Постановление ЕСПЧ от 27.11.2012
Актуально на 03.11.2026.
Как цитировать: Постановление ЕСПЧ от 27.11.2012. 41461/10. 27.11.2012. https://bukva.ai/docs/postanovlenie-4146110
«Дело „Дирдизов (Dirdizov) против Российской Федерации“ (жалоба № 41461/10) [рус., англ.]»
с английского] <*>
ЕВРОПЕЙСКИЙ СУД ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА
ДЕЛО «ДИРДИЗОВ (DIRDIZOV) ПРОТИВ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ» (Жалоба № 41461/10)
ПОСТАНОВЛЕНИЕ
(Страсбург, 27 ноября 2012 года)
<*> Перевод с английского О.Л. Ветровой.
По делу «Дирдизов против Российской Федерации» Европейский суд по правам человека (Первая секция), заседая Палатой в составе:
Изабель Берро-Лефевр, Председателя Палаты,
Мирьяны Лазаровой Трайковской,
а также при участии Серена Нильсена, Секретаря Секции Суда,
заседая за закрытыми дверями 6 ноября 2012 г.,
ПРОЦЕДУРА
1. Дело было инициировано жалобой № 41461/10, поданной против Российской Федерации в Европейский суд по правам человека (далее — Европейский суд) в соответствии со статьей 34 Конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее — Конвенция) гражданином Российской Федерации Фаритом Фатыховичем Дирдизовым (далее — заявитель) 20 июля 2010 г.
2. Власти Российской Федерации были представлены Уполномоченным Российской Федерации при Европейском суде по правам человека Г.О. Матюшкиным.
3. Заявитель, в частности, утверждал, что не пользовался адекватной медицинской помощью при содержании под стражей, что он не располагал эффективными средствами для обжалования нарушения его права на надлежащие медицинские услуги и что его предварительное заключение было чрезмерно длительным.
4. 6 апреля 2011 г. Европейский суд коммуницировал жалобу властям Российской Федерации. В соответствии с пунктом 1 статьи 29 Конвенции Европейский суд решил рассмотреть данную жалобу одновременно по вопросу приемлемости и по существу. По ходатайству заявителя Европейский суд решил применить правило 41 Регламента Суда и рассмотреть жалобу в приоритетном порядке.
ФАКТЫ
I. Обстоятельства дела
5. Заявитель родился в 1971 году и проживал до задержания в городе Нурлат Республики Татарстан.
A. Уголовное дело против заявителя
6. 7 октября 2008 г. против заявителя было возбуждено уголовное дело по подозрению в покушении на убийство. Сторона обвинения полагала, что во время имущественного спора заявитель выстрелил в М. пять раз. Через два дня следователь Чистопольского районного <*> следственного отдела объявил заявителя в розыск, поскольку он предположительно покинул место постоянного проживания и стал скрываться.
<*> В литературе именуется межрайонным (прим. переводчика).
7. 28 декабря 2008 г. заявитель был задержан, и ему было предъявлено обвинение. В дополнение к обвинению в покушении на убийство заявитель был обвинен в хищении при отягчающих вину обстоятельствах. В тот же день следователь милиции ходатайствовал перед Чистопольским городским судом (Республика Татарстан) о заключении его под стражу. Следователь указал, что заявитель обвиняется в особо тяжком преступлении, что он может продолжить заниматься преступной деятельностью и может скрыться, так как он уже скрывался и был объявлен в розыск.
8. 29 декабря 2008 г. городской суд удовлетворил ходатайство, согласившись с доводами следователя. В краткой форме городской суд отметил, что тяжесть обвинений и вероятность того, что заявитель скроется или продолжит заниматься преступной деятельностью, а также окажет влияние на свидетелей, оправдывают его заключение под стражу. Доводы заявителя о том, что он не скрывался от следствия, не получал вызовов или уведомлений от следственных органов, хотя не покидал место постоянного проживания, и что он серьезно болен, были отклонены как необоснованные.
9. Постановление о заключении под стражу было оставлено без изменения после рассмотрения жалобы Верховным судом Республики Татарстан 30 января 2009 г. Суд кассационной инстанции не усмотрел оснований для того, чтобы ставить под сомнение выводы городского суда.
10. В неустановленную дату прокуратура изменила обвинения, дополнительно вменив заявителю несколько эпизодов хищения и покушения на хищение и незаконное хранение огнестрельного оружия.
11. Срок содержания заявителя под стражей несколько раз продлевался. В частности, 25 февраля 2009 г. городской суд, отметив, что заявитель обвиняется в совершении тяжких преступлений и может скрыться, продлил срок его содержания под стражей до 28 марта 2009 года. 25 марта 2009 г. суд с аналогичной мотивировкой продлил срок содержания заявителя под стражей до 28 мая 2009 г. Срок был вновь продлен 26 мая 2009 г., когда городской суд сослался на тяжесть обвинений и угрозу того, что заявитель скроется и окажет влияние на свидетелей, которые давали показания против него. Последнее постановление о содержании под стражей, идентичное трем предыдущим, было вынесено 9 июня 2009 г.
12. 26 июня 2009 г. дело заявителя было передано в Нурлатский районный суд. Однако через две недели районный суд возвратил уголовное дело следственным органам для устранения некоторых недостатков в обвинительном заключении. Решение районного суда было отменено после обжалования, и дело было возвращено в районный суд для рассмотрения по существу.
13. 19 ноября 2009 г. Нурлатский городской <*> суд признал заявителя виновным в незаконном хранении огнестрельного оружия и нескольких эпизодах покушения на хищение и оправдал его по остальным обвинениям. Заявитель был приговорен к трем годам и двум месяцам лишения свободы. Этот приговор был отменен после рассмотрения жалобы Верховным судом Республики Татарстан 19 марта 2010 г., и дело было направлено на новое рассмотрение. В то же время Верховный суд, без указания мотивов, оставил заявителя под стражей до 19 мая 2010 г.
<*> Вероятно, имеется в виду Нурлатский районный суд (прим. переводчика).
14. 28 апреля 2010 г. заявитель просил Нурлатский районный суд освободить его под собственную гарантию, утверждая, что его состояние здоровья, в частности, тот факт, что у него болезнь Бехтерева и он не может получать в изоляторе необходимую медицинскую помощь, требует его освобождения.
15. В тот же день районный суд отклонил ходатайство об освобождении и продлил срок содержания заявителя под стражей до 19 августа 2010 г., решив, что он правомерно заключен под стражу с учетом тяжести обвинений против него, сведений о его личности и того факта, что он был объявлен в розыск во время предварительного следствия. Районный суд также отметил, что, хотя в силу российского законодательства заболевание заявителя могло бы обусловить его освобождение после осуждения, национальное законодательство не предусматривает возможности освобождения заключенного по состоянию здоровья во время следствия или судебного разбирательства. Тем же постановлением суд назначил первое слушание на 7 мая 2010 г.
16. 22 июня 2010 г. Верховный суд Республики Татарстан оставил без изменения Постановление от 28 апреля 2010 г., поддержав мотивировку районного суда.
17. Во время судебного заседания 29 июня 2010 г. заявитель, который был доставлен в суд на носилках, жаловался районному суду на сильную боль в спине и на то, что он не может подняться с носилок и принять участие в слушании. Заявитель просил суд приостановить производство по делу и освободить его по состоянию здоровья. Прокурор поддержал ходатайство о приостановлении, но просил районный суд продлить срок содержания заявителя под стражей. Районный суд согласился с тем, что состояние здоровья заявителя препятствует его участию в судебном разбирательстве, приостановил производство и продлил срок содержания заявителя под стражей до 19 ноября 2010 г., сославшись на те же мотивы, что и в более ранних постановлениях о содержании под стражей.
18. Заявитель подал жалобу, ссылаясь на отсутствие оснований для продления срока его содержания под стражей. Он указал, что угроза того, что он скроется, является ничтожной, поскольку у него болезнь Бехтерева, что существенно ограничивает возможность его передвижения, которое сопровождается сильной болью. Это подтвердила медицинская комиссия специалистов Нурлатской районной больницы, которые осмотрели его в зале судебных заседаний 29 июня 2010 г. Сославшись на медицинские документы, заявитель утверждал, что его болезнь является неизлечимой и быстро развивается. Учреждение, в котором он содержался, не имело средств, медицинских специалистов или лекарств, способных обеспечить ему необходимую медицинскую помощь для облегчения симптомов болезни. Со ссылкой на различные акты Министерств здравоохранения и юстиции заявитель также отмечал, что национальное законодательство относит его заболевание к числу тех, которые освобождают осужденного от отбытия наказания в виде лишения свободы. В то же время условия содержания в следственных изоляторах намного хуже, чем в исправительных колониях. По мнению заявителя, было бы логично освободить его от содержания в худших условиях следственного изолятора с учетом его состояния здоровья. Он также отмечал, что никогда не пытался скрыться от следствия, и был объявлен в розыск без каких-либо оснований.
19. 7 сентября 2010 г. Верховный суд Республики Татарстан оставил без изменения Постановление от 29 июня 2010 г., отметив, что основания, обусловившие заключение заявителя под стражу, сохраняются.
20. Разбирательство возобновилось 4 октября 2010 года. 12 ноября 2010 г. районный суд вновь продлил срок содержания заявителя под стражей еще на три месяца, до 19 февраля 2011 г. Районный суд привел те же мотивы, что и в более ранних постановлениях о содержании под стражей.
21. 7 декабря 2010 г. Верховный суд Республики Татарстан, рассмотрев жалобу заявителя, отменил Постановление от 12 ноября 2010 г. и решил освободить заявителя под залог в 2 млн рублей. Верховный суд мотивировал это следующим образом:
«Предоставленные материалы свидетельствуют о том, что у (заявителя) болезнь Бехтерева, и с учетом состояния его здоровья он не может содержаться в следственном изоляторе. Он не может получать необходимую медицинскую помощь в тюремной больнице.»
Это подтверждается постановлением (районного суда), которым производство по делу было приостановлено до выздоровления (заявителя), и медицинскими документами, приложенными к жалобе (заявителя).
В соответствии с уголовно-процессуальным законодательством тяжесть обвинений... должна учитываться при разрешении вопроса о продлении срока содержания под стражей, однако сама по себе тяжесть обвинений не может оправдывать содержание под стражей в течение столь длительного срока.
Из материалов дела следует, что (заявитель) содержится под стражей с 29 декабря 2008 г.
Ни ходатайства следователя (о продлении срока содержания под стражей), ни судебные постановления не указывают на реальные обстоятельства и доказательства... на основании которых следственные органы и суд заключили, что в случае освобождения (заявитель) сможет скрыться от следствия и суда и что он может продолжить заниматься преступной деятельностью.
Представленные материалы указывают, что (заявитель) имеет постоянное место жительства, ранее не судим, имеет положительные характеристики, и на его иждивении находятся двое несовершеннолетних детей.
При таких обстоятельствах суд находит возможным изменить избранную (заявителю) меру пресечения на залог».
22. 15 декабря 2010 г. сумма залога была внесена, и заявитель был освобожден. Через пять дней он был госпитализирован в Нурлатскую районную больницу для стационарного лечения.
23. 16 марта 2011 г. Нурлатский районный суд признал заявителя виновным в нескольких эпизодах хищения при отягчающих вину обстоятельствах и покушения на хищение и в незаконном хранении огнестрельного оружия, оправдал в покушении на убийство и приговорил его к четырем годам и одному месяцу лишения свободы, которые он должен был отбывать к исправительной колонии. Заявитель был взят под стражу в зале судебного заседания.
24. 27 мая 2011 г. Верховный суд Республики Татарстан, рассмотрев жалобу, отменил приговор в части оправдания заявителя, направил этот вопрос на новое рассмотрение в суд первой инстанции и оставил без изменения приговор в остальной части.
25. Рассмотрев дело в порядке надзора, Президиум Верховного суда Республики Татарстан отменил Определение от 27 мая 2011 г. и направил дело на новое рассмотрение в суд кассационной инстанции.
26. 27 сентября 2011 г. приговор от 16 марта 2011 г. вступил в силу, так как Верховный суд Республики Татарстан полностью поддержал выводы суда первой инстанции.
B. Состояние здоровья заявителя и медицинская помощь, оказанная ему в изоляторе
1. Доводы заявителя
27. Заявитель представил Европейскому суду большое количество медицинских документов и справок, подробно описывавших его клиническое состояние, историю болезни и оказанную ему медицинскую помощь.
28. В частности, медицинские документы указывали, что в 1992 году, во время службы в армии, заявителю был поставлен диагноз «реактивный артрит». С 2003 года он страдал от усиливающейся боли в пояснице. Когда он обратился за медицинской помощью, у него была диагностирована болезнь Бехтерева. Заявитель неоднократно лечился в разных больницах. Его состояние характеризуется серьезной и постоянной болью в позвоночнике, шее, груди, пояснице и бедренных суставах, периодической болью в коленных и плечевых суставах и руках, частой дрожью и напряжением груди, препятствующим дыханию. Заявитель должен был часто менять положение тела, чтобы уменьшить боль, он также испытывал сильную боль, продолжавшуюся до четырех часов, при ходьбе. Заболевание имеет интенсивную клиническую активность и быстро прогрессирует.
29. Заявитель также представил ряд медицинских справок, выданных еще в январе 2009 года гражданскими врачами, в которых отмечалось, что его лечение невозможно в условиях изолятора. Медицинское состояние заявителя с учетом быстрого развития его заболевания требовало лечения в специализированной больнице. Врачи также отметили, что игнорирование этого состояния составляло бы угрозу жизни заявителя и могло повлечь инвалидность. 11 января 2010 г. врачебная комиссия признала заявителя инвалидом третьей степени.
30. В медицинской справке, выданной 12 октября 2010 г. врачом изолятора № ИЗ-16/3, в котором заявитель содержался с 11 июля 2009 г., указывалось, что изолятор не имеет лекарств, которые были назначены заявителю ревматологом. Справка сходного содержания была выдана начальником медицинской части следственного изолятора № ИЗ-16/3 14 апреля 2010 г. Как утверждает заявитель, в попытке заменить отсутствующие лекарства, необходимые для его лечения, медицинский персонал изолятора выдавал ему более дешевые средства, которые вызвали у него снижение слуха и зрения, повреждение почек и печени и утрату способности двигаться. Он предоставил Европейскому суду копии более чем 40 платежных квитанций, а также ряд писем начальнику следственного изолятора с рукописными пометками сотрудников изолятора, из которых следовало, что его родственники регулярно приобретали лекарства и передавали их администрации изолятора и что власти передавали лекарства заявителю.
2. Доводы властей Российской Федерации
31. Со ссылкой на копию истории болезни заявителя власти Российской Федерации утверждали, что после задержания заявителя он был осмотрен фельдшером. Так как у него была болезнь Бехтерева, ему были назначены диклофенак, противовоспалительное средство, и арава, средство для лечения активного ревматоидного артрита.
32. Поскольку заявитель продолжал жаловаться на сильную боль в спине, тюремный медицинский персонал несколько раз осматривал его с 15 января по 19 апреля 2009 г. и добавил следующие лекарства в список его назначений: аспирин, омез, темпалгин, дуовит, мовалис, антиревматический гель и бальзам Дикуля. Имеются записи о том, что родственники заявителя предоставили большую часть этих лекарств. 22 апреля 2009 г. врач сделал запись в истории болезни о том, что заявителя следует направить на комплексное медицинское обследование для разрешения вопроса о его освобождении. Несколько раз лечащие тюремные врачи также отмечали, что заявителя необходимо перевести в тюремную больницу ввиду быстро прогрессирующего характера его заболевания.
33. С 28 апреля по 27 июня 2009 г. заявитель в основном наблюдался тюремными медсестрой или фельдшером. Тюремный врач посещал его дважды, чтобы проверить, принимает ли заявитель лекарства, переданные родственниками. Каждый раз медработники подтверждали диагноз, выслушивали жалобы заявителя и принимали решение о продолжении назначенного лечения.
34. 11 июля 2009 г. заявитель был переведен в изолятор № ИЗ-16/3. Он жаловался на сильную боль в суставах и просил о переводе в тюремную больницу. 24 и 31 июля 2009 г. невролог и травматолог из гражданской больницы осматривали заявителя. Они подтвердили диагноз «болезнь Бехтерева» с длинным перечнем сопутствующих состояний и назначили лечение и лечебную гимнастику. Власти Российской Федерации утверждали, что заявитель отказался от лечения. На другие ходатайства заявителя о госпитализации для стационарного лечения врачи реагировали назначением другого болеутоляющего и седативного средства растительного характера.
35. Заявитель был госпитализирован в больницу исправительной колонии 21 августа 2009 г., где ему сделали ряд анализов, он продолжил получать лечение. Заявитель был переведен обратно в следственный изолятор менее чем через месяц, 16 сентября 2009 г., с рекомендацией о проведении регулярных и частых клинических анализов и продолжении лечения. В состав рекомендаций был включен длинный перечень лекарств и график клинических анализов. История болезни заявителя не содержит записей за период с 16 сентября по 30 декабря 2009 г., когда его осматривал окулист.
36. После медицинской экспертизы заявителя 11 января 2010 г. врачебная комиссия признала его инвалидом третьей степени. Записи в историю болезни не вносились до 28 мая 2010 г., за исключением данных о том, что заявитель настойчиво жаловался на боль в спине и суставах, что он требовал лечения и улучшенного режима питания, что он продолжает получать лечение лекарствами, переданными его родственниками, и что изолятор не имеет лекарств, назначенных врачами после выписки заявителя из больницы колонии в сентябре 2009 года. История болезни заявителя также свидетельствует о том, что медицинский персонал изолятора пытался изменить лечение заявителя ввиду того, что лекарства, назначенные заявителю, были слишком дорогими, поэтому изолятор не имел средств на их приобретение.
37. 28 мая 2010 г. заявитель был вновь переведен в больницу колонии, где находился до 9 июня 2010 г. Затем врачи разрешили его перевод обратно в следственный изолятор, найдя его состояние удовлетворительным.
38. После возвращения в следственный изолятор заявитель продолжал жаловаться на сильную боль. Его состояние было отнесено к средней тяжести. В документах также указано, что заявитель не мог быть осмотрен специалистами, в частности, ревматологом, поскольку в штате следственного изолятора они не состояли. Медицинская справка, выданная в мае 2010 года и предоставленная властями Российской Федерации, характеризовала заболевание заявителя как быстро прогрессирующее и указывала, что его надлежащее лечение возможно лишь в специализированном медицинском учреждении, и это лечение не может быть обеспечено в той обстановке, в которой он содержится.
39. В ответ на его жалобы об усилении боли заявитель был вновь госпитализирован в больницу колонии 23 ноября 2010 г. и провел там две недели. Он был выписан с рекомендацией о продолжении приема лекарств и регулярном осмотре ревматологом как основном требовании базовой терапии. В январе 2011 года врачебная комиссия признала, что инвалидность заявителя ухудшилась до второй группы в соответствии с медицинской классификацией.
40. После осуждения 16 марта 2011 г. заявитель был снова заключен под стражу и включен в перечень заключенных, нуждающихся в постоянном медицинском наблюдении. Его состояние было признано «относительно удовлетворительным». Он продолжал жаловаться на боль в пояснице и проблемы с суставами. Не сообщая конкретных подробностей о содержании лечения, власти Российской Федерации указали, что заявитель получал его после рекомендаций ревматолога.
3. Попытки заявителя добиться медицинской помощи в изоляторе
41. В июне 2009 года заявитель подал жалобу в Чистопольский городской суд, указав, что не получает в заключении медицинскую помощь, в которой нуждается, и просил о переводе в тюремную больницу в Казани.
42. Письмом от 24 июля 2009 г. городской суд возвратил жалобу заявителя со следующими замечаниями:
«Возвращаю вашу жалобу... без рассмотрения, поскольку в соответствии с действующим уголовно-процессуальным законодательством суды не вправе обязывать переводить заключенных в тюремные больницы.»
Вам следует обратиться к администрации следственного изолятора... с ходатайством о переводе для лечения».
43. В тот же день заявитель подал другую жалобу в городской суд, в которой просил назначить медицинскую экспертизу для определения текущего состояния его здоровья. В августе 2009 года заявитель получил копию письма, адресованного начальнику следственного изолятора № ИЗ-16/3, в котором городской суд указывал на подведомственность рассмотрения существа жалобы.
44. В ответ на жалобу заявителя о неполучении адекватной медицинской помощи в заключении от 10 июля 2009 г. служба Уполномоченного по правам человека в Российской Федерации сообщила, что его жалоба принята к рассмотрению. Заявитель не сообщил иных сведений о рассмотрении жалобы.
45. Документы, предоставленные властями Российской Федерации, указывают, что заявитель подал множество жалоб на качество оказываемой медицинской помощи в учреждениях, в которых он содержался. Заявитель утверждал, что направлял жалобы в органы прокуратуры на отсутствие медицинской помощи в заключении и жаловался на быстрое ухудшение его состояния. Он предоставил Европейскому суду копию его жалобы прокурору Республики Татарстан. На копии имеется штамп, подтверждающий ее подлинность. Рукописная пометка в углу жалобы, по-видимому, указывает, что жалоба была получена 24 июля 2009 г. и приобщена к делу заявителя. Ответ на нее не был получен.
II. Применимое национальное законодательство
A. Положения, регулирующие качество оказания медицинской помощи заключенным
46. Применимые положения национального законодательства и международного права по вопросу охраны здоровья заключенных, в том числе страдающих от ВИЧ и туберкулеза, изложены в следующих постановлениях: Постановление Европейского суда от 14 октября 2010 г. по делу «А.Б. против Российской Федерации» (A.B. v. Russia), жалоба № 1439/06, § 77 - 84, Постановление Европейского суда от 30 сентября 2010 г. <*> по делу «Пахомов против Российской Федерации» (Pakhomov v. Russia), жалоба № 44917/08, § 33 - 39 и 42 - 48, и Постановление от 27 января 2011 г. по делу «Евгений Алексеенко против Российской Федерации» (Yevgeniy Alekseyenko v. Russia), жалоба № 41833/04, § 60 - 66 и 73 - 80
<*> В оригинале допущена опечатка. Постановление вынесено 20 сентября 2010 г. (прим. переводчика).
B. Положения, устанавливающие средства обжалования качества оказания медицинской помощи
1. Закон «О прокуратуре Российской Федерации» (Федеральный закон от 17 января 1992 г. № 2202-1)
47. Перечень полномочий прокуроров включает права беспрепятственно входить на территории и в помещения, иметь доступ к документам и материалам, вызывать должностных лиц и граждан для объяснений по поводу нарушений законов, проверять исполнение законов в связи с поступившей в органы прокуратуры информацией о фактах нарушения закона, возбуждать производство об административном правонарушении, предостерегать о недопустимости нарушения закона, вносить представление об устранении выявленных нарушений (статьи 22 и 27).
48. Представление об устранении нарушений закона вносится прокурором или его заместителем в орган или должностному лицу, которые полномочны устранить допущенные нарушения, и подлежит безотлагательному рассмотрению. В течение месяца со дня внесения представления должны быть приняты конкретные меры по устранению допущенных нарушений закона, их причин и условий, им способствующих, о результатах принятых мер должно быть сообщено прокурору в письменной форме (статья 24).
49. Глава 4 регулирует полномочия прокуроров в сфере надзора за исполнением законов администрациями органов и учреждений, исполняющих наказание. Они вправе проверять законность нахождения лиц в местах содержания под стражей, соблюдение установленных законодательством Российской Федерации прав и обязанностей задержанных, заключенных под стражу, осужденных, порядка и условий их содержания (статья 32). В этих целях прокуроры вправе посещать в любое время органы и учреждения содержания под стражей, опрашивать задержанных, заключенных под стражу, знакомиться с документами, на основании которых эти лица задержаны, заключены под стражу, требовать от администрации создания условий, обеспечивающих права задержанных, заключенных под стражу, осужденных, возбуждать производства об административных правонарушениях (статья 33). Постановления и требования прокурора подлежат обязательному исполнению администрацией (статья 34).
2. Закон «Об уполномоченном по правам человека в Российской Федерации» (Федеральный конституционный закон от 26 февраля 1997 г. № 1-ФКЗ)
50. Уполномоченный по правам человека в Российской Федерации рассматривает жалобы на решения или действия (бездействие) государственных органов, органов местного самоуправления, должностных лиц, государственных служащих, если ранее заявитель обжаловал эти решения или действия (бездействие) в судебном либо административном порядке, но не согласен с решениями, принятыми по его жалобе (пункт 1 статьи 16).
51. По результатам рассмотрения жалобы уполномоченный по правам человека вправе обратиться в суд с заявлением в защиту прав и свобод, нарушенных решениями или действиями (бездействием) государственного органа, органа местного самоуправления или должностного лица, или обратиться в компетентные органы по поводу возбуждения дисциплинарного, административного или уголовного разбирательства в отношении должностного лица, допустившего такие нарушения (пункт 1 статьи 29).
52. По результатам изучения и анализа информации о нарушении прав и свобод граждан, обобщения итогов рассмотрения жалоб уполномоченный по правам человека вправе направлять государственным органам, органам местного самоуправления и должностным лицам свои замечания и предложения общего характера, относящиеся к обеспечению прав и свобод граждан, совершенствованию административных процедур (статья 31).
3. Гражданский процессуальный кодекс Российской Федерации: производство по делам об оспаривании решений
53. Глава 25 установила порядок обжалования в суд решений, действий или бездействия государства и муниципальных органов и должностных лиц. Согласно Постановлению от 10 февраля 2009 г. № 2 Пленума Верховного суда Российской Федерации (далее — Постановление № 2) жалобы подозреваемых, обвиняемых и подсудимых должны быть рассмотрены в соответствии с положениями главы 25 (пункт 7).
54. Гражданин вправе оспорить в суде решение, действие (бездействие) органа государственной власти, если считает, что нарушены его права и свободы. Гражданин вправе обратиться непосредственно в суд или в вышестоящий в порядке подчиненности орган государственной власти, к должностному лицу, государственному служащему (статья 254). Решения, действия (бездействие) могут обжаловаться в порядке гражданского судопроизводства, если ими нарушены права и свободы гражданина, созданы препятствия к осуществлению гражданином его прав и свобод, на гражданина незаконно возложена какая-либо обязанность или он незаконно привлечен к ответственности (статья 255).
55. Гражданин вправе обратиться в суд с заявлением в течение трех месяцев со дня, когда ему стало известно о нарушении его прав и свобод. Трехмесячный срок может быть продлен при наличии уважительных причин (статья 256). Жалоба должна быть рассмотрена в десятидневный срок, при необходимости в отсутствие органа власти или должностного лица (статья 257).
56. Бремя доказывания законности оспариваемого решения, действия или бездействия возлагается на заинтересованный орган или должностное лицо. При необходимости суд может получать доказательства по своей инициативе (пункт 20 Постановления № 2).
57. Суд, признав заявление обоснованным, принимает решение об обязанности соответствующего органа, должностного лица устранить в полном объеме допущенное нарушение прав и свобод гражданина (пункт 1 статьи 258). Суд устанавливает срок для устранения нарушения в соответствии с характером жалобы и мерами, которые необходимо принять для его устранения в полном объеме (пункт 28 Постановления № 2).
58. Решение суда направляется для устранения допущенного нарушения закона руководителю органа государственной власти, решения, действия (бездействие) которых были оспорены, либо в вышестоящий в порядке подчиненности орган, должностному лицу в течение трех дней со дня вступления решения суда в законную силу. В суд и гражданину должно быть сообщено об исполнении решения суда не позднее чем в течение месяца со дня получения решения (пункты 2 и 3 статьи 258).
4. Гражданский кодекс Российской Федерации
59. Вред, причиненный личности или имуществу гражданина, подлежит возмещению в полном объеме лицом, причинившим вред. Лицо, причинившее вред, освобождается от возмещения вреда, если докажет, что вред причинен не по его вине (пункты 1 и 2 статьи 1064).
60. Вред, причиненный гражданину <*> в результате незаконных действий (бездействия) государственных и муниципальных органов либо должностных лиц этих органов, подлежит возмещению. Вред возмещается за счет соответственно казны Российской Федерации или казны субъекта Российской Федерации (статья 1069). Независимо от вины должностных лиц государства вред, причиненный гражданину в результате i) незаконного осуждения, незаконного привлечения к уголовной ответственности, ii) незаконного применения в качестве меры пресечения заключения под стражу и iii) незаконного применения административного наказания, возмещается за счет казны Российской Федерации, а в случаях, предусмотренных законом, за счет казны субъекта Российской Федерации (статья 1070).
<*> Или юридическому лицу (прим. переводчика).
61. Возмещение морального вреда производится в соответствии со статьей 151 Гражданского кодекса Российской Федерации и не связано с компенсацией материального ущерба (статья 1099). Компенсация морального вреда осуществляется независимо от вины причинителя вреда в случаях, когда i) вред причинен источником повышенной опасности, ii) вред причинен гражданину в результате его незаконного осуждения, незаконного привлечения к уголовной ответственности, незаконного применения в качестве меры пресечения заключения под стражу или незаконного применения административного наказания, iii) вред причинен распространением сведений, порочащих честь, достоинство или репутацию потерпевшего (статья 1100).
C. Положения, регулирующие досудебное содержание под стражей
62. Положения российского законодательства о содержании под стражей излагаются в Постановлении Европейского суда от 22 октября 2009 г. по делу «Исаев против Российской Федерации» (Isayev v. Russia) (жалоба № 20756/04, § 67 - 80).
ПРАВО
I. Предполагаемое нарушение статей 3 и 13 Конвенции
63. Заявитель жаловался на то, что власти не приняли мер для защиты его здоровья и благополучия, не обеспечив ему адекватную медицинскую помощь в нарушение статьи 3 Конвенции, которая предусматривает следующее:
«Никто не должен подвергаться ни пыткам, ни бесчеловечному или унижающему достоинство обращению или наказанию».
Он также утверждал, что не располагал эффективным средством правовой защиты от нарушения гарантий от жестокого обращения, предусмотренных статьей 13 Конвенции:
«Каждый, чьи права и свободы, признанные в... Конвенции, нарушены, имеет право на эффективное средство правовой защиты в государственном органе...».
A. Доводы сторон
64. Власти Российской Федерации изложили две линии аргументации, указав, что заявитель, который мог выбирать имевшиеся эффективные средства правовой защиты, не исчерпал их и, в то же время, что лечение, предоставленное заявителю в течение всего периода его содержания под стражей, соответствовало высоким стандартам. Что касается первого довода, власти Российской Федерации подчеркнули, что заявитель не обжаловал в суд неполучение адекватной медицинской помощи. Порядок обжалования в суд установлен в главе 25 Гражданского процессуального кодекса Российской Федерации, разъясненной Постановлением № 2. Сославшись на два дела, рассмотренные российскими судами, и выводы Европейского суда по делу «Попов и Воробьев против Российской Федерации» (Popov and Vorobyev v. Russia (жалоба № 1606/02, Постановление от 23 апреля 2009 г.)), они утверждали, что заявитель не был лишен права требования возмещения вреда, причиненного предположительно неадекватной медицинской помощью. Со ссылкой на Резолюцию № CM/ResDH (2010)35, принятую на 1078-м заседании Комитета министров Совета Европы, власти Российской Федерации также отметили, что статистика и количество дел, переданных в Комитет, демонстрируют развитие практики российских судов в присуждении компенсаций морального вреда, причиненного неудовлетворительными условиями содержания под стражей. По мнению властей Российской Федерации, уклонение заявителя от обращения в российский суд с жалобой должно быть истолковано Европейским судом как нежелание заявителя соблюдать требования приемлемости, установленные пунктами 1 и 4 статьи 35 Конвенции. В связи с этим власти Российской Федерации подчеркнули, что жалоба на нарушение статьи 3 Конвенции должна быть отклонена в связи с неисчерпанием внутренних средств правовой защиты, тогда как жалоба на нарушение статьи 13 Конвенции является явно необоснованной.
65. В качестве альтернативы власти Российской Федерации утверждали, что заявителю оказывалась адекватная медицинская помощь, независимо от вида учреждения, в котором он содержался. Он получал эффективное лечение в больнице колонии и в обычных следственных изоляторах. Медицинский персонал имел необходимую подготовку и навыки для лечения заявителя. Изоляторы были обеспечены лекарствами и медицинским оборудованием по установленным нормам. Власти Российской Федерации подчеркнули, что заявитель прошел ряд медицинских обследований, анализов и процедур. Они также отметили, что его текущее состояние было признано удовлетворительным и что он находился под медицинским наблюдением в связи с «его хроническим заболеванием».
66. Заявитель просил Европейский суд отклонить оба довода, выдвинутых властями Российской Федерации, подчеркивая, что его жалобы уполномоченному, в суд или прокуратуру либо оставлялись без ответа либо отклонялись по поверхностным мотивам. Он также отмечал, что не мог добиться медицинской помощи в местах содержания под стражей. Заявитель ссылался на различные документы, изданные пенитенциарными органами, которые подтверждали невозможность оказания ему адекватной медицинской помощи. Заявитель утверждал, что, если бы не забота родственников, приобретавших для него ряд лекарств, назначенных тюремным медицинским персоналом, его состояние могло быть намного хуже. Он настаивал, что, несмотря на постоянное и быстрое ухудшение состояния его здоровья, российские органы отказывали в его госпитализации в тюремную больницу или освобождении из-под стражи. Хотя медицинский персонал изолятора пытался контролировать его состояние, он не имел для этого возможности, поскольку медицинские сотрудники не были подготовлены в соответствующей отрасли медицины и не обладали достаточными знаниями для лечения ревматологических пациентов. Специалист-ревматолог осматривал его лишь дважды за весь период содержания под стражей, в августе 2009 года и июне 2010 года, и даже после этих визитов рекомендации специалиста не исполнялись, так как следственный изолятор не имел необходимых средств. Отсутствие медицинской помощи, включая отсутствие назначенной лечебной гимнастики и физиотерапии, вызвало у него сильнейшие страдания. В определенный момент содержания под стражей заявитель не мог вставать или ходить без посторонней помощи, и его транспортировали на носилках, в том числе в судебное заседание. Заявитель обратил внимание Европейского суда на утверждение властей Российской Федерации о том, что в июне 2010 года он был выписан из больницы в удовлетворительном состоянии. В то же время власти Российской Федерации не оспаривали того, что всего через две недели, в конце июня 2010 года, заявителя по причине его состояния доставляли в зал судебного заседания на носилках и что рассмотрение его дела было приостановлено ввиду неудовлетворительного состояния его здоровья. По мнению заявителя, довод властей Российской Федерации о надлежащем качестве оказываемой медицинской помощи опровергается тем фактом, что его заболевание быстро развивалось, и его инвалидность изменилась с третьей группы на вторую менее чем за год.
B. Мнение Европейского суда
1. Приемлемость жалобы
67. Власти Российской Федерации выдвинули возражение о неисчерпании внутренних средств правовой защиты заявителем. Европейский суд полагает, что вопрос исчерпания внутренних средств правовой защиты тесно связан с существом жалобы заявителя на отсутствие эффективных средств обжалования бесчеловечного и унижающего достоинство обращения, которому он подвергся вследствие лишения эффективной медицинской помощи. В связи с этим Европейский Суд находит необходимым отложить возражение властей Российской Федерации до рассмотрения существа жалобы на нарушение статьи 13 Конвенции.
68. Европейский суд также отмечает, что жалобы заявителя на нарушение статей 3 и 13 Конвенции не являются явно необоснованными в значении подпункта «a» пункта 3 статьи 35 Конвенции и не являются неприемлемыми по каким-либо другим основаниям. Следовательно, жалобы должны быть объявлены приемлемыми.
2. Существо жалобы
a) Исчерпание внутренних средств правовой защиты и предполагаемое нарушение статьи 13 Конвенции
69. Европейский суд напоминает, что правило исчерпания внутренних средств правовой защиты, предусмотренное в пункте 1 статьи 35 Конвенции, обязывает заявителей предварительно использовать средства правовой защиты, которые являются доступными и достаточными в национальной правовой системе. Соответственно, государства освобождаются от обязанности отвечать перед международным органом за свои действия до того, как они получили возможность разрешить вопрос в рамках своей собственной правовой системы. Правило основано на предположении, отраженном в статье 13 Конвенции, с которой оно имеет близкое сходство, о том, что имеется эффективное средство правовой защиты для рассмотрения «доказуемой жалобы» и предоставления надлежащего возмещения. Таким образом, это является важным аспектом принципа, устанавливающего, что предусмотренный Конвенцией механизм защиты имеет субсидиарный характер по отношению к национальным системам защиты прав человека (см. Постановление Большой палаты по делу «Кудла против Польши» ( Kud³a v. Poland), жалоба № 30210/96, § 152, ECHR 2000-XI, и Постановление Европейского суда от 7 декабря 1976 г. по делу «Хэндисайд против Соединенного Королевства» (Handyside v. United Kingdom), § 48, Series A, № 24).
70. Обычно заявитель должен прибегнуть к средствам правовой защиты, которые доступны и достаточны для обеспечения возмещения в отношении предполагаемых нарушений. Существование средств правовой защиты должно быть достаточно определенным с точки зрения теории и практики, так как в противном случае они не будут обладать требуемой доступностью и эффективностью (см., в частности, Постановление Европейского суда от 20 февраля 1991 г. по делу «Вернийо против Франции» (Vernillo v. France), § 27, Series A, № 198, и Постановление Европейского суда от 18 декабря 1986 г. по делу «Джонстон и другие против Ирландии» (Johnston и Others v. Ireland), § 22, Series A, № 112). Государство-ответчик, ссылающееся на неисчерпание, обязано указать Европейскому суду с достаточной ясностью средства правовой защиты и продемонстрировать, что эти средства в соответствующий период являлись эффективными и доступными теоретически и практически, то есть к ним имелся доступ, они могли обеспечить возмещение в связи с жалобами заявителя и позволяли разумно рассчитывать на успех. Однако, если эта обязанность доказывания исполнена, заявитель должен установить, что средство правовой защиты, на которое ссылались власти Российской Федерации, было фактически использовано или по какой-то причине являлось неадекватным и неэффективным при конкретных обстоятельствах дела или что существовали особые обстоятельства, освобождающие его от этого требования.
71. Европейский суд подчеркивает, что применение правила должно учитывать тот факт, что оно используется в контексте механизма защиты прав человека, который согласились учредить Высокие Договаривающиеся Стороны. Соответственно, он признает, что правило об исчерпании должно применяться с определенной степенью гибкости и без излишнего формализма (см. Постановление Европейского суда от 19 марта 1991 г. по делу «Кардо против Франции» (Cardot v. France), § 34, Series A № 200). Европейский Суд также указывал, что это правило не является абсолютным и не может применяться автоматически, при рассмотрении вопроса о том, было ли оно соблюдено, необходимо учитывать конкретные обстоятельства каждого индивидуального дела (см. Постановление Европейского суда от 6 ноября 1980 г. по делу «Ван Остервейк против Бельгии» (Van Oosterwijck v. Belgium), § 35, Series A, № 40). Это означает, среди прочего, что Европейскому суду требуется реально учитывать не только существование формальных средств правовой защиты в правовой системе государства-участника, но и общие правовой и политический контексты, в которых они применяются, а также личные обстоятельства заявителей (см. Постановление Европейского суда от 16 сентября 1996 г. по делу «Акдивар и другие против Турции» (Akdivar и Others v. Turkey), § 65 - 68, Reports 1996-IV).
72. Объем обязательств государств-участников в соответствии со статьей 13 Конвенции колеблется в зависимости от характера жалобы заявителя. «Эффективность» «средства правовой защиты» в значении статьи 13 Конвенции не зависит от определенности благоприятного исхода для заявителя. В то же время средство правовой защиты, требуемое статьей 13 Конвенции, должно быть «эффективным» на практике как и по закону, в том смысле, что оно должно быть способно предотвратить предполагаемое нарушение или его продолжение или обеспечить адекватное возмещение за любое нарушение, которое уже имело место (см. упоминавшееся выше Постановление Большой палаты по делу «Кудла против Польши», § 157 - 158, и Постановление Европейского суда от 10 апреля 2008 г. по делу «Вассерман против Российской Федерации (N 2)» (Wasserman v. Russia) (N 2)), жалоба № 21071/05, § 45).
73. В отношении фундаментального права на защиту от пытки, бесчеловечного и унижающего достоинство обращения превентивные и компенсаторные средства правовой защиты должны дополнять друг друга, чтобы считаться эффективными. Наличие превентивного средства правовой защиты является обязательным для эффективной защиты лиц от обращения, запрещенного статьей 3 Конвенции. Особая важность, придаваемая Конвенцией этому положению, требует, по мнению Европейского суда, чтобы государства-участники учредили в дополнение к компенсаторному средству правовой защиты эффективный механизм для оперативного пресечения любого подобного обращения. В противном случае перспектива присуждения в будущем компенсации могла бы узаконить особенно сильные страдания в нарушение этого ключевого положения Конвенции (см. Постановление Европейского суда от 24 июля 2008 г. по делу «Владимир Романов против Российской Федерации» (Vladimir Romanov v. Russia), жалоба № 41461/02, § 78).
74. Европейский суд отмечает, что его задача в настоящем деле заключается в рассмотрении эффективности различных внутренних средств правовой защиты, указанных российскими властями или использованных заявителем в его попытках привлечь внимание соответствующих органов к его состоянию здоровья и качеству полученной им медицинской помощи. Европейский суд напоминает, что власти Российской Федерации упомянули жалобу в соответствии с главой 25 Гражданского процессуального кодекса и иск о возмещении вреда в качестве средств возмещения, не использованных заявителем. Заявитель в свою очередь, подчеркнул, что он пытался использовать такие средства для обращения в суд, к прокурору или к уполномоченному. Кроме того, с учетом ссылки властей Российской Федерации на выводы Европейского суда по делу Попова и Воробьева (упоминавшемуся выше, § 67, в котором, признав жалобу заявителей на неадекватную медицинскую помощь, он отметил, что они не затрагивали данный вопрос в каком-либо национальном органе, включая тюремную администрацию, прокуратуру и суды), Европейский суд готов рассмотреть вопрос о том, могла ли жалоба в администрацию следственного изолятора быть эффективно использована заявителем для обжалования качества медицинской помощи при содержании под стражей в дополнение к средствам, упоминавшимся ранее властями Российской Федерации и заявителем.
ii) Анализ существующих средств правовой защиты
\alpha ) Жалоба тюремной администрации
75. Что касается жалобы администрации следственного изолятора, Европейский суд учитывает, что основная обязанность должностных лиц, руководящих следственным изолятором, заключается в обеспечении надлежащих условий содержания под стражей, включая адекватную медицинскую помощь заключенным. Отсюда следует, что жалоба на бездействие тюремного медицинского персонала неизбежно поставила бы под вопрос исполнение тюремной администрацией своих обязанностей и соблюдение ею требований законодательства страны. Соответственно, Европейский суд не находит, что тюремная администрация занимала бы достаточно независимую позицию для удовлетворения требований статьи 35 Конвенции (см. Постановление Европейского суда от 25 марта 1983 г. по делу «Силвер и другие против Соединенного Королевства» (Silver and Others v. United Kingdom), § 113, Series A № 61). Рассматривая жалобу относительно медицинской помощи заключенному, за которую тюремная администрация несла ответственность, она фактически являлась бы судьей в собственном деле (см. Постановление Европейского суда от 4 октября 2011 г. по делу «Гогинашвили против Грузии» (Goginashvili v. Georgia), жалоба № 47729/08, § 55, и в качестве недавнего примера Решение Европейского суда от 6 марта 2012 г. по делу «Исматуллаев против Российской Федерации» (Ismatullayev v. Russia), § 26). Делая этот вывод, Европейский суд также учитывает, что жалобы заявителя тюремной администрации были безуспешны (см. § 45 настоящего Постановления).
76. Европейский суд далее рассмотрит вопрос о том, могла ли жалоба прокурору обеспечить заявителю возмещение в связи с предполагаемым нарушением его прав. Европейский суд напоминает, что решающий вопрос при оценке эффективности подачи жалобы на бесчеловечное и унижающее достоинство обращение прокурору заключается в том, мог ли заявитель сделать это с целью получения непосредственного и своевременного возмещения, а не только косвенной защиты прав, гарантированных статьей 3 Конвенции. Даже при том, что прокурорский надзор неоспоримо играет важную роль в обеспечении надлежащих условий содержания под стражей, включая необходимый стандарт медицинской помощи заключенным, жалоба прокурору не удовлетворяет требованиям к эффективному средству правовой защиты, поскольку ранее прецедентная практика Европейского суда выявляла существенные недостатки в этой сфере (см., например, Постановление Европейского Суда от 1 апреля 2010 г. по делу «Павленко против Российской Федерации» (Pavlenko v. Russia), жалоба № 42371/02, § 88 - 89, и упоминавшееся выше <*> Постановление Европейского суда по делу «Александр Макаров против Российской Федерации», § 85 - 86, с дополнительными отсылками). В частности, Европейский суд не соглашался с тем, что представление прокурора, имеющее прежде всего деклараторный характер, может обеспечить превентивное или компенсаторное возмещение или оба его вида в отношении утверждений об обращении, противоречащем статье 3 Конвенции (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Александр Макаров против Российской Федерации», § 85 - 86).
<*> Постановление Европейского суда от 12 марта 2009 г. по делу «Александр Макаров против Российской Федерации» (Aleksandr Makarov v. Russia), жалоба № 15217/07, в тексте настоящего Постановления упоминается впервые (прим. переводчика).
77. Европейский суд также напоминает последовательную прецедентную практику конвенционных учреждений, согласно которой иерархическая жалоба, которая не обеспечивает лицу самостоятельного права требовать от государства использования своих надзорных полномочий, не может считаться эффективным средством правовой защиты для целей статьи 35 Конвенции (см. Постановление Европейского суда по делу «Хорват против Хорватии» (Horvat v. Croatia), жалоба № 51585/99, § 47, ECHR 2001-VIII, и Решение Комиссии по правам человека от 6 сентября 1995 г. по делу «Гибас против Польши» (Gibas v. Poland), жалоба № 24559/94, Decisions и Reports 82, p. 76 и 82). Европейский суд признает, что заключенные могут направлять жалобы прокурору. Однако отсутствуют нормы, обязывающие прокурора выслушивать заявителя или обеспечивать его эффективное участие в последующем разбирательстве, которое является исключительно вопросом отношений между надзирающим прокурором и надзираемым органом. Заявитель не является стороной какого-либо разбирательства и вправе только получить информацию о том, каким образом надзирающий орган рассмотрел его жалобу. Европейский суд напоминает, что в отсутствие конкретной процедуры возможность подачи жалобы в различные органы не может рассматриваться как эффективное средство правовой защиты, поскольку такая жалоба направлена на использование органами дискреционных полномочий и не дает заявителю персонального права обязать государство использовать свои надзорные полномочия (см. Постановление Европейского суда от 23 сентября 2004 г. по делу «Димитров против Болгарии» (Dimitrov v. Bulgaria), жалоба № 47829/99, § 80). Кроме того, Европейский суд учитывает тот факт, что жалоба заявителя прокурору Республики Татарстан не вызвала какой-либо реакции (см. § 45 настоящего Постановления). Следовательно, жалоба прокурору на качество медицинской помощи в период содержания под стражей не давала заявителю персонального права обязать государство использовать свои надзорные полномочия, она не может рассматриваться как эффективное средство правовой защиты.
\gamma ) Жалоба уполномоченному по правам человека
78. Европейский суд также отмечает, что заявитель подал жалобу на отсутствие эффективной медицинской помощи в период содержания под стражей в службу Уполномоченного по правам человека (см. § 44 настоящего Постановления). Хотя он получил ответ о том, что его жалоба будет рассмотрена, Европейский суд напоминает, что, как правило, жалоба Уполномоченному по правам человека не может считаться эффективным средством правовой защиты в значении статьи 35 Конвенции, поскольку Уполномоченный по правам человека не имеет полномочий для вынесения обязательного решения о предоставлении возмещения (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Александр Макаров против Российской Федерации», § 84 с дополнительными отсылками).
79. Для того чтобы средство правовой защиты считалось эффективным, оно должно иметь возможность обеспечить возмещение заявителю. Однако Уполномоченный по правам человека не имел полномочий для принятия решения, имеющего обязательную силу, которое могло повлечь улучшение ситуации заявителя или послужить основанием для получения компенсации. Задача уполномоченного по правам человека является иной: он выявляет правозащитные проблемы на основании индивидуальных жалоб и иной имеющейся у него информации, раскрывает проблемы в своих ежегодных докладах и вырабатывает решения в сотрудничестве с региональными и федеральными властями (см. § 50 - 52 настоящего Постановления). В то время как его деятельность может оказывать полезное влияние на общее улучшение уровня медицинской помощи, оказываемой заключенным, Уполномоченный по правам человека ввиду специфической сферы деятельности, не способен предоставлять возмещение по индивидуальным делам, как того требует Конвенция. Отсюда следует, что обращение к Уполномоченному по правам человека не составляет эффективное средство правовой защиты.
\delta ) Иск о возмещении вреда
80. Европейский суд далее рассмотрит вопрос о том, составляли ли нормы Гражданского кодекса Российской Федерации о возмещении вреда эффективное внутреннее средство правовой защиты, способное обеспечить заключенному возмещение в связи с отсутствием или неадекватностью медицинской помощи. Европейский суд уже рассматривал это средство правовой защиты в нескольких недавних делах в контексте пункта 1 статьи 35 и статьи 13 Конвенции и не нашел его эффективным. Европейский суд установил, что, хотя возможность получения компенсации не исключается, это средство правовой защиты не содержит разумной перспективы, в частности, поскольку присуждение компенсации зависит от установления вины органов власти (см., например, Постановление Европейского суда от 25 ноября 2010 г. по делу «Роман Карасев против Российской Федерации» (Roman Karasev v. Russia), жалоба № 30251/03, § 81 - 85, Постановление Европейского суда от 17 декабря 2009 г. по делу «Шилбергс против Российской Федерации» (Shilbergs v. Russia), жалоба № 20075/03, § 71 - 79, Постановление Европейского суда от 28 мая 2009 г. по делу «Кокошкина против Российской Федерации» (Kokoshkina v. Russia), жалоба № 2052/08, § 52, упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Александр Макаров против Российской Федерации», § 77 и 87 - 89, Постановление Европейского суда от 10 мая 2007 г. по делу «Бенедиктов против Российской Федерации» (Benediktov v. Russia), жалоба № 106/02, § 29 и 30, Постановление Европейского суда по делу «Бурдов против Российской Федерации (N 2)» (Burdov v. Russia) (N 2)), жалоба № 33509/04, § 109 - 116, ECHR 2009, и недавний пример в Постановлении Европейского суда от 10 января 2012 г. по делу «Ананьев и другие против Российской Федерации» (Ananyev and Others v. Russia), жалобы № 42525/07 и 60800/08, § 113 - 118).
81. Положения Гражданского кодекса Российской Федерации о возмещении вреда содержат специальные нормы о компенсации вреда, причиненного государственными органами и должностными лицами. Статьи 1070 и 1100 Гражданского кодекса Российской Федерации предусматривают исчерпывающий перечень примеров ответственности казны в отсутствие вины должностных лиц государства. Неадекватная медицинская помощь в этом перечне не упоминается. Лишь незаконное привлечение к уголовной или административной ответственности порождает ответственность без вины, во всех других случаях применяется общая норма статьи 1069 Гражданского кодекса Российской Федерации, обязывающая истца доказать, что вред причинен незаконными действиями или бездействием со стороны государственного органа или должностного лица.
82. Европейский суд уже критиковал чрезмерно формальный подход российских судов, основанный на требовании доказывания незаконности действий властей. Однако при оценке эффективности разбирательства о возмещении вреда в делах о неадекватной медицинской помощи заключенным Европейский суд считает более важными следующие соображения. В доказательство наличия выбора и успешного использования механизмов возмещения власти Российской Федерации сослались на два дела, в которых истцам, бывшим заключенным, была присуждена компенсация вреда, причиненного оказанием неадекватной медицинской помощи под стражей. Не вдаваясь в анализ относимости этих случаев к настоящему делу и разрешение вопроса о том, достаточно ли эти два дела демонстрируют наличие развитой, последовательной и понятной практики средств правовой защиты, доступной для жертв нарушения статьи 3 Конвенции, вызванного отсутствием медицинской помощи или ее неудовлетворительным качеством, Европейский суд напоминает, что для того, чтобы быть адекватными, средства привлечения государства к ответственности должны соответствовать характеру и природе предъявленных жалоб. Ввиду длящегося характера нарушения, на которое ссылался заявитель, в частности, в жалобе на то, что он имел крайне серьезное заболевание и что состояние его здоровья продолжало ухудшаться в отсутствие надлежащего лечения, Европейский суд полагает, что адекватное средство правовой защиты в такой ситуации должно предполагать надлежащее функционирование механизма мониторинга действий национальных властей с целью пресечения предполагаемого нарушения прав заявителя и предотвращения повторения такого нарушения в будущем. Следовательно, чисто компенсаторное средство возмещения не являлось бы достаточным для удовлетворения требований эффективности и адекватности в случае предполагаемого длящегося нарушения конвенционного права и подлежит замене другим судебным механизмом, исполняющим превентивную и компенсаторную функции.
83. Европейский суд отмечает, что власти Российской Федерации никогда не утверждали, что иск о возмещении вреда мог обеспечить заявителю какое-то иное возмещение, помимо чисто компенсаторного. Будучи убежден в том, что превентивная мера играла бы явно главную роль в таком деле, как дело заявителя, ссылавшегося на продолжающееся ухудшение состояния здоровья ввиду отсутствия надлежащей медицинской помощи, Европейский суд находит, что иск о возмещении вреда не мог обеспечить заявителю способ защиты, подходящий в его ситуации. Исключительно денежная компенсация, которую мог повлечь иск о возмещении вреда, не могла устранить последствий, возникших вследствие предполагаемой длящейся ситуации неадекватных или недостаточных медицинских услуг. Иск о возмещении вреда не мог обеспечить окончание или изменение ситуации или условий, в которых находился заявитель. Он не повлек бы решение о прекращении предполагаемого нарушения и понуждении тюремной администрации к обеспечению заявителю требуемого уровня медицинской помощи и не предусматривал санкции за несоблюдение, что, таким образом, лишало суд, рассматривающий иск, возможности принятия практических мер по устранению дальнейших страданий заявителя или предотвращению неправомерного поведения со стороны властей. Эта логика применялась в большом количестве дел, касавшихся доказуемых требований в соответствии со статьей 3 Конвенции, причем Европейский суд настаивал на том, что, если власти ограничат свою реакцию на такие дела простой выплатой компенсации, в некоторых случаях представители государства могли бы фактически безнаказанно нарушать права лиц, находящихся под их контролем, и общий правовой запрет пыток и бесчеловечного и унижающего достоинство обращения был бы, несмотря на свою фундаментальную важность, неэффективным на практике. Государство не может уклониться от своей ответственности попыткой устранения нарушения путем выплаты компенсации в подобных случаях (см. в числе многих примеров с необходимыми изменениями Постановление Европейского суда от 30 сентября 2004 г. по делу «Крастанов против Болгарии» (Krastanov v. Bulgaria), жалоба № 50222/99, § 60, Постановление Европейского суда от 2 сентября 1998 г. по делу «Яша против Турции» ( Yaºa v. Turkey), § 74, Reports 1998-VI, Постановление Европейского суда по делу «Танрыкулу против Турции» ( Tanrýkulu v. Turkey), жалоба № 23763/94, § 79, ECHR 1999-IV, Постановление Европейского суда по делу «Великова против Болгарии» (Velikova v. Bulgaria), жалоба № 41488/98, § 89, ECHR 2000-VI, Постановление Большой палаты по делу «Салман против Турции» (Salman v. Turkey), жалоба № 21986/93, § 83, ECHR 2000-VII, Постановление Европейского суда от 14 декабря 2000 г. по делу «Гюль против Турции» ( Gül v. Turkey), жалоба № 22676/93, § 57, Постановление Европейского суда от 4 мая 2001 г. по делу «Келли и другие против Соединенного Королевства» (Kelly and Others v. United Kingdom), жалоба № 30054/96, § 105, и Постановление Европейского суда по делу «Авшар против Турции» ( Avºar v. Turkey), жалоба № 25657/94, § 377, ECHR 2001-VII).
84. С учетом вышеизложенного Европейский суд находит, что в настоящем деле относительно длящейся ситуации отсутствия или неадекватности медицинской помощи в период содержания под стражей гражданско-правовое требование о возмещении вреда также не отвечало критериям эффективного средства правовой защиты.
\epsilon ) Жалоба в суд на нарушение прав и свобод
85. Наконец, Европейский суд должен оценить эффективность жалобы, предусмотренной главой 25 Гражданского процессуального кодекса Российской Федерации. В силу положений главы 25 этого Кодекса российские суды вправе рассматривать жалобы на решения, действия (бездействие), если ими нарушены права и свободы гражданина, созданы препятствия к осуществлению гражданином его прав и свобод. Подобные жалобы подаются в трехмесячный срок после предполагаемого нарушения и рассматриваются безотлагательно и в десятидневный срок с момента поступления. В таких разбирательствах заявитель должен доказать наличие вмешательства в его права, тогда как орган-ответчик или должностное лицо должны доказать, что оспариваемое действие или решение являлось законным. Разбирательство осуществляется в соответствии с общими правилами гражданского процесса (см. § 53 - 58 настоящего Постановления).
86. В случае удовлетворения жалобы суд обязывает заинтересованный орган или должностное лицо устранить нарушение прав заявителя и устанавливает срок для этого. Срок определяется с учетом характера нарушения и мер, необходимых для устранения его последствий. Сообщение об исполнении решения должно быть представлено в суд и заявителю в течение месяца с момента вручения органу или должностному лицу.
87. Европейский суд учитывает, что судебное разбирательство, возбужденное в соответствии с главой 25 Гражданского процессуального кодекса Российской Федерации, гарантирует надлежащую правовую процедуру и эффективное участие потерпевшего. В таком разбирательстве суды могут рассматривать существо жалобы, делать выводы о фактах и предоставлять возмещение с учетом характера и тяжести нарушения. Разбирательство осуществляется тщательно и в отсутствие затрат заявителя <*>. Вынесенное по его результатам судебное решение является обязательным для заинтересованного органа и может быть принудительно исполнено. Таким образом, Европейский суд находит, что существующая правовая база делает это средство правовой защиты на первый взгляд доступным и способным, по крайней мере, теоретически, обеспечить надлежащее возмещение.
<*> Возможно, имеется в виду незначительность затрат, так как пошлина при подаче заявления об оспаривании решения или действий (бездействия) органов государственной власти, нарушивших права и свободы граждан или организаций, составляет 200 рублей (прим. переводчика).
88. Тем не менее, чтобы быть «эффективным», средство правовой защиты должно быть доступным не только в теории, но и на практике. Это означает, что власти Российской Федерации должны, как правило, иметь возможность продемонстрировать практическую эффективность средства правовой защиты примерами из прецедентной практики судов страны. Однако российские власти не представили ни одного судебного решения, свидетельствующего о том, что заявитель смог отстоять свои права, прибегнув к данному средству правовой защиты. Со своей стороны Европейский суд не обнаружил примеров успешного использования этого средства правовой защиты в делах относительно условий содержания под стражей или медицинской помощи, ранее рассмотренных им. Отсутствие установившейся судебной практики в этом отношении представляется тем более очевидным с учетом того факта, что Гражданский процессуальный кодекс Российской Федерации, включая главу 25, действует с 1 февраля 2003 г. и что указанная лишь консолидировала и воспроизвела положения о довольно сходной процедуре, предусмотренные Законом от 27 апреля 1993 г. № 4866-1 «Об обжаловании в суд действий и решений, нарушающих права и свободы граждан». Средство правовой защиты, не породившее значительный массив прецедентной практики или успешных требований за более чем 18 лет существования, вызывает определенные сомнения в его практической эффективности. Действительно, Постановление Пленума Верховного суда, прямо упомянувшее право заключенных обжаловать в соответствии с главой 25 Гражданского процессуального кодекса Российской Федерации условия их содержания под стражей, принято только в феврале 2009 года, но оно не изменило существующий порядок значительным образом, и его практическую эффективность еще предстоит подтвердить (см. аналогичную мотивировку в упоминавшемся выше Постановлении Европейского суда по делу «Ананьев и другие против Российской Федерации», § 107 - 110). Власти Российской Федерации также не пояснили, каким образом с учетом Постановления Пленума Верховного суда, касавшегося жалоб на условия содержания под стражей, порядок, предусмотренный главой 25 Гражданского процессуального кодекса Российской Федерации, мог применяться в отношении жалоб на неэффективную медицинскую помощь заключенным ввиду особенностей этих жалоб.
89. Сомнения Европейского суда относительно эффективности порядка, предусмотренного главой 25 Гражданского процессуального кодекса, дополнительно усиливаются с учетом реакции Чистопольского городского суда на попытку заявителя использовать данное средство. Европейский суд учитывает, что, не принимая формального решения о приемлемости жалобы или по существу жалобы, городской суд письмом уведомил заявителя о том, что его жалоба не может быть рассмотрена и что он должен обратиться к руководству следственного изолятора для урегулирования данного вопроса. В этом отношении Европейский суд напоминает, что он уже признал неэффективной жалобу тюремной администрации, особенно поскольку попытки заявителя использовать это средство не дали результата (см. § 45 и 75 настоящего Постановления). Вторая жалоба заявителя в городской суд вызвала аналогичную реакцию (см. § 41 - 43 настоящего Постановления).
90. Соответственно, Европейский суд находит, что, хотя глава 25 Гражданского процессуального кодекса, как разъяснено Постановлением Верховного суда от 10 февраля 2009 г., теоретически обеспечивает прочную правовую базу для рассмотрения жалоб заключенных на неадекватные условия содержания под стражей и, возможно, на неэффективную медицинскую помощь, не было убедительно доказано, что данное средство отвечает требованиям эффективности.
91. С учетом вышеизложенных соображений Европейский суд заключает, что ни одно из средств правовой защиты, указанных властями Российской Федерации, так же как ни одно из средств, использованных заявителем в попытке получения требуемой медицинской помощи в период содержания под стражей, не составляли в настоящем деле эффективное средство правовой защиты. Таким образом, Европейский суд отклоняет возражение властей Российской Федерации о неисчерпании внутренних средств правовой защиты и находит, что заявитель не располагал эффективным внутренним средством правовой защиты в связи со своими претензиями в нарушение статьи 13 Конвенции.
b) Предполагаемое нарушение статьи 3 Конвенции
92. Европейский суд напоминает, что статья 3 Конвенции закрепляет одну из основополагающих ценностей демократического общества. Она в абсолютных выражениях запрещает пытки или бесчеловечное или унижающее достоинство обращение или наказание независимо от обстоятельств и поведения жертвы (см., например, Постановление Большой палаты по делу «Лабита против Италии» (Labita v. Italy), жалоба № 26772/95, § 119, ECHR 2000-IV). В то же время для отнесения к сфере действия статьи 3 Конвенции жестокое обращение должно достигнуть минимального уровня суровости, оценка которого зависит от всех обстоятельств дела, таких, как длительность обращения, его физические и психологические последствия и, в некоторых случаях, пол, возраст и состояние здоровья потерпевшего (см., в частности, Постановление Европейского суда от 3 апреля 2012 г. по делу «Вербинц против Румынии» ( Verbinþ v. Romania), жалоба № 7842/04, § 63).
93. Жестокое обращение, достигающее такого минимального уровня суровости, обычно подразумевает реальные телесные повреждения или интенсивные физические или нравственные страдания. Однако даже в отсутствие этого, если обращение оскорбляет или унижает лицо, свидетельствуя об отсутствии уважения или умалении человеческого достоинства, или вызывает чувства страха, тоски или неполноценности, способные сломить моральное и физическое сопротивление лица, оно может характеризоваться как унижающее достоинство и также быть отнесенным к сфере действия запрета статьи 3 (см. Постановление Европейского суда по делу «Притти против Соединенного Королевства» (Pretty v. United Kingdom), жалоба № 2346/02, § 52, ECHR 2002-III, с дополнительными отсылками).
94. Государство должно обеспечить содержание лица под стражей в условиях, которые совместимы с уважением его человеческого достоинства, и способ и метод исполнения этой меры не должны подвергать его страданиям и трудностям, превышающим неизбежный уровень, присущий содержанию под стражей, и с учетом практических требований заключения его здоровье и благополучие должны быть адекватно защищены (см. упоминавшееся выше Постановление Большой палаты по делу «Кудла против Польши», § 92 - 94, и Постановление Европейского суда от 13 июля 2006 г. по делу «Попов против Российской Федерации» (Popov v. Russia), жалоба № 26853/04, § 208). В большинстве дел, касавшихся содержания под стражей больных, Европейский суд рассматривал вопрос о том, получал ли заявитель адекватную медицинскую помощь в тюрьме. Европейский суд напоминает в этом отношении, что, даже несмотря на то, что статья 3 Конвенции не предусматривает права заключенного на освобождение «по мотивам сострадания», он всегда толковал требование об обеспечении здоровья и благополучия заключенных, в частности, как обязанность государства обеспечить заключенным требуемую медицинскую помощь (см. упоминавшееся выше Постановление Большой палаты по делу «Кудла против Польши», § 94, Постановление Европейского суда по делу «Калашников против Российской Федерации» (Kalashnikov v. Russia), жалоба № 47095/99, § 95, ECHR 2002-VI, и Постановление Европейского суда по делу «Худобин против Российской Федерации» (Khudobin v. Russia), жалоба № 59696/00, § 96, ECHR 2006-XII (извлечения)).
95. «Адекватность» медицинской помощи остается наиболее сложным элементом для определения. Европейский суд настаивает на том, что, в частности, власти должны обеспечить безотлагательную и точную диагностику и помощь (см. Постановление Европейского суда от 29 ноября 2007 г. по делу «Хумматов против Азербайджана» (Hummatov v. Azerbaijan), жалобы № 9852/03 и 13413/04, § 115, Постановление Европейского суда от 28 марта 2006 г. по делу «Мельник против Украины» (Melnik v. Ukraine), жалоба № 72286/01, § 104 — 106, упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Евгений Алексеенко против Российской Федерации», § 100, Постановление Европейского суда от 21 декабря 2010 г. по делу «Гладкий против Российской Федерации» (Gladkiy v. Russia), жалоба № 3242/03, § 84, Постановление Европейского суда от 11 октября 2011 г. по делу «Хатаев против Российской Федерации» (Khatayev v. Russia), жалоба № 56994/09, § 85, и с необходимыми изменениями Постановление Европейского суда от 7 ноября 2006 г. по делу «Холомиов против Молдавии» (Holomiov v. Moldova), жалоба № 30649/05, § 121), и если это обусловлено природой медицинского состояния, наблюдение за больным должно быть регулярным и систематическим и включать всестороннюю терапевтическую стратегию, направленную на лечение заболеваний заключенного или предотвращение их ухудшения (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Хумматов против Азербайджана», § 109, 114, Постановление Европейского суда от 4 октября 2005 г. по делу «Сарбан против Молдавии» (Sarban v. Moldova), жалоба № 3456/05, § 79, и упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Попов против Российской Федерации», § 211).
96. В целом Европейский суд допускает справедливую степень гибкости при определении требуемого стандарта медицинской помощи, разрешая этот вопрос в каждом конкретном деле. Этот стандарт должен быть «совместим с человеческим достоинством» заключенного, но и должен учитывать «практические требования лишения свободы» (см. Постановление Европейского суда от 22 декабря 2008 г. по делу «Алексанян против Российской Федерации» (Aleksanyan v. Russia), жалоба № 46468/06, § 140).
ii) Применение вышеизложенных принципов в настоящем деле
97. Обращаясь к фактам настоящего дела, Европейский суд отмечает, что, когда заявитель поступил в следственный изолятор после своего задержания, российским властям стало известно, что он болеет весьма серьезным заболеванием опорно-двигательного аппарата, болезнью Бехтерева. Состояние заявителя, не оспаривавшееся властями Российской Федерации, характеризуется сильной и постоянной болью в конечностях и спине и значительным ухудшением двигательных способностей. Ввиду существенного клинического развития и быстрого прогрессирования болезни заявитель нуждается в постоянном медицинском наблюдении специалистов, в частности, ревматолога и невролога, и в комплексном лечении, охватывающем множество клинических анализов и назначений. Доказательства, предоставленные Европейскому суду сторонами, включая медицинские справки, выданные гражданским и тюремным медицинским персоналом, подтверждают, что в условиях содержания под стражей ни одно из требований не было выполнено (см. § 29, 30, 36 и 38 настоящего Постановления). Доказательства свидетельствуют, что до освобождения под залог в декабре 2010 года заявитель либо не наблюдался медиками в течение нескольких месяцев (см. § 35 настоящего Постановления) или наблюдался медсестрой и фельдшером и лишь изредка тюремным врачом (см. § 33 настоящего Постановления). Неадекватность их реакции на состояние здоровья заявителя подтверждается тем фактом, что они назначили другое болеутоляющее или успокаивающее растительного происхождения без комплексного обследования текущего состояния заявителя. Даже в тех редких случаях, когда заявителя наблюдали надлежащие медицинские специалисты или он проходил лечение в тюремной больнице, рекомендации специалистов больницы не могли быть выполнены, поскольку изоляторы не имели необходимых ресурсов для обеспечения назначенного лечения, и в их штате отсутствовал ревматолог для продолжения наблюдения состояния здоровья заявителя (см. § 36 настоящего Постановления). Фактически в действительности представляется, что родственники заявителя играли основную роль, обеспечивая получение им лекарств, по крайней мере, тех, которые они имели возможность приобрести.
98. Этот вывод становится еще более наглядным, если вспомнить решение, вынесенное Верховным судом Республики Татарстан 7 декабря 2010 г. Рассмотрев жалобы заявителя, связанные с состоянием его здоровья, и его ходатайства об освобождении, Верховный суд заключил, что даже в тюремной больнице заявитель не получит медицинскую помощь, в которой нуждается (см. § 21 настоящего Постановления). Одного этого достаточно для вывода Европейского суда о том, что власти не могли исполнять свои обязанности по обеспечению адекватного лечения заявителя до его освобождения под залог 15 декабря 2010 г. Европейский суд также озабочен тем, что власти Российской Федерации не предоставили подробной и всеобъемлющей информации, которая позволила бы Европейскому суду сделать вывод о том, что качество медицинской помощи, оказанной заявителю после его заключения под стражу в марте 2011 года, изменилось настолько, что его здоровье и благополучие было обеспечено, и дальнейшее ухудшение его состояния было исключено.
99. Таким образом, Европейский суд находит, что заявитель не получил комплексной, эффективной и транспарентной медицинской помощи при его заболевании в период содержания под стражей. Европейский суд полагает, что вследствие отсутствия адекватного лечения заявитель был подвергнут длительным нравственным и физическим страданиям, умалявшим его человеческое достоинство. Уклонение властей от оказания заявителю медицинской помощи, в которой он нуждался, составляло бесчеловечное и унижающее достоинство обращение в значении статьи 3 Конвенции.
100. Соответственно, имело место нарушение статьи 3 Конвенции.
II. Предполагаемое нарушение пункта 3 статьи 5 Конвенции
101. Заявитель жаловался на нарушение его права на судебное разбирательство в разумный срок и утверждал, что постановления о его содержании под стражей не были основаны на достаточных мотивах. Он ссылался на пункт 3 статьи 5 Конвенции, который предусматривает:
«Каждый задержанный или заключенный под стражу в соответствии с подпунктом „c“ пункта 1 настоящей статьи... имеет право на судебное разбирательство в течение разумного срока или на освобождение до суда. Освобождение может быть обусловлено предоставлением гарантий явки в суд».
A. Доводы сторон
102. Власти Российской Федерации выдвинули довод о том, что российские суды санкционировали заключение заявителя под стражу, поскольку имели достаточные основания полагать, что он покушался на убийство и совершил хищение при отягчающих вину обстоятельствах. Тот факт, что заявитель покинул место постоянного проживания, являлся дополнительным основанием, подкрепляющим вывод о том, что он может скрыться и оказать влияние на свидетелей. Власти Российской Федерации также указали, что длительное предварительное заключение заявителя было следствием оценки судами возможности того, что он скроется и воспрепятствует осуществлению правосудия с учетом тяжести предъявленных ему обвинений. Они подчеркивали, что длительность предварительного следствия, не достигшая шести месяцев, была обусловлена сложностью дела, необходимостью совершения множества следственных действий и потребностью в обеспечении прав сторон на ознакомление с материалами дела. Власти Российской Федерации привлекли внимание Европейского суда к тому обстоятельству, что общая длительность содержания заявителя под стражей во время судебного разбирательства не превысила 14 месяцев. Заявитель был освобожден Верховным судом Республики Татарстан, который заключил, что состояние его здоровья препятствует длительному содержанию под стражей, и ни следственные органы, ни суды не мотивировали свой вывод о том, что заявитель может скрыться или продолжить заниматься преступной деятельностью. Власти Российской Федерации указали, что были приняты все меры для эффективного рассмотрения дела, отсутствовали задержки, за которые они могли нести ответственность, и что срок содержания заявителя под стражей имел относимые и достаточные основания.
103. Заявитель утверждал, что власти были осведомлены о его серьезном заболевании и что состояние его здоровья требовало освобождения. Поставленный ему диагноз уменьшал угрозу того, что он скроется или продолжит заниматься преступной деятельностью. Однако суды продлевали срок его содержания под стражей по явно надуманным основаниям. Предположения следователя о том, что заявитель может скрыться или воспрепятствовать правосудию, не подтверждались доказательствами. Заявитель подчеркнул, что он последовательно утверждал, что не менял место жительства, но его доводы не рассматривались судами. Постановления о заключении под стражу выносились чисто формально и имели одинаковые формулировки. По мнению заявителя, решение Верховного суда Республики Татарстан о его освобождении под залог было явным подтверждением его доводов о том, что содержание под стражей не имело разумных оснований.
B. Мнение Европейского суда
1. Приемлемость жалобы
a) Период, который должен быть принят во внимание
104. Европейский суд отмечает, что предварительное заключение заявителя началось, когда он был задержан 28 декабря 2008 г. Он содержался под стражей в значении пункта 3 статьи 5 Конвенции до его осуждения Нурлатским районным судом 19 ноября 2009 г. С этой даты до 19 марта 2010 г., когда Верховный суд Республики Татарстан отменил приговор, он содержался под стражей как лицо, «осужденное компетентным судом», в значении подпункта «a» пункта 1 статьи 5 Конвенции, и, следовательно, данный период его содержания под стражей не относится к сфере действия пункта 3 статьи 5 Конвенции. С 19 марта по 15 декабря 2010 г., когда он был освобожден под залог, заявитель вновь находился в предварительном заключении, относящемся к сфере действия пункта 3 статьи 5 Конвенции.
105. Европейский суд ранее неоднократно указывал, что неоднократные последовательные периоды содержания под стражей, такие как в настоящем деле, должны рассматриваться как одно целое. Для оценки длительности предварительного заключения заявителя Европейский суд должен рассмотреть все периоды содержания под стражей с точки зрения пункта 3 статьи 5 Конвенции (см. в числе многих примеров Постановление Европейского суда от 16 января 2007 г. по делу «Солмаз против Турции» (Solmaz v. Turkey), жалоба № 27561/02, § 34 - 37).
106. Таким образом, Европейский суд заключает, что после исключения периода, в течение которого заявитель содержался под стражей после осуждения в соответствии с подпунктом «a» пункта 1 статьи 5 Конвенции, из общего периода лишения свободы период, который должен быть принят во внимание в настоящем деле, составляет почти 20 месяцев.
107. Европейский суд отмечает, что настоящая жалоба не является явно необоснованной в значении подпункта «a» пункта 3 статьи 35 Конвенции и не является неприемлемой по каким-либо другим основаниям. Следовательно, жалоба должна быть объявлена приемлемой.
2. Существо жалобы
108. Европейский суд уже неоднократно рассматривал жалобы против Российской Федерации, содержавшие сходные доводы с точки зрения пункта 3 статьи 5 Конвенции относительно уклонения российских судов от указания достаточных и относимых мотивов содержания под стражей заявителей (см. в числе многих примеров Постановление Европейского суда по делу «Худоеров против Российской Федерации» (Khudoyorov v. Russia), жалоба № 6847/02, ECHR 2005-X (извлечения)), Постановление Европейского суда от 8 февраля 2005 г. по делу «Панченко против Российской Федерации» (Panchenko v. Russia), жалоба № 45100/98, Постановление Европейского суда от 7 апреля 2005 г. по делу «Рохлина против Российской Федерации» (Rokhlina v. Russia), жалоба № 54071/00, Постановление Европейского суда от 1 июня 2006 г. по делу «Мамедова против Российской Федерации» (Mamedova v. Russia), жалоба № 7064/05, Постановление Европейского суда от 24 мая 2007 г. по делу «Пшевечерский против Российской Федерации» (Pshevecherskiy v. Russia), жалоба № 28957/02, Постановление Европейского суда от 24 мая 2007 г. по делу «Соловьев против Российской Федерации» (Solovyev v. Russia), жалоба № 2708/02, Постановление Европейского суда от 24 мая 2007 г. по делу «Игнатов против Российской Федерации» (Ignatov v. Russia), жалоба № 27193/02, Постановление Европейского Суда от 24 мая 2007 г. по делу «Мишкеткул и другие против Российской Федерации» (Mishketkul and Others v. Russia), жалоба № 36911/02, Постановление Европейского суда от 28 июня 2007 г. по делу «Шухардин против Российской Федерации» (Shukhardin v. Russia), жалоба № 65734/01, Постановление Европейского суда от 3 июля 2008 г. по делу «Белов против Российской Федерации» (Belov v. Russia), жалоба № 22053/02, Постановление Европейского суда от 9 декабря 2008 г. по делу «Матюш против Российской Федерации» (Matyush v. Russia), жалоба № 14850/03, упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Александр Макаров против Российской Федерации», Постановление Европейского суда от 9 июля 2009 г. по делу «Авдеев и Веряев против Российской Федерации» (Avdeyev and Veryayev v. Russia), жалоба № 2737/04, Постановление Европейского суда от 30 июля 2009 г. по делу «Ламажик против Российской Федерации» (Lamazhyk v. Russia), жалоба № 20571/04, Постановление Европейского суда от 22 декабря 2009 г. по делу «Макаренко против Российской Федерации» (Makarenko v. Russia), жалоба № 5962/03, Постановление Европейского суда от 1 апреля 2010 г. по делу «Гултяева против Российской Федерации» (Gultyayeva v. Russia), жалоба № 67413/01, Постановление Европейского суда от 22 апреля 2010 г. по делу «Горощеня против Российской Федерации» (Goroshchenya v. Russia), жалоба № 38711/03, Постановление Европейского суда от 17 июня 2010 г. по делу «Логвиненко против Российской Федерации» (Logvinenko v. Russia), жалоба № 44511/04, Постановление Европейского суда от 3 мая 2011 г. по делу «Сутягин против Российской Федерации» (Sutyagin v. Russia), жалоба № 30024/02, Постановление Европейского суда от 31 мая 2011 г. по делу «Ходорковский против Российской Федерации» (Khodorkovskiy v. Russia), жалоба № 5829/04, Постановление Европейского суда от 11 октября 2011 г. по делу «Романова против Российской Федерации» (Romanova v. Russia), жалоба № 23215/02, и Постановление Европейского суда от 24 января 2012 г. по делу «Валерий Самойлов против Российской Федерации» (Valeriy Samoylov v. Russia), жалоба № 57541/09). Всякий раз, установив нарушение пункта 3 статьи 5 Конвенции, Европейский суд отмечал слабость мотивировок, приведенных российскими судами в обоснование оставления заявителя под стражей. В каждом деле он указывал следующие серьезные недостатки аргументации судов: ссылку на тяжесть обвинений как главное обоснование предположения о том, что заявитель может скрыться, ссылку на наличие у заявителя заграничного паспорта, его финансовые ресурсы и тот факт, что его предполагаемые сообщники скрываются, что давало основания полагать, что и заявитель скроется, не подкрепленное доказательствами подозрение в том, что заявитель может оказать воздействие на свидетелей или использовать свои связи в государственных органах для воспрепятствования правосудию, и уклонение от тщательного рассмотрения возможности применения иной, менее строгой меры пресечения, такой как залог.
109. Европейский суд отмечает, что российские суды не отступили от этой модели мотивировки в настоящем деле. Они последовательно ссылались на тяжесть обвинений и вероятность того, что заявитель скроется или воспрепятствует правосудию, основав свои опасения на том же наборе предположений, что и в вышеупоминавшихся делах. Европейский суд принимает к сведению, что, соглашаясь с утверждениями следователей о том, что заявитель может избежать правосудия или воспрепятствовать ему, суды не учли существенных и относимых фактов, подкреплявших ходатайства заявителя об освобождении и уменьшавших угрозу того, что он скроется или вступит в сговор. В их числе Европейский суд может указать на серьезное состояние здоровья заявителя, его довод о том, что он никогда не изменял свое место жительства и не пытался скрыться, что решение властей о его объявлении в розыск было ошибочным, его прочные семейные связи, отсутствие судимости, предложение им залога и отсутствие доказательств того, что он когда-либо пытался вступать в контакты с потерпевшими или свидетелями в ходе уголовного разбирательства. При таких обстоятельствах Европейский суд вынужден заключить, что национальные суды уклонились от оценки личной ситуации заявителя и приведения конкретных мотивов, подкрепленных выводами о фактах, для содержания его под стражей. Европейский суд также учитывает, что такой же вывод был сделан Верховным судом Республики Татарстан 7 декабря 2010 г. (см. § 21 настоящего Постановления). В частности, Верховный суд Республики Татарстан указал, что судебные постановления о содержании под стражей, так же как и ходатайства следователя о продлении срока содержания под стражей, не содержали ссылок на доказательства и обстоятельства, требующие продлить срок содержания заявителя под стражей.
110. С учетом вышеизложенного Европейский суд полагает, что, уклонившись от указания конкретных относимых фактов или надлежащего рассмотрения альтернативных «мер пресечения», власти продлевали срок содержания заявителя под стражей по мотивам, которые не могут считаться «достаточными». Таким образом, они не смогли обосновать длительное лишение свободы заявителя в течение почти 20 месяцев. Следовательно, не является обязательным рассмотрение вопроса о том, осуществлялось ли в этот период разбирательство против заявителя с надлежащей тщательностью, поскольку такой длительный срок при данных обстоятельствах не может считаться «разумным» в значении пункта 3 статьи 5 Конвенции (см. Постановление Европейского суда от 30 марта 2006 г. по делу «Пеков против Болгарии» (Pekov v. Bulgaria), жалоба № 50358/99, § 85).
111. Соответственно, имело место нарушение пункта 1 статьи 5 Конвенции.
III. Иные предполагаемые нарушения Конвенции
112. Наконец, Европейский суд рассмотрел иные доводы, представленные заявителем. Однако, принимая во внимание предоставленные ему материалы, и насколько предмет жалобы относится к его юрисдикции, Европейский суд не усматривает в нем признаков нарушения прав и свобод, предусмотренных Конвенцией или Протоколами к ней. Следовательно, жалоба в данной части подлежит отклонению в соответствии с пунктами 3 и 4 статьи 35 Конвенции как явно необоснованная.
IV. Применение статьи 41 Конвенции
113. Статья 41 Конвенции предусматривает:
«Если Европейский суд объявляет, что имело место нарушение Конвенции или Протоколов к ней, а внутреннее право Высокой Договаривающейся Стороны допускает возможность лишь частичного устранения последствий этого нарушения, Европейский суд, в случае необходимости, присуждает справедливую компенсацию потерпевшей стороне».
A. Ущерб
114. Заявитель требовал 26700 евро в качестве компенсации материального ущерба, включая 24000 евро за утрату дохода в течение десяти лет, с учетом того, что ввиду отсутствия медицинской помощи он стал инвалидом, и 2700 евро за расходы его семьи на покупку лекарств в период содержания под стражей. Заявитель предоставил Европейскому суду копии счетов и квитанций, свидетельствующих о том, что его семья потратила на лекарства 1140 евро. Он также требовал 20000 евро в качестве компенсации морального вреда.
115. Власти Российской Федерации выразили мнение о том, что требования заявителя не связаны с предполагаемыми нарушениями и что они являются необоснованными и чрезмерными.
116. Не вдаваясь в догадки по поводу того, какой доход заявитель мог бы иметь, если бы нарушение Конвенции не было допущено, и с учетом того, что он не предоставил Европейскому суду доказательства в поддержку совокупности его требований о возмещении медицинских расходов, Европейский суд полагает целесообразным присудить общую сумму в качестве компенсации понесенного ущерба. Европейский суд также отмечает, что он установил в настоящем деле особо серьезные нарушения, подвергшие заявителя длительным нравственным и физическим страданиям, умалявшим его человеческое достоинство. При таких обстоятельствах он полагает, что страдания и разочарования заявителя не могут быть компенсированы одним лишь установлением факта нарушения. С учетом вышеупомянутых критериев, и оценивая обстоятельства на справедливой основе, Европейский суд находит разумным присудить заявителю общую сумму в 20000 евро в качестве компенсации всех видов ущерба, а также любой налог, подлежащий начислению на указанную выше сумму.
B. Судебные расходы и издержки
117. Заявитель также требовал 2270 евро в качестве компенсации судебных расходов и издержек, понесенных в судах страны и Европейском суде. Предоставив копию банковского счета, выписку и почтовые квитанции, заявитель утверждал, что 2 200 евро были истрачены на его юридическое представительство в судах страны и Европейском Суде, а 70 евро — на почтовые расходы.
118. Власти Российской Федерации утверждали, что в части расходов на юридическое представительство заявитель предоставили только справку об уплате им 65000 рублей адвокату за оказание услуг в рамках национального разбирательства. Таким образом, отсутствуют доказательства, подтверждающие оставшуюся часть требований о компенсации расходов на юридическое представительство в Европейском суде.
119. В соответствии с прецедентной практикой Европейского суда заявитель имеет право на возмещение расходов и издержек только в той части, в которой они были действительно понесены, являлись необходимыми и разумными по размеру. В настоящем деле с учетом предоставленных ему документов и вышеизложенных критериев Европейский суд присуждает требуемую сумму полностью в качестве компенсации судебных расходов и издержке, а также любой налог, обязанность уплаты которого может быть возложена на заявителя в связи с этой суммой.
C. Процентная ставка при просрочке платежей
120. Европейский суд полагает, что процентная ставка при просрочке платежей должна определяться исходя из предельной кредитной ставки Европейского центрального банка плюс три процента.
-
отложил до рассмотрения существа жалобы предварительное возражение властей Российской Федерации о предполагаемом неисчерпании внутренних средств правовой защиты относительно жалобы заявителя на нарушение статьи 3 Конвенции до рассмотрения существа его жалобы на нарушение статьи 13 Конвенции и отклонил его;
-
признал жалобу приемлемой в части отсутствия адекватной медицинской помощи в период содержания под стражей, предполагаемого отсутствия эффективного внутреннего средства правовой защиты в этой связи и предполагаемого нарушения права заявителя на судебное разбирательство в разумный срок или на освобождение до суда, а в остальной части — неприемлемой;
-
постановил, что имело место нарушение статьи 13 Конвенции;
-
постановил, что имело место нарушение статьи 3 Конвенции;
-
постановил, что имело место нарушение пункта 3 статьи 5 Конвенции;
a) государство-ответчик обязано в течение трех месяцев со дня вступления настоящего Постановления в силу в соответствии с пунктом 2 статьи 44 Конвенции выплатить заявителю следующие суммы, подлежащие переводу в рубли по курсу, который будет установлен на день выплаты:
i) 20000 евро (двадцать тысяч евро) в качестве компенсации материального ущерба и морального вреда;
ii) 2270 евро (две тысячи двести семьдесят евро) в качестве компенсации судебных расходов и издержек;
iii) любой налог, подлежащий начислению на указанные выше суммы;
b) с даты истечения указанного трехмесячного срока и до момента выплаты на эти суммы должны начисляться простые проценты, размер которых определяется предельной кредитной ставкой Европейского центрального банка, действующей в период неуплаты, плюс три процента;
Совершено на английском языке, уведомление о Постановлении направлено в письменном виде 27 ноября 2012 г. в соответствии с пунктами 2 и 3 правила 77 Регламента Суда.
EUROPEAN COURT OF HUMAN RIGHTS
CASE OF DIRDIZOV v. RUSSIA (Application No. 41461/10)
<*> This judgment will become final in the circumstances set out in Article 44 § 2 of the Convention. It may be subject to editorial revision.
In the case of Dirdizov v. Russia,
The European Court of Human Rights (First Section), sitting as a Chamber composed of:
Isabelle Berro — Lefèvre , President,
and Søren Nielsen, Section Registrar,
Having deliberated in private on 6 November 2012,
PROCEDURE
1. The case originated in an application (No. 41461/10) against the Russian Federation lodged with the Court under Article 34 of the Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms («the Convention») by a Russian national, Mr Farit Fatykhovich Dirdizov («the applicant»), on 20 July 2010.
2. The Russian Government («the Government») were represented by Mr G. Matyushkin, the Representative of the Russian Federation at the European Court of Human Rights.
3. The applicant alleged, in particular, that he had not benefited from adequate medical care in detention, that he had not had effective avenues to complain about a violation of his right to proper medical services, and that his pre-trial detention had been unreasonably long.
4. On 6 April 2011 the application was communicated to the Government. It was also decided to rule on the admissibility and merits of the application at the same time (Article 29 § 1). Further to the applicant's request, the Court granted priority to the application (Rule 41 of the Rules of Court).
THE FACTS
I. The circumstances of the case
5. The applicant was born in 1971 and lived until his arrest in the town of Nurlat, in the Tatarstan Republic.
A. Criminal proceedings against the applicant
6. On 7 October 2008 criminal proceedings were instituted against the applicant on suspicion of attempted murder. The prosecution's case was that the applicant had shot Mr M. five times in the course of a property dispute. Two days later an investigator of the Chistopol District Investigative Department issued a wanted notice in respect of the applicant as he had allegedly left his place of permanent residence and gone on the run.
7. On 28 December 2008 the applicant was arrested and was served with a bill of indictment. The charge of attempted murder was joined with another criminal charge against the applicant, of aggravated theft. On the same day a police investigator asked the Chistopol Town Court (Tatarstan Republic) to remand him in custody. The investigator argued that the applicant had been charged with a particularly serious criminal offence, that he could reoffend or influence witnesses, and that he was likely to abscond, given that he had already gone on the run once and a wanted notice had been issued.
8. On 29 December 2008 the Town Court granted the request, having adopted the investigator's reasoning. In two lines the Town Court stated that the gravity of the charges and the likelihood that the applicant would abscond or reoffend, as well as interfere with witnesses, warranted his placement in custody. The applicant's arguments that he had not absconded from the investigation, that he had not received any summons or notifications from investigating authorities although he had not left his place of permanent residence, and that he was seriously ill, were dismissed as unsubstantiated.
9. The detention order was upheld on appeal by the Supreme Court of the Tatarstan Republic on 30 January 2009. The appeal court did not see any reasons to doubt the Town Court's conclusions.
10. On an unspecified date the prosecution authorities amended the charges, having additionally accused the applicant of several counts of aggravated theft and attempted theft and unlawful possession of firearms.
11. The applicant's detention was extended on a number of occasions. In particular, on 25 February 2009 the Town Court, holding that the applicant was charged with grave criminal offences and was likely to abscond, extended his detention until 28 March 2009. On 25 March 2009, with identical reasoning, it extended the detention until 28 May 2009. Another extension followed on 26 May 2009, when the Town Court mentioned the gravity of the charges and the risk that the applicant would abscond and interfere with witnesses who had testified against him. The final detention order, identical to the three previous ones, was issued on 9 June 2009.
12. On 26 June 2009 the applicant was committed to stand trial before the Nurlat District Court. However, two weeks later the District Court returned the case file to the investigating authorities for certain defects in the bill of indictment to be eliminated. The District Court's decision was quashed on appeal and the case was sent back to the District Court for examination on the merits.
13. On 19 November 2009 the Nurlat Town Court found the applicant guilty of unlawful possession of firearms and several counts of attempted theft, and dismissed the remaining charges. The applicant was sentenced to three years and two months' imprisonment. That judgment was quashed on appeal by the Supreme Court of the Tatarstan Republic on 19 March 2010 and the case was sent for a fresh examination. At the same time the Supreme Court, without providing any reasons, remanded the applicant in custody until 19 May 2010.
14. On 28 April 2010 the applicant asked the Nurlat District Court to release him on his own recognisance, arguing that his state of health, in particular the fact that he was suffering from Bechterew's disease and could not receive the medical treatment he needed in the detention facility, warranted his release.
15. On the same day the District Court dismissed the application for release and extended the applicant's detention until 19 August 2010, confirming that his detention had been authorised correctly in view of the gravity of the charges against him, his personality and the fact that a search warrant had been issued during the pre-trial investigation. The District Court also noted that, despite the fact that by virtue of the Russian law the applicant's illness could warrant his release after the conviction, the domestic law did not provide for a possibility to release a detainee on health grounds while the investigation or trial were still pending. By the same decision the court scheduled the first trial hearing for 7 May 2010.
16. On 22 June 2010 the Supreme Court of the Tatarstan Republic upheld the decision of 28 April 2010, endorsing the District Court's reasoning.
17. During the trial hearing on 29 June 2010 the applicant, who had been carried to the court-house on a stretcher, complained to the District Court that he was experiencing severe back pain and was unable to get off the stretcher and take part in the hearing. He asked the court to stay the proceedings and to authorise his release on his own recognisance, given his state of health. While the prosecutor supported the request for an adjournment, he asked the District Court to extend the applicant's detention. The District Court agreed that the applicant's health precluded him from appearing at the trial hearings, stayed the proceedings and extended the detention until 19 November 2010, citing the same reasons as in the previous detention orders.
18. The applicant appealed, complaining that there were no reasons justifying an extension of his detention. He argued that the risk of his absconding was negligible, as he was suffering from Bechterew's disease, which significantly impaired his movement and was accompanied by severe pain. This was confirmed by a medical panel comprising specialists from the Nurlat District Hospital which had examined him in a courtroom on 29 June 2010. Relying on medical reports, the applicant submitted that his illness was incurable and progressed rapidly. The facility where he was detained did not have means, medical specialists or medicines to provide him with the medical care he needed, which could have reduced the severity of his symptoms. Citing various internal regulations of the Russian Health Ministry and Ministry of Justice, the applicant further argued that the domestic law listed his illness among those which relieved a convict from serving a sentence of imprisonment. At the same time, the conditions of detention in remand facilities were far worse than those in correctional colonies. In the applicant's opinion, it was only logical to relieve him from being detained in worse conditions in a remand facility, taking into account the state of his health. He also noted that he had never attempted to abscond from the investigation, and the warrant for his arrest had been issued without any valid reasons.
19. On 7 September 2010 the Supreme Court of the Tatarstan Republic upheld the decision of 29 June 2010, noting that the grounds which had warranted the applicant's detention were still present.
20. The proceedings were resumed on 4 October 2010. On 12 November 2010 the District Court again extended the applicant's detention for an additional three months, until 19 February 2011. The reasoning employed by the District Court was identical to that of the previous detention orders.
21. On 7 December 2010 the Supreme Court of the Tatarstan Republic, having examined the applicant's appeal, quashed the decision of 12 November 2010 and authorised the applicant's release on bail of two million Russian roubles (RUB). The Supreme Court reasoned as follows:
«The presented materials indicate that [the applicant] is suffering from Bechterew's disease and, given the state of his health, he cannot be detained in a temporary detention facility. He is unable to receive the necessary medical assistance in the prison hospital.»
This is corroborated both by the decision of [the District Court] by which the proceedings had been stayed until [the applicant's] recovery, and by medical documents enclosed with [the applicant's] statement of appeal.
By virtue of the criminal procedural law the gravity of the charges... is to be taken into account when a detention is extended, however, the gravity of the charges by itself cannot warrant detention for such a long period.
The case file materials indicate that [the applicant] has been detained since 29 December 2008.
Neither the investigator's requests [for extension of the detention] nor the court decisions cite any real circumstances and evidence... on the basis of which the investigating authorities and the court concluded that, if released, [the applicant] could abscond from the investigation and trial and reoffend.
The presented materials indicate that [the applicant] has a permanent place of residence, has no previous convictions, has positive reports on his character, and is the caregiver for two minor children.
In these circumstances, the court finds it possible to change [the applicant's] measure of restraint to bail.»
22. On 15 December 2010 the bail was posted and the applicant was released. Five days later he was admitted to the Nurlat District Hospital for inpatient treatment.
23. On 16 March 2011 the Nurlat District Court found the applicant guilty of several counts of aggravated theft and attempted theft and unlawful possession of firearms, acquitted him of an attempted murder charge and sentenced him to four years and a month of imprisonment to be served in a correctional colony. The applicant was taken into custody in the courtroom.
24. On 27 May 2011 the Supreme Court of the Tatarstan Republic, acting on appeal, quashed the judgment in the part concerning the applicant's acquittal, sent the matter for reconsideration by the trial court and upheld the remaining part of the conviction.
25. By way of a supervisory-review procedure, the Presidium of the Supreme Court quashed the judgment of 27 May 2011 and sent the case to the appeal court for a fresh examination.
26. On 27 September 2011 the trial judgment of 16 March 2011 became final, with the Supreme Court fully upholding the trial court's findings.
B. The state of the applicant's health and the medical assistance rendered to him in detention
1. The applicant's submissions
27. The applicant provided the Court with a large number of medical reports and certificates, describing in detail his medical condition, medical history and the medical assistance rendered to him.
28. In particular, the medical documents indicate that in 1992, during his service in the army, the applicant was diagnosed with reactive arthritis. From 2003 onwards he experienced increasing pain in the lower back. When he sought medical assistance he was diagnosed with Bechterew's disease. The applicant had treatment in various hospitals on a number of occasions. His condition is characterised by serious and constant pain in the spine, neck, chest, lower part of the back and hip joints, occasional pain in the knee and shoulder joints and hands, frequent shivering, and tightening of the chest, impairing breathing. The applicant has to constantly change position to relieve pain; he also experiences severe pain, lasting up to four hours, while walking. The disease has intense clinical activity and is progressing rapidly.
29. The applicant also produced a number of medical certificates issued as early as January 2009 by civilian doctors, noting that his treatment was impossible in a detention facility. The applicant's medical condition, given the rapid deterioration of his health, required treatment in a specialised hospital. The doctors also noted that a failure to respect that condition would be a threat to the applicant's life and would lead to his becoming disabled. On 11 January 2010 a medical assessment panel declared that the applicant was suffering from a Category 3 disability.
30. A medical certificate issued on 12 October 2010 by a doctor at the IZ-16/3 facility, where the applicant had been detained since 11 July 2009, indicates that the facility did not have the medicines which were prescribed for the applicant by a rheumatologist. A similar certificate was issued by the head of the medical unit of detention facility No. IZ-16/3 on 14 April 2010. According to the applicant, in an attempt to replace the absent medicines required for treating him the facility medical personnel provided him with cheaper drugs, which led to an impairment of his hearing and eyesight, kidney and liver damage and loss of the ability to move. He provided the Court with copies of more than forty payment receipts, as well as a number of letters to the head of the detention facility bearing handwritten notes by facility employees, showing that his relatives had regularly bought medicines and given them to the facility authorities, and that the authorities had handed the medicines over to the applicant.
2. The Government's submissions
31. Relying on a copy of the applicant's medical file, the Government submitted that following the applicant's arrest he was examined by a medical assistant. Given that he was suffering from Bechterew's disease. He was prescribed diclofenac, an anti-inflammatory drug, and arava, a drug for the treatment of active rheumatoid arthritis.
32. As the applicant continued to complain of severe back pain, prison medical staff examined him on a number of occasions between 15 January and 19 April 2009, and added the following medicines to his regimen: aspirin, omez, tempalgin, duovit, movalis, an anti-rheumatic gel and Dicul's balsam. The record shows that the applicant's relatives provided the majority of those medicines. On 22 April 2009 a doctor made an entry in the record stating that the applicant should be sent for a comprehensive medical examination to decide whether to release him on parole. On a number of occasions the attending prison doctors also noted that it was necessary to transfer him to a prison hospital, given the highly progressive nature of the illness.
33. Between 28 April and 27 June 2009 the applicant was mostly seen by a prison nurse or medical assistant. The prison doctor visited him twice, checking whether the applicant had received medicines from his relatives. Each time the medical personnel confirmed the diagnosis, heard the applicant's complaints, and decided that he should continue with the prescribed treatment.
34. On 11 July 2009 the applicant was transferred to facility No. IZ-16/3. He complained of severe joint pain and asked for a transfer to a prison hospital. On 24 and 31 July 2009 a neurologist and traumatologist from a civilian hospital examined the applicant. They confirmed the diagnosis of Bechterew's disease with a long list of concomitant conditions, and prescribed treatment and therapeutic physical exercises. The Government submitted that the applicant had refused the treatment. Further requests by the applicant for admission to a hospital for inpatient treatment were addressed by the introduction of another painkiller and a herbal sedative to his regimen.
35. The applicant was admitted to a correctional colony hospital on 21 August 2009, where he underwent a number of tests and continued receiving treatment. He was transferred back to the detention facility less than a month later, on 16 September 2009, with a recommendation that he undergo regular and frequent clinical testing and continue with the treatment. A long list of medicines and a schedule of clinical tests was included in the recommendations. The applicant's medical file does not contain any entries for the period between 16 September and 30 December 2009, when he was seen by an oculist.
36. Following a forensic medical examination of the applicant, on 11 January 2010 a medical panel declared that he was suffering from a Category 3 disability. No further entries were made in his file until 28 May 2010, except entries detailing that the applicant persistently complained of pain in the back and joints, that he was demanding treatment and an enriched dietary regime, that he was continuing to be treated with medicines provided by his relatives, and that the facility did not have the medicines which had been prescribed by doctors on the applicant's release from the colony hospital in September 2009. The applicant's medical file also shows that the facility's medical staff attempted to amend the applicant's treatment, given that the medicines prescribed for the applicant were too expensive, and therefore the facility did not have the resources to provide them.
37. On 28 May 2010 the applicant was again transferred to the colony hospital, where he remained until 9 June 2010. The doctors then authorised his transfer back to the detention facility, considering that his condition was satisfactory.
38. Following his transfer back to the detention facility, the applicant continued complaining of severe pain. His condition was considered to be moderately serious. The records also indicate that the applicant could not be seen by medical specialists, and in particular that he could not be seen by a rheumatologist, as the detention facility did not employ one. A medical certificate issued in May 2010 and submitted by the Government described the applicant's illness as progressing rapidly, and specified that he could only be properly treated in a specialised medical facility: this treatment could not be provided in the environment in which he was being detained.
39. In response to his complaints of increasingly severe pain, the applicant was again admitted to the colony hospital on 23 November 2010, and spent two weeks there. He was released with a recommendation to continue taking medicines and to be seen regularly by a rheumatologist as a main requirement of basic therapy. In January 2011 a medical panel declared that the applicant's disability had progressed to Category 2 under the medical classification scheme.
40. After he was convicted, on 16 March 2011, the applicant was detained again and placed on a list of inmates in need of close medical supervision. His condition was considered «relatively satisfactory». He continued complaining of lower back pain and joint stiffness. Without providing specific details on the content of the treatment, the Government submitted that the applicant has been receiving it following recommendations by a rheumatologist.
3. The applicant's attempts to obtain medical assistance in detention
41. In June 2009 the applicant lodged a complaint with the Chistopol Town Court, stating that he was not receiving the medical assistance he needed in detention and asking to be transferred to a prison hospital in Kazan.
42. By a letter of 24 July 2009 the Town Court returned the applicant's complaint, with the following remarks:
«I return your request... without an examination because under the criminal procedural law in force courts do not have the authority to authorise the transfer of detainees to prison hospitals.»
You have to apply to the administration of the detention facility... with a request for a transfer for medical treatment.»
43. On the same day the applicant lodged another request with the Town Court, seeking a forensic medical examination to determine the current state of his health. In August 2009 the applicant received a copy of a letter addressed to the head of detention facility No. IZ-16/3, by which the Town Court declared its lack of authority to examine the merits of the request.
44. In response to the applicant's complaint that he was not receiving adequate medical assistance in detention, on 10 July 2009 the office of the Ombudsman of the Russian Federation stated that the complaint had been accepted for examination. No further update on the results of the examination was given to the applicant.
45. Records provided by the Government show that the applicant lodged a large number of complaints about the quality of the medical care at the facilities where he was detained. The applicant argued that he had also sent complaints to various prosecution authorities about lack of medical assistance in detention, and also complained that his health was deteriorating rapidly. He provided the Court with a copy of his complaint to the Prosecutor of the Tatarstan Republic. The copy bears a stamp indicating that the copy was authentic. A handwritten note in the corner of the complaint appears to show that the complaint was received on 24 July 2009 and attached to the applicant's file. No response followed.
II. Relevant domestic law
A. Provisions governing the quality of medical care afforded to detainees
46. The relevant provisions of domestic and international law governing the health care of detainees, including those suffering from HIV and tuberculosis, are set out in the following judgments: A.B. v. Russia, No. 1439/06, §§ 77 — 84, 14 October 2010; Yevgeniy Alekseyenko v. Russia, No. 41833/04, §§ 60 — 66 and 73 — 80, 27 January 2011; and Pakhomov v. Russia, No. 44917/08, §§ 33 — 39 and 42 — 48, 30 September 2011.
B. Provisions establishing legal avenues for complaints about the quality of medical assistance
1. Prosecutors Act (Federal Law No. 2202-1 of 17 January 1992)
47. The list of prosecutors' official powers includes the rights to enter premises, to receive and study materials and documents, to summon officials and private individuals for questioning, to examine and review complaints and petitions containing information on alleged violations of individual rights and freedoms, to explain the avenues of protection for those rights and freedoms, to review compliance with legal norms, to institute administrative proceedings against officials, to issue warnings about the unacceptability of violations and to issue reports pertaining to the remedying of violations uncovered (sections 22 and 27).
48. A prosecutor's report pertaining to the remedying of violations uncovered is served on an official or a body, which has to examine the report without delay. Within a month specific measures aimed at the elimination of the violation(s) should be taken. The prosecutor should be informed of the measures taken (section 24).
49. Chapter 4 governs prosecutors' competence to review compliance with legal norms by the prison authorities. They are competent to verify that prisoners' placement in custody is lawful and that their rights and obligations are respected, as well as to oversee the conditions of their detention (section 32). To that end, prosecutors may visit detention facilities at any time, talk to detainees and study their prison records, require the prison administration to ensure respect for the rights of detainees, obtain statements from officials and institute administrative proceedings (section 33). Decisions and requests by a prosecutor must be unconditionally enforced by the prison authorities (section 34).
2. Ombudsman Act (Federal Law No. 1-FKZ of 26 February 1997)
50. The Ombudsman may receive complaints concerning the actions by federal and municipal State bodies or employees, provided that the complainant has previously lodged a judicial or administrative appeal in this connection (section 16 § 1).
51. Having examined the complaint, the Ombudsman may apply to a court or prosecutor for the protection of the rights and freedoms which have been breached by an unlawful action or inaction of a State official or petition the competent authorities for institution of disciplinary, administrative or criminal proceedings against the State official who has committed such a breach (section 29 § 1).
52. The Ombudsman prepares a summary of individual complaints and he or she may submit to State and municipal authorities recommendations of a general nature on the ways to improve the protection of individual rights and freedoms or suggest legislative amendments to the lawmakers (section 31).
3. Code of Civil Procedure: Complaints about unlawful decisions
53. Chapter 25 sets out the procedure for the judicial review of complaints about decisions, acts or omissions of the State and municipal authorities and officials. Pursuant to Ruling No. 2 of 10 February 2009 by the Plenary Supreme Court of the Russian Federation, complaints by suspects, defendants and convicts of inappropriate conditions of detention must be examined in accordance with the provisions of Chapter 25 (point 7).
54. A citizen may lodge a complaint about an act or decision by any State authority which he believes has breached his rights or freedoms, either with a court of general jurisdiction or by sending it to the directly higher official or authority (Article 254). The complaint may concern any decision, act or omission which has violated rights or freedoms, has impeded the exercise of rights or freedoms, or has imposed a duty or liability on the citizen (Article 255).
55. The complaint must be lodged within three months of the date on which the citizen learnt of the breach of his rights. The time period may be extended for valid reasons (Article 256). The complaint must be examined within ten days; if necessary, in the absence of the respondent authority or official (Article 257).
56. The burden of proof as to the lawfulness of the contested decision, act or omission lies with the authority or official concerned. If necessary, the court may obtain evidence on its own initiative (point 20 of Ruling No. 2).
57. If the court finds the complaint justified, it issues a decision requiring the authority or official to fully remedy the breach of the citizen's rights (Article 258 § 1). The court determines the time-limit for remedying the violation with regard to the nature of the complaint and the efforts that need to be deployed to remedy the violation in full (point 28 of Ruling No. 2).
58. The decision is dispatched to the head of the authority concerned, to the official concerned or to their superiors, within three days of its entry into force. The court and the complainant must be notified of the enforcement of the decision no later than one month after its receipt (Article 258 §§ 2 and 3).
4. Civil Code
59. Damage caused to the person or property of a citizen shall be compensated in full by the tortfeasor. The tortfeasor is not liable for damage if he proves that the damage has been caused through no fault of his own (Article 1064 §§ 1, 2).
60. State and municipal bodies and officials shall be liable for damage caused to a citizen by their unlawful actions or omissions (Article 1069). Irrespective of any fault by State officials, the State or regional treasury are liable for damage sustained by a citizen on account of: (i) unlawful criminal conviction or prosecution; (ii) unlawful application of a preventive measure; and (iii) unlawful administrative punishment (Article 1070).
61. Compensation for non-pecuniary damage is effected in accordance with Article 151 of the Civil Code and is unrelated to any award in respect of pecuniary damage (Article 1099). Irrespective of the tortfeasor's fault, non-pecuniary damage shall be compensated if the damage was caused: (i) by a hazardous device; (ii) in the event of unlawful conviction or prosecution or unlawful application of a preventive measure or unlawful administrative punishment: or (iii) through dissemination of information which was damaging to the victim's honour, dignity or reputation (Article 1100).
C. Provisions governing detention
62. The Russian legal regulations of detention are explained in the judgment of Isayev v. Russia (No. 20756/04, §§ 67 — 80, 22 October 2009).
THE LAW
I. Alleged violation of Articles 3 and 13 of the Convention
63. The applicant complained that the authorities have not taken steps to safeguard his health and well-being, failing to provide him with adequate medical assistance in breach of Article 3 of the Convention which reads as follows:
«No one shall be subjected to torture or to inhuman or degrading treatment or punishment.»
He also claimed that he did not have at his disposal an effective remedy for the violation of the guarantee against ill-treatment, which is required under Article 13 of the Convention:
«Everyone whose rights and freedoms as set forth in [the] Convention are violated shall have an effective remedy before a national authority...»
A. Submissions by the parties
64. The Government put forward two lines of argument, insisting that the applicant, who had had a choice of effective remedies before him, had not exhausted them and, at the same time, arguing that the treatment provided to the applicant during the entire period of his detention corresponded to the highest standards. As to the first argument, the Government stressed that the applicant had not complained to a court that he was not receiving adequate medical assistance. The procedure for making claims before a court was established in Chapter 25 of the Code of Civil Procedure, as clarified by the Supreme Court's Ruling No. 2 of 10 February 2009. Having relied on two cases examined by the Russian courts and the Court's findings in the case of Popov and Vorobyev v. Russia (No. 1606/02, 23 April 2009), they submitted that it had also been open to the applicant to lodge a tort action claiming compensation for damage caused by allegedly inadequate medical assistance. Relying on Resolution No. CM/ResDH (2010) 35 adopted at the 1078th Meeting of the Committee of Ministers of the Council of Europe, the Government further noted that statistics and a number of cases presented to the Committee had demonstrated the developing practice of the Russian courts in awarding compensation for non-pecuniary damage caused by unsatisfactory conditions of detention. In the Government's opinion, the applicant's failure to apply to a Russian court with a complaint had to be interpreted by the Court as his unwillingness to comply with the admissibility requirements set out by Article 35 §§ 1 and 4 of the Convention. The Government stressed that his complaint under Article 3 should therefore be dismissed for failure to exhaust domestic remedies and the complaint under Article 13 was obviously manifestly ill-founded.
65. In the alternative, the Government argued that the applicant had been provided with adequate care, irrespective of the type of detention facility in which he had been held. He had received effective treatment, both in the colony hospital and in ordinary detention facilities. The medical personnel possessed the necessary training and skills to treat the applicant. The facilities were equipped with medicines and medical equipment according to established norms. The Government pointed out that the applicant had undergone a number of medical examinations, tests and procedures. They also stressed that his current condition was considered satisfactory and that he was under medical supervision on account of «his chronic disease».
66. The applicant asked the Court to dismiss both arguments raised by the Government, emphasising that his complaints to the Ombudsman, a court or prosecution authorities had either produced no response or had been dismissed for superficial reasons. He further stressed that he was unable to obtain the medical assistance he needed while in detention. He relied on various documents issued by detention authorities, which confirmed that it was impossible to provide him with adequate medical care. The applicant stated that if it was not for the care of his relatives who had managed to provide him with a number of the medicines prescribed by prison medical staff, his condition could have been far worse. He argued that despite the continuing and rapid deterioration of his health the Russian authorities had refused to admit him to a prison hospital or to release him from detention. While prison medical staff tried to monitor his condition they were not equipped to do so, as they were not trained in the relevant medical field and did not have sufficient knowledge to treat rheumatology patients. He was only seen by a specialist, a rheumatologist, twice during the entire period of his detention, in August 2009 and June 2010, and even when such a visit took place, the recommendations of the specialist were not complied with, as the detention facility did not have necessary resources. The lack of medical assistance, including the absence of prescribed therapeutic exercise and physical therapy, subjected him to extreme suffering. At a certain point during his detention he was unable to get up or walk unaided and was carried around, including to court hearings, on a stretcher. The applicant drew the Court's attention to the Government's statement that in June 2010 he had been released from the hospital in a satisfactory condition. At the same time, the Government did not dispute that merely two weeks later, in the end of June 2010, given his condition the applicant had been transported to the court-house on a stretcher and that the examination of his case had been stayed in view of the poor state of his health. In the applicant's opinion, the Government's argument of the proper quality of medical care was rebutted by the fact that his illness had progressed rapidly, with his disability moving from Category 3 to Category 2 in less than a year.
B. The Court's assessment
1. Admissibility
67. The Government raised the objection of non-exhaustion of domestic remedies by the applicant. The Court considers that the issue of exhaustion of domestic remedies is closely linked to the merits of the applicant's complaint that he did not have at his disposal an effective avenue for a complaint of inhuman and degrading treatment to which he was subjected by being deprived of effective medical care. Thus, the Court finds it necessary to join the Government's objection to the merits of the applicant's complaint under Article 13 of the Convention.
68. The Court further notes that the applicant's complaints under Articles 3 and 13 of the Convention are not manifestly ill-founded within the meaning of Article 35 § 3 (a) of the Convention and that they are not inadmissible on any other grounds. They must therefore be declared admissible.
2. Merits
(a) Exhaustion of domestic remedies and alleged violation of Article 13 of the Convention
69. The Court reiterates that the rule of exhaustion of domestic remedies referred to in Article 35 of the Convention obliges those seeking to bring a case against the State before the Court to use first the remedies provided by the national legal system. Consequently, States are dispensed from answering before an international body for their acts before they have had an opportunity to put matters right through their own legal system. The rule is based on the assumption, reflected in Article 13 of the Convention, with which it has close affinity, that there is an effective remedy available to deal with the substance of an «arguable complaint» under the Convention and to grant appropriate relief. In this way, it is an important aspect of the principle that the machinery of protection established by the Convention is subsidiary to the national systems safeguarding human rights (see Kud³a v. Poland [GC], No. 30210/96, § 152, ECHR 2000-XI, and Handyside v. the United Kingdom, 7 December 1976, § 48, Series A No. 24).
70. An applicant is normally required to have recourse only to those remedies that are available and sufficient to afford redress in respect of the breaches alleged. The existence of the remedies in question must be sufficiently certain not only in theory but also in practice, failing which they will lack the requisite accessibility and effectiveness (see, inter alia, Vernillo v. France, 20 February 1991, § 27, Series A No. 198, and Johnston and Others v. Ireland, 18 December 1986, § 22, Series A No. 112). It is incumbent on the Government claiming non-exhaustion to satisfy the Court that the remedy was an effective one available in theory and in practice at the relevant time, that is to say that it was accessible, was one which was capable of providing redress in respect of the applicant's complaints, and offered reasonable prospects of success. However, once this burden of proof has been satisfied it falls to the applicant to establish that the remedy advanced by the Government had in fact been used or was for some reason inadequate and ineffective in the particular circumstances of the case, or that there existed special circumstances absolving him or her from the requirement.
71. The Court would emphasise that the application of the rule must make due allowance for the fact that it is being applied in the context of machinery for the protection of human rights that the Contracting Parties have agreed to set up. Accordingly, it has recognised that the rule of exhaustion of domestic remedies must be applied with some degree of flexibility and without excessive formalism (see Cardot v. France, 19 March 1991, § 34, Series A No. 200). It has further recognised that the rule of exhaustion is neither absolute nor capable of being applied automatically; in reviewing whether it has been observed it is essential to have regard to the particular circumstances of each individual case (see Van Oosterwijck v. Belgium, 6 November 1980, § 35, Series A No. 40). This means amongst other things that it must take realistic account not only of the existence of formal remedies in the legal system of the Contracting Party concerned but also of the general legal and political context in which they operate as well as the personal circumstances of the applicants (see Akdivar and Others v. Turkey, 16 September 1996, §§ 65 — 68, Reports 1996-IV).
72. The scope of the Contracting States' obligations under Article 13 varies depending on the nature of the applicant's complaint; the «effectiveness» of a «remedy» within the meaning of Article 13 does not depend on the certainty of a favourable outcome for the applicant. At the same time, the remedy required by Article 13 must be «effective» in practice as well as in law, in the sense either of preventing the alleged violation or its continuation, or of providing adequate redress for any violation that has already occurred (see Kud³a , cited above, §§ 157 — 158, and Wasserman v. Russia (No. 2), No. 21071/05, § 45, 10 April 2008).
73. Where the fundamental right to protection against torture and inhuman and degrading treatment is concerned, the preventive and compensatory remedies have to be complementary in order to be considered effective. The existence of a preventive remedy is indispensable for the effective protection of individuals against the kind of treatment prohibited by Article 3 of the Convention. Indeed, the special importance attached by the Convention to that provision requires, in the Court's view, that the States Parties establish, over and above a compensatory remedy, an effective mechanism in order to put an end to any such treatment rapidly. Had it been otherwise, the prospect of future compensation would have legitimised particularly severe suffering in breach of this core provision of the Convention (see Vladimir Romanov v. Russia, No. 41461/02, § 78, 24 July 2008).
74. The Court observes that its task in the present case is to examine the effectiveness of various domestic remedies suggested by the Russian Government or employed by the applicant in his attempts to draw the authorities' attention to his state of health and the quality of medical care he had been afforded. The Court observes that the Government listed a complaint under Chapter 25 of the Code of Civil Procedure and a tort action as the remedial avenues which the applicant had failed to use. The applicant, in his turn, stressed that he had attempted to make use of such avenues, as a complaint to a court, a prosecutor or an Ombudsman. Furthermore, given the Government's reliance on the Court's findings in the case of Popov and Vorobyev (cited above, § 67, where, having declared the applicants' complaint of inadequate medical assistance inadmissible, it noted that they had not raised that issue before any domestic authority, including the detention centre authorities, the prosecutor's office and the courts), the Court is ready to consider whether, in addition to the venues cited above by the Government and the applicant, a complaint to the administration of a detention facility could have been effectively used by the applicant to complain about the quality of medical care in detention.
ii. Analysis of existing remedies
\alpha . Complaint to prison authorities
75. As regards a complaint to the administration of a detention facility, the Court notes that the primary responsibility of the prison officials in charge of a detention facility is that of ensuring appropriate conditions of detention, including adequate health care for prisoners. It follows that a complaint of negligence by prison medical personnel would necessarily call into question the way in which the prison management had discharged its duties and complied with domestic legal requirements. Accordingly, the Court does not consider that the prison authorities would have a sufficiently independent standpoint to satisfy the requirements of Article 35 of the Convention (see Silver and Others v. the United Kingdom, 25 March 1983, § 113, Series A No. 61): in deciding on a complaint concerning an inmate's medical care for which they were responsible, they would in reality be judges in their own cause (see Goginashvili v. Georgia, No. 47729/08, § 55, 4 October 2011, and, more recently, Ismatullayev v. Russia (dec.), § 26, 6 March 2012). In reaching this conclusion the Court also does not lose sight of the fact that the applicant's complaints to the detention authorities were unsuccessful (see paragraph 45 above).
\beta . Complaint to a prosecutor
76. The Court will now consider whether a complaint to a prosecutor could have provided the applicant with redress for the alleged violation of his rights. The Court reiterates that the decisive question in assessing the effectiveness of raising a complaint of inhuman and degrading treatment before a prosecutor is whether the applicant could have done so in order to obtain direct and timely redress, and not merely an indirect protection of the rights guaranteed in Article 3 of the Convention. Even though the prosecutors' review undeniably plays an important part in securing appropriate conditions of detention, including the proper standard of medical care for detainees, a complaint to the supervising prosecutor falls short of the requirements of an effective remedy, because of the procedural shortcomings that have previously been identified in the Court's case-law (see, for instance, Pavlenko v. Russia, No. 42371/02, §§ 88 — 89, 1 April 2010, and Aleksandr Makarov, cited above, §§ 85 — 86, with further references). In particular, the Court has never been convinced that a report or order by a prosecutor, which both have a primarily declaratory character, could have offered preventive or compensatory redress, or both, for allegations of treatment contrary to Article 3 of the Convention (see Aleksandr Makarov, cited above, §§ 85 — 86).
77. The Court further reiterates the Convention institutions' settled case-law, according to which a hierarchical complaint which does not give the person making it a personal right to the exercise by the State of its supervisory powers cannot be regarded as an effective remedy for the purposes of Article 35 of the Convention (see Horvat v. Croatia, No. 51585/99, § 47, ECHR 2001-VIII, and Gibas v. Poland, No. 24559/94, Commission decision of 6 September 1995, Decisions and Reports 82, pp. 76 and 82). The Court accepts the assertion that detainees may send their complaints to a prosecutor. However, there is no legal requirement on the prosecutor to hear the complainant or ensure his or her effective participation in the ensuing proceedings, which would entirely be a matter between the supervising prosecutor and the supervised body. The complainant would not be a party to any proceedings and would only be entitled to obtain information about the way in which the supervisory body dealt with the complaint. The Court reiterates that, in the absence of a specific procedure, the ability to appeal to various authorities cannot be regarded as an effective remedy because such appeals aim to urge the authorities to utilise their discretion and do not give the complainant a personal right to compel the State to exercise its supervisory powers (see Dimitrov v. Bulgaria, No. 47829/99, § 80, 23 September 2004). Moreover, the Court does not lose sight of the fact that the applicant's complaint to the Prosecutor of the Tatarstan Republic did not elicit any response (see paragraph 45 above). Since the complaint to a prosecutor about the quality of medical assistance in detention does not give the person using it a personal right to the exercise by the State of its supervisory powers, it cannot be regarded as an effective remedy.
\gamma . Complaint to an ombudsman
78. The Court further observes that the applicant submitted a complaint, that he did not receive effective medical care while in detention, to the office of the Ombudsman of the Russian Federation (see paragraph 44 above). Even though he received a personal reply that his complaint was to be examined, the Court reiterates that, as a general rule, an application to an ombudsman cannot be regarded as an effective remedy as required by Article 35 of the Convention, because the ombudsman has no power to render a binding decision granting redress (see Aleksandr Makarov v. Russia, No. 15217/07, § 84, 12 March 2009, with further references).
79. For a remedy to be considered effective it should be capable of providing redress for the complainant. An ombudsman, however, lacks the power to issue a legally binding decision that would be capable of bringing about an improvement in the complainant's situation or would serve as a basis for obtaining compensation. The ombudsman's task is different: he identifies various human rights issues on the basis of individual complaints and other information at his disposal, highlights problems in his annual reports, and works out solutions in cooperation with regional and federal authorities (see paragraphs 50 — 52 above). While his activities may usefully contribute to a general improvement in the level of medical care afforded to detainees, the ombudsman remains unable, in view of his specific remit, to provide redress in individual cases as required by the Convention. It follows that recourse to an ombudsman does not constitute an effective remedy.
80. The Court will further examine whether the tort provisions of the Civil Code constituted an effective domestic remedy capable of providing an aggrieved detainee with redress for absent or inadequate medical assistance. The Court has already examined this remedy in several recent cases, in the context of both Article 35 § 1 and Article 13 of the Convention, and was not satisfied that it was an effective one. The Court found that, while the possibility of obtaining compensation was not ruled out, the remedy did not offer reasonable prospects of success, in particular because the award was conditional on the establishment of fault on the part of the authorities (see, for instance, Roman Karasev v. Russia, No. 30251/03, §§ 81 — 85, 25 November 2010; Shilbergs v. Russia, No. 20075/03, §§ 71 — 79, 17 December 2009; Kokoshkina v. Russia, No. 2052/08, § 52, 28 May 2009; Aleksandr Makarov, cited above, §§ 77 and 87 — 89; Benediktov v. Russia, No. 106/02, §§ 29 and 30, 10 May 2007; Burdov v. Russia (No. 2), No. 33509/04, §§ 109 — 116, ECHR 2009; and, most recently, Ananyev and Others v. Russia, Nos. 42525/07 and 60800/08, §§ 113 — 118, 10 January 2012).
81. The provisions of the Civil Code on tort liability impose special rules governing compensation for damage caused by State authorities and officials. Articles 1070 and 1100 contain an exhaustive list of instances of strict liability in which the treasury is liable for the damage, irrespective of the State officials' fault. Inadequate medical care does not appear in this list. Only the unlawful institution or conduct of criminal or administrative proceedings gives rise to strict liability; in all other cases, the general provision in Article 1069 applies, requiring the claimant to show that the damage was caused through an unlawful action or omission on the part of a State authority or official.
82. The Court has already had occasion to criticise as unduly formalistic the approach of the Russian courts based on the requirement of formal unlawfulness of the authorities' actions. However, in its assessment of the effectiveness of tort proceedings for cases of inadequate medical care of detainees, the Court considers the following considerations to be more important. To prove the existence of the selection and successful use of mechanisms of redress, the Government cited two cases in which claimants, former inmates, had been granted compensation for damage to health resulting from inadequate medical care in detention. Without embarking on an analysis of the relevance of the cases to the case at hand and deciding whether the two cases sufficiently demonstrate the existence of a developed, consistent and coherent practice of remedies being available for victims of Article 3 violations resulting from a lack of medical assistance or its poor quality, the Court reiterates that to be adequate, remedies for the implementation of accountability of a State should correspond to the kind and nature of the complaints addressed to it. Given the continuous nature of the violation alleged by the applicant, in particular his complaint that he was suffering from an extremely serious medical condition and that his health was continuing to deteriorate in the absence of appropriate medical treatment, the Court considers that an adequate remedy in such a situation should imply a properly functioning mechanism of monitoring the conduct of national authorities with a view to putting an end to the alleged violation of the applicant's rights and preventing the recurrence of such a violation in the future. Therefore, a purely compensatory remedial avenue would not suffice to satisfy the requirements of effectiveness and adequacy in a case of an alleged continuous violation of a Conventional right and should be replaced by another judicial mechanism performing both the preventive and compensatory functions.
83. The Court observes that the Government have never argued that a tort action could have offered the applicant any other redress than a purely compensatory award. Being convinced that a preventive remedial measure would have had an evidently pivotal role in a case such as the applicant's, with his pleas of ongoing deterioration of his health in view of a lack of proper medical care, the Court finds that a tort claim was not able to provide the applicant with relief appropriate for his situation. The purely monetary compensation afforded by a tort action could not extinguish the consequences created by the alleged continuous situation of inadequate or insufficient medical services. A tort claim would not have entailed the ending or modification of the situation or conditions in which the applicant found himself. It would not have brought about an order to put an end to the alleged violation and to compel the detention authorities to offer the applicant the requisite level of medical care, and it would not have provided for any sanction for failure to comply, thus depriving a court examining the tort claim of the opportunity to take practical steps to eliminate the applicant's further suffering or to deter wrongful behaviour on the part of the authorities. This logic has been applied in a large number of cases raising an arguable claim under Article 3, with the Court insisting that if the authorities could confine their reaction in such cases to the mere payment of compensation, it would be possible in some cases for agents of the State to abuse the rights of those within their control with virtual impunity, and the general legal prohibition of torture and inhuman and degrading treatment, despite its fundamental importance, would be ineffective in practice. The State cannot escape its responsibility by purporting to erase a wrong by a mere grant of compensation in such cases (see, among many other authorities, mutatis mutandis, Krastanov v. Bulgaria, No. 50222/99, § 60, 30 September 2004; Yaºa v. Turkey, 2 September 1998, § 74, Reports 1998-VI; Tanrýkulu v. Turkey [GC], No. 23763/94, § 79, ECHR 1999-IV; Velikova v. Bulgaria, No. 41488/98, § 89, ECHR 2000-VI; Salman v. Turkey [GC], No. 21986/93, § 83, ECHR 2000-VII; Gül v. Turkey, No. 22676/93, § 57, 14 December 2000; Kelly and Others v. the United Kingdom, No. 30054/96, § 105, 4 May 2001; and Avºar v. Turkey [GC], No. 25657/94, § 377, ECHR 2001-VII).
84. In the light of the above considerations, the Court finds that also in the present case, concerning the continuous situation of absent or inadequate medical care in detention, a civil claim for damages did not satisfy the criteria of an effective remedy.
\epsilon . Judicial complaints of infringements of rights and freedoms
85. The Court's final task is to assess the effectiveness of a complaint under Chapter 25 of the Code of Civil Procedure. By virtue of the provisions of Chapter 25, Russian courts are endowed with supervisory jurisdiction over any decision, action or inaction on the part of State officials and authorities that has violated individual rights and freedoms or prevented or excessively burdened the exercise thereof. Such claims must be submitted within three months of the alleged violation and adjudicated promptly and speedily within ten days of the submission. In those proceedings, the complainant must demonstrate the existence of an interference with his or her rights or freedoms, whereas the respondent authority or official must prove that the impugned action or decision was lawful. The proceedings are to be conducted in accordance with the general rules of civil procedure (see paragraphs 53 — 58 above).
86. If the complaint is found to be justified, the court will require the authority or official concerned to make good the violation of the complainant's right(s) and set a time-limit for doing so. The time-limit will be determined with regard to the nature of the violation and the efforts that need to be deployed to ensure its elimination. A report on the enforcement of the decision should reach the court and the complainant within one month of its service on the authority or official.
87. The Court notes that judicial proceedings instituted in accordance with Chapter 25 of the Code of Civil Procedure provide a forum that guarantees due process of law and effective participation for the aggrieved individual. In such proceedings, courts can take cognisance of the merits of the complaint, make findings of fact and order redress that is tailored to the nature and gravity of the violation. The proceedings are conducted diligently and at no cost to the complainant. The ensuing judicial decision will be binding on the defaulting authority and enforceable against it. The Court is therefore satisfied that the existing legal framework renders this remedy prima facie accessible and capable, at least in theory, of affording appropriate redress.
88. Nevertheless, in order to be «effective», a remedy must be available not only in theory but also in practice. This means that the Government should normally be able to illustrate the practical effectiveness of the remedy with examples from the case-law of the domestic courts. The Russian Government, however, did not submit a single judicial decision showing that a complainant had been able to vindicate his or her rights by having recourse to this remedy. The Court, for its part, has not noted any examples of the successful use of this remedy in any of the cases relating to conditions of detention or medical assistance that have previously come before it. The absence of established judicial practice in this regard appears all the more clear in the light of the fact that the Code of Civil Procedure, including its Chapter 25, has been in force since 1 February 2003 and that Chapter 25 merely consolidated and reproduced the provisions concerning a substantially similar procedure that had been available under Law No. 4866-1 of 27 April 1993 on Judicial Complaints against Actions and Decisions which have Impaired Citizens' Rights and Freedoms («the Citizens' Rights and Freedoms (Judicial Complaints) Act 1993»). The remedy, which has not produced a substantial body of case-law or a plethora of successful claims in more than eighteen years of existence, leaves genuine doubts as to its practical effectiveness. Admittedly, the ruling of the Plenary Supreme Court, which explicitly mentioned the right of detainees to complain under Chapter 25 about their conditions of detention, was only adopted in February 2009, but it did not alter the existing procedure in any significant way and its effectiveness in practice still remains to be demonstrated (see, for similar reasoning, Ananyev and Others, cited above, §§ 107 — 110). The Government also did not explain how, in the light of the ruling of the Plenary Supreme Court which concerned complaints about conditions of detention, the Chapter 25 procedure would work in respect of complaints of ineffective medical care for detainees, given the specificity of those complaints.
89. The Court's doubts as to the effectiveness of the procedure prescribed by Chapter 25 of the Code of Civil Procedure are further strengthened by the Chistopol Town Court's response to what appears to be an attempt by the applicant to make use of that avenue. It does not escape the Court's attention that without taking any formal decision on the admissibility or merits of the complaint, the Town Court, in a letter, informed the applicant that his complaint could not be adjudicated and that he should have applied to the detention facility authorities for proper relief. The Court reiterates in this respect that it has already found ineffective a complaint to detention authorities, particularly so that the applicant's attempts to make use of that avenue were futile (see paragraphs 45 and 75 above). The applicant's second complaint to the Town Court brought a similar response (see paragraphs 41 — 43 above).
90. The Court therefore finds that, although Chapter 25 of the Code of Civil Procedure, as clarified by the Supreme Court's ruling of 10 February 2009, provides a solid theoretical legal framework for adjudicating detainees' complaints of inadequate conditions of detention, and possibly their complaints of ineffective medical care, it has not yet been convincingly demonstrated that that avenue satisfies the requirements of effectiveness.
91. In the light of the above considerations, the Court concludes that none of the remedial avenues put forward by the Government, as well as none of the remedies which the applicant employed in his attempt to obtain the requisite medical care in detention, constituted in the present case an effective remedy. Accordingly, the Court dismisses the Government's objection of non-exhaustion of domestic remedies and finds that the applicant did not dispose of an effective domestic remedy for his grievances, in breach of Article 13 of the Convention.
(b) Alleged violation of Article 3 of the Convention
92. The Court reiterates that Article 3 of the Convention enshrines one of the most fundamental values of democratic society. It prohibits in absolute terms torture or inhuman or degrading treatment or punishment, irrespective of the circumstances and the victim's behaviour (see, for example, Labita v. Italy [GC], No. 26772/95, § 119, ECHR 2000-IV). Ill-treatment must, however, attain a minimum level of severity if it is to fall within the scope of Article 3. The assessment of this minimum is relative: it depends on all the circumstances of the case, such as the duration of the treatment, its physical and mental effects and, in some cases, the sex, age and state of health of the victim (see, among other authorities, Verbinþ v. Romania, No. 7842/04, § 63, 3 April 2012).
93. Ill-treatment that attains such a minimum level of severity usually involves actual bodily injury or intense physical or mental suffering. However, even in the absence of these, where treatment humiliates or debases an individual, showing a lack of respect for or diminishing his or her human dignity, or arouses feelings of fear, anguish or inferiority capable of breaking an individual's moral and physical resistance, it may be characterised as degrading and also fall within the prohibition of Article 3 (see Pretty v. the United Kingdom, No. 2346/02, § 52, ECHR 2002-III, with further references).
94. The State must ensure that a person is detained in conditions which are compatible with respect for human dignity, that the manner and method of the execution of the measure of deprivation of liberty do not subject him to distress or hardship of an intensity exceeding the unavoidable level of suffering inherent in detention and that, given the practical demands of imprisonment, his health and well-being are adequately secured (see Kud³a , cited above, §§ 92 — 94, and Popov v. Russia, No. 26853/04, § 208, 13 July 2006). In most of the cases concerning the detention of people who were ill, the Court has examined whether or not the applicant received adequate medical assistance in prison. The Court reiterates in this regard that even though Article 3 does not entitle a detainee to be released «on compassionate grounds», it has always interpreted the requirement to secure the health and well-being of detainees, among other things, as an obligation on the part of the State to provide detainees with the requisite medical assistance (see Kud³a , cited above, § 94; Kalashnikov v. Russia, No. 47095/99, § 95, ECHR 2002-VI; and Khudobin v. Russia, No. 59696/00, § 96, ECHR 2006-XII (extracts)).
95. The «adequacy» of medical assistance remains the most difficult element to determine. The Court insists that, in particular, authorities must ensure that diagnosis and care are prompt and accurate (see Hummatov v. Azerbaijan, Nos. 9852/03 and 13413/04, § 115, 29 November 2007; Melnik v. Ukraine, No. 72286/01, §§ 104 — 106, 28 March 2006; Yevgeniy Alekseyenko, cited above, § 100; Gladkiy v. Russia, No. 3242/03, § 84, 21 December 2010; Khatayev v. Russia, No. 56994/09, § 85, 11 October 2011; and, mutatis mutandis, Holomiov v. Moldova, No. 30649/05, § 121, 7 November 2006), and that, where necessitated by the nature of a medical condition, supervision is regular and systematic and involves a comprehensive therapeutic strategy aimed at adequately treating the detainee's health problems or preventing their aggravation (see Hummatov, cited above, §§ 109, 114; Sarban v. Moldova, No. 3456/05, § 79, 4 October 2005; and Popov, cited above, § 211).
96. On the whole, the Court reserves a fair degree of flexibility in defining the required standard of health care, deciding it on a case-by-case basis. That standard should be «compatible with the human dignity» of a detainee, but should also take into account «the practical demands of imprisonment» (see Aleksanyan v. Russia, No. 46468/06, § 140, 22 December 2008).
ii. Application of the above principles to the present case
97. Turning to the facts of the present case, the Court observes that when the applicant was admitted to a detention facility following his arrest it became known to the Russian authorities that he was suffering from a very serious condition affecting the musculoskeletal system, Bechterew's disease. The applicant's condition, not disputed by the Government, is characterised by severe and constant pain in the limbs and back and a substantial impairment of movement. Given the significant clinical development and rapid progress of the illness, the applicant requires regular medical supervision by specialists, in particular a rheumatologist and neurologist, and complex treatment, comprising a long list of clinical tests and medication. The evidence provided to the Court by the parties, including medical certificates issued both by civilian and prison medical personnel, confirms that neither of the requirements has been fulfilled in the conditions of detention (see paragraphs 29, 30, 36 and 38 above). The evidence shows that until his release on bail in December 2010 the applicant was either left without any medical attention for months (see paragraph 35 above) or was attended by a prison nurse or medical assistant or, occasionally, by a prison doctor (see paragraph 33 above). The inadequacy of their response to the applicant's health complaints is demonstrated by the fact that they prescribed another painkiller or a herbal sedative without carrying out a comprehensive examination of his current condition. Even on the rare occasions when the applicant was seen by a proper medical specialist or obtained treatment in a prison hospital, the recommendations of the specialists or the hospital could not have been followed through, as the detention facilities did not have the necessary resources to provide the prescribed treatment, and did not employ a rheumatologist to continue monitoring the applicant's state (see paragraph 36 above). In fact, it appears that the applicant's relatives played a major part in ensuring that he received medicines, at least those which they were able to purchase.
98. This conclusion becomes even more salient if the Court is to reiterate the decision issued by the Supreme Court of the Tatarstan Republic on 7 December 2010. Having examined the applicant's health-related complaints and his pleas for release, the Supreme Court concluded that not even in a prison hospital would the applicant be able to receive the medical care he needed (see paragraph 21 above). This alone is sufficient for the Court to find that the authorities were unable to comply with their responsibility to ensure the provision of adequate medical treatment to the applicant prior to his release on bail on 15 December 2010. The Court is also concerned that the Government did not provide any detailed and comprehensive information which could have allowed the Court to conclude that the level of medical care rendered to the applicant after his placement in custody in March 2011 has been amended to the effect that it can secure the applicant's health and well-being and prevent a further aggravation of his condition.
99. The Court thus finds that the applicant has not received comprehensive, effective and transparent medical treatment for his illness while in detention. It believes that, as a result of this lack of adequate medical treatment, the applicant has been exposed to prolonged mental and physical suffering diminishing his human dignity. The authorities' failure to provide the applicant with the medical care he needs has amounted to inhuman and degrading treatment within the meaning of Article 3 of the Convention.
100. Accordingly, there has been a violation of Article 3 of the Convention.
II. Alleged violation of Article 5 § 3 of the Convention
101. The applicant complained of a violation of his right to trial within a reasonable time and alleged that the orders for his detention had not been founded on sufficient reasons. He relied on Article 5 § 3 of the Convention, which provides:
«Everyone arrested or detained in accordance with the provisions of paragraph 1 (c) of this Article shall be... entitled to trial within a reasonable time or to release pending trial. Release may be conditioned by guarantees to appear for trial.»
A. Submissions by the parties
102. The Government opened their line of argument with the submission that the Russian courts had authorised the applicant's arrest because they had sufficient reasons to believe that he had attempted to kill a person and that he had committed an aggravated theft. The fact that the applicant had left his permanent place of residence had served as an additional ground warranting the conclusion that he had been liable to abscond and tamper with witnesses. The Government further submitted that the applicant's continued detention was the result of the courts' assessment of his liability to abscond and obstruct justice, given the gravity of the charges against him. They stressed that the length of the pre-trial investigation, a little less than six months, had been caused by the complexity of the case, the necessity to take a large number of investigative steps and the need to ensure the parties' rights to study the case file. The Government drew the Court's attention to the fact that the aggregated period of the applicant's detention during the trial proceedings did not exceed fourteen months. The applicant had been released by the Supreme Court of the Tatarstan Republic, which had concluded that his state of health had precluded the lengthy detention, and that neither the investigating authorities nor the courts had put forward any reasons to substantiate their findings that the applicant was likely to abscond or reoffend. The Government concluded by noting that the authorities had taken effective action in dealing with the case, that there had not been any delays for which they could be held liable, and that the applicant's detention had been based on relevant and sufficient grounds.
103. The applicant argued that the authorities had known of his serious illness, and that his state of health had warranted his release. His diagnosis had diminished the risk of his absconding or reoffending. However, the courts had continued extending his detention on obviously far-fetched grounds. The investigator's assumptions that he had been liable to abscond or obstruct justice had not been supported by any evidence. The applicant stressed that he had persistently argued that he had not changed his place of residence, but his arguments had never been looked at by the courts. The detention orders had been issued as a mere formality and had been identical in wording. In the applicant's opinion, the Supreme Court's decision to release him on bail was explicit confirmation of his view that his detention had had no reasonable basis.
B. The Court's assessment
1. Admissibility
(a) Period to be taken into consideration
104. The Court observes that the applicant's pre-trial detention commenced when he was arrested on 28 December 2008. He was detained within the meaning of Article 5 § 3 of the Convention until his conviction by the Nurlat District Court on 19 November 2009. From that date until 19 March 2010, when the Supreme Court of the Tatarstan Republic quashed the conviction, he was detained «after conviction by a competent court», within the meaning of Article 5 § 1 (a), and therefore that period of his detention falls outside the scope of Article 5 § 3. From 19 March 2010 to 15 December 2010, when he was released on bail, the applicant was again in pre-trial detention falling under Article 5 § 3 of the Convention.
105. The Court has already held on a number of occasions that, as in the instant case, the multiple, consecutive detention periods should be regarded as a whole. In order to assess the length of the applicant's pre-trial detention, the Court should therefore make an overall evaluation of the accumulated periods of detention under Article 5 § 3 of the Convention (see, among many other authorities, Solmaz v. Turkey, No. 27561/02, §§ 34 — 37, 16 January 2007).
106. Consequently, the Court concludes that, after deducting the period when the applicant was detained after conviction under Article 5 § 1 (a) of the Convention from the total time that he was deprived of the liberty, the period to be taken into consideration in the instant case is nearly twenty months.
107. The Court notes that this complaint is not manifestly ill-founded within the meaning of Article 35 § 3 (a) of the Convention and that it is not inadmissible on any other grounds. It must therefore be declared admissible.
2. Merits
108. The Court has already, on a large number of occasions, examined applications against Russia raising similar complaints under Article 5 § 3 of the Convention in respect of the Russian courts' failure to provide sufficient and relevant grounds for applicants' detention (see, among many others, Khudoyorov v. Russia, No. 6847/02, ECHR 2005-X (extracts); Panchenko v. Russia, No. 45100/98, 8 February 2005; Rokhlina v. Russia, No. 54071/00, 7 April 2005; Mamedova v. Russia, No. 7064/05, 1 June 2006; Pshevecherskiy v. Russia, No. 28957/02, 24 May 2007; Solovyev v. Russia, No. 2708/02, 24 May 2007; Ignatov v. Russia, No. 27193/02, 24 May 2007; Mishketkul and Others v. Russia, No. 36911/02, 24 May 2007; Shukhardin v. Russia, No. 65734/01, 28 June 2007; Belov v. Russia, No. 22053/02, 3 July 2008; Matyush v. Russia, No. 14850/03, 9 December 2008; Aleksandr Makarov v. Russia, No. 15217/07, 12 March 2009; Avdeyev and Veryayev v. Russia, No. 2737/04, 9 July 2009; Lamazhyk v. Russia, No. 20571/04, 30 July 2009; Makarenko v. Russia, No. 5962/03, 22 December 2009; Gultyayeva v. Russia, No. 67413/01, 1 April 2010; Goroshchenya v. Russia, No. 38711/03, 22 April 2010; Logvinenko v. Russia, No. 44511/04, 17 June 2010; Sutyagin v. Russia, No. 30024/02, 3 May 2011; Khodorkovskiy v. Russia, No. 5829/04, 31 May 2011; Romanova v. Russia, No. 23215/02, 11 October 2011; and Valeriy Samoylov v. Russia, No. 57541/09, 24 January 2012). Each time, having found a violation of Article 5 § 3 of the Convention, the Court noted the fragility of the reasoning employed by the Russian courts to authorise an applicant's remaining in custody. From case to case it pointed out the following major defects in the courts' argumentation: reliance on the gravity of the charges as the primary source to justify the risk of the applicant's absconding; reference to the applicant's travel passport, his financial resources and the fact that his alleged accomplices are on the run as the basis for the assumption that the applicant would follow suit; a suspicion, in the absence of any evidentiary basis, that the applicant would tamper with witnesses or use his connections in state bodies to obstruct justice, and a failure to thoroughly examine the possibility of applying another, less rigid, measure of restraint, such as bail.
109. The Court observes that the Russian courts did not avoid that pattern of reasoning in the present case. They consistently relied on the gravity of the charges and the likelihood that the applicant would abscond or obstruct justice, having based their fear on the same set of assumptions as in the cases cited above. The Court notes that, while accepting the investigators' allegations that the applicant was likely to avoid or pervert the course of justice, the courts gave no heed to important and relevant facts supporting the applicant's pleas for liberty and reducing the risk that he would abscond or collude. Among those the Court can identify the applicant's serious state of health; his argument that he had never changed his place of residence, that he had not attempted to escape, and that the authorities' decision to place him on a wanted list was erroneous; his strong family ties; lack of a previous criminal record; his offer to post bail, and lack of any evidence that he had ever tried to contact the victims or witnesses in the course of the criminal proceedings. In these circumstances, the Court cannot but conclude that the domestic courts failed to assess the applicant's personal situation and to give specific reasons, supported by evidentiary findings, for holding him in custody. It also does not escape the Court's attention that a similar conclusion was reached by the Supreme Court of the Tatarstan Republic on 7 December 2010 (see paragraph 21 above). In particular, the Supreme Court held that the court detention orders, as well as the investigator's requests for the extension of the detention on which those orders were based, did not contain any reference to evidence or circumstances which could have warranted the applicant's detention.
110. Having regard to the above, the Court considers that by failing to refer to specific relevant facts or to properly consider alternative «preventive measures», the authorities extended the applicant's detention on grounds which cannot be regarded as «sufficient». They thus failed to justify the applicant's continued deprivation of liberty for a period of nearly twenty months. It is hence not necessary to examine whether the proceedings against the applicant were conducted with due diligence during that period, as such a lengthy period cannot in the circumstances be regarded as «reasonable» within the meaning of Article 5 § 3 (see Pekov v. Bulgaria, No. 50358/99, § 85, 30 March 2006).
111. There has therefore been a violation of Article 5 § 3 of the Convention.
III. Other alleged violations of the Convention
112. Lastly, the Court has examined the other complaints submitted by the applicant. However, having regard to all the material in its possession, and in so far as these complaints fall within the Court's competence, it finds that they do not disclose any appearance of a violation of the rights and freedoms set out in the Convention or its Protocols. It follows that this part of the application must be rejected as manifestly ill-founded, pursuant to Article 35 §§ 3 and 4 of the Convention.
IV. Application of Article 41 of the Convention
113. Article 41 of the Convention provides:
«If the Court finds that there has been a violation of the Convention or the Protocols thereto, and if the internal law of the High Contracting Party concerned allows only partial reparation to be made, the Court shall, if necessary, afford just satisfaction to the injured party.»
A. Damage
114. The applicant claimed 26,700 euros (EUR) in respect of pecuniary damage, comprising EUR 24,000 for loss of income for ten years, given that because he did not receive medical assistance he had become disabled, and EUR 2,700 for his family's expenses for purchasing medicines during his detention. The applicant provided the Court with copies of invoices and receipts showing that EUR 1,140 had been spent by his family on his medicines. He further claimed EUR 20,000 in compensation for non-pecuniary damage.
115. The Government submitted that the applicant's claims bore no relation to the alleged violations and that they were unsubstantiated and excessive.
116. Without speculating on the earnings the applicant would have had if the violation of the Convention had not occurred, and given that he had not provided the Court with evidence in support of his full claim for the reimbursement of medical expenses, the Court considers it appropriate to award a lump sum in compensation for the losses sustained. The Court further observes that it has found particularly grievous violations in the present case, resulting in the applicant being exposed to prolonged mental and physical suffering diminishing his human dignity. In these circumstances, it considers that the applicant's suffering and frustration cannot be compensated for by a mere finding of a violation. Having regard to all the above factors, and making its assessment on an equitable basis, the Court considers it reasonable to award the applicant an aggregate sum of EUR 20,000, covering all heads of damage, plus any tax that may be chargeable on that amount.
B. Costs and expenses
117. The applicant also claimed EUR 2,270 for costs and expenses incurred before the domestic courts and the Court. Supporting his claim with a copy of a bank invoice, statement and postal receipts, the applicant submitted that EUR 2,200 was the sum spent on his legal representation before the domestic courts and the Court and EUR 70 was his postal expenses.
118. The Government submitted that as regards the compensation of the costs for his legal representation the applicant had only provided a certificate showing that he had paid 65,000 Russian roubles (RUB) to his counsel for his services during the domestic proceedings. Thus, there was no evidence in support of the remaining claim for legal representation before the Court.
119. According to the Court's case-law, an applicant is entitled to the reimbursement of costs and expenses only in so far as it has been shown that these have been actually and necessarily incurred and are reasonable as to quantum. In the present case, regard being had to the documents in its possession and the above criteria, the Court awards the sum claimed in full in respect of all costs and expenses, together with any tax that may be chargeable to the applicant.
C. Default interest rate
120. The Court considers it appropriate that the default interest rate should be based on the marginal lending rate of the European Central Bank, to which should be added three percentage points.
FOR THESE REASONS, THE COURT UNANIMOUSLY
1. Joins the Government's objection as to the alleged non-exhaustion of domestic remedies in respect of the applicant's complaint under Article 3 to the merits of his complaint under Article 13 and rejects it;
2. Declares admissible the complaints concerning the lack of adequate medical assistance in detention, the alleged absence of an effective domestic remedy in this connection and an alleged violation of the applicant's right to a trial within a reasonable time or release pending trial and declares inadmissible the remainder of the application;
3. Holds that there has been a violation of Article 13 of the Convention;
4. Holds that there has been a violation of Article 3 of the Convention;
5. Holds that there has been a violation of Article 5 § 3 of the Convention;
(a) that the respondent State is to pay the applicant, within three months of the date on which the judgment becomes final in accordance with Article 44 § 2 of the Convention, the following amounts, to be converted into Russian roubles at the rate applicable at the date of settlement:
(i) EUR 20,000 (twenty thousand euros) in respect of pecuniary and non-pecuniary damage;
(ii) EUR 2,270 (two thousand two hundred and seventy euros) in respect of costs and expenses;
(iii) any tax that may be chargeable to the applicant on the above amounts;
(b) that from the expiry of the above-mentioned three months until settlement simple interest shall be payable on the above amounts at a rate equal to the marginal lending rate of the European Central Bank during the default period plus three percentage points;
7. Dismisses the remainder of the applicant's claim for just satisfaction.
Done in English, and notified in writing on 27 November 2012, pursuant to Rule 77 §§ 2 and 3 of the Rules of Court.