention IV

74. The Convention (IV) Respecting the Laws and Customs of War on Land, and in particular its Annex: Regulations concerning the Laws and Customs of War on Land (The Hague, 18 October 1907) provided as follows:

«Art. 4. Prisoners of war are in the power of the hostile Government, but not of the individuals or corps who capture them.»

They must be humanely treated.

...

Art. 23. In addition to the prohibitions provided by special Conventions, it is especially forbidden -

...

(b) To kill or wound treacherously individuals belonging to the hostile nation or army;

(c) To kill or wound an enemy who, having laid down his arms, or having no longer means of defence, has surrendered at discretion...

...

B. Geneva Convention

75. The Convention relative to the Treatment of Prisoners of War (Geneva, 27 July 1929) provided as follows:

«Art. 2. Prisoners of war are in the power of the hostile Government, but not of the individuals or formation which captured them.»

They shall at all times be humanely treated and protected, particularly against acts of violence, from insults and from public curiosity.

Measures of reprisal against them are forbidden.

...

Art. 61. No prisoner of war shall be sentenced without being given the opportunity to defend himself.

No prisoner shall be compelled to admit that he is guilty of the offence of which he is accused.

...

76. Article 6 of the Charter (Statute) of the International Military Tribunal (Nuremberg Tribunal) set up in pursuance of the agreement signed on 8 August 1945 by the Governments of the USA, France, the United Kingdom and the USSR, contained the following definition of crimes:

«The following acts, or any of them, are crimes coming within the jurisdiction of the Tribunal for which there shall be individual responsibility:»

(a) crimes against peace: namely, planning, preparation, initiation or waging of a war of aggression, or a war in violation of international treaties, agreements or assurances, or participation in a common plan or conspiracy for the accomplishment of any of the foregoing;

(b) war crimes: namely, violations of the laws or customs of war. Such violations shall include, but not be limited to, murder, ill-treatment or deportation to slave labour or for any other purpose of civilian population of or in occupied territory, murder or ill-treatment of prisoners of war or persons on the seas, killing of hostages, plunder of public or private property, wanton destruction of cities, towns or villages, or devastation not justified by military necessity;

(c) crimes against humanity: namely, murder, extermination, enslavement, deportation, and other inhumane acts committed against any civilian population, before or during the war; or persecutions on political, racial or religious grounds in execution of or in connection with any crime within the jurisdiction of the Tribunal, whether or not in violation of the domestic law of the country where perpetrated.»

78. The Convention on the Non-Applicability of Statutory Limitations to War Crimes and Crimes Against Humanity (26 November 1968), to which the Russian Federation is a party, provides in particular as follows:

Article I

«No statutory limitation shall apply to the following crimes, irrespective of the date of their commission:»

(a) War crimes as they are defined in the Charter of the International Military Tribunal, Nürnberg , of 8 August 1945 and confirmed by resolutions 3 (I) of 13 February 1946 and 95 (I) of 11 December 1946 of the General Assembly of the United Nations...

(b) Crimes against humanity whether committed in time of war or in time of peace as they are defined in the Charter of the International Military Tribunal, Nürnberg , of 8 August 1945 and confirmed by resolutions 3 (I) of 13 February 1946 and 95 (I) of 11 December 1946 of the General Assembly of the United Nations...»

Article IV

E. Vienna Convention on the Law of Treaties

79. The Vienna Convention on the Law of Treaties (23 May 1969), to which the Russian Federation is a party, provides as follows:

Article 26

«Pacta sunt servanda»

«Every treaty in force is binding upon the parties to it and must be performed by them in good faith.»

Article 27

Internal law and observance of treaties

«A party may not invoke the provisions of its internal law as justification for its failure to perform a treaty...»

Article 28

Non-retroactivity of treaties

F. International Covenant on Civil and Political Rights

80. Article 7 of the Covenant, to which the Russian Federation is a party, reads as follows:

«No one shall be subjected to torture or to cruel, inhuman or degrading treatment or punishment. In particular, no one shall be subjected without his free consent to medical or scientific experimentation.»

81. The Human Rights Committee's General Comment No. 31 [80], The nature of the general legal obligation imposed on States Parties to the Covenant, adopted on 29 March 2004 (2187th meeting), reads as follows:

«4. The obligations of the Covenant in general and article 2 in particular are binding on every State Party as a whole. All branches of government (executive, legislative and judicial), and other public or governmental authorities, at whatever level — national, regional or local — are in a position to engage the responsibility of the State Party. The executive branch that usually represents the State Party internationally, including before the Committee, may not point to the fact that an action incompatible with the provisions of the Covenant was carried out by another branch of government as a means of seeking to relieve the State Party from responsibility for the action and consequent incompatibility. This understanding flows directly from the principle contained in Article 27 of the Vienna Convention on the Law of Treaties, according to which a State Party „may not invoke the provisions of its internal law as justification for its failure to perform a treaty“...»

82. At its meeting on 3 April 2003 the Human Rights Committee established under Article 28 of the Covenant expressed the following views after consideration of communication No. 886/1999, submitted on behalf of Ms Natalia Schedko and Mr Anton Bondarenko against Belarus:

«10.2 The Committee notes that the author's claim that her family was informed of neither the date, nor the hour, nor the place of her son's execution, nor of the exact place of her son's subsequent burial, has remained unchallenged. In the absence of any challenge to this claim by the State party, and any other pertinent information from the State party on the practice of execution of capital sentences, due weight must be given to the author's allegation. The Committee understands the continued anguish and mental stress caused to the author, as the mother of a condemned prisoner, by the persisting uncertainty of the circumstances that led to his execution, as well as the location of his gravesite. The complete secrecy surrounding the date of execution, and the place of burial and the refusal to hand over the body for burial have the effect of intimidating or punishing families by intentionally leaving them in a state of uncertainty and mental distress. The Committee considers that the authorities' initial failure to notify the author of the scheduled date for the execution of her son, and their subsequent persistent failure to notify her of the location of her son's grave amounts to inhuman treatment of the author, in violation of article 7 of the Covenant.»

83. At its meeting on 28 March 2006 the Human Rights Committee expressed the following views after consideration of communication No. 1159/2003, submitted on behalf of Mariam, Philippe, Auguste and Thomas Sankara against Burkina Faso:

«6.2 The Committee noted the State party's arguments concerning the inadmissibility of the communication ratione temporis. Having also noted the authors' arguments, the Committee considered that a distinction should be drawn between the complaint relating to Mr. Thomas Sankara and the complaint concerning Ms. Sankara and her children. The Committee considered that the death of Thomas Sankara, which may have involved violations of several articles of the Covenant, occurred on 15 October 1987, hence before the Covenant and the Optional Protocol entered into force for Burkina Faso. This part of the communication was therefore inadmissible ratione temporis. Thomas Sankara's death certificate of 17 January 1988, stating that he died of natural causes — contrary to the facts, which are public knowledge and confirmed by the State party... — and the authorities' failure to correct the certificate during the period since that time must be considered in the light of their continuing effect on Ms. Sankara and her children.»

...

A. Code of Criminal Procedure of the Russian Federation (Law No. 174-FZ of 18 December 2001)

84. Article 24 § 1 sets out the following grounds for discontinuation of criminal proceedings:

«(1) there was no criminal offence;»

(2) the acts did not constitute a criminal offence;

...

(4) the suspect or the defendant died, except in cases in which the criminal proceedings need to be continued for the rehabilitation of the deceased...»

B. Rehabilitation Act (Law No. 1761-I of 18 October 1991)

86. According to the preamble, the purpose of the Rehabilitation Act is the «rehabilitation» of all victims of political repression who were prosecuted on the territory of the Russian Federation after 7 November 1917, the term «rehabilitation» being understood as «the restoration of their civil rights, the removal of any other adverse consequences of the arbitrary actions and the payment of compensation in respect of pecuniary damage».

87. Section 1 defines «political repression» as various measures of restraint, including deprivation of life or liberty, which were imposed by the State for political motives, as well as any other restriction on rights or freedoms of those individuals who were recognised as being socially dangerous to the State or political regime on account of their class or social origin, ethnicity or religion.

88. Section 2 extended the application of the Rehabilitation Act to all Russian nationals, former USSR nationals, foreign nationals and stateless persons who were subjected to political repression in the territory of the Russian Federation after 7 November 1917.

90. According to its preamble, the State Secrets Act (Law No. 5485-I of 21 July 1993) governs the procedure for identification of State secrets, classification and declassification of information and the protection of information in the interests of the national security of the Russian Federation.

91. Section 5 contains a list of categories of information that constitute a State secret. It includes, in particular, the following:

«(4) information in the field of intelligence, counterintelligence and operational and search activities, as well as in the field of counter-terrorism:»

• concerning resources, means, sources, methods, plans and outcomes of intelligence, counterintelligence and operational and search activities and the financing thereof...
• concerning persons who cooperated or are cooperating on a confidential basis with the authorities in charge of intelligence, counterintelligence and operational and search activities.»

92. Section 7 contains a list of information which may not be declared a State secret or classified. It covers, in particular, the following information:

«- concerning violations of human rights and freedoms of individuals and citizens...»

• concerning breaches of the law committed by State authorities or officials.»

93. Section 13 governs the procedure for declassifying the information. It also provides as follows:

«The period, during which the State secrets shall remain classified, may not exceed thirty years. In exceptional cases, the Inter-Agency Commission on the Protection of State Secrets may extend this period.»

95. Chapter 34 contains a list of crimes against the peace and security of humankind. Article 356 prohibits in particular «cruel treatment of prisoners of war or civilians», an offence punishable by up to twenty years' imprisonment.

97. Following the death of the applicant Mr Krzysztof Jan Malewicz on 7 July 2011, his son, Mr Piotr Malewicz, informed the Court of his wish to pursue in his stead the grievances he had raised.

98. The Chamber reiterated that in cases where an applicant died in the course of the proceedings, the Court had previously taken into account the statements of the applicant's heirs or close family members expressing the wish to pursue the proceedings before it (see Karner v. Austria, No. 40016/98, § 25, ECHR 2003-IX, and Dalban v. Romania [GC], No. 28114/95, § 39, ECHR 1999-VI). The Chamber therefore accepted that Mr Piotr Malewicz could pursue the application in so far as it had been lodged by his late father.

99. The applicant Ms Halina Michalska died on 28 November 2012. By letter of 30 January 2013 her son, Mr Kazimierz Raczyñski , expressed his intention to pursue the proceedings in her stead.

100. The Grand Chamber is satisfied that both Mr Piotr Malewicz and Mr Kazimierz Raczyñski are the next-of-kin of the deceased applicants. It further notes that the Chamber's acceptance of Mr Piotr Malewicz's standing before the Court has not been disputed by any of the parties. The Grand Chamber therefore sees no reason to reach a different conclusion, either in respect of Mr Piotr Malewicz or, by analogy, in respect of Mr Kazimierz Raczyñski .

102. The applicants complained that the Russian authorities had not discharged their obligations under the procedural limb of Article 2 of the Convention, which required them to conduct an adequate and effective investigation into the death of their relatives. Article 2 provides as follows:

«1. Everyone's right to life shall be protected by law. No one shall be deprived of his life intentionally save in the execution of a sentence of a court following his conviction of a crime for which this penalty is provided by law.»

2. Deprivation of life shall not be regarded as inflicted in contravention of this article when it results from the use of force which is no more than absolutely necessary:

(a) in defence of any person from unlawful violence;

(b) in order to effect a lawful arrest or to prevent the escape of a person lawfully detained;

A. The Chamber judgment

103. Recalling that in its admissibility decision of 5 July 2011 the Court had joined the Government's objection as to its temporal competence in respect of the procedural limb of Article 2 to the merits of the case, the Chamber examined at the outset whether that objection was to be upheld or rejected. To that end, it reviewed the applicable case-law of the Court and the principles governing the temporal limits of States' procedural obligations as they had been formulated in the Šilih v. Slovenia judgment ([GC], No. 71463/01, §§ 160 — 163, 9 April 2009) and applied in a series of cases against Romania, Ukraine and Croatia.

104. On the first test — the existence of a «genuine connection» required under the first sentence of paragraph 163 of the Šilih judgment, the Chamber held that the «genuine connection» standard would be satisfied only if the lapse of time between the triggering event and the ratification date remained reasonably short. In addition, it pointed out that a significant proportion of the investigative steps required for ensuring compliance with the procedural obligation under Article 2 must have been carried out after the ratification date. In the Chamber's assessment, neither condition had been met in the instant case, in which the time lapse between the deaths (1940) and the ratification date (5 May 1998) was excessively long in absolute terms to satisfy the «genuine connection» standard. Likewise, the Chamber was unable to find any indication in the file or in the parties' submissions that any procedural steps had been taken in the post-ratification period that would have been comparable in their significance to those carried out before the ratification date.

105. The Chamber then went on to examine whether the circumstances of the case were such as to justify the finding that the connection between the triggering event and the ratification date was based on «the need to ensure the effective protection of the guarantees and the underlying values of the Convention» (§ 139), as indicated in the last sentence of paragraph 163 of the Šilih judgment. As this was the first case in which the Court was called upon to give an interpretation of that clause, the Chamber — drawing inspiration from the Brecknell judgment (Brecknell v. the United Kingdom, No. 32457/04, 27 November 2007) — construed it in the following manner:

«Far from being fortuitous, the reference of the underlying values of the Convention indicates that, for such connection to be established, the event in question must be of a larger dimension than an ordinary criminal offence and constitute a negation of the very foundations of the Convention, such as for instance, war crimes or crimes against humanity. Although such crimes are not subject to a statutory limitation by virtue of the Convention on the Non-Applicability of Statutory Limitations to War Crimes and Crimes Against Humanity..., it does not mean that the States have an unceasing duty to investigate them. Nevertheless, the procedural obligation may be revived if information purportedly casting new light on the circumstances of such crimes comes into the public domain after the critical date. It cannot be the case that any assertion or allegation can trigger a fresh investigative obligation under Article 2 of the Convention. Given the fundamental importance of this provision, the State authorities must be sensitive to any information or material which has the potential either to undermine the conclusions of an earlier investigation or to allow an earlier inconclusive investigation to be pursued further... Should new material come to light in the post-ratification period and should it be sufficiently weighty and compelling to warrant a new round of proceedings, the Court will have temporal jurisdiction to satisfy itself that the respondent State has discharged its procedural obligation under Article 2 in a manner compatible with the principles enunciated in its case-law.» (paragraph 139, references omitted)

106. Applying those requirements to the case at hand, the Chamber found that (1) the mass murder of Polish prisoners by the Soviet secret police had the features of a war crime, but that (2) in the period after 5 May 1998, no piece of evidence of a character or substance which could revive a procedural obligation of investigation or raise new or wider issues had been produced or uncovered. It concluded accordingly that there were no elements capable of providing a bridge from the distant past into the recent post-ratification period and that the special circumstances justifying a connection between the deaths and ratification had not been shown to exist.

B. The parties' submissions

1. The Russian Government

108. The Government submitted that a legal distinction should be drawn between two situations: one in which a violation of the Convention occurred during a period falling outside the Court's temporal jurisdiction, and a second in which a violation of the Convention «did not legally exist at all» because at the material time the Convention had not existed. In their view, this distinction was crucial, as only a «legally existing» violation of Article 2 in its substantive aspect — which might nevertheless have taken place outside the Court's temporal jurisdiction — could trigger the State's procedural obligations under Article 2 taken in conjunction with Article 1 of the Convention. In the cases previously examined by the Court, the events that triggered the duty to investigate had occurred after the adoption of the Convention. In the instant case the alleged violation of Article 2 under its substantive limb not only fell outside the Court's temporal jurisdiction but also had not existed de jure, since the «Katyn events» had preceded the adoption of the Convention on 4 November 1950 by ten years and its ratification by Russia on 5 May 1998 by fifty-eight years. In the Government's view, this precluded the Court from examining Russia's compliance with its procedural obligations. Furthermore, the Government asserted that the Court had no competence ratione materiae to characterise the Katyn massacre as a «war crime» from the standpoint of international humanitarian law.

109. The Government submitted that no obligation to investigate the «Katyn events» could be said to have arisen, whether as a matter of domestic law or international humanitarian law or under the Convention. At the domestic level, an investigation had been conducted into a criminal offence punishable under Article 193-17 (b) of the 1926 Criminal Code of the RSFSR (abuse of power causing grave consequences, committed under aggravating circumstances) which had a limitation period of ten years. The contemporary Russian Code of Criminal Procedure required that the proceedings be discontinued upon the expiry of the limitation period. In addition, the officers of the NKVD of the USSR had died before the criminal investigation had been opened. As a matter of domestic criminal procedure, their death was a separate legal ground precluding criminal proceedings from being instituted against them or pursued. In international law, the death of suspects or defendants was also a universally recognised ground for refusing to institute or discontinuing criminal proceedings (here the Government referred to Prosecutor v. Norman, Fofana and Kondewa, The Special Court for Sierra Leone, Trial Chamber decision of 21 May 2007, SCSL-04-14-T-776, and Prosecutor v. Slobodan Miloševiæ , International Criminal Tribunal for the former Yugoslavia, IT-02-54, Order Terminating the Proceedings of 14 March 2006). For the Government, it was clear that the investigation of criminal case No. 159 had been carried on «in breach of the criminal procedure requirements, for political reasons, as a goodwill gesture to the Polish authorities».

110. From the standpoint of international humanitarian law the Government considered that, at least until 1945, there had existed no universally binding provision of international law on the definition of war crimes or crimes against humanity or on the attribution of responsibility and the prosecution of such crimes. Since the International Military Tribunal was an ad hoc tribunal, the provisions of its Charter, including the definitions of crimes contained therein, were limited to the proceedings before it against the major war criminals belonging to the European Axis powers. The Government concluded that international law, as it existed in 1940, did not provide a sufficient basis for characterising the «Katyn events» as a war crime, a crime against humanity or genocide unless they were attributable to the major war criminals of the European Axis and fell within the jurisdiction of the Nuremberg Tribunal. Nevertheless, at the request of the Polish authorities, the Russian investigators had examined the «version of genocide» and determined that no such crime had been committed because the suspects had had purely criminal motives rather than an intent to destroy, in whole or in part, a national, ethnic, racial or religious group (according to the definition in Articles 2 and 3 of the Convention on the Prevention and Punishment of the Crime of Genocide, 9 December 1948).

111. As to the procedural obligation to investigate under the Convention, the Government reiterated firstly that the investigation in criminal case No. 159 had been conducted for political reasons, as a goodwill gesture, and could not therefore be assessed from the standpoint of the procedural requirements of Article 2. Secondly, in the opinion of the Government, only those events that took place after the adoption of the Convention could trigger any procedural obligation. Thirdly, the Russian authorities could not reasonably be expected to carry out an effective investigation some fifty-eight years after the events when the witnesses had already died and the crucial documents had been destroyed. In the alternative, the Government pleaded that «the Convention impose[d] no specific obligation... to provide redress for wrongs or damage caused prior to... ratification» (here they referred to Kopecký v. Slovakia [GC], No. 44912/98, § 38, ECHR 2004-IX). In other words, when the Court was prevented ratione temporis from examining the circumstances of a death, it could not establish whether or not it gave rise to a procedural obligation under Article 2 (here they referred to Kholodovy v. Russia (dec.), No. 30651/05, 14 September 2006, and Moldovan and Others v. Romania (dec.), Nos. 41138/98 and 64320/01, 13 March 2001).

112. As to the detachability of the procedural obligation, the Russian Government pointed out that not every death would trigger the procedural obligation and that the Court had to examine at the outset whether the circumstances of the death were such as to bring the obligation into play. However, where the death occurred before the ratification date, the Court would have no temporal jurisdiction to perform such an analysis. Furthermore, the detachability principle had to be subject to certain limitations if an unforeseeable extension of the Court's jurisdiction and the Convention's outreach were to be avoided. Firstly, the lapse of time had to be reasonably short, which it was not in the present case. Secondly, a significant portion of the investigative steps had to have been carried out after the ratification date. This criterion was likewise not fulfilled in the instant case. Finally, where the need to ensure the real and effective protection of the underlying values of the Convention was concerned, the Government agreed that the event in question had to be of a larger dimension than an ordinary criminal offence. However, as far as the «Katyn events» were concerned, the Court had no jurisdiction, either ratione temporis or ratione materiae, to assess them from the standpoint of international humanitarian law.

2. The applicants

114. The applicants acknowledged that the Katyn massacre committed in 1940 was an act falling outside the temporal reach of the Convention, and that the Court had no competence ratione temporis to deal with the substantive aspect of Article 2. Nevertheless, in their view, the Court should have temporal jurisdiction to examine whether Russia had observed its procedural obligation under Article 2, which was a separate and autonomous duty capable of binding the State even when the death in question had occurred before the ratification date.

115. The applicants considered that the genuine connection necessary to establish the Court's temporal competence should be based first of all on the «need to ensure that the guarantees and the underlying values of the Convention [were] protected in a real and effective manner» (the applicants referred to Šilih , cited above, § 163 in fine). The expression «the underlying values of the Convention» had previously been invoked by the Court in finding that particular instances of hate speech, such as speech denying the Holocaust or justifying war crimes, were incompatible with the values of the Convention (here they referred to Garaudy v. France (dec.), No. 65831/01, ECHR 2003-IX (extracts); Witzsch v. Germany (dec.), No. 7485/03, 13 December 2005; and Orban and Others v. France, No. 20985/05, § 35, 15 January 2009). Since speech denying the reality of crimes under international law was deemed to contravene the underlying values of the Convention, the same rationale should apply a fortiori to the acts themselves, which undermined the very meaning of justice and peace, the fundamental values of the Convention as expressed in its Preamble. In the applicants' submission, the mention of the underlying values in paragraph 163 of the Šilih judgment indicated that there existed some instances of acts violating the very foundation of the Convention system whose nature, magnitude and gravity should give the Court jurisdiction ratione temporis to examine the State's obligation to conduct an effective investigation.

116. The applicants maintained that the Katyn massacre was a crime under international law. The Polish soldiers captured by the Red Army had been entitled to the full protection guaranteed to prisoners of war, including the protection against acts of violence and cruelty afforded by the provisions of The Hague Convention IV of 1907 and the Geneva Convention of 1929. The murder of Polish prisoners of war in 1940 had been an unlawful act which violated Articles 4, 23 (c) and 50 of the Hague Convention IV and Articles 2, 46, 61 and 63 of the Geneva Convention. Even though the USSR had not been a party to either Convention, it had a duty to respect the universally binding principles of international customary law, which had merely been codified in those Conventions. That such an obligation was recognised as legally binding by the USSR was clearly evidenced by the fact that, at the Nuremberg trial, the Soviet prosecutor had attempted to charge the Nazi leaders with the murder of Polish prisoners of war. The extermination of Polish prisoners of war was a war crime within the meaning of Article 6 (b) of the Nuremberg Charter and the shooting of civilians amounted to a crime against humanity as defined in Article 6 (c) of the Nuremberg Charter. The classification of the Katyn massacre as a war crime, as made by the Nuremberg Tribunal, had to be viewed in objective terms and was not dependent upon who had actually committed the atrocity. Moreover, the execution of prisoners of war constituted and was treated as a war crime by the international community, a fact convincingly demonstrated by the abundant case-law from the post-war trials of war criminals. As a crime under international law, the Katyn massacre had been imprescriptible at the time of its commission, as it was today, and the concomitant duty to investigate it survived to this day.

117. The applicants further referred to two factors which corroborated the thesis of the Court's competence to adjudicate on Russia's compliance with the procedural obligation under Article 2. First, the Council of Europe and the Convention had come into being as democratic political and legal alternatives to the mass-scale violations of human dignity committed by two totalitarian regimes, Nazism and Stalinism. The Katyn massacre had been carried out by a totalitarian regime whose aims and values radically contradicted those of the Convention. If the Convention was to be protected in a real and effective manner, the current Contracting Parties had to conduct effective investigations into totalitarian crimes. Second, an effective investigation into the Katyn massacre was a prerequisite for the «rehabilitation» of the murdered persons as victims of political repression and for increasing public awareness of totalitarian crimes.

118. The applicants further considered that, even under the «new material test» which had been developed and applied in the Chamber judgment, the Court could be competent to examine Russia's compliance with the procedural obligation under Article 2, assuming that the required new element was not limited to important new evidence becoming known in the post-ratification period but also included new and sufficiently important procedural facts. This test should also encompass cases where the domestic authorities had abstained from collecting new evidence or where they had adopted conclusions that starkly contradicted previous findings or historical facts. Although a decision to close the investigation was not as such new material for the investigation, it could constitute a new procedural development of relevance in the context of Article 2 of the Convention, especially since it marked a sudden change in the investigation. Moreover, when a significant portion of the investigation file became classified and the same status was given to the final decision in the investigation, there existed good reasons to presume that the sudden and radical change in the investigation must have resulted from relevant new findings.

3. The Polish Government

120. The Polish Government submitted that the interpretation of the «special-circumstances clause» in the last sentence of paragraph 163 of the Šilih judgment should take into account the special nature of the acts committed, which were war crimes under international law. In addition, the Court should have regard to the following factors: (1) the investigation into the Katyn massacre had been impossible for political reasons before 1990; (2) the investigation had been pursued for six years after Russia's ratification of the Convention; (3) there was a substantial number of individuals with a legitimate interest in finding out the circumstances of the massacre; and (4) there were still ample possibilities to carry on the investigation.

121. The Polish Government further submitted that between 1998 and 2004 the Russian prosecuting authorities, in the framework of the Katyn investigation, had carried out a number of procedural acts which had produced new pieces of evidence that could arguably «revive» the procedural obligation under Article 2. Those included: (1) exchanges of correspondence in 2002 between Russian and Ukrainian prosecutors on the subject of the Katyn crime; (2) the sending of more than 3,000 requests for information to the Russian personal data centres concerning the fate of Polish citizens whose names featured on the «Ukrainian Katyn list»; (3) Polish-Russian bilateral consultations; (4) the lodging of more than ninety requests from the relatives of the Katyn victims; (5) the commissioning of two expert opinions on the legal characterisation of the Katyn massacre; and (6) the decision on the classification of the case file materials.

4. Third parties

(a) Open Society Justice Initiative

123. Open Society Justice Initiative submitted that States had an obligation, under the Convention and customary international law, to investigate war crimes and crimes against humanity for as long as it was practically feasible. This obligation was implicit in the prohibition on applying statutory limitations to such crimes and it was not subject to any temporal qualification. Admittedly, the conduct of effective investigations became more challenging with the passing of time; however, the existing practice of national and international courts to assert jurisdiction over past violations indicated that successful prosecutions were possible even many decades after the underlying facts. The third party referred to the Court's judgments in the Brecknell and Varnava cases and to the jurisprudence of the Inter-American Court of Human Rights in the cases of Heliodoro Portugal v. Panama (judgment of 12 August 2008) and Gomes Lund v. Brazil (judgment of 24 November 2010). The third party asserted that an effective investigation into Second World War crimes was still possible after 1998. They cited examples of investigations into Nazi-era crimes undertaken in Germany, Hungary, Italy and Poland, some of which had resulted in successful prosecutions despite the age of the defendants. Furthermore, in 2012 a British court had allowed a civil action for damages to proceed against the British Government in connection with alleged acts of torture during the Kenyan uprising which took place between 1952 and 1961.

124. The third party also submitted that the right to truth, seen in its individual dimension, presupposed access to the results of investigations, as well as to archived and open investigative files. Such disclosure was essential to prevent violations, fight immunity and maintain public faith in the rule of law (here they referred to Kelly and Others v. the United Kingdom, No. 30054/96, § 118, 4 May 2001). Where the right to truth was concerned, classification of information relating to human rights violations was permissible only in exceptional circumstances upon demonstration of a compelling State interest, pursuant to an independent judicial review and for a limited time-period, provided that less restrictive alternatives were not available. The third party produced the findings of a study into right to information laws in ninety-three States, from which it appeared that forty-four of them explicitly required information to be released where the public interest in disclosure outweighed any interest in secrecy. The objective reconstruction of the truth about past abuses was essential to enable nations to learn from their history and take measures to prevent future atrocities (UNCHR, Updated Set of Principles for the Protection and Promotion of Human Rights Through Action to Combat Impunity, Resolution 2005/81, 8 February 2005, Principles 2 and 3).

(b) Amnesty International

125. Amnesty International submitted that the obligation to investigate war crimes and crimes against humanity extended to such crimes committed prior to the drafting and entry into force of the Convention. The murder and ill-treatment of prisoners of war and civilians had been prohibited under customary international law in 1939, and States had had an obligation to investigate and prosecute war crimes well before 1939, with no statutory limitation (here they referred to Kononov v. Latvia [GC], No. 36376/04, §§ 186 and 232, ECHR 2010, and to the judgments of the Inter-American Court of Human Rights in Velásquez — Rodríguez v. Honduras, 29 July 1988, § 174, and Gomes Lund v. Brazil, 24 November 2010, § 108). The third party emphasised that the Inter-American Court had repeatedly found violations of the obligation to investigate, prosecute and punish acts that took place before the ratification of the American Convention on Human Rights by the respondent State (here they cited the Gomes Lund judgment and also Almonacid Arellano v. Chile, 26 September 2006, § 151). They pointed out that the passage of time did not alter the State's obligation to conduct an investigation and to provide suitable, effective remedies to victims. The right of victims to effective access to justice included the right to be heard and the right to full reparation, which comprised the following elements: restitution, compensation, rehabilitation, satisfaction and guarantees of non-repetition (reference was made to the Inter-American Court's findings in Gomes Lund, §§ 261 — 262, 277 and 297). Finally, the third party submitted, again by reference to the Gomes Lund judgment (§§ 241 — 242), that the failure to conduct an effective investigation adversely impacted the right of family members to be treated humanely.

(c) Memorial (Moscow), EHRAC (London) and Transitional Justice Network (Essex)

1. General principles

128. The Court reiterates that the provisions of the Convention do not bind a Contracting Party in relation to any act or fact which took place or any situation which ceased to exist before the date of the entry into force of the Convention with respect to that Party («the critical date»). This is an established principle in the Court's case-law based on the general rule of international law embodied in Article 28 of the Vienna Convention on the Law of Treaties of 23 May 1969 (see Varnava and Others v. Turkey [GC], Nos. 16064/90, 16065/90, 16066/90, 16068/90, 16069/90, 16070/90, 16071/90, 16072/90 and 16073/90, § 130, ECHR 2009; Šilih v. Slovenia [GC], No. 71463/01, § 140, 9 April 2009; and Bleèiæ v. Croatia [GC], No. 59532/00, § 70, ECHR 2006-III).

129. Where an act, omission or decision alleged to have violated the Convention occurred prior to its entry into force but the proceedings to obtain redress for that act were instituted or continued after its entry into force, these proceedings cannot be regarded as part of the facts constitutive of the alleged violation and do not bring the case within the Court's temporal jurisdiction (see Varnava and Others, § 130, and Bleèiæ , §§ 77 — 79, cited above).

130. While it is true that from the critical date onwards all of the State's acts and omissions must conform to the Convention, the Convention imposes no specific obligation on the Contracting States to provide redress for wrongs or damage caused prior to that date (see Kopecký v. Slovakia [GC], No. 44912/98, § 38, ECHR 2004-IX). Thus, in order to establish the Court's temporal jurisdiction it is essential to identify, in each specific case, the exact time of the alleged interference. In doing so, the Court must take into account both the facts of which the applicant complains and the scope of the Convention right alleged to have been violated (see Varnava and Others, § 131, and Bleèiæ , §§ 72 and 81 — 82, both cited above).

131. The Court has dealt with a number of cases where the facts concerning the substantive aspect of Article 2 or 3 fell outside the Court's temporal competence, while the facts concerning the related procedural aspect, that is the subsequent proceedings, fell at least partly within the Court's competence (for a summary of the case-law, see Šilih , §§ 148 — 152, cited above).

132. The Court concluded that the procedural obligation to carry out an effective investigation under Article 2 had evolved into a separate and autonomous duty. Although it is triggered by the facts concerning the substantive aspect of Article 2, it can be considered to be a detachable obligation arising out of Article 2 capable of binding the State even when the death took place before the critical date (see Varnava and Others, § 138, and Šilih , § 159, both cited above).

133. However, having regard to the principle of legal certainty, the Court's temporal jurisdiction as regards compliance with the procedural obligation of Article 2 in respect of deaths that occur before the critical date is not open-ended (see Šilih , § 161, cited above). In the Šilih judgment, the Court defined the limits of its temporal jurisdiction in the following manner:

«162. First, it is clear that, where the death occurred before the critical date, only procedural acts and/or omissions occurring after that date can fall within the Court's temporal jurisdiction.»

163. Second, there must exist a genuine connection between the death and the entry into force of the Convention in respect of the respondent State for the procedural obligations imposed by Article 2 to come into effect.

Thus a significant proportion of the procedural steps required by this provision — which include not only an effective investigation into the death of the person concerned but also the institution of appropriate proceedings for the purpose of determining the cause of the death and holding those responsible to account — will have been or ought to have been carried out after the critical date.

However, the Court would not exclude that in certain circumstances the connection could also be based on the need to ensure that the guarantees and the underlying values of the Convention are protected in a real and effective manner.»

134. In the Varnava judgment, the Court clarified the important distinction to be drawn between the obligation to investigate a suspicious death and the obligation to investigate a suspicious disappearance:

«148. ...A disappearance is a distinct phenomenon, characterised by an ongoing situation of uncertainty and unaccountability in which there is a lack of information or even a deliberate concealment and obfuscation of what has occurred... This situation is very often drawn out over time, prolonging the torment of the victim's relatives. It cannot therefore be said that a disappearance is, simply, an „instantaneous“ act or event; the additional distinctive element of subsequent failure to account for the whereabouts and fate of the missing person gives rise to a continuing situation. Thus, the procedural obligation will, potentially, persist as long as the fate of the person is unaccounted for; the ongoing failure to provide the requisite investigation will be regarded as a continuing violation... This is so, even where death may, eventually, be presumed.»

2. Recent case-law

136. Following the Šilih judgment, the principles governing the Court's temporal jurisdiction with regard to the «detachable» obligation to investigate the death of an individual, flowing from Article 2 of the Convention, were applied in a large number of cases.

137. The single largest group of such cases constituted the complaints lodged against Romania in connection with the allegedly ineffective investigation into the death of protesters during the Romanian revolution in December 1989, in which the Court found that it had jurisdiction on account of the fact that on the date of entry into force of the Convention in respect of Romania the proceedings were still pending before the prosecutor's office (see Association «21 December 1989» and Others v. Romania, Nos. 33810/07 and 18817/08, 24 May 2011; Pastor and Þiclete v. Romania, Nos. 30911/06 and 40967/06, 19 April 2011; Lãpuºan and Others v. Romania, Nos. 29007/06, 30552/06, 31323/06, 31920/06, 34485/06, 38960/06, 38996/06, 39027/06 and 39067/06, 8 March 2011; ªandru and Others v. Romania, No. 22465/03, 8 December 2009; and Agache and Others v. Romania, No. 2712/02, 20 October 2009). Similar findings were made in two subsequent cases which concerned violent incidents that took place in June 1990 (see Mocanu and Others v. Romania, Nos. 10865/09, 45886/07 and 32431/08, 13 November 2012) and in September 1991 (see Crãiniceanu and Frumuºanu v. Romania, No. 12442/04, 24 April 2012).

138. With the exception of the case of Tuna v. Turkey which originated in a death in police custody occurring approximately seven years before the recognition by Turkey of the right of individual petition (see Tuna v. Turkey, No. 22339/03, §§ 57 — 63, 19 January 2010), in other recent cases the death in question was not alleged to have been the consequence of any actions by State agents and preceded the date of entry into force by one to four years, with a significant portion of the proceedings having been conducted after that date (see Kudra v. Croatia, No. 13904/07, §§ 110 — 112, 18 December 2012: four years, accidental death because of negligence by a private company; Igor Shevchenko v. Ukraine, No. 22737/04, §§ 45 — 48, 12 January 2012: three years, traffic accident; Bajiæ v. Croatia, No. 41108/10, § 62, 13 November 2012: four years, medical negligence; Dimovi v. Bulgaria, No. 52744/07, §§ 36 — 45, 6 November 2012: three years, death by fire; Velcea and Mazãre v. Romania, No. 64301/01, §§ 85 — 88, 1 December 2009: one year, family dispute; Trufin v. Romania, No. 3990/04, §§ 32 — 34, 20 October 2009: two years, murder; and Lyubov Efimenko v. Ukraine, No. 75726/01, § 65, 25 November 2010: four years, robbery and murder). In two cases the fact that the applicants' relatives had lost their lives at the hands of insurgents or paramilitary formations seven and six years respectively before the critical date did not prevent the Court from taking cognisance of the merits of the complaint under the procedural limb of Article 2 (see Paçacý and Others v. Turkey, No. 3064/07, §§ 64 — 66, 8 November 2011, and Julariæ v. Croatia, No. 20106/06, §§ 38 and 45 — 46, 20 January 2011). Nor was the thirteen-year period separating the death of the applicant's son in a brawl and the entry into force of the Convention in respect of Serbia seen as outweighing the importance of the procedural acts that were accomplished after the critical date (see Mladenoviæ v. Serbia, No. 1099/08, §§ 38 — 40, 22 May 2012).

3. Clarification of the Šilih criteria

140. Notwithstanding a constantly growing number of judgments in which the Court has determined its competence ratione temporis by reference to the criteria adopted in Šilih , their application in practice has sometimes given rise to uncertainty, which is why further clarification is desirable.

141. The criteria laid down in paragraphs 162 and 163 of the Šilih judgment (cited in paragraph 133 above) can be summarised in the following manner. Firstly, where the death occurred before the critical date, the Court's temporal jurisdiction will extend only to the procedural acts or omissions in the period subsequent to that date. Secondly, the procedural obligation will come into effect only if there was a «genuine connection» between the death as the triggering event and the entry into force of the Convention. Thirdly, a connection which is not «genuine» may nonetheless be sufficient to establish the Court's jurisdiction if it is needed to ensure that the guarantees and the underlying values of the Convention are protected in a real and effective way. The Court will examine each of these elements in turn.

(a) Procedural acts and omissions in the post-entry into force period

142. The Court reiterates at the outset that the procedural obligation to investigate under Article 2 is not a procedure of redress in respect of an alleged violation of the right to life that may have occurred before the critical date. The alleged violation of the procedural obligation consists in the lack of an effective investigation; the procedural obligation has its own distinct scope of application and operates independently from the substantive limb of Article 2 (see Varnava and Others, § 136, and Šilih , § 159, both cited above). Accordingly, the Court's temporal jurisdiction extends to those procedural acts and omissions which took place or ought to have taken place in the period after the entry into force of the Convention in respect of the respondent Government.

143. The Court further considers that the reference to «procedural acts» must be understood in the sense inherent in the procedural obligation under Article 2 or, as the case may be, Article 3 of the Convention, namely acts undertaken in the framework of criminal, civil, administrative or disciplinary proceedings which are capable of leading to the identification and punishment of those responsible or to an award of compensation to the injured party (see Labita v. Italy [GC], No. 26772/95, § 131, ECHR 2000-IV, and McCann and Others v. the United Kingdom, 27 September 1995, § 161, Series A No. 324). This definition operates to the exclusion of other types of inquiries that may be carried out for other purposes, such as establishing a historical truth.

144. The mention of «omissions» refers to a situation where no investigation or only insignificant procedural steps have been carried out but where it is alleged that an effective investigation ought to have taken place. Such an obligation on the part of the authorities to take investigative measures may be triggered when a plausible, credible allegation, piece of evidence or item of information comes to light which is relevant to the identification and eventual prosecution or punishment of those responsible (see Gutiérrez Dorado and Dorado Ortiz v. Spain (dec.), No. 30141/09, §§ 39 — 41, 27 March 2012; Çakir and Others v. Cyprus (dec.), No. 7864/06, 29 April 2010; and Brecknell v. the United Kingdom, No. 32457/04, §§ 66 — 72, 27 November 2007). Should new material emerge in the post-entry into force period and should it be sufficiently weighty and compelling to warrant a new round of proceedings, the Court will have to satisfy itself that the respondent State has discharged its procedural obligation under Article 2 in a manner compatible with the principles enunciated in its case-law. However, if the triggering event lies outside the Court's jurisdiction ratione temporis, the discovery of new material after the critical date may give rise to a fresh obligation to investigate only if either the «genuine connection» test or the «Convention values» test, discussed below, has been met.

(b) The «genuine connection» test

145. The first sentence of paragraph 163 of the Šilih judgment posits that the existence of a «genuine connection» between the triggering event and the entry into force of the Convention in respect of the respondent State is a condition sine qua non for the procedural obligation under Article 2 of the Convention to come into effect.

146. The Court considers that the time factor is the first and most crucial indicator of the «genuine» nature of the connection. It notes, as it previously did in the Chamber judgment, that the lapse of time between the triggering event and the critical date must remain reasonably short if it is to comply with the «genuine connection» standard. Although there are no apparent legal criteria by which the absolute limit on the duration of that period may be defined, it should not exceed ten years (see, by analogy, Varnava and Others, cited above, § 166, and Er and Others v. Turkey, No. 23016/04, §§ 59 — 60, ECHR 2012 (extracts)). Even if, in exceptional circumstances, it may be justified to extend the time-limit further into the past, it should be done on condition that the requirements of the «Convention values» test have been met.

147. The duration of the time period between the triggering event and the critical date is however not decisive, in itself, for determining whether the connection was a «genuine» one. As the second sentence of paragraph 163 of the Šilih judgment indicates, the connection will be established if much of the investigation into the death took place or ought to have taken place in the period following the entry into force of the Convention. This includes the conduct of proceedings for determining the cause of the death and holding those responsible to account, as well as the undertaking of a significant proportion of the procedural steps that were decisive for the course of the investigation. This is a corollary of the principle that the Court's jurisdiction extends only to the procedural acts and omissions occurring after the entry into force. If, however, a major part of the proceedings or the most important procedural steps took place before the entry into force, this may irretrievably undermine the Court's ability to make a global assessment of the effectiveness of the investigation from the standpoint of the procedural requirements of Article 2 of the Convention.

148. Having regard to the above, the Court finds that, for a «genuine connection» to be established, both criteria must be satisfied: the period of time between the death as the triggering event and the entry into force of the Convention must have been reasonably short, and a major part of the investigation must have been carried out, or ought to have been carried out, after the entry into force.

(c) The «Convention values» test

149. The Court further accepts that there may be extraordinary situations which do not satisfy the «genuine connection» standard as outlined above, but where the need to ensure the real and effective protection of the guarantees and the underlying values of the Convention would constitute a sufficient basis for recognising the existence of a connection. The last sentence of paragraph 163 of the Šilih judgment does not exclude such an eventuality, which would operate as an exception to the general rule of the «genuine connection» test. In all the cases outlined above the Court accepted the existence of a «genuine connection» as the lapse of time between the death and the critical date was reasonably short and a considerable part of the proceedings had taken place after the critical date. Against this background, the present case is the first one which may arguably fall into this other, exceptional, category. Accordingly, the Court must clarify the criteria for the application of the «Convention values» test.

150. Like the Chamber, the Grand Chamber considers the reference to the underlying values of the Convention to mean that the required connection may be found to exist if the triggering event was of a larger dimension than an ordinary criminal offence and amounted to the negation of the very foundations of the Convention. This would be the case with serious crimes under international law, such as war crimes, genocide or crimes against humanity, in accordance with the definitions given to them in the relevant international instruments.

4. Application of the above principles to the present case

152. Turning to the undisputed facts of the present case, the Court recalls that the applicants' relatives were servicemen in the Polish Army who had been taken prisoner in the wake of the Soviet invasion of the territory of eastern Poland in September 1939. During the following months they were detained in the NKVD camps in the western part of the USSR, in Kozelsk, Ostashkov and Starobelsk.

153. On 5 March 1940, acting on the proposal of the NKVD head, the members of the Politburo of the Central Committee of the Communist Party of the USSR approved the extrajudicial execution of Polish prisoners of war, which was to be carried out by NKVD officers. The prisoners were killed and buried in mass graves on various dates in April and May 1940. The lists of prisoners for execution were drawn up on the basis of the NKVD «dispatch lists», on which the names of the applicants' family members were mentioned among others.

154. Three of the applicants' family members were identified during the exhumation in 1943; the remains of the others have not been recovered or identified. The Court reiterates that it has on many occasions made findings of fact to the effect that a missing person can be presumed dead. Generally, this finding of fact has been reached in response to claims made by the respondent Government that the person is still alive or has not been shown to have died at the hands of State agents. This presumption of death is not automatic and is only reached on examination of the circumstances of the case, in which the lapse of time since the person was seen alive or heard from is a relevant element (see Aslakhanova and Others v. Russia, Nos. 2944/06, 8300/07, 50184/07, 332/08 and 42509/10, § 100, 18 December 2012; Varnava and Others, cited above, § 143; and Vagapova and Zubirayev v. Russia, No. 21080/05, §§ 85 — 86, 26 February 2009). The Court has applied a presumption of death in the absence of any reliable news about the disappeared persons for periods ranging from four and a half years (see Imakayeva v. Russia, No. 7615/02, § 155, ECHR 2006-XIII (extracts)) to over ten years (see Aslakhanova and Others, cited above, §§ 103 — 115).

155. It is undisputed — and the NKVD's «dispatch lists» furnish documentary evidence to that effect — that in late 1939 and early 1940 the applicants' family members were in custody in Soviet territory and under the full and exclusive control of the Soviet authorities. The Politburo's decision of 5 March 1940 stipulated that all Polish prisoners of war being held in the NKVD camps, without exception, were liable to extrajudicial execution, which was carried out by the Soviet secret police in the following months. Mass burials of prisoners wearing Polish uniforms were uncovered in the Katyn Forest as early as 1943, following the German takeover of the territory. A note written in 1959 by the head of the KGB, a successor to the NKVD, acknowledged that a total of more than twenty-one thousand Polish prisoners had been shot by NKVD officials. The families stopped receiving correspondence from the prisoners in 1940 and have not received any news from them ever since, that is, for more than seventy years.

156. Having regard to these factual elements, the Court concludes that the applicants' family members who were taken prisoner in 1939 must be presumed to have been executed by the Soviet authorities in 1940.

157. The Russian Federation ratified the Convention on 5 May 1998, that is, fifty-eight years after the execution of the applicants' relatives. The Grand Chamber endorses the Chamber's finding that the period of time between the death and the critical date is not only many times longer than those which triggered the coming into effect of the procedural obligation under Article 2 in all previous cases, but also too long in absolute terms for a genuine connection to be established between the death of the applicants' relatives and the entry into force of the Convention in respect of Russia.

158. The investigation into the origin of the mass burials started in 1990 and was formally terminated in September 2004. Even though the Russian Government argued that the initial decision to institute the proceedings had been unlawful, those proceedings were, at least in theory, capable of leading to the identification and punishment of those responsible. Accordingly, they fell within the scope of «procedural acts and omissions» for the purposes of Article 2 of the Convention.

159. In the early 1990s a significant number of procedural steps were undertaken by the Soviet and subsequently the Russian authorities. Corpses were excavated at the mass burial sites in Kharkov, Mednoye and Katyn in 1991 and the investigators commissioned forensic studies and arranged interviews with potential witnesses to the killings. Official visits and coordination meetings were held between the Russian, Polish, Ukrainian and Belarusian authorities. However, all these steps took place before the critical date. As regards the post-entry into force period, it is impossible, on the basis of the information available in the case file and in the parties' submissions, to identify any real investigative steps after 5 May 1998. The Court is unable to accept that a re-evaluation of the evidence, a departure from previous findings or a decision regarding the classification of the investigation materials could be said to have amounted to the «significant proportion of the procedural steps» which is required for establishing a «genuine connection» for the purposes of Article 2 of the Convention. Nor has any relevant piece of evidence or substantive item of information come to light in the period since the critical date. That being so, the Court concludes that neither criterion for establishing the existence of a «genuine connection» has been fulfilled.

160. Finally, it remains to be determined whether there were exceptional circumstances in the instant case which could justify derogating from the «genuine connection» requirement by applying the Convention values standard. As the Court has established, the events that might have triggered the obligation to investigate under Article 2 took place in early 1940, that is, more than ten years before the Convention came into existence. The Court therefore upholds the Chamber's finding that there were no elements capable of providing a bridge from the distant past into the recent post-entry into force period.

162. The applicants complained that the prolonged denial of historical fact and the withholding of information about the fate of their relatives, together with the dismissive and contradictory replies by the Russian authorities to their requests for information, amounted to inhuman or degrading treatment in breach of Article 3 of the Convention, which provides as follows:

A. The Chamber judgment

163. The Chamber distinguished between two groups of applicants on the basis of the proximity of the family ties that linked them to the victims of the Katyn massacre. It accepted that there existed «a strong family bond» in the case of the widow and the nine children who had been born before 1940, and that that group could claim to be victims of the alleged violation of Article 3. On the other hand, the mental anguish of the other five applicants, who had been born in 1940 or later or were more distant relatives of the Katyn victims, was not such as to fall within the ambit of Article 3 of the Convention.

164. The Chamber went on to examine the situation of the first group of applicants over different periods of time. During the Second World War they had «remained in a state of uncertainty as to the fate» of their loved ones; after the war they «could still nurture hope that at least some of the Polish prisoners could have survived, either in more remote Soviet camps or by escaping and going into hiding». Throughout the lifetime of USSR-controlled socialist Poland, the applicants «were not allowed, for political reasons, to learn the truth about what had happened and forced to accept the distortion of historical fact by the Soviet and Polish Communist authorities». Even after the public acknowledgement of the Katyn massacre by the Soviet and Russian authorities, the applicants must have «suffered frustration on account of an apparent lack of progress in the investigation».

165. In the post-entry into force period the applicants were denied access to the materials of the investigation or excluded from the proceedings on account of their foreign nationality. The Chamber was particularly struck «by the apparent reluctance of the Russian authorities to recognise the reality of the Katyn massacre». While acknowledging that the applicants' relatives had been detained as prisoners in the NKVD camps, the Russian military courts consistently avoided any mention of their subsequent execution, citing a lack of evidence to that effect from the Katyn investigation. The Chamber qualified that approach as «a callous disregard for the applicants' concerns and deliberate obfuscation of the circumstances of the Katyn massacre». As regards the rehabilitation proceedings, the Chamber considered that «a denial of the reality of the mass murder reinforced by the implied proposition that Polish prisoners may have had a criminal charge to answer and had been duly sentenced to capital punishment demonstrated [an] attitude vis — á - vis the applicants that was not just opprobrious but also lacking in humanity».

B. The parties' submissions

1. The Russian Government

167. The Government submitted at the outset that, for an issue under Article 3 to arise in respect of the relatives of the persons killed or missing, two elements must be shown to exist: (1) the applicants must have endured a period of uncertainty as to the fate of their relatives, and (2) the actions by the authorities must have aggravated their suffering during that period (here they referred to Luluyev and Others v. Russia, No. 69480/01, §§ 114 — 115, ECHR 2006-XIII (extracts)).

168. On the first element, the state of uncertainty, the Government observed that, although the fate of the applicants' relatives could not be established with the certainty required for the purposes of criminal or «rehabilitation» proceedings, it was not reasonable to expect that they would still have been alive by 5 May 1998, taking into account their dates of birth and the absence of any news from them since World War II. In the absence of the first element, the Russian Government considered that no separate issues could arise under Article 3 beyond those already examined under Article 2 (here they referred to Esmukhambetov and Others v. Russia, No. 23445/03, § 189, 29 March 2011; Velkhiyev and Others v. Russia, No. 34085/06, § 137, 5 July 2011; Sambiyev and Pokayeva v. Russia, No. 38693/04, §§ 74 — 75, 22 January 2009; and Tangiyeva v. Russia, No. 57935/00, § 104, 29 November 2007).

169. The Government further noted the absence of «special factors» which could have given the applicants' sufferings «a dimension and character distinct from the emotional distress which may be regarded as inevitably caused to relatives of a victim of serious violations of human rights» (here they quoted Gongadze v. Ukraine, No. 34056/02, § 184, ECHR 2005-XI, and Orhan v. Turkey, No. 25656/94, §§ 357 — 358, 18 June 2002). As to the first «special factor», «the proximity of the family ties», five of the applicants had been born after the arrest of their relatives and the Chamber did not find a violation of Article 3 in respect of those applicants. The second «special factor», «the extent to which the family member witnessed the events in question», was absent, since none of them had seen the events which had led to the death of their relatives. The third criterion, «the involvement of the family members in the attempts to obtain information about the disappeared person», was not fulfilled, as the applicants did not take part in the Katyn investigation and did not lodge motions or give testimony. Although the proceedings had been widely covered in the Russian and Polish media for more than fourteen years, it was not until after the discontinuation of the investigation that two applicants had asked to be granted formal procedural status (here the Government referred, by contrast, to Musikhanova and Others v. Russia, No. 27243/03, §§ 81 — 82, 4 December 2008).

170. As to the Russian authorities' response to the applicants' enquiries, which was the fourth «special factor», the Government maintained, firstly, that the alleged impact of their actions or inaction must have been significantly diminished on account of the fifty-eight-year period that separated the «Katyn events» from the date of Russia's ratification of the Convention and also on account of the fact that the applicants were no longer in a state of uncertainty as to the fate of their relatives. The Government argued that the actions of the domestic authorities had been justified, pointing out firstly that the «rehabilitation» of the Polish prisoners had been impossible in the absence of any information about the charges that had been levelled against them. Secondly, the authorities had been under no legal obligation to locate the applicants or to grant them victim status, since there had been insufficient evidence to establish a causal connection between the «Katyn events» and the death of the applicants' relatives to the standard of proof required in criminal proceedings. Thirdly, the prosecutors' letters addressed to the applicants had contained «incorrect conclusions» and the «inconsistencies» had eventually been elucidated by the Russian courts, which had carried out a proper assessment of the documents, with the participation of the applicants' representatives.

2. The applicants

172. The applicants agreed with the position expressed in the Chamber judgment whereby the obligation under Article 3 was distinct from the obligation flowing from Article 2 in that the latter provision required the State to take specific legal action, whereas the former was of a more general humanitarian nature. They maintained that the Court should be able to have regard to the facts prior to entry into force of the Convention inasmuch as they could be relevant for the facts occurring after that date (they referred to Broniowski v. Poland (dec.) [GC], No. 31443/96, § 74, ECHR 2002-X, and Hokkanen v. Finland, 23 September 1994, § 53, Series A No. 299-A). In addition, the Court should be competent to assess the State authorities' compliance with Article 3 obligations even when the original taking of life escaped its scrutiny ratione temporis (here they drew a parallel with the UN Human Rights Committee's decision of 28 March 2006 in the case of Mariam Sankara and Others v. Burkina Faso).

173. The applicants disagreed with the Chamber's decision dividing them into two distinct groups based on the proximity of their family ties. They submitted that the situation in post-war socialist Poland and the events following the Soviet acknowledgement of the Katyn massacre had affected all the applicants in equal measure. They argued, in contrast to the Chamber's approach, that those who did not remember their fathers or had been denied an opportunity to have any personal contact with them were more sensitive to the tragic fate of their parents. Furthermore, the applicants in the second group — in respect of which no violation of Article 3 was found — had been actively involved in a range of legal steps as well as other activities relating to the commemoration of their killed relatives: Ms Wolk-Jezierska had written a number of books on the Katyn massacre, Ms Krzyszkowiak had set up a publishing house printing Katyn-related materials, Ms Rodowicz had created several artistic works dedicated to the Katyn massacre and Mr Romanowski, the youngest among the applicants, had «inherited» from his late mother the task of honouring the memory of his uncle who had been killed. Referring to the case-law of the Inter-American Court of Human Rights, the applicants submitted that all of them were victims of the grievances formulated under Article 3, either as adult direct relatives of the persons who had been killed, or as indirect relatives who had demonstrated their strong and continuous personal involvement through numerous actions relating to the fate of their family members who had been killed.

3. The Polish Government

4. Third-party submissions

1. The general principles

177. The Court has always been sensitive in its case-law to the profound psychological impact of a serious human rights violation on the victim's family members who are applicants before the Court. However, in order for a separate violation of Article 3 of the Convention to be found in respect of the victim's relatives, there should be special factors in place giving their suffering a dimension and character distinct from the emotional distress inevitably stemming from the aforementioned violation itself. The relevant factors include the proximity of the family tie, the particular circumstances of the relationship, the extent to which the family member witnessed the events in question and the involvement of the applicants in the attempts to obtain information about the fate of their relatives.

178. In this connection, the Court reiterates that a family member of a «disappeared person» can claim to be the victim of treatment contrary to Article 3 in cases where the disappearance was followed by a long period of uncertainty until the body of the missing person was discovered. The essence of the issue under Article 3 in this type of case lies not so much in a serious violation of the missing person's human rights but rather in the authorities' dismissive reactions and attitudes in respect of that situation when it was brought to their attention. The finding of a violation on this ground is not limited to cases where the respondent State is to be held responsible for the disappearance. It can also result from the failure of the authorities to respond to the quest for information by the relatives or from the obstacles placed in their way, leaving them to bear the brunt of the efforts to uncover any facts, where this attitude may be regarded as disclosing a flagrant, continuous and callous disregard of an obligation to account for the fate of the missing person (see, in particular, Açýþ v. Turkey, No. 7050/05, §§ 36 and 51 — 54, 1 February 2011; Varnava and Others, cited above, § 200; Osmanoðlu v. Turkey, No. 48804/99, § 96, 24 January 2008; Luluyev and Others v. Russia, No. 69480/01, § 114, ECHR 2006-XIII (extracts); Bazorkina v. Russia, No. 69481/01, § 139, 27 July 2006; Gongadze v. Ukraine, No. 34056/02, § 184, ECHR 2005-XI; Taniº and Others v. Turkey, No. 65899/01, § 219, ECHR 2005-VIII; Orhan v. Turkey, No. 25656/94, § 358, 18 June 2002; and Çakýcý v. Turkey [GC], No. 23657/94, § 98, ECHR 1999-V).

179. The Court adopted a restrictive approach in situations where the person was taken into custody but later found dead following a relatively short period of uncertainty as to his fate (see Tanlý v. Turkey, No. 26129/95, § 159, ECHR 2001-III, and Bitiyeva and Others v. Russia, No. 36156/04, § 106, 23 April 2009). In a series of Chechen cases in which the applicants had not witnessed the killing of their relatives but had found out about their deaths only on discovery of their bodies, the Court considered that no separate finding of a violation of Article 3 was necessary, given that it had already found a violation of Article 2 of the Convention in its substantive and procedural aspects (see Velkhiyev and Others v. Russia, No. 34085/06, § 137, 5 July 2011; Sambiyev and Pokayeva v. Russia, No. 38693/04, §§ 74 — 75, 22 January 2009; and Tangiyeva. Russia, No. 57935/00, § 104, 29 November 2007).

180. Furthermore, in cases concerning persons who were killed by the authorities in violation of Article 2, the Court has held that the application of Article 3 is usually not extended to the relatives on account of the instantaneous nature of the incident causing the death in question (see Damayev v. Russia, No. 36150/04, § 97, 29 May 2012; Yasin Ateº v. Turkey, No. 30949/96, § 135, 31 May 2005; Udayeva and Yusupova v. Russia, No. 36542/05, § 82, 21 December 2010; Khashuyeva v. Russia, No. 25553/07, § 154, 19 July 2011; and Inderbiyeva v. Russia, No. 56765/08, § 110, 27 March 2012).

2. Application of the above principles to the present case

182. The Court observes that the situation which is at the heart of the complaint under Article 3 initially presented the features of a «disappearance» case. The family members of the applicants had been taken prisoner by the Soviet occupation forces and had been detained in Soviet camps. There is evidence that exchanges of correspondence between the Polish prisoners and their families continued until the spring of 1940, so the families must have been aware that their relatives were alive. After the letters from them stopped coming to Poland, their relatives remained for many years in a state of uncertainty as to the fate that had befallen them.

183. In 1943, following the discovery of mass graves near the Katyn Forest, partial exhumation and identification of the remains was carried out. However, only three of the applicants' relatives — Mr Wo³k , Mr Rodowicz and Mr Mielecki — were identified at that time. The Soviet authorities denied that they had executed the Polish prisoners-of-war and, without access to the Politburo or NKVD files, it was not possible to ascertain the fate of those prisoners whose bodies had not been identified. No further attempts at identifying the victims of the Katyn massacre were made during the Cold War, since the Soviet version of Nazi-orchestrated killings was imposed as the official one in the People's Republic of Poland for the entire duration of the existence of the Socialist regime, that is, until 1989.

184. In 1990 the USSR officially acknowledged the responsibility of the Soviet leadership for the killing of Polish prisoners of war. In the following years, the surviving documents relating to the massacre were made public and the investigators carried out further partial exhumations at several burial sites. A round of consultations was held between Polish, Russian, Ukrainian and Belarusian prosecutors.

185. By the time the Convention was ratified by the Russian Federation on 5 May 1998, more than fifty-eight years had passed since the execution of the Polish prisoners of war. Having regard to the long lapse of time, to the material that came to light in the intervening period and to the efforts that were deployed by various parties to elucidate the circumstances of the Katyn massacre, the Court finds that, as regards the period after the critical date, the applicants cannot be said to have been in a state of uncertainty as to the fate of their relatives who had been taken prisoner by the Soviet Army in 1939. It necessarily follows that what could initially have been a «disappearance» case must be considered to be a «confirmed death» case. The applicants acquiesced in that assessment of the present case (see, in particular, paragraph 116 above and also paragraph 119 of the Chamber judgment). This finding is undisturbed by the pronouncements of the Russian courts in various domestic proceedings which appeared to withhold explicit acknowledgment of the fact that the applicants' relatives had been killed in the Soviet camps.

186. The Court does not question the profound grief and distress that the applicants have experienced as a consequence of the extrajudicial execution of their family members. However, it reiterates that it is in the interest of legal certainty, foreseeability and equality before the law that it should not depart from its own precedents without compelling reason (see Sabri Güneº v. Turkey [GC], No. 27396/06, § 50, 29 June 2012). The Court's case-law, as outlined above, has accepted that the suffering of family members of a «disappeared person» who have to go through a long period of alternating hope and despair may justify finding a separate violation of Article 3 on account of the particularly callous attitude of the domestic authorities to their quest for information. As regards the instant case, the Court's jurisdiction extends only to the period starting on 5 May 1998, the date of entry into force of the Convention in respect of Russia. The Court has found above that as from that date, no lingering uncertainty as to the fate of the Polish prisoners of war could be said to have remained. Even though not all of the bodies have been recovered, their death was publicly acknowledged by the Soviet and Russian authorities and has become an established historical fact. The magnitude of the crime committed in 1940 by the Soviet authorities is a powerful emotional factor, yet, from a purely legal point of view, the Court cannot accept it as a compelling reason for departing from its case-law on the status of the family members of «disappeared persons» as victims of a violation of Article 3 and conferring that status on the applicants, for whom the death of their relatives was a certainty.

187. The Court further finds no other special circumstances of the kind which have prompted it to find a separate violation of Article 3 in «confirmed death» cases (see the case-law cited in paragraph 181 above).

188. In such circumstances, the Court considers that it cannot be held that the applicants' suffering reached a dimension and character distinct from the emotional distress which may be regarded as inevitably caused to relatives of victims of a serious human rights violation.

190. The Court repeatedly requested the respondent Government to produce a copy of the decision of 21 September 2004 by which the investigation into the Katyn massacre had been discontinued (see paragraph 45 above). Confronted with the respondent Government's refusal to submit the requested material, the Court asked the parties to comment on the matter of the respondent Government's observance of their obligation to furnish all necessary facilities for the Court's investigation, flowing from Article 38 of the Convention. That provision reads as follows:

A. The Chamber judgment

B. The parties' submissions

1. The Russian Government

192. The Government submitted at the outset that the classification of thirty-six volumes of the case file and of the decision of 21 September 2004 as «top secret» documents had been lawful because they contained information in the sphere of intelligence, counterintelligence and operational and search activity and because that classification had been «checked and confirmed» by the Federal Security Service and the Inter-Agency Commission for the Protection of State Secrets, as well as by the subsequent decisions of the Moscow City Court and the Supreme Court on an application by Memorial. They claimed that Russian law did not contain an absolute prohibition on communicating sensitive information to international organisations and that the decision of 21 September 2004 had not been disclosed to the Court solely because «the competent domestic bodies [had] not come to [the] conclusion» that it would be possible to do so.

193. The Government maintained that Article 38 of the Convention could not be interpreted in such a way as to require Contracting States to disclose information that was likely to impair their security. They invited the Court to analyse the laws of other Member States «which very likely might have foreseen similar rules». The Government referred to the provisions of the European Convention on Mutual Assistance in Criminal Matters and the Agreement between the Russian Federation and the Republic of Poland on Legal Assistance and Legal Relations in Civil and Criminal Cases, which allowed the Contracting State to refuse to execute the request if it was likely to prejudice the sovereignty, security, public order or other essential interests of the country (here they also referred to Liu v. Russia (No. 2), No. 29157/09, § 85, 26 July 2011, and Chahal v. the United Kingdom, 15 November 1996, § 138, Reports of Judgments and Decisions 1996-V). The Government emphasised that Rule 33 of the Rules of Court did not provide for any sanction for unauthorised disclosure of confidential information which had been entrusted to the Court.

194. The Government claimed that they had provided information on the content of the decision of 21 September 2004 which should be deemed sufficient to discharge their obligation under Article 38. Thus, they had indicated which authority had classified it, what the security considerations had been, what the grounds for discontinuing the proceedings had been and what legal characterisation had been attributed to the alleged offences. The decision in question did not mention the applicants or contain any information about the fate of their relatives or the location of their burial sites.

2. The applicants

196. The applicants submitted that a long-standing principle of customary international law established that no internal rule, even of constitutional rank, could be invoked as an excuse for non-observance of international law (they referred to the case-law of the Permanent Court of International Justice and of the International Court of Justice (ICJ)). This principle was codified in Article 27 of the Vienna Convention on the Law of Treaties as an extension of the more general pacta sunt servanda principle, and had been frequently invoked in the jurisprudence of international courts and quasi-judicial bodies including the Human Rights Committee, the International Criminal Tribunal for the former Yugoslavia (ICTY), the Inter-American Court on Human Rights, the African Commission on Human and Peoples' Rights, and arbitration tribunals. When confronted with a State party's reluctance to submit the requested materials on account of confidentiality concerns, international tribunals held hearings in a closed session (the applicants referred to Godίnez Cruz v. Honduras, IACtHR, judgment of 20 January 1989, and Ballo v. UNESCO, ILO Administrative Tribunal, judgment No. 191, 15 May 1972). In the Corfu Channel case the ICJ had not drawn any negative inferences when the United Kingdom refused to submit evidence which it considered to be related to naval secrecy (judgment of 9 April 1949). However, the ICTY had rejected the Croatian Government's reliance on the Corfu judgment as justification for their refusal to produce some documents and evidence of a military character in the Prosecutor v. Tihomir Blaškiæ case, holding, in particular, that a blanket right of States to withhold, for security reasons, documents necessary for proceedings might jeopardise the very function of the Tribunal (judgment of 29 October 1997). It had added that the validity of State security concerns could be accommodated by procedural arrangements, including in camera hearings and special procedures for communicating and recording sensitive documents. In the later case of Prosecutor v. Dario Kordiæ and Mario Èerkez , the ICTY had also held that the questions of the relevance of the requested material for the proceedings fell within its full discretion and could not be challenged by States (decision of 9 September 1999). The applicants submitted that the ratio decidendi of those cases was applicable, mutatis mutandis, to the instant case.

197. The applicants reiterated that the Russian Government had not substantiated their allegations of security concerns and had not explained why a document concerning an atrocity committed by the previous totalitarian regime needed to be classified. The decision to classify it also contradicted the Russian State Secrets Act, section 7 of which precluded the classification of information on human rights violations. The Katyn massacre was a mass-scale violation of the right to life perpetrated on the orders of the highest authorities of the USSR.

3. The Polish Government

199. The Polish Government endorsed the conclusions of the Chamber with regard to the finding of a breach of Article 38 of the Convention. They noted at the outset that the Russian Government had presented contradictory information, even during the proceedings before the Court, as to who had issued the decision to classify the materials and on what date it had been issued. Whereas in their submissions of 19 March 2010 the Russian Government stated that the decision had been made by the Inter-Agency Commission on the Protection of State Secrets, their written submissions of 30 November 2012 indicated that the Chief Military Prosecutor's Office had taken the decision in consultation with the Federal Security Service.

200. The Polish Government believed that the decision to classify the materials of the investigation had been in breach of substantive Russian law. The content of a decision on the discontinuation of criminal proceedings was clearly outlined in the Russian Code of Criminal Procedure and could not include any information classified as a State secret. Even if it did include data on the individuals with respect to whom the proceedings had been conducted, this could not constitute a basis for classifying the entire decision as top secret. Any information on high-ranking USSR officials concerned the period up to 1970 and, accordingly, by the time the decision was issued, the maximum thirty-year classification period established in section 13 of the State Secrets Act had already elapsed. In addition, in so far as the Russian Government admitted that the actions of the USSR officials had been characterised in law as an abuse of power, this information was explicitly excluded from classification by virtue of section 7 of the State Secrets Act. The Polish Government also emphasised that the Russian Government had not produced a reasoned decision on the classification.

1. General principles

202. The Court reiterates that it is of the utmost importance for the effective operation of the system of individual petition instituted under Article 34 of the Convention that States should furnish all necessary facilities to make possible a proper and effective examination of applications. This obligation requires the Contracting States to furnish all necessary facilities to the Court, whether it is conducting a fact-finding investigation or performing its general duties as regards the examination of applications. A failure on a Government's part to submit such information which is in their hands without a satisfactory explanation may not only give rise to the drawing of inferences as to the well-foundedness of the applicant's allegations, but may also reflect negatively on the level of compliance by a respondent State with its obligations under Article 38 of the Convention (see Tahsin Acar v. Turkey [GC], No. 26307/95, §§ 253 — 254, ECHR 2004-III; Timurtaº v. Turkey, No. 23531/94, §§ 66 and 70, ECHR 2000-VI; and Tanrýkulu v. Turkey [GC], No. 23763/94, § 70, ECHR 1999-IV).

203. The obligation to furnish the evidence requested by the Court is binding on the respondent Government from the moment such a request has been formulated, whether it be on initial communication of an application to the Government or at a subsequent stage in the proceedings (see Enukidze and Girgvliani v. Georgia, No. 25091/07, § 295, 26 April 2011, and Bekirski v. Bulgaria, No. 71420/01, §§ 111 — 113, 2 September 2010). It is a fundamental requirement that the requested material be submitted in its entirety, if the Court has so directed, and that any missing elements be properly accounted for (see Damir Sibgatullin v. Russia, No. 1413/05, §§ 65 — 68, 24 April 2012; Enukidze and Girgvliani, cited above, §§ 299 — 300; and Davydov and Others v. Ukraine, Nos. 17674/02 and 39081/02, §§ 167 et seq., 1 July 2010). In addition, any material requested must be produced promptly and, in any event, within the time-limit fixed by the Court, for a substantial and unexplained delay may lead the Court to find the respondent State's explanations unconvincing (see Damir Sibgatullin, § 68; Tahsin Acar, § 254; and Enukidze and Girgvliani, §§ 297 and 301, all cited above).

204. The Court has previously found that the respondent Government failed to comply with the requirements of Article 38 in cases where they did not provide any explanation for the refusal to submit documents that had been requested (see, for instance, Bekirski, cited above, § 115; Tigran Ayrapetyan v. Russia, No. 75472/01, § 64, 16 September 2010; and Maslova and Nalbandov v. Russia, No. 839/02, §§ 128 — 129, 24 January 2008) or submitted an incomplete or distorted copy while refusing to produce the original document for the Court's inspection (see Trubnikov v. Russia, No. 49790/99, §§ 50 — 57, 5 July 2005).

205. In cases where the Government advanced confidentiality or security considerations as the reason for their failure to produce the material requested, the Court had to satisfy itself that there existed reasonable and solid grounds for treating the documents in question as secret or confidential. Thus, in many cases chiefly concerning disappearances in the Chechen Republic, the Russian Government relied on a provision of the Code of Criminal Procedure which, in their submission, precluded the disclosure of documents from the file of an ongoing investigation. The Court, however, pointed out that the provision in question did not contain an absolute prohibition but rather set out the procedure for, and limits to, such disclosure. It also noted that in many similar cases the Russian Government had submitted the documents requested without mentioning that provision, or had agreed to produce documents from the investigation files even though they had initially invoked that provision (see, among other cases, Sasita Israilova and Others v. Russia, No. 35079/04, § 145, 28 October 2010, and Musikhanova and Others v. Russia, No. 27243/03, § 107, 4 December 2008).

2. Application of the above principles to the present case

207. In giving notice of the two applications at the origin of the instant case to the respondent Government, the Court put a number of questions to the parties and requested the Government to produce a copy of the decision of 21 September 2004 relating to the discontinuation of the proceedings in criminal case No. 159. The Government refused to provide it, citing its top-secret classification at domestic level. On 5 July 2011 the Court adopted a partial admissibility decision, invited the parties to submit any additional material which they wished to bring to its attention, and also put a question regarding the Government's compliance with their obligations under Article 38 of the Convention. The Government did not submit a copy of the requested decision. In the proceedings before the Grand Chamber, on 30 November 2012 and 17 January 2013, the Government submitted a number of additional documents which, however, did not include a copy of the decision of 21 September 2004 that had been requested.

208. The Court reiterates that Article 38 of the Convention requires the Contracting States to furnish all necessary facilities to the Court, whether it is conducting a fact-finding investigation or performing its general duties as regards the examination of applications. Being master of its own procedure and of its own rules, the Court has complete freedom in assessing not only the admissibility and the relevance but also the probative value of each item of evidence before it. Only the Court may decide whether and to what extent the participation of a particular witness would be relevant for its assessment of the facts and what kind of evidence the parties are required to produce for due examination of the case. The parties are obliged to comply with its evidential requests and instructions, provide timely information on any obstacles in complying with them and provide any reasonable or convincing explanations for failure to comply (see Davydov and Others, cited above, § 174; Nevmerzhitsky v. Ukraine, No. 54825/00, § 77, ECHR 2005-II (extracts); and Ireland v. the United Kingdom, 18 January 1978, § 210, Series A No. 25). It is therefore sufficient that the Court regards the evidence contained in the requested decision as necessary for the establishment of the facts in the present case (see Dedovskiy and Others v. Russia, No. 7178/03, § 107, ECHR 2008 (extracts), and also Akhmadova and Sadulayeva v. Russia, No. 40464/02, § 137, 10 May 2007).

209. As regards the allegedly derivative nature of the obligation to furnish all necessary facilities for its investigation, flowing from Article 38 of the Convention, the Court reiterates that this obligation is a corollary of the undertaking not to hinder the effective exercise of the right of individual application under Article 34 of the Convention. Indeed, the effective exercise of this right may be thwarted by a Contracting Party's failure to assist the Court in conducting an examination of all circumstances relating to the case, including in particular by not producing evidence which the Court considers crucial for its task. Both provisions work together to guarantee the efficient conduct of the judicial proceedings and they relate to matters of procedure rather than to the merits of the applicants' grievances under the substantive provisions of the Convention or its Protocols. Although the structure of the Court's judgments traditionally reflects the numbering of the Articles of the Convention, it has also been customary for the Court to examine the Government's compliance with their procedural obligation under Article 38 of the Convention at the outset, especially if negative inferences are to be drawn from the Government's failure to submit the requested evidence (see, among other cases, Shakhgiriyeva and Others v. Russia, No. 27251/03, §§ 134 — 140, 8 January 2009; Utsayeva and Others v. Russia, No. 29133/03, §§ 149 — 153, 29 May 2008; Zubayrayev v. Russia, No. 67797/01, §§ 74 — 77, 10 January 2008; and Tangiyeva, cited above, §§ 73 — 77). The Court also reiterates in this connection that it may establish a failure by the respondent Government to comply with their procedural obligations even in the absence of any admissible complaint about a violation of a substantive Convention right (see Poleshchuk v. Russia, No. 60776/00, 7 October 2004). Furthermore, it is not required that the Government's alleged interference should have actually restricted, or had any appreciable impact on, the exercise of the right of individual petition (see McShane v. the United Kingdom, No. 43290/98, § 151, 28 May 2002). The Court reaffirms that the Contracting Party's procedural obligations under Articles 34 and 38 of the Convention must be enforced irrespective of the eventual outcome of the proceedings and in such a manner as to avoid any actual or potential chilling effect on the applicants or their representatives.

210. Turning to the justification advanced by the Government for their failure to produce a copy of the requested decision, the Court observes that it focused on the fact that the decision had been lawfully classified at domestic level and that the existing laws and regulations prevented the Government from communicating classified material to international organisations in the absence of guarantees as to its confidentiality.

211. The Court reiterates that it has already found in another case against Russia that a mere reference to the structural deficiency of the domestic law which rendered impossible communication of sensitive documents to international bodies is an insufficient explanation to justify the withholding of information requested by the Court (see Nolan and K., cited above, § 56). It has also previously rejected similar objections from the Russian Government relating to the alleged lack of safeguards in the Court's procedure guaranteeing the confidentiality of documents or imposing sanctions on foreign nationals for a breach of confidentiality (see Shakhgiriyeva and Others, cited above, §§ 136 — 140). The Court reiterates in this connection that the Convention is an international treaty which, in accordance with the principle of pacta sunt servanda codified in Article 26 of the Vienna Convention on the Law of Treaties, is binding on the Contracting Parties and must be performed by them in good faith. Pursuant to Article 27 of the Vienna Convention, the provisions of internal law may not be invoked as justification for a failure by the Contracting State to abide by its treaty obligations. In the context of the obligation flowing from the text of Article 38 of the Convention, this requirement means that the respondent Government may not rely on domestic legal impediments, such as the absence of a special decision by a different agency of the State, to justify a failure to furnish all the facilities necessary for the Court's examination of the case. It has been the Court's constant position that Governments are answerable under the Convention for the acts of any State agency since what is in issue in all cases before the Court is the international responsibility of the State (see Lukanov v. Bulgaria, 20 March 1997, § 40, Reports 1997-II).

212. Even though in the Grand Chamber proceedings the Government submitted copies of the judgments issued by the domestic courts in the declassification proceedings, these did not make any more apparent the exact nature of the security concerns that informed the decision to classify a portion of the materials in the criminal case file, including the decision of 21 September 2004 requested by the Court. It has become clear that the classification decision was not made by the Chief Military Prosecutor's Office of its own initiative but rather on the basis of the opinion of some officials from the Federal Security Service, which had «the right to dispose as it saw fit of the information reproduced in the Chief Military Prosecutor's decision». It was also stated that the decision of 21 September 2004 contained information «in the field of intelligence, counterintelligence and operational and search activities», without further elaboration (see paragraph 64 above).

213. The Court reiterates that the judgment by the national authorities in any particular case that national security considerations are involved is one which it is not well equipped to challenge. However, even where national security is at stake, the concepts of lawfulness and the rule of law in a democratic society require that measures affecting fundamental human rights must be subject to some form of adversarial proceedings before an independent body competent to review the reasons for the decision and the relevant evidence. If there was no possibility to challenge effectively the executive's assertion that national security was at stake, the State authorities would be able to encroach arbitrarily on rights protected by the Convention (see Liu, cited above, §§ 85 — 87, and Al-Nashif v. Bulgaria, No. 50963/99, §§ 123 and 124, 20 June 2002).

214. In the instant case the Moscow City Court's judgment of 2 November 2010, as endorsed by the Supreme Court, contains no substantive analysis of the reasons for maintaining the classified status of the case materials. It is not even apparent whether the City Court was presented with a copy of the expert report issued by the Federal Security Service. The national courts did not subject to any meaningful scrutiny the executive's assertion that information contained in that decision should be kept secret more than seventy years after the events. They confined the scope of their inquiry to ascertaining that the classification decision had been issued within the administrative competence of the relevant authorities, without carrying out an independent review of whether the conclusion that its declassification constituted a danger to national security had a reasonable basis in fact. The Russian courts did not address in substance Memorial's argument that the decision brought to an end the investigation into a mass murder of unarmed prisoners, that is, one of the most serious violations of human rights committed on orders from the highest-ranking Soviet officials, and that it was not therefore amenable to classification by virtue of section 7 of the State Secrets Act. Finally, they did not perform a balancing exercise between the alleged need to protect the information owned by the Federal Security Service, on the one hand, and the public interest in a transparent investigation into the crimes of the previous totalitarian regime and the private interest of the victims' relatives in uncovering the circumstances of their death, on the other hand. Given the restricted scope of the domestic judicial review of the classification decision, the Court is unable to accept that the submission of a copy of the decision of 21 September 2004, as it had requested, could have affected Russia's national security.

215. The Court emphasises, lastly, that legitimate national security concerns may be accommodated in its proceedings by means of appropriate procedural arrangements, including restricted access to the document in question under Rule 33 of the Rules of Court and, in extremis, the holding of a hearing behind closed doors. Although the Russian Government were fully aware of those possibilities, they did not request the application of such measures, even though it is the responsibility of the party requesting confidentiality to make and substantiate such a request.

217. Article 41 of the Convention provides:

A. Damage

218. The applicants Mr Jerzy Karol Malewicz, Mr Janowiec and Mr Trybowski claimed compensation for the loss of their fathers and grandfather respectively. All the applicants also claimed compensation in respect of non-pecuniary damage in connection with the alleged violations of Articles 2 and 3 of the Convention, leaving the determination of the amount of just satisfaction to the discretion of the Court.

219. The Government disputed their claims.

B. Costs and expenses

221. The applicants claimed the following amounts: (i) 25,024.82 euros (EUR) in legal fees for Mr Szewczyk (exclusive of the legal aid received from the Court);

(ii) EUR 7,000 in legal fees for Mr Karpinskiy and Ms Stavitskaya in the Russian proceedings;

(iii) EUR 7,581 and 1,199.25 Polish z³otys for transport and translation costs incurred in the Chamber proceedings;

(iv) EUR 4,129 in transport and accommodation costs relating to the lawyers' and the applicants' preparation for, and participation in, the hearing at which the Chamber judgment was delivered and at the Grand Chamber hearing;

(v) EUR 124 for translation and postal expenses in the Grand Chamber proceedings.

222. In addition, the applicant Mr Jerzy Karol Malewicz claimed 2,219.36 US dollars for his daughter's and his own travel and accommodation expenses incurred in connection with their attendance at the Chamber hearing.

223. The Government commented that Mr Szewczyk's fees appeared excessive, that the necessity of travel expenses had not been convincingly shown, and that the two Russian lawyers had taken part only in the domestic «rehabilitation» proceedings, which fell outside the scope of the instant case. Moreover, the claim by Russian counsel was not based on any payment rate and was not linked to the amount of work actually performed. The expenses relating to the applicants' presence at the delivery hearing and the Grand Chamber hearing were not necessarily incurred as the applicants had been represented by a team of three lawyers. Finally, by their own admission, Mr Kamiñski and Mr Sochañski had carried out the legal work on a pro bono basis which, in the Government's view, prevented them from claiming any amounts for the preparation of the case.

1. Holds, unanimously, that Mr Piotr Malewicz and Mr Kazimierz Raczyñski have standing to pursue the application in place of the late Mr Krzysztof Jan Malewicz and the late Ms Halina Michalska respectively;

2. Holds, by thirteen votes to four, that the Court has no competence to examine the complaint under Article 2 of the Convention;

3. Holds, by twelve votes to five, that there has been no violation of Article 3 of the Convention;

4. Holds, unanimously, that the respondent State failed to comply with their obligations under Article 38 of the Convention;

5. Dismisses, by twelve votes to five, the applicants' claim for just satisfaction.

In accordance with Article 45 § 2 of the Convention and Rule 74 § 2 of the Rules of Court, the following separate opinions are annexed to this judgment:

(a) concurring opinion of Judge Gyulumyan;

(b) concurring opinion of Judge Dedov;

(c) partly concurring and partly dissenting opinion of Judge Wojtyczek;

E.F.*.

Although I do share the opinion of the majority on all points in this case, I nevertheless have certain reservations of a more general character about the Court's approach concerning the «humanitarian clause» and «genuine connection» requirements. In substantiating its position the Court referred to the time factor, having regard to the period of time between the death of the applicants' relatives and the entry into force of the Convention. I do not find this reasoning persuasive. The State's obligation to carry out a thorough investigation is engaged when gross human rights violations (genocide, crimes against humanity and war crimes) are at stake. The mere fact that the crimes in question took place before the Convention came into existence is not decisive. If the investigation is carried out before the ratification of the Convention by the respondent State, it is the complaints as to the quality of the investigation which might fall outside of the Court's competence ratione temporis.

I do believe that human rights violations of this kind can be prevented and redressed in the future only by the respondent State's willingness and readiness to confront its past and not to bury its history under layers. In this respect I attach particular importance to the fact that an investigation was carried out and that a significant number of actions were undertaken by the Soviet and subsequently the Russian authorities to acknowledge responsibility for the Katyn massacre and to pay tribute to the victims (see paragraphs 38, 41 and 73).

If the above-mentioned actions had not been undertaken and no investigation had been carried out, that is to say, if there had been an absolute denial of the crime, I would have chosen instead to join in the dissenting opinion of Judges Ziemele, De Gaetano, Laffranque and Keller.

Responsibility for acts should be determined in accordance with the law in force. For this purpose the law (the Convention in this case) should not be applied retrospectively. This principle is supported by the judgment, and it applies to all member States. That is why the special status of crimes against humanity cannot override this procedural principle as it relates to different matters. Recognising that the Court lacks jurisdiction ratione temporis does not amount to recognising as lawful a situation entailing a breach of a jus cogens rule such as the prohibition of war crimes.

In support of the judgment's findings I would stress that the protection afforded by jus cogens rules is based on the responsibility of individuals rather than that of the State (starting with the Nuremberg trials, organised to prosecute prominent members of the political, military and economic leadership of Nazi Germany). Even in international conflicts it is important to adhere to this approach and not to blame the State automatically. In particular, the Russian Federation did not exist in 1940 and the Soviet Union was a totalitarian State in which a large number of families suffered under Stalin's regime and millions of people were subjected to killings without a fair trial. The Politburo's order authorised the execution of Polish prisoners of war and of thousands of Soviet citizens at the same time. Indeed, the right approach would be to punish those members of the Politburo but not the State itself, because all the people of that country who were victims cannot at the same time bear responsibility for this crime against humanity.

Furthermore, this crime against humanity was not supported by citizens in silence, nor did they authorise their representatives in Parliament for any purpose, as happens nowadays when it comes to launching a military invasion of another country. In such a case, the State has to be held fully responsible for every life lost due to that invasion. All this suggests that the Convention system and jus cogens rules in the global context should effectively serve the modern world rather than history.

(Translation)

1. I do not share the view that there has been no violation of Article 3 of the Convention by the respondent State; nor can I subscribe to the majority's argument concerning the issue of the applicability of Article 2 of the Convention.

2. Firstly, it is necessary to emphasise at this point a number of important circumstances for the assessment of this case. Not only did the applicants lose their relatives and were then confronted with official propaganda attributing the crime to the Germans, but also, over many years in the Soviet Union and Poland, any private attempt to conduct research into the truth of the Katyn massacre was punished, as was the dissemination of information gathered on that subject. It is not therefore exact to say that the alleged events occurred more than seventy years ago: on the contrary, various forms of violation of the applicants' fundamental rights characterised the entire period of the communist regime in both countries. It should be added here that, for the victims of a crime or for their relatives, time does not always flow in the same manner in different States. From the perspective of human rights protection, decades in a totalitarian State cannot be compared with the same lapse of time in a democratic State governed by the rule of law. Consequently, the argument concerning the lapse of time, occasionally relied on to justify the termination of legal obligations with regard to human rights (see, for example, paragraph 157 of the Grand Chamber judgment), must always be examined in the specific historical context of each country.

Moreover, the applicants have described in detail the various acts and omissions of the Russian authorities subsequent to the date of entry into force of the Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms in respect of the Russian Federation. In particular, they report the disparaging remarks made against them by certain representatives of the Russian authorities. The Chamber judgment established a number of important facts reflecting those authorities' dismissive and disdainful attitude. I note that the Grand Chamber did not consider it necessary to express a position on this matter in its judgment.

3. The Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms is an international treaty, and not a constitution. It is undeniable that, while the international treaties on protection of human rights have certain specific and important features which have an undisputable impact on their application and interpretation, they nonetheless remain subject to the rules of interpretation of treaties, developed under customary international law and codified in the Vienna Convention on the Law of Treaties. Indeed, the Court has explicitly confirmed in a number of cases the applicability of those rules of interpretation, referring to the provisions of the Vienna Convention (see, for example, the judgments in Golder v. the United Kingdom, 21 February 1975, Series A No. 18; Johnston and Others v. Ireland, No. 9697/82; and Saadi v. the United Kingdom [GC], No. 13229/03, ECHR 2008, and the decision in Bankovic and Others v. Belgium and Others (dec.), No. 52207/00). Although this latter treaty does not as such apply to the Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms, it remains a point of reference in so far as it codifies the rules of customary treaty law.

Under the general rule of interpretation set out in Article 31 of the Vienna Convention, a treaty is to be interpreted in good faith in accordance with the ordinary meaning to be given to the terms of the treaty in their context and in the light of its object and purpose. Consequently, the Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms must be read in the light of its object and purpose, which is the effective protection of a certain number of fundamental human rights set out by it.

The Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms is undeniably a living instrument, since its application must give constant material effect, through the case-law and in hitherto unconsidered situations, to the general rules. In this respect, it does not differ significantly from the majority of other international treaties. The interpretation of the Convention as a living instrument is subject to the limits set by the rules governing the interpretation of international treaties.

The legitimacy of an international court depends, inter alia, on the persuasive force of its decisions. The case examined here raises fundamental questions of interpretation and application of the Convention and of other rules of conventional or customary international law. The Court's decision establishing the interpretation of the Convention in the present case requires the greatest methodological vigilance. An interpretive decision in international law presupposes: (1) precise identification and formulation of the applicable rules of interpretation; (2) an account of the provisions to be interpreted and their context (within the meaning of the law of treaties); (3) wording of the conclusion which sets out with sufficient precision the legal rule derived from the international text as interpreted in this manner; and (4) the reasoning for the decision in question, regard being had to the rules of interpretation applied in the case. I regret that the majority has refused to follow such a methodology. In addition, the approach taken seems, in my opinion, to contravene the rules of international law concerning the interpretation and scope of treaties.

4. The paramount question which arises in the present case is the temporal scope of the Convention. In responding, it is first necessary to make a clear distinction between two concepts: the temporal scope of the Convention (in other words, the temporal import of the Convention) and the Court's jurisdiction ratione temporis. While the temporal scope of a treaty is a matter of substantive law, the extent of the jurisdiction ratione temporis of an international body is governed by the rules of jurisdiction. Furthermore, it should be pointed out that the temporal scope of the Convention varies according to the High Contracting Parties. In practice, under the rules of the law of treaties, the Convention enters into force with regard to a High Contracting Party on the date of its ratification and creates obligations as of that date.

The jurisdiction ratione temporis of an international court does not necessarily coincide with the temporal scope of the treaty which it is called upon to apply. Yet the wording of the reasoning in this judgment does not seem to take account of this scholarly distinction, which may have an important practical significance.

If the alleged violation of the Convention does not fall within the temporal scope of the Convention, the question of the Court's jurisdiction to find such a violation is devoid of purpose. In contrast, the fact that the alleged violation of the Convention falls within the temporal scope of the Convention does not automatically mean that the Court has jurisdiction to examine it. A legal rule defining the scope of the Court's jurisdiction may in fact restrict such jurisdiction in respect of certain violations of the international obligations deriving from the Convention. To illustrate this point, one might refer here to the situation of the States which had made a declaration recognising the competence of the European Commission of Human Rights to examine individual applications, under the legal regime applicable prior to 1 November 1998, that is, prior to the entry into force of Protocol No. 11 to the Convention, restructuring the control machinery established thereby. Such a declaration could recognise the competence of the Commission for matters arising after or based on facts occurring subsequent to the given declaration. Violations of the Convention committed between the date of its entry into force with regard to the State making the declaration and the date of that declaration fall within the temporal scope of application of the Convention but fall outside the scope of the Court's jurisdiction ratione temporis (see Article 6 of Protocol No. 11).

In examining any application alleging violations of human rights, before responding to the question of the Court's temporal jurisdiction, it is first necessary to verify whether the alleged facts fall within the temporal scope of the Convention. To do so, it is necessary to set out unequivocally the Convention rule applicable to the High Contracting Party and to define precisely its temporal scope.

5. One of the fundamental principles of international law is that of the non-retroactivity of treaties. This principle of customary international law has been codified in Article 28 of the Vienna Convention on the Law of Treaties, worded as follows:

«Article 28: Non-retroactivity of Treaties»

Unless a different intention appears from the treaty or is otherwise established, its provisions do not bind a party in relation to any act or fact which took place or any situation which ceased to exist before the date of the entry into force of the treaty with respect to that party.»

Where the temporal scope of an international treaty is determined, it is necessary firstly to verify whether the parties intended to accord it retroactive scope. Nothing in the text of the Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms and of its additional Protocols suggests that the High Contracting Parties had the intention of giving retroactive effect to the Convention. Nor, in my opinion, does such an intention on the part of the High Contracting Parties appear to derive from other elements of value in interpreting this treaty. On the contrary, it seems that the aims of the Convention were solely prospective: regard being had to Europe's painful past, the issue was that of preventing future violations of human rights.

The concepts of the retroactivity and non-retroactivity of legal rules raise particularly difficult questions, which have been examined both by legal theory and by international law scholarship. I am perfectly aware that it is not easy to define unequivocally the content of the principle of non-retroactivity of treaties. In particular, the characterisation of the events as representing a single situation or a number of different situations may frequently be open to discussion. In addition, the finding of a situation's continued (present) or discontinued (past) nature is often a matter of more or less subjective assessment. In those circumstances, the principle of the non-retroactivity of the Convention must be interpreted and applied with a certain flexibility, taking account of the specific nature and object of this international treaty. At the same time, in spite of the difficulties referred to, the principle of non-retroactivity in treaty law has a sufficiently precise normative content, making it possible, on the one hand, to rule in the instant case, and, on the other, to assess the relevance of the applicability criteria in respect of Article 2 of the Convention proposed by the majority.

It is clear that the Convention provisions do not bind a Party in relation to any act and facts which took place before the date of its entry into force with respect to that Party or any situation which ceased to exist on that date. The Convention, read in the light of the rules of interpretation of international treaties, allows for no exception to this rule. On the other hand, it may be applied to continuing situations which existed at the date of entry into force of the Convention in respect of the State concerned.

It should be added that while Article 32 § 2 of the Convention authorises the Court to rule on the scope of its own jurisdiction, it does not permit it to extend that jurisdiction beyond its scope as defined by the other Convention provisions. In ruling on the basis of Article 32 § 2, the Court is bound by all the other legal rules which define its jurisdiction.

6. The Court has explicitly acknowledged the principle of the non-retroactive nature of the Convention and applied it consistently for many years (see, for example, the decision in Kadiíis v. Latvia, No. 47634/99, 29 June 2000, and the judgment in Bleèiæ v. Croatia [GC], No. 59532/00, ECHR 2006-III, and the case-law cited in that judgment). As emphasised in the reasoning of the Bleèiæ judgment, «the Court, on account of its subsidiary role in safeguarding human rights, must be careful not to reach a result tantamount to compelling the domestic authorities to apply the Convention retroactively» (§ 90 in fine).

The judgment in the case of Šilih v. Slovenia ([GC], No. 71463/01, 9 April 2009) marked a significant departure from the case-law. The Court held in that judgment:

«161. ...the Court's temporal jurisdiction as regards compliance with the procedural obligation of Article 2 in respect of deaths that occur before the critical date is not open-ended.»

...

163. ...there must exist a genuine connection between the death and the entry into force of the Convention in respect of the respondent State for the procedural obligations imposed by Article 2 to come into effect.

Thus a significant proportion of the procedural steps required by this provision — which include not only an effective investigation into the death of the person concerned but also the institution of appropriate proceedings for the purpose of determining the cause of the death and holding those responsible to account... — will have been or ought to have been carried out after the critical date.

However, the Court would not exclude that in certain circumstances the connection could also be based on the need to ensure that the guarantees and the underlying values of the Convention are protected in a real and effective manner.»

Analysis of this judgment indicates that the State is under an obligation to investigate a death which occurred prior to the date of entry into force of the Convention in its regard: (1) where a significant proportion of the procedural steps were carried out after the «critical date» (2) where a significant proportion of the procedural steps ought to have been carried out after the «critical date» or (3) where it is necessary to ensure that the guarantees and the underlying values of the Convention are protected in a real and effective manner. The State in question may therefore, of its own motion, launch application of the Convention rule requiring that an effective investigation be conducted if it takes investigative measures into events which occurred prior to its ratification of the Convention. The new approach proposed in the Šilih judgment was then confirmed in numerous subsequent judgments.

I share the opinion of those who submit that this approach amounts to imposing retroactive obligations on the High Contracting Parties that they could not have foreseen at the date of ratification of the Convention. I also subscribe here to the highly critical views expressed by Judges Bratza and Türmen in their dissenting opinion joined to the Šilih judgment. The majority's reasoning in that case is not, in my opinion, substantiated by arguments which would confirm the intention of the High Contracting Parties to give retroactive effect to the Convention. It should also be noted in passing that the practical consequences of the criteria identified in the Šilih judgment vary from one State to another, depending on the date of ratification of the Convention, and are of particular import for those States which have recently ratified the Convention. In those circumstances, it would be desirable for the Court to agree to return to its initial interpretation of the principle of the non-retroactivity of the Convention.

7. As Judge Lorenzen quite rightly pointed out in his concurring opinion joined to the Šilih judgment, the criteria established in that judgement are not very clear. The term «genuine connection» between a death and the ratification of the Convention does not appear adequate and may be a source of confusion, in that its linguistic meaning does not reflect the content ascribed to it by the Court. At first sight, one might think that there is a connection between the ratification of a treaty and violations of human rights if that ratification represents a reaction in relation to the human rights violations committed in the past. Furthermore, while the Šilih judgment states that Article 2 of the Convention is applicable to a situation in which «the procedural steps required... ought to have been carried out after the critical date», it raises questions as to the nature of the (domestic? international?) legal rule from which this obligation to investigate should arise.

It is important to note that application of the criteria established in the Šilih case leads to the conclusion that the alleged violation of the Convention in the instant case falls within the temporal scope of this treaty. Firstly, it should be noted that Russia's ratification of the Convention was precisely a reaction against the massive violations of human rights committed under the communist regime, for example the massacre of Polish prisoners of war, since it was intended to prevent such violations in the future. The existence of a «genuine connection», in the ordinary meaning of these words, is hardly open to dispute. Secondly, under Russian domestic law and the rules of international law applicable in Russia, the Russian authorities were obliged to prosecute the perpetrators of the Polish prisoners of war. In those circumstances, given that the investigation carried out prior to Russia's ratification of the Convention was incomplete, a significant proportion of the procedural steps ought to have been carried out after the «critical date» (one of the criteria in the Šilih judgment). In addition, a significant proportion of the investigative measures were indeed carried out after the Convention's entry into force in respect of Russia (an alternative criterion from the Šilih judgment). Thirdly, given the gravity of the human rights violations committed, the «genuine connection» here is based, irrespective of the above considerations, on the need to ensure that the guarantees and the underlying values of the Convention are protected in a real and effective manner.

8. In the instant case, the majority has proposed amending the criteria established in the Šilih judgment by limiting the retroactive effect given to the Convention in that judgment. Firstly, they assert that the «genuine connection» between an event and the ratification of the Convention exists if the lapse of time between the two is relatively short. Secondly, they set the maximum period for this lapse of time at ten years. Thirdly, while they accept that the requirements of protection of the Convention values may require acceptance of a longer time-limit, they set the time-limit for retroactive application of the Convention at 4 November 1950. Such an interpretation of the Convention represents a fresh departure from the case-law and is does not find sufficient justification in the rules of international law, applicable in this case, on the interpretation of treaties.

9. There is no doubt that at the time when the massacre of the Polish prisoners was committed, sufficiently precise rules of international humanitarian law existed, which prohibited such acts and were binding on the Soviet Union. This massacre amounts to a war crime within the meaning of international law. Moreover, the rules of international law applicable to Russia imposed on it a duty to prosecute the perpetrators of that crime. In this respect, I share the opinion expressed by Judges Ziemele, De Gaetano, Laffranque and Keller in their dissenting opinion, which analyses these questions in detail.

I fully agree that the Convention must be interpreted in the light and in the context of international law as a whole and of international humanitarian law in particular. Such an interpretation does not, however, permit extension of the scope of the Convention as that has been defined by the Convention itself. The Convention does not impose an obligation to investigate or to punish violations of human rights, however serious they might be, which fall outside its temporal or territorial scope. An obligation to punish war crimes, such as those in issue here, may, in contrast, arise under other rules of international law. In any event, the Court does not have jurisdiction to rule on human rights violations which fall within the rules of international humanitarian law but do not fall within the scope of the Convention or the Protocols thereto.

It must be concluded from the arguments set out above that the massacre of the Polish prisoners of war in 1940 falls outside the Convention's temporal scope and that Article 2 of the Convention did not impose an obligation to carry out a criminal investigation into those events.

10. Under the principle of the non-retroactive nature of treaties, the Court has jurisdiction in this case only to examine the acts and omissions of the Russian authorities from the date on which the Convention entered into force in respect of Russia.

In accordance with Article 3 of the Convention, any action by the authorities of a High Contracting Party must comply with the prohibition on torture and inhuman or degrading treatment. This obligation protects, inter alia, the relatives of victims of various crimes, irrespective of whether or not the Convention imposes on obligation on the authorities to prosecute the perpetrators of the crimes. The relatives of deceased persons are particularly vulnerable to the actions and omissions of the authorities, which, in this context, are obliged to act with all the tact and sensitivity imposed in the circumstances.

The applicants considered that the actions and omissions of the Russian authorities after 1998 amounted to a violation of Article 3. The essence of their complaints lies in the latter's dismissive and disdainful attitude. The alleged facts go far beyond the usual consequences of the disappearance or unexplained death of a relative. The alleged violations, by their nature and gravity, are distinct from the complaint under Article 2 and should therefore be examined in detail, separately from the issue of that Article's admissibility, as indeed the Chamber did in its judgment of 16 April 2012.

The United Nations Human Rights Committee has developed an interesting case-law on the basis of Article 7 of the International Covenant on Civil and Political Rights, cited in the present Grand Chamber judgment. This case-law allows for full compliance with the principle of the non-retroactivity of treaties, and Chamber drew on it in examining the complaint under Article 3 of the Convention. On this point, I am in general agreement with the finding of the Chamber judgment.

It should be added here that, for many years, the applicants experienced a threefold trauma: the suffering caused by the loss of their relatives, the official organised lie and the punishment of any attempt to establish the truth. On the date of Russia's ratification of the Convention, the situation was that those applicants who knew that their relatives had been victims of a war crime were still seeking to obtain more specific information about their fate and the location of their tombs. As the Chamber pointed out, the applicants were refused access to documents from the investigation file or the proceedings on the ground of their foreign nationality. The military courts consistently avoided any mention of the victims' execution. In addition, as Judges Spielmann, Villiger and Nussberger pointed out in their dissenting opinion joined to the Chamber judgment, serious allegations of a criminal nature were made against the applicants' relatives. Those three judges were correct in stating that it is hard to disagree with the applicants' argument that such a finding by the Russian courts «appeared to suggest that there might have been good reasons for their relatives' execution, as if they had been common criminals deserving of capital punishment».

In those circumstances, regard being had to the authorities' conduct, taken together with the various facts of the case, there has been a violation of Article 3 of the Convention. In my opinion, the applicants' situation represents a flagrant example of suffering which has «a dimension and character distinct from the emotional distress which may be regarded as inevitably caused to the closest relatives of victims of a war crime».

This conclusion applies to all of the applicants in the instant case. On this last point, I do not share the opinion of the Chamber, which considered it necessary to distinguish between two categories of applicant. In my opinion, all the applicants have demonstrated that they had very close family ties to the victims of the massacre and that they were involved in the attempts to establish the truth regarding that event. In particular, the fact that certain of the applicants had never had personal contact with their fathers does not strike me as a relevant argument. On the contrary, this absence of any contact with one of one's parents usually gives rise to particularly deep suffering.

11. It should be noted that the instant case was referred to the Grand Chamber at the request of the applicants. While the Convention does not set out a prohibition of reformatio in peius, the situation is paradoxical, in that a remedy provided for by Article 43 of the Convention and used by the applicants with a view to ensuring protection of human rights has ultimately led to a Grand Chamber judgment which is much less favourable to them than the Chamber judgment.

1. We agree with the majority's finding that Article 38 has been violated. To our great regret, we are unable to follow the majority's opinion concerning the findings under Articles 2 and 3. The case is about an undeniable obligation to investigate and prosecute gross human rights and humanitarian law violations which under international law are not subject to statutory limitations. The mass killings of the Polish prisoners of war by the Soviet authorities are war crimes. It is evident that in this case the Court was called upon to identify the relationship between the Convention and one of the most important obligations in international law. We are therefore convinced that the Court should have either distinguished this case from previous cases on jurisdiction ratione temporis or applied the Šilih principles differently. In particular, this case would have been a perfect opportunity for applying the «humanitarian clause». What follows are the arguments in support of these two positions.

2. We concentrate our reasoning on the question of jurisdiction ratione temporis for the application of Article 2. Since, as we will argue below, it is our opinion that the Court should have assumed jurisdiction and found a violation of Article 2, there is no need to distinguish between different groups of victims (as the Chamber did concerning victim status under Article 3 of the Convention in regard to the suffering of the various family members — see §§ 153 and 154 of the Chamber judgment). In Article 2 cases, the Court recognises not only surviving parents, spouses, children and siblings as victims, but also uncles and aunts, grandchildren and in-laws (see, for example, Isayeva v. Russia, No. 57950/00, § 201, 24 February 2005, and Estamirov and Others v. Russia, No. 60272/00, § 131, 12 October 2006).

I. Difference between Šilih and Janowiec

4. The case at hand is hardly comparable to the situation in Šilih v. Slovenia ([GC], No. 71463/01, 9 April 2009). Šilih concerned a death resulting from medical malpractice, whereas Janowiec deals with the massacre of more than twenty-one thousand Polish prisoners of war.

II. Applying the Šilih principles to Janowiec

6. Even if one based one's reasoning on the principles established in the Šilih judgment, the case at hand offers ample possibility to acknowledge the Court's jurisdiction ratione temporis in the specific circumstances of the case.

7. We could agree with the majority's opinion that the Šilih principles need some clarification (see paragraphs 140 — 41 of the judgment). In a situation in which the death in question occurred before the critical date, the Court's jurisdiction is limited to the period after that date for the procedural obligations stemming from Article 2 of the Convention (first principle). In order to establish the Court's jurisdiction ratione temporis, the Court requires a «genuine connection» between the death and the entry into force of the Convention in respect of the State concerned (second principle). If there is no genuine connection, the Court can exceptionally assume jurisdiction based on the need to ensure that the guarantees and the underlying values of the Convention are applied and upheld in a real and effective manner (third principle, the so-called humanitarian clause). We disagree, however, with some aspects of the clarification and the concrete application of those principles to the case at hand, where the majority's finding overlooked vital factual and legal elements.

a. The first Šilih principle: procedural acts and omissions after the crucial date

8. Regarding the first principle, the majority defines «procedural acts» in a narrow way, that is, in the sense of «acts undertaken in the framework of criminal, civil or disciplinary proceedings which are capable of leading to the identification and punishment of those responsible or to an award of compensation», and excludes «other types of inquiries that may be carried out for other purposes, such as establishing a historical truth» (paragraphs 143 et seq.).

9. This distinction is problematic for two reasons. First, the two types of proceedings might very often go hand in hand, and it would be difficult in practice to separate one from the other. Sometimes, one procedural step is a precondition for another. Second, in international law there is a clear trend towards recognising a right to the truth in cases of gross human rights violations (see Human Rights Committee, Mariam, Philippe, Auguste and Thomas Sankara v. Burkina-Faso, Comm. 1159/2003, § 12.2, and Human Rights Committee, Schedko and Bondarenko v. Belarus, Comm. 886/1999, § 10.2; see also the 8th recital of the preamble and Article 24 (2) of the Convention for the Protection of All Persons from Enforced Disappearance, New York, 20 December 2006, in force since 23 December 2010, 40 States Parties). The Court has also recognised such a right via its jurisprudence (see the Chamber's judgment in this case, § 163; see also El Masri v. «the former Yugoslav Republic of Macedonia» [GC], No. 39630/09, § 191, ECHR 2012; Varnava and Others v. Turkey [GC], Nos. 16064/90, 16065/90, 16066/90, 16068/90, 16069/90, 16070/90, 16071/90, 16072/90 and 16073/90, §§ 200 — 02, 10 January 2008; and Association «21 December 1989» and Others v. Romania, Nos. 33810/07 and 18817/08, § 144, 24 May 2011).

10. Under Articles 2 and 3 of the Convention, the Court requires a thorough and effective investigation whenever an individual is killed or is presumed to have been killed by State agents (Article 2, see Al-Skeini and Others v. the United Kingdom [GC], No. 55721/07, §§ 163 and 166 — 67, ECHR 2011, and Bazorkina v. Russia, No. 69481/01, §§ 117 — 19, 27 July 2006; see also Isayeva v. Russia, No. 57950/00, 24 February 2005; Isayeva and Others v. Russia, Nos. 57947/00, 57948/00 and 57949/00, 24 February 2005; and Khashiyev and Akayeva v. Russia, Nos. 57942/00 and 57945/00, 24 February 2005), or whenever an arguable claim of a violation of Article 3 is raised (see El Masri, cited above, § 182). For example, in El Masri, the Grand Chamber found that «where an individual raises an arguable claim that he has suffered treatment infringing Article 3 at the hands of the police or other similar agents of the State, that provision, read in conjunction with [Article 1 ECHR], requires by implication that there should be an effective official investigation... capable of leading to the identification and punishment of those responsible» (§ 182). As regards Article 2, the Court has stated that «the investigation must be effective in the sense that it is capable of leading to a determination of whether the force used was or was not justified in the circumstances and to the identification and punishment of those responsible. This is not an obligation of result, but of means. The authorities must take the reasonable steps available to them to secure the evidence concerning the incident...» (see Al-Skeini and Others, cited above, § 166). In disappearance cases the Court emphasises that «the procedural obligation will, potentially, persist as long as the fate of the person is unaccounted for; the ongoing failure to provide the requisite investigation will be regarded as a continuing violation. This is even so where death may, eventually, be presumed and even if this death had occurred prior to the ratification of the Convention by the respondent state» (see Tashukhadzhiyev v. Russia, No. 33251/04, § 76, 25 October 2011).

11. In determining whether the procedural obligation to investigate the killings of Polish prisoners of war falls within the ratione temporis jurisdiction of the Court, the majority refers to the relevant principles as recently clarified in three main judgments: Varnava v. Turkey (cited above), Šilih v. Slovenia (cited above) and Bleèiæ v. Croatia ([GC], No. 59532/00, ECHR 2006-III) (see paragraphs 128 — 31). It should be pointed out that in Varnava the Court dealt with a particular situation of continuing human rights violations in respect of which Turkey had not elucidated the facts. The Court, while referring to its previous case-law, took into consideration the specificities of the case concerned. In fact, it refuted the Government's reliance on Bleèiæ and its argument «that complaints concerning such investigations, or lack of them, fell foul of the principle that procedures aimed at redressing violations do not affect the lack of temporal jurisdiction for facts occurring beforehand» (§ 136). The Court held as follows: «This argument fails since the procedural obligation to investigate under Article 2 is not a procedure of redress within the meaning of Article 35 § 1. The lack of an effective investigation itself is the heart of the alleged violation. It has its own distinct scope of application which can operate independently from the substantive limb of Article 2, which is concerned with State responsibility for any unlawful death or life-threatening disappearance, as shown by the numerous cases decided by the Court where a procedural violation has been found in the absence of any finding that State agents were responsible for the use of lethal force (see, amongst many examples, Finucane v. the United Kingdom, No. 29178/95, ECHR 2003-VIII)» (§ 136). The Court was very clear in stating that the character of the right claimed has a bearing on its jurisdiction. The Court said that «the continuing nature» of the violations involved «has implications for the ratione temporis jurisdiction of the Court» (§ 139). It is our submission that the Court, while having a standard procedure for assessing its ratione temporis jurisdiction, which is clearly summed up in the Bleèiæ judgment (concerning loss of property as an instantaneous act), must also respond to the nature of the right invoked.

12. Finally, it is recalled that the discovery of new material after the critical date may give rise to a fresh obligation to investigate. We fully subscribe to these principles, which are well established in the Court's case-law.

13. Unfortunately these very same principles have been wrongly applied to the facts of the case in hand (see paragraphs 142 — 44 of the majority judgment).

Procedural shortcomings

14. Turning to the facts of the case, the Court holds tersely that it is «impossible, on the basis of the information available in the case file and in the parties' submission, to identify any real investigative steps after 5 May 1998» (paragraph 159). With this, it is our opinion that the majority not only overlooks the fact that proceedings continued until the decision of 2004 (paragraph 45), which was confirmed in 2009 (paragraph 60), but also fails to give sufficient importance to the significant shortcomings in the investigation of the deaths, to the apparent contradictions between the various proceedings and to the partially arbitrary attitude of the Russian authorities.

15. In 2004, the domestic proceedings resulted in the classification of thirty-six volumes of the relevant files as «top secret»; an additional eight volumes were classified as «for internal use only» (paragraph 45). Judges Spielmann, Villiger and Nußberger rightly found it to be «inconsistent, and hence shocking» that «what was initially a transparent investigation ended in total secrecy» (Chamber judgment, joint partly dissenting opinion of Judges Spielmann, Villiger and Nußberger , § 8). Furthermore, a copy of the decision of the Chief Military Prosecutor's Office of 21 September 2004, in which it decided to discontinue criminal investigation No. 159 into the origin of the mass graves in Kharkov, was refused to the Court by the Russian Government. The decision's secret classification was given as justification for this refusal (paragraphs 45 et seq. of the judgment). Attempts to achieve the declassification of the decision were unsuccessful (paragraphs 61 et seq.).

16. The lack of transparency regarding the application for declassification of the decision represents just one of the shortcomings of the domestic proceedings. Further shortcomings regarding the complaint under Article 2 include the failure of the Russian authorities to account for the difference between the number of individuals actually killed and those they considered to have «perished», as well as the lack of transparency regarding the refusal to grant the applicants the status of injured parties. In addition, the declaration by the Russian military courts that the relatives of the applicants were «missing persons» is illogical considering that Russian prosecutors had previously confirmed the execution of those individuals (paragraph 122). Furthermore, the domestic authorities failed to undertake an investigation «geared towards identifying the perpetrators and bringing them to justice», despite the fact that at least two of the implicated functionaries were alive in the 1990s (paragraph 119). Lastly, the Russian authorities argued that the domestic proceedings could not be conducted to the standards of the law of criminal procedure because they had been conducted «for political reasons, as a goodwill gesture to the Polish authorities» (paragraphs 109 and 111). Such an «exemption» of the proceedings from the procedural requirements of Article 2 is arbitrary and untenable. Further evidence of the generally uncooperative attitude of the Russian authorities can be found in the arbitrary denial of rehabilitation of the relatives of the applicants (paragraphs 86 et seq.). These shortcomings render the domestic procedure insufficient as regards the requirements of Article 2 of the Convention.

Isolated violation of Article 38

17. In this context, it is important to note that, as far as we could make out, this is the first time in the Court's history that an isolated violation of Article 38 has been found. So far, all of the cases in which the Court found that a State had failed to comply with the obligations under Article 38 also concerned another Convention right (mostly Article 2 or 3) which the Court found to have been violated. On the one hand, the present judgment emphasises the autonomous character of the obligation to cooperate. On the other, it raises certain suspicions about the finding concerning Articles 2 and 3. In other instances, where a State's failure to submit information to the Court resulted in a finding of a breach of Article 38, the Court associated that failure with «the drawing of inferences as to the well-foundedness of the applicant's allegations» regarding the other Articles invoked (see Timurtaº v. Turkey, No. 23531/94, §§ 66 and 70, ECHR 2000-VI, and Bitiyeva and X v. Russia, Nos. 57953/00 and 37392/03, § 122, 21 June 2007).

Discovery of new material

18. Finally, the majority states that the discovery of new material after the critical date may give rise to a fresh obligation to investigate, but — where the triggering event lies outside of the Court's temporal jurisdiction — only if either the «genuine connection» test or the «Convention values» test is met (paragraph 144). This connection between the triggering of a fresh obligation to investigate and the Šilih principles is not as straightforward as the judgment makes it seem. For example, in Stanimiroviæ v. Serbia (No. 26088/06, 18 October 2011) the emergence of significant new evidence seems alternative, and not cumulative, to these principles (§§ 28 et seq.). The same is true for Mrdenoviæ v. Croatia ((dec.), No. 62726/10, 5 June 2012).

19. In this context, it is necessary to mention the events between 1998 and 2004 (paragraph 121), and in particular the discovery of «the Ukrainian list» in 2002 (paragraph 113). Furthermore, 2010 was a decisive year in the proceedings, and this for two reasons: first, the disclosure of essential historical documents on the website of the Russian State Archives Service on 28 April 2010 manifested a change in the Russian authorities' attitude which gave some hope to the applicants (paragraph 24); second, we consider the fact that the Russian Duma adopted a statement on the Katyn tragedy on 26 November 2010, that is, more than twelve years after the crucial date, as significant. It is unusual for a national parliament to acknowledge responsibility for gross human rights violations. The change in the attitude of Russia is a vital step in the process of coming to terms with the past. The Duma recognised not only «that the mass extermination of Polish citizens on USSR territory during the Second World War had been an arbitrary act by the totalitarian State...» and «that the Katyn crime was carried out on the direct orders of Stalin and other Soviet leaders...», but emphasised that work for the establishment of the facts «must be carried on.» We consider the Duma's statement as a clear political signal of a new approach by the Russian government, an approach desiring that all the circumstances of the tragedy be uncovered.

b. The second Šilih principle: the «genuine connection» test

20. As to the «genuine connection» between the triggering event and the entry into force of the Convention in respect of the respondent State, the majority's finding emphasises the time element and, by referring to classical disappearance cases, repeats that the period concerned should not exceed ten years (paragraph 146). In exceptional circumstances, the majority's finding allows an extension of the time-limit further into the past, but only «on condition that the requirements of the „Convention values“ test have been met» (ibid.).

21. We do not agree with this interpretation of the «genuine connection» test. The exceptional circumstances allowing the extension of the time-limit must be interpreted separately from the third Šilih principle. Otherwise, the two conditions would merge together and would not have independent meaning. Furthermore, such an interpretation is clearly incompatible with international law in the case of war crimes, and the Court, in its interpretation of the Convention, must respect international law. For example, in the travaux préparatoires to the Convention, in 1950, the Committee of Experts instructed to draw up a draft Convention of collective guarantee of human rights and fundamental freedoms made it clear that, in accordance with international law on State responsibility, «[the] jurisprudence of a European Court will never... introduce any new element or one contrary to existing international law.» <*> The history of the Convention thus shows that it was not designed to function in isolation, but was instead intended to harmonise with international law. This principle is well established in the Court's jurisprudence: «In the Court's view, the principles underlying the Convention cannot be interpreted and applied in a vacuum. Mindful of the Convention's special character as a human rights treaty, it must also take into account any relevant rules of international law when deciding on disputes concerning its jurisdiction pursuant to Article 49 of the Convention (art. 49)» (see Loizidou v. Turkey (merits), 18 December 1996, Reports of Judgments and Decisions 1996-VI). In Nada v Switzerland ([GC], No. 10593/08, ECHR 2012), the Court elaborated this further by saying: «Moreover, the Court reiterates that the Convention cannot be interpreted in a vacuum but must be interpreted in harmony with the general principles of international law. Account should be taken, as indicated in Article 31 § 3 (c) of the 1969 Vienna Convention on the Law of Treaties, of „any relevant rules of international law applicable in the relations between the parties“, and in particular the rules concerning the international protection of human rights...» (§ 169).

---

<*> Commentary to Article 39 (43) (new) in the Collected Edition of the «Travaux Préparatoires » of the European Convention of Human Rights, 8 volumes, The Hague 1975 — 1985, vol. IV, at 44.

22. There is no doubt that the Katyn massacre must be qualified as a war crime (see § 140 of the Chamber judgment, and § 6 of the joint partly dissenting opinion of Judges Spielmann, Villiger and Nußberger in the Chamber judgment). <*> The Court has recently pointed out that «[b]y May 1944 war crimes were defined as acts contrary to the laws and customs of war and that international law had defined the basic principles underlying, and an extensive range of acts constituting, those crimes. States were at least permitted (if not required) to take steps to punish individuals for such crimes, including on the basis of command responsibility. Consequently, during and after the Second World War, international and national tribunals prosecuted soldiers for war crimes committed during the Second World War» (see Kononov v. Latvia [GC], No. 36376/04, § 213, ECHR 2010). This statement by the Court reflects the relevant state of international law already in the 1940s. Since then, the obligation to investigate and prosecute serious violations of international humanitarian law has gained in prominence and detail. The majority view correctly refers to the Convention on the Non-Applicability of Statutory Limitations to War Crimes and Crimes Against Humanity (paragraph 151). Article IV spells out the obligation concerned as well as the principle that statutory limitations do not apply in relation to the obligation to prosecute those responsible.

---

<*> See also Schabas, William E., «Victor's Justice: Selecting „Situations“ at the International Criminal Court», 43 John Marshall Law Review 535, at 536.

23. Also regarding statutory limitations for proceedings concerning war crimes, it is relevant to recall Article 7 § 2 of the Convention. It has been a long-established understanding of the Court based on the travaux préparatoires to the Convention that «the purpose of the second paragraph of Article 7 was to specify that Article 7 did not affect laws which, in the wholly exceptional circumstances at the end of the Second World War, were passed in order to punish, inter alia, war crimes so that Article 7 does not in any way aim to pass legal or moral judgment on those laws (see X. v. Belgium, No. 268/57, Commission decision of 20 July 1957, Yearbook 1, p. 241). The Court further notes that the definition of war crimes included in Article 6 (b) of the IMT Nuremberg Charter was found to be declaratory of international laws and customs of war as understood in 1939...» (see Kononov, cited above, § 186). In other words, the Convention does not prevent laws aimed at punishing war crimes. As noted in the previous paragraph, it also accepts that such an obligation exists under international law. In its decision in the case Kolk and Kislyiy v. Estonia the Court noted that no statutory limitation applies to crimes against humanity, irrespective of the date on which they were committed (see Kolk and Kislyiy v. Estonia (dec.), Nos. 23052/04 and 24018/04, ECHR 2006-I).

24. We would point out that, while the applicants have an undeniable interest in the elucidation of the fate of their family members, it is equally clear that the obligation to investigate and prosecute those responsible for grave human rights and serious humanitarian law violations serves fundamental public interests by allowing a nation to learn from its history and by combating impunity. It has been recognised in a series of international instruments that «there can be no just and lasting reconciliation unless the need for justice is effectively satisfied» and «that national and international measures must be taken for that purpose with a view to securing jointly, in the interests of the victims of violations, observance of the right to know and, by implication, the right to the truth, the right to justice and the right to reparation, without which there can be no effective remedy against the pernicious effects of impunity» (see the Updated Set of principles for the protection and promotion of human rights through action to combat impunity, UN Doc. E/CN.4/2005/102/Add.1). The right to the truth is «a vital safeguard against the recurrence of violations» and protects the collective memory of the affected people, which is a part of its heritage (ibid.).

25. The argument of the Russian Government (paragraph 110) that there existed no binding international humanitarian law on the definition of responsibility for war crimes and crimes against humanity is untenable. At the time, customary international law — as codified by the Hague Convention IV of 1907 and the Geneva Convention of 1929 -, which required in no uncertain terms the humane treatment of prisoners of war, applied to all States concerned.

26. While Russia existed under a different political regime in 1907, it was this very State that had initiated the conferences which resulted in the adoption of the Hague laws: Nicholas II, the Tsar of Russia, had convened the International Peace Conference at the Hague in 1899, which — in a second meeting in 1907 — led to the adoption of the Hague Convention IV. <*> The Russian Empire was one of the original signatories of the Hague Convention and ratified it on 27 November 1909. There is also considerable evidence which speaks in favour of the thesis that the Russian Federation continues the legal personality of the former USSR, having inherited obligations entered into under the Soviet regime. <**> In the case of Ilaºcu and Others v. Moldova and Russia the Court too noted at the outset that the Russian Federation is the successor State to the USSR under international law (see Ilaºcu and Others v. Moldova and Russia, No. 48787/99, § 378, ECHR 2004-VII). There is no question under international law that, despite the changes of government, Russia has always existed as the same State.

---

<*> Preamble of the Final Act of the International Peace Conference, The Hague, 29 July 1899, and Final Act of the Second Peace Conference, The Hague, 18 October 1907.

<**> See Hamant Hèléne , Démembrement de l'URSS et problèmes de succession d'Etats, Editions Bruylant, 2007, 128. Support for this argument can be found in the recognition by the USSR, in 1955, of the obligations under the Hague Convention as incurred by Tsarist Russia (Soviet note to the Netherlands, cited in Baldwin, Gordon B., «A New Look at the Law of War: Limited War and Field Manual 27-10», 4 Military Law Review 10 (1959), 1-38, 10).

27. However, even according to the rules of State succession, the argument must be made that the USSR was bound by the international obligations of Tsarist Russia. Under public international law, a solid body of literature and practice speaks for an exemption of State obligations under human rights treaties from the tabula rasa of treaty obligations on a new State: these obligations do not end with the ratifying State, but are transferred to its successor State(s). <1> For example, the Human Rights Committee considers that «once the people are accorded the protection of the rights under the Covenant, such protection devolves with territory and continues to belong to them, notwithstanding change in Government of the State party, including... State succession.» <2> Moreover, it must be noted that, in 1954, the USSR ratified the Geneva Conventions of 1949. <3> At the Nuremberg trial, the Soviet prosecutor attempted to charge leading Nazis with the Katyn massacre, thereby showing that Russia considered the prohibition of war crimes such as those concerned here to be a binding principle of international law (see § 140 of the Chamber judgment). Both according to the rules of State continuity and those of State succession, and plainly in view of the applicable rules of customary law, the Government's submission that they are not bound by the international humanitarian law on war crimes thus violates the principle of venire contra factum proprium. In light of the above, we must conclusively find that the massacre of the Polish prisoners of war in 1940 constituted a violation of the prohibition of war crimes and crimes against humanity. Under customary international humanitarian law, States have an obligation «to investigate war crimes allegedly committed by their nationals or armed forces, or on their territory, and, if appropriate, prosecute the suspects.» <4> There is no time-limit on this obligation, for war crimes and crimes against humanity are imprescriptible. <5>

---

<1> Kamminga Menno T., «State Succession in Respect of Human Rights Treaties», 7 European Journal of International Law 4 (1996) 469 — 484, 472 et seq., Pocar Fausto, «Some Remarks On the Continuity of Human Rights and International Humanitarian Law Treaties,» in: Cannizzaro Enzo, The Law of Treaties Beyond the Vienna Convention, Oxford University Press: Oxford 2011, 279, 292 et seq.

<2> Human Rights Committee, General Comment 26 (61) on the Continuity of Obligations, CCPR/C/21/Rev.1/Add.8/Rev.1, 8 December 1997, para. 4.

<3> Table of Ratifications of the Convention (I) for the Amelioration of the Condition of the Wounded and Sick in Armed Forces in the Field. Geneva, 12 August 1949, available at: http://www.icrc.org/applic/ihl/ihl.nsf/States.xsp?xp_viewStates=XPages_NORMStatesParties&xp_treatySelected=365, accessed 26 August 2013.

<4> Henckaerts Jean-Marie/Doswald-Beck Louise, Customary International Humanitarian Law, Volume I: Rules, Cambridge University Press: Cambridge 2005, Rule 158, 607; First Geneva Convention (Convention (I) for the Amelioration of the Condition of the Wounded and Sick in Armed Forces in the Field, Geneva, 12 August 1949, 195 States Parties, in force since 21 October 1950), Art. 49; Second Geneva Convention (Convention (II) for the Amelioration of the Condition of Wounded, Sick and Shipwrecked Members of Armed Forces at Sea. Geneva, 12 August 1949, 195 States Parties, in force since 21 October 1950), Art. 50; Third Geneva Convention (Convention (III) relative to the Treatment of Prisoners of War. Geneva, 12 August 1949, 195 States Parties, in force since 21 October 1950), Art. 129; Fourth Geneva Convention (Convention (IV) relative to the Protection of Civilian Persons in Time of War. Geneva, 12 August 1949, 195 States Parties, in force since 21 October 1950), Art. 146; UN General Assembly Resolutions 2583 (XXIV) of 15 December 1969 and 2712 (XXV) of 15 December 1970; UN Principles of international co-operation in the detection, arrest, extradition and punishment of persons guilty of war crimes and crimes against humanity, adopted by General Assembly Resolution 3074 (XXVIII) of 3 December 1973.

<5> Compare the Convention on the Non-Applicability of Statutory Limitations to War Crimes and Crimes Against Humanity of 26 November 1968, 754 UNTS 73, in force since 11 November 1970, 54 States Parties.

28. Finally, paragraph 148 of the judgment must be read with some caution: We agree that in principle both of the criteria mentioned therein must be fulfilled, that is, only a short time should have passed between the death and the entry into force of the Convention for the State concerned, and the major part of the investigation must have been carried out or ought to have been carried out after the entry into force. However, in a situation such as that in the case at hand, where the national authorities denied any connection to or responsibility for the Katyn crimes for over forty years, the mere counting of years leads to an absurd result. In particular, the period of deadlock, in which any procedural steps were completely blocked and the victims did not have the slightest hope of making any progress in finding out who was responsible for the death of their relatives, should not be held against the applicants.

29. The above is sufficient for us to conclude that the Court should have accepted its jurisdiction ratione temporis on the basis of the first two Šilih principles in this case. However, even if one were to deny the existence of the «genuine connection», we are of the view that this case was perfectly suited for the application of the so-called «humanitarian clause».

c. The third Šilih principle: the «humanitarian clause»

30. According to the third Šilih principle, a connection might not be qualified as «genuine», but may nonetheless be sufficient to establish the Court's jurisdiction if «it is needed to ensure that the guarantees and the underlying values of the Convention are protected in a real and effective way» (paragraph 141 of the judgment).

31. We agree with the circumscription of the «underlying values of the Convention» as applied by the Chamber judgment (§ 119) and repeated by the majority (paragraph 150). The «humanitarian clause» allows the Court to acknowledge its jurisdiction in cases of gross human rights violations of a larger dimension than those resulting from ordinary criminal offences, that is, those events falling under the definitions of war crimes, genocide or crimes against humanity contained in the relevant international instruments.

32. However, the Court does not apply the humanitarian clause, arguing that it «cannot be applied to events which occurred prior to the adoption of the Convention, on 4 November 1950» (paragraph 151). This stand is most problematic for several reasons.

33. First, if the crucial sentence in paragraph 151 of the judgment means what it says, the majority should have stopped the examination at that very point. In other words, the examination of the events after the ratification of the Convention by the respondent State in paragraphs 158 and 159 is superfluous if not contradictory. Second, this interpretation of the «humanitarian clause» closes the Court's door to victims of any gross human rights violation that occurred prior to the existence of the Convention, although it is clearly accepted today that the States concerned carry a continuing procedural obligation to establish the facts, to find the perpetrators and to punish them. Third, the majority's position contradicts a principle well established in the Court's case-law, namely that the Convention shall not be interpreted in splendid isolation, but is to be interpreted taking into account the relevant international law (see Nada, cited above, § 169; Al-Adsani v. the United Kingdom [GC], No. 35763/97, § 55, ECHR 2001-XI; and Al-Jedda v. the United Kingdom [GC], No. 27021/08, §§ 76 and 105, ECHR 2011). In paragraph 151, the Court creates an artificial distinction between the relevant international law and the Convention, finding that the «Convention values» clause is inapplicable to events occurring before the adoption of the Convention in 1950. This distinction was not made in the previous case-law, which had not given the Court the opportunity to consider a case potentially falling under the «Convention values» clause (paragraph 149). Lastly, it must be noted that the killings committed in 1940 were, also at the time of their commission, in violation of the authorities' obligations under customary international law.

34. We thus agree that «the gravity and magnitude of the war crimes committed in 1940 in Katyñ , Kharkov and Tver, coupled with the attitude of the Russian authorities after the entry into force of the Convention, warrant application of the special-circumstances clause in the last sentence of paragraph 163 [of the Šilih judgment]» (Chamber judgment, joint partly dissenting opinion of Judges Spielmann, Villiger and Nußberger , § 4). According to Article 32 § 2 of the Convention (see paragraph 3 above), the Court has the competence to define its own jurisdiction. With this judgment, the Court has missed an opportunity to fulfil this very task and thereby uphold the «Convention values» clause in the Šilih principles. In doing so, it has deprived that clause of its humanitarian effect in the case at hand and potentially weakened its effect in the event of its future application. This approach is untenable if the Convention system is to fulfil the role for which it was intended: to provide a Court that would act as a «conscience» for Europe. <*>

---

<*> Statement of Lynn Ungoed-Thomas (United Kingdom) at the first session of the Consultative Assembly of the Council of Europe, Strasbourg, in: Collected Edition of the «Travaux Préparatoires » of the ECHR, Volume II, p. 174.

36. We express our profound disagreement and dissatisfaction with the findings of the majority in this case, a case of most hideous human rights violations, which turn the applicants' long history of justice delayed into a permanent case of justice denied.

---