Постановление ЕСПЧ от 29.04.2002

«Дело „Претти (Pretty) против Соединенного Королевства“ (жалоба № 2346/02) [рус., англ.]»

ЕВРОПЕЙСКИЙ СУД ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА

ЧЕТВЕРТАЯ СЕКЦИЯ

ДЕЛО «ПРЕТТИ (PRETTY) ПРОТИВ СОЕДИНЕННОГО КОРОЛЕВСТВА» (Жалоба № 2346/02)

ПОСТАНОВЛЕНИЕ <**>

---

<*> Перевод на русский язык Берестнева Ю.Ю.

По делу «Претти против Соединенного Королевства» Европейский суд по правам человека (Четвертая секция), заседая Палатой в составе:

М. Пеллонпяя, Председателя Палаты,

сэра Николаса Братца,

Э. Пальм,

Е. Макарчика,

М. Фишбаха,

Й. Касадеваля,

С. Павловского, судей,

а также при участии М. О'Бойла, Секретаря Секции Суда,

заседая 19 марта и 25 апреля 2002 г. за закрытыми дверями,

вынес на последнем заседании следующее Постановление:

ПРОЦЕДУРА

1. Дело было инициировано жалобой (N 2346/02), поданной 21 декабря 2001 г. в Европейский суд против Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии подданной Соединенного Королевства Дианой Претти (Diane Pretty) (далее — заявитель) в соответствии со статьей 34 Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод.

2. Интересы заявителя, которой была предоставлена правовая помощь, в Европейском суде представляла С. Чакрабарти (S. Chakrabarti), юрист из г. Лондона (London). Власти Соединенного Королевства в Европейском суде были представлены Уполномоченным Соединенного Королевства при Европейском суде по правам человека К.А. Уомерсли (C.A. Whomersley), Министерство иностранных дел и по делам Содружества, г. Лондон.

3. Заявитель, которая находится в парализованном состоянии и страдает от неизлечимого дегенеративного заболевания, настаивала на том, что отказ директора Службы публичных обвинений (Public Prosecutions) предоставить ее мужу иммунитет от преследования, если тот окажет ей помощь в совершении самоубийства, а также предусматриваемый национальным законодательством запрет на оказание помощи в совершении самоубийства нарушили ее права согласно статьям 2, 3, 8, 9 и 14 Конвенции.

4. Жалоба была передана на рассмотрение в Четвертую секцию Суда (пункт 1 правила 52 Регламента Суда). В рамках данной Секции в соответствии с пунктом 1 правила 26 Регламента Суда была образована Палата для рассмотрения настоящего дела (пункт 1 статьи 27 Конвенции).

5. Заявитель и власти Соединенного Королевства представили свои доводы по вопросу приемлемости и по существу жалобы (подпункт «b» пункта 3 правила 54 Регламента Суда). Кроме этого, организации «Общество добровольной эвтаназии» (Voluntary Euthanasia Society) и «Конференция католических епископов Англии и Уэльса» (the Catholic Bishops' Conference of England and Wales), которым Председатель Палаты предоставил разрешение принять участие в письменной процедуре (пункт 2 статьи 36 Конвенции и пункт 3 правила 61 Регламента Суда), представили доводы третьей стороны. Заявитель представила свои возражения на них (пункт 5 правила 61 Регламента Суда).

6. 19 марта 2002 г. во Дворце прав человека в г. Страсбурге состоялись открытые слушания по делу (пункт 2 правила 59 Регламента Суда).

В Европейский суд явились:

a) от властей Соединенного Королевства:

К. Уомерсли, Уполномоченный Соединенного Королевства при Европейском суде по правам человека,

Дж. Кроу (J. Crow),

Д. Перри (D. Perry), советники,

А. Бакарезе (A. Bacarese),

Р. Кокс (R. Cox), эксперты;

b) от заявителя:

Ф. Хейверс (P. Havers), Королевский адвокат,

Ф. Моррис (F. Morris), советник,

А. Гаск (A. Gask), солиситор-стажер.

Заявитель и ее муж Б. Претти (B. Pretty) также присутствовали на слушаниях.

Европейский суд заслушал обращения Дж. Кроу и Ф. Хейверса.

ФАКТЫ

I. Обстоятельства дела

7. Заявитель — женщина 43 лет. Она проживает вместе с мужем, с которым состоит в браке 25 лет, а также их дочерью и внучкой. Заявитель страдает заболеванием двигательных нейронов (MND). Это прогрессирующее дегенеративное заболевание двигательных клеток в центральной нервной системе. Для данного заболевания характерно прогрессирующее ослабление мышц, что оказывает воздействие на произвольные мышцы тела. В результате развития заболевания наступает крайняя слабость мышц рук и ног, а также мышц, отвечающих за дыхание. Смерть обычно наступает в результате ослабления дыхательных мышц наряду с ослаблением мышц, отвечающих за речь и глотание, что приводит к респираторной недостаточности и пневмонии. Никакое лечение не в состоянии помешать развитию заболевания.

8. С ноября 1999 года, когда заявителю был поставлен диагноз — заболевание двигательных нейронов, ее состояние быстро ухудшалось. Сейчас заболевание находится в продвинутой стадии. Она фактически парализована от шеи и ниже, ее речь бессвязна, она на искусственном питании. Жить ей осталось очень мало, недели или месяцы. Однако способность мыслить и принимать решения ею не утрачена. На завершающей стадии данное заболевание делает ее положение удручающим и лишенным достоинства. Поскольку она напугана этим, а к тому же сломлена перспективой предстоящих страданий и утраты достоинства, которые ей предстоит перенести, если заболевание будет прогрессировать и далее, она испытывает сильное желание быть в состоянии самой распорядиться, каким образом и когда она умрет, и тем самым избавить себя от страданий и унижения.

9. Хотя согласно английскому законодательству совершение самоубийства не является преступлением, болезнь не позволяет заявителю принять соответствующие меры без посторонней помощи. Вместе с тем, оказание помощи другому лицу в совершении самоубийства является преступлением (часть 1 статьи 2 Закона о самоубийстве (Suicide Act) 1961 года).

10. Имея в виду, что она может совершить самоубийство с помощью своего мужа, солиситор заявителя в Письме от ее имени, датированном 27 июля 2001 г., обратился к директору Службы публичных обвинений с просьбой дать обязательство не преследовать мужа заявителя, если тот окажет ей помощь в совершении самоубийства в соответствии с ее пожеланием.

11. В Письме от 8 августа 2001 г. директор Службы публичных обвинений заявил о своем отказе дать такое обещание:

«Директора Службы публичных обвинений, сменяя друг друга на этом посту (равно как и генеральные прокуроры), неоднократно поясняли, что они не предоставят иммунитета и тем самым не будут попустительствовать или способствовать санкционированию или допущению совершения в будущем какого-либо уголовного преступления или требовать таковых действий независимо от того, насколько исключительными являются обстоятельства...».

12. 20 августа 2001 г. заявитель обратилась с ходатайством о предоставлении ей разрешения на судебный пересмотр решения директора Службы публичных обвинений и предоставление освобождения от ответственности в следующем порядке:

• вынесение Решения об отмене Решения директора Службы публичных обвинений от 8 августа 2001 г.;
• признание того, что Решение последнего было незаконным или что директор Службы публичных обвинений не действовал бы незаконно, если бы дал обязательство, о котором его просили;
• вынесение с обязательным исполнением Решения с обязанием директора Службы публичных обвинений дать такое обязательство, или в качестве альтернативы;
• признание того, что статья 2 Закона о самоубийстве 1961 года не соответствует положениям статей 2, 3, 8, 9 и 14 Конвенции.

13. 17 октября 2001 г. апелляционное присутствие отделения королевской скамьи Высокого Суда отказало в ходатайстве и постановило, что директор Службы публичных обвинений не имел полномочий давать обязательство не возбуждать преследования и что часть 1 статьи 2 Закона о самоубийстве 1961 года не является несовместимой с положениями Конвенции.

14. Заявитель обжаловала это Решение в Палату лордов. 29 ноября 2001 г. Палата лордов отклонила ее жалобу и оставила без изменения указанное Решение апелляционного присутствия. Вынося основное Постановление по делу «Королева по жалобе Дианы Претти (заявитель) против директора Службы публичных обвинений (ответчик) и министра внутренних дел (заинтересованная сторона)» (The Queen on the Application of Mrs Dianne Pretty (Appellant) v. Director of Public Prosecutions (Respondent) and Secretary of State for the Home Department (Interested Party)) лорд Бингем Корнхиллский (Lord Bingham of Cornhill) постановил:

«1. Ни один человек с обычной восприимчивостью не останется равнодушным в отношении тяжелейшего испытания, которое выпало на долю заявителя, Дианы Претти. Она страдает заболеванием двигательных нейронов, прогрессирующим дегенеративным заболеванием двигательной системы и лишена надежды на выздоровление. Жить ей осталось недолго, и впереди ее ожидает унизительная и трагическая смерть. Психически она ощущает себя нормально, и ей хотелось бы иметь возможность предпринять шаги, чтобы мирно и тихо уйти из жизни тогда, когда она того пожелает. Однако ее физическое состояние таково, что она более не может без посторонней помощи покончить с жизнью. При общем согласии ее семьи она желает с этой целью воспользоваться помощью своего мужа. Сам он готов оказать такую помощь, но может сделать это лишь при условии, что будет уверен в том, что не подвергнется преследованию согласно части 1 статьи 3 Закона о самоубийстве 1961 года, предусматривающей ответственность за оказание помощи и пособничество в самоубийстве. После обращения к нему с просьбой дать обязательство, что он согласно части 4 статьи 2 упомянутого Закона не даст согласия на преследование Б. Претти в соответствии с частью 1 статьи 2, если Б. Претти окажет своей жене помощь в совершении самоубийства, директор Службы публичных обвинений отказался дать такое обязательство. После того, как Д. Претти обратилась с жалобой в отношении проведения судебной проверки по этому отказу, апелляционное присутствие отделения королевской скамьи Высокого Суда поддержало решение директора и отказало в освобождении от ответственности. Д. Претти настаивает на том, что имеет право на помощь своего мужа в совершении самоубийства, и что статья 2 Закона 1961 года, если она запрещает оказать такую помощь и не позволяет директору дать обязательство воздержаться от преследования, если муж пойдет на это, не совместима с Европейской конвенцией о защите прав человека и основных свобод. Именно от Конвенции, имеющей силу закона в нашей стране после принятия Закона о правах человека 1998 года, зависит судьба требования Д. Претти относительно освобождения от ответственности. Адвокат заявителя признал от ее имени, что в соответствии с общим правом Англии, она не могла рассчитывать на успех.»

2. При исполнении вмененных Палате лордов судебных функций апелляционный комитет призван решать правовые вопросы, поставленные перед ним, каковыми и являлись те, что были сопряжены с данным делом. Этот комитет не является законодательным органом. Не наделен он и правом или функциями действовать в качестве арбитра по делам, связанным с моралью или этикой. Важно подчеркнуть характер и границы роли данного комитета, поскольку более широкие проблемы, поднятые данной жалобой, являются предметом глубокой и вполне оправданной озабоченности для многих людей. Вопросы относительно того, должна ли быть предоставлена безнадежно больным людям или иным лицам свобода в попытке использовать постороннюю помощь, чтобы покончить жизнь самоубийством, а если так, то при каких обстоятельствах и с соблюдением каких гарантий, представляются темами громадного социального, этического и религиозного звучания, одновременно являясь предметом, в отношении которого существует великое множество мнений и точек зрения, которые зачастую расходятся в очень значительной мере. Имеющиеся в распоряжении комитета материалы (с его разрешения) содержат некоторые из этих точек зрения и взглядов; многие другие нашли свое отражение в средствах массовой информации, отраслевых (профессиональных) журналах и иных источниках. Задача комитета в отношении данной жалобы состоит не в том, чтобы взвесить или оценить, либо поразмышлять над этими точками зрения и позициями или изложить свое собственное видение, а в том, чтобы удостовериться и применить правовые нормы, действующие на территории нашей страны в том виде, в каком они есть в настоящий момент.

Статья 2 Конвенции

3. Статья 2 Конвенции гласит:...

Эта статья должна рассматриваться в совокупности со статьями 1 и 2 Протокола № 6, которые относятся к правам Конвенции, которые находятся под защитой Закона 1998 года (см. подпункт «c» пункта 1 статьи 1) Протокола, которым, в свою очередь, отменена смертная казнь в мирное время.

4. От имени Д. Претти заявлено, что статья 2 Конвенции защищает не саму жизнь, а право на жизнь. Цель данной статьи состоит в том, чтобы защитить отдельных лиц от третьих сторон (государства и публичных властей). Однако статьей признается, что именно конкретное отдельное лицо должно выбирать, жить ему или не жить, и, таким образом, защищается право отдельного человека на самоопределение в отношении вопросов жизни и смерти. Следовательно, какое-либо лицо может отказаться от спасающего или продлевающего жизнь медицинского лечения и может на законных основаниях сделать выбор в пользу совершения самоубийства. Данной статьей признается это право отдельного лица. В то время как большинство людей хотят жить, некоторые хотят умереть, и настоящая статья защищает оба этих права. Право на смерть не является антитезой праву на жизнь, оно вытекает из него, а государство имеет позитивное (прямое) обязательство защищать оба права.

5. В ответ на упомянутые доводы министр привел ряд неопровержимых возражений, которые с полным основанием были поддержаны апелляционным присутствием. Исходным пунктом должен стать язык конкретной статьи. Основной упор должен быть сделан на то, чтобы отразить ту ценность и неприкосновенность, которые в глазах жителей Запада ассоциируются с жизнью. Статья защищает право на жизнь и стоит на пути умышленного лишения жизни, за исключением случаев, сопряженных с очень ограниченным кругом обстоятельств. Любая статья подобного рода не может истолковываться как дающая право умереть или предусматривающая помощь другого лица в том, чтобы добиться собственной смерти. Формулируя доводы от имени Д. Претти, королевский адвокат Ф. Хейверс не жалел усилий, чтобы свести аргументацию к допустимости совершения самоубийства с привлечением посторонней помощи, одновременно признавая, что право, на которое делается ссылка, не может распространяться на умышленное лишение жизни с согласия потерпевшего (обычно определяемое в таком контексте как «добровольная эвтаназия», но по английским законам считающееся преднамеренным убийством). Упомянутого права было бы достаточно, чтобы под его углом рассматривать дело Д. Претти в целом, и нежелание адвоката выйти за рамки предложенной им аргументации понятно. Но если следовать логике, то нет смысла проводить водораздел именно тут. Если статья 2 предоставляет право на самостоятельное принятие решения в отношении жизни и смерти и если бы какое-то лицо было столь тяжело поражено недугом, чтобы не быть в состоянии совершить какое-либо действие, которое приведет к его смерти, то по логике вещей из этого следовало бы, что такое лицо должно иметь право быть лишенным жизни с помощью третьей стороны, при этом не оказывая никакой помощи этой третьей стороне, государство действовало бы в нарушение Конвенции, если бы оно вознамерилось вмешаться в осуществление этого права. Никакое такое право не может проистекать из статьи, преследующей ранее определенную цель.

6. Верно, что некоторые из гарантируемых Конвенцией прав интерпретировались как те, которые наделяют правом не делать то, что представляет собой антитезу того, что характеризуется недвусмысленным правом делать или совершать. Статья 11 Конвенции, например, дает право не вступать в объединения (см. Постановление Европейского суда по делу «Янг, Джеймс и Уэбстер против Соединенного Королевства» (Young, James and Webster v. the United Kingdom) (1981) 4 EHRR 38), статьей 9 Конвенции предусматривается право на свободу от принуждения к выражению своих мыслей либо изменению мнения или разглашению информации о судимостях (см. Клейтон и Томлинсон, Право защиты прав человека (Clayton and Tomlinson, The Law of Human Rights) (2000), p. 974, § 14.49), и, со своей стороны, я склонен сделать вывод о том, что статья 12 Конвенции предоставляет право не жениться (см., Клейтон и Томлинсон, Право защиты прав человека, ibid., p. 913, § 13.76). Вместе с тем, нельзя предположить (если обратиться к некоторым очевидным примерам), что статьями 3, 4, 5 и 6 Конвенции предоставляется подразумеваемое право сделать или осуществить нечто противоположное тому, что гарантируют упомянутые статьи. Какими бы ни были полезные свойства, которые, по мнению многих, присущи добровольной эвтаназии, самоубийству, самоубийству с привлечением помощи врача или самоубийству с привлечением посторонней помощи без вмешательства врача, это вовсе не те полезные свойства, которые можно связывать с защитой, проистекающей из статьи, призванной охранять неприкосновенность жизни.

7. Не существует вынесенного конвенционными органами решения или постановления в поддержку аргументов Д. Претти. В том смысле, что если и существует какое-то релевантное решение, то оно не в ее пользу. В деле «Осман против Соединенного Королевства» (Osman v. the United Kingdom) ((1998) 29 EHRR 245) заявители жаловались на то, что Соединенное Королевства не смогло защитить право на жизнь второго заявителя и его покойного отца. На странице 305 Европейский суд указал следующее:

«115. Европейский суд отметил, что первое предложение пункта 1 статьи 2 Конвенции предписывает государствам не только воздерживаться от преднамеренного и незаконного лишения жизни, но также предпринимать меры по обеспечению безопасности жизни тех, кто находится под их юрисдикцией (см. Постановление Европейского суда по делу „L.C.B. против Соединенного Королевства“ (L.C.B. v. the United Kingdom) от 9 июня 1998 г., Reports of Judgments and Decisions 1998-III, p. 1403, § 36). Аналогичным образом обязательство государства в связи с этим распространяется за пределы его основной обязанности обеспечивать право на жизнь путем создания эффективных положений уголовного права в качестве сдерживающего фактора от совершения преступлений против личности с опорой на систему правоохранительных органов для предупреждения, подавления нарушений таких положений и наказания в случае подобных. Таким образом, лица, представшие перед Европейским судом, согласились с тем, что статья 2 Конвенции может также устанавливать в некоторых, четко определенных случаях позитивное обязательство властей принимать превентивные меры для охраны лица, жизнь которого подвергается опасности от преступных действий другого лица. Объем данного обязательства является предметом спора между сторонами.»

116. По мнению Европейского суда, принимая во внимание трудности, связанные с полицейской охраной в современных обществах, непредсказуемость человеческого поведения и ситуационные выборы, которые должны быть сделаны в понятиях приоритета и ресурсов, такое обязательство должно толковаться таким образом, чтобы не возложить нереальное или несоразмерное бремя на органы власти. Соответственно не каждая заявляемая опасность жизни может приводить к выполнению властями конвенционного требования о принятии практических мер для предотвращения материализации упомянутой опасности. Другим применимым к данному случаю фактором является необходимость гарантировать то, что полиция осуществляет свои полномочия по контролю уровня преступности и борьбе с ней способом, который полностью отвечает необходимым процессуальным гарантиям и другим гарантиям, которые правомерно устанавливают ограничения в отношении пределов деятельности полиции по расследованию преступления и передаче их в руки правосудия, в том числе гарантии, которые содержат статьи 5 и 8 Конвенции».

Контекст данного дела был в значительной степени иным. Ни второй заявитель, ни его отец не имели желания умереть. Однако подход Европейского суда к толкованию статьи 2 Конвенции в полной мере соответствовал той интерпретации, которая была использована мною в отношении нее.

8. Дела «X. против Германии» (X. v. Germany) (см. Решение Европейской комиссии, (1984) 7 EHRR 152) и «Кинан против Соединенного Королевства» (Keenan v. the United Kingdom) (см. Постановление Европейского суда от 3 апреля 2001 г., жалоба № 27229/95) рассматривались в фактическом контексте, который очень существенно отличался от нынешнего. В ходе пребывания в тюрьме заявитель X. начал голодную забастовку, и тюремные власти прибегли к его принудительному кормлению. Он жаловался на жестокое обращение, противоречившее статье 3 Конвенции, это дело рассматривается ниже. Жалоба была отклонена, и при обосновании Европейская комиссия указала следующее (pp. 153 — 154):

«По мнению Европейской комиссии, принудительное кормление какого-либо лица не несет в себе признаков унижения достоинства, которые при других обстоятельствах могут считаться как запрещаемые статьей 3 Конвенции. В соответствии с Конвенцией Высокие Договаривающиеся Стороны обязаны также, вместе с тем, обеспечивать каждому право на жизнь, как указывается в статье 2 Конвенции. Подобное обязательство при определенных обстоятельствах должно требовать позитивных действий со стороны Договаривающихся государств, в частности, активных мер по спасению жизни, в случае когда власти содержат рассматриваемое лицо под стражей под своим контролем. Когда, как в настоящем деле, взятое под стражу лицо проводит голодную забастовку, это может неизбежно привести к конфликту между правом лица на физическую целостность и обязательством конкретной Высокой Договаривающейся Стороны по статье 2 Конвенции, и этот конфликт не разрешается самой Конвенцией. Европейская комиссия напомнила, что в соответствии с законодательством Германии этот конфликт урегулирован, исходя из того, что допускается принудительное кормление содержащегося под стражей лица, если это лицо по причине голодной забастовки подвергает себя вреду постоянного свойства, и принудительное кормление даже обязательно, если существует очевидная опасность для жизни такого лица. Оценка упомянутых условий остается за наблюдающим врачом, однако окончательное решение о принудительном кормлении может быть принято только после получения разрешения суда... Европейская комиссия убеждена в том, что власти действовали исключительно в интересах заявителя при выборе между волей заявителя не принимать пищу любого вида и тем самым навлечь опасность того, что ему может быть нанесен серьезный вред или даже последует смерть, и принятием мер с целью обеспечения его выживания, хотя такие меры могут ущемить достоинство заявителя».

В деле «Кинан против Соединенного Королевства» молодой заключенный совершил самоубийство, и его мать жаловалась на то, что тюремные власти не смогли защитить его жизнь. В своем Постановлении в части, в которой Европейский суд отклонил жалобу на основании статьи 2 Конвенции, он указал следующее (p. 29, § 90):

«90. Если же имеются в виду заключенные, то у Европейского суда ранее была возможность обратить внимание на то, что они находятся в уязвимом состоянии и что на властях лежит обязанность по их защите. Государство обязано отчитываться по любому случаю нанесения ущерба или вреда в период содержания в заключении или под стражей, особенно строго такое положение должно выдерживаться в случае гибели какого-либо лица... Можно отметить, что такая потребность в отчетности признается внутренним правом Англии и Уэльса, где расследования проводятся автоматически, когда речь идет о гибели людей в тюрьме и если национальные суды возложили обязанности по надлежащему содержанию находящихся у них заключенных на тюремные власти».

Но между этими делами может быть установлено различие, коль скоро линия поведения, о которой идет речь в жалобе, отмечалась тогда, когда жертва находилась под контролем государства, которое, соответственно, несло особую ответственность за благополучие жертвы. Можно с легкостью признать, что условия выполнения обязательства государства по защите жизни потенциальной жертвы становятся более благоприятными, когда последняя находится под стражей у государства. Этим-то два этих дела и отличаются от настоящего, поскольку Д. Претти не находится на попечении у государства. Таким образом, возможности выполнения государством позитивного обязательства по защите жизни Д. Претти менее благоприятные, нежели в тех двух делах. Вместе с тем было бы чрезмерным и, как я полагаю, недопустимым отойти от признания того предположения и попытаться считать, что государство обязано признать право Д. Претти на использование помощи в лишении себя жизни.

9. В сфере Конвенции действие принимаемых на национальном уровне решений, как и следует тому быть, ограничено, а, как уже отмечалось, Д. Претти основывает свое дело на Конвенции. Не будет лишним отметить и то, что ее аргументация несовместима с двумя принципами, глубоко укоренившимися в английском законодательстве. Первый состоит в различии между лишением себя жизни с помощью собственных действий и лишением жизни путем вмешательства или привлечения помощи третьей стороны. Первый случай является допустимым, поскольку в 1961 году самоубийство перестало считаться преступлением. Второй же по-прежнему вне закона. Данное различие было очень четко охарактеризовано судьей Хоффманом (Hoffmann) в деле «Фонд национального страхования здоровья „Эйрдейл“ против Бланда» (Airedale NHS Trust v. Bland) ([1993] AC 789, p. 831):

«Никто в настоящем деле не предлагает, чтобы Энтони Бланду (Anthony Bland) была сделана смертельная инъекция. Однако существует озабоченность, связанная с прекращением подачи пищи, как если это сравнить, например, с прекращением лечения инфекции с использованием антибиотиков. Есть тут подлинное различие? Чтобы достичь согласия с нашими интуитивными ощущениями относительно того, есть ли различие, я должен начать с рассмотрения вопроса о том, почему большинство из нас было бы шокировано, если бы ему сделали смертельную инъекцию. Это, как мне представляется, связано, с нашей точкой зрения, заключающейся в том, что неприкосновенность жизни подразумевает невозможность вмешательства постороннего лица. При том, что допустимы исключения, например, при самообороне, человеческая жизнь неприкосновенна, даже если рассматриваемое лицо дало согласие на нарушение этой неприкосновенности. Вот почему, хотя самоубийство не является преступлением, оказание кому-то помощи в совершении самоубийства таковым является. Следовательно, даже если бы мы предположили, что Энтони Бланд даст свое согласие, мы бы не имели права лишать его жизни с помощью смертельной инъекции».

Второе различие имеет место между прекращением лечения с целью спасения или продления жизни, с одной стороны, и принятием мер, лишенных медицинского, терапевтического или паллиативного оправдания, но направленных лишь на прекращение жизни, с другой. Проведение такого различия и обеспечило принятие рационального решения по делу «Фонд национального страхования здоровья „Эйрдейл“ против Бланда». Это нашло свое отражение, в очень лаконичном виде, при рассмотрении в апелляционном суде дела «В отношении несовершеннолетнего J. (Попечительство: медицинское лечение)» (In re J (A Minor) (Wardship: Medical Treatment)) ([1991] Fam 33), в котором лорд Доналдсон (Donaldson), председатель апелляционного суда Лаймингтона (Lymington), указал следующее (p. 46):

«Врачам и суду предстоит решить вопрос о том, в интересах ли пациента, являющегося ребенком, принятие конкретного решения в отношении медицинского лечения, которое в качестве побочного явления может привести к смерти с большей или меньшей вероятностью. Это не вопрос семантики. Тут проблема основательная. Если оставить в стороне вопрос о возрасте, использование препаратов для ослабления боли зачастую оправданно вопреки тому, что такой шаг ускорит приближение момента смерти. Что ни при каких обстоятельствах не может быть оправдано, так это применение лекарств или хирургических процедур, основная цель которых состоит в том, чтобы прийти к такому результату».

Аналогичные соображения были высказаны судьей Болкомом (Balcombe) (p. 51) и судьей Тейлором (Taylor) (p. 53). В то время как эти различия ни в коей мере не имеют обязательной силы для Европейского суда по правам человека, нет никаких оснований полагать, что они не вписываются в правовую систему, которая выросла на базе Конвенции. Д. Претти было бы недостаточно продемонстрировать, что действия Соединенного Королевства не были бы несовместимыми с Конвенцией, если бы государство пошло на то, чтобы разрешить совершение самоубийства с привлечением посторонней помощи; она должна пойти дальше и доказать, что Соединенное Королевство действует в нарушение Конвенции, не изыскав возможности дать разрешение на это, или нарушило бы Конвенцию, не разрешив это. По моему мнению, подобная точка зрения является несостоятельной, поскольку апелляционное присутствие отделения королевской скамьи Высокого Суда правосудия вынесло правильное решение.

Статья 3 Конвенции

10. Статья 3 Конвенции гласит:...

Это одна из статей, отступить от которой какое-либо государство-член не может даже в военное время или в обстановке чрезвычайного положения, угрожающего судьбе нации (см. статью 15 Конвенции). Для удобства я использую выражение «незаконное обращение», которое будет означать «бесчеловечное и унижающее достоинство обращение», как это сформулировано в Конвенции.

11. Если кратко, аргументация Д. Претти выстраивалась следующим образом.

1. Государства-члены имеют абсолютное и безусловное обязательство не прибегать к незаконному обращению, а также принимать меры, не позволяющие подвергать людей такому обращению (см. Постановление Европейского суда по делу «A. против Соединенного Королевства» (A. v. the United Kingdom), [1998] 27 EHRR 611; Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Z. и другие против Соединенного Королевства» (Z. and Others v. the United Kingdom), [2001] 2 FLR 612, p. 631, § 73).

2. Страдания, сопровождающие развитие болезни, могут быть приравнены к такому обращению, если государство в состоянии предотвратить или облегчить эти страдания, но не делает этого (см. Постановление Европейского суда по делу «D. против Соединенного Королевства» (D. v. the United Kingdom), [1997] 24 EHRR 423, pp. 446 — 449, § 46 — 54).

3. Отказывая Д. Претти в возможности положить конец ее страданиям, Соединенное Королевство (в лице директора Службы публичных обвинений) подвергнет ее упомянутому незаконному обращению. Государство может освободить Д. Претти от страданий, которым она в противном случае будет подвержена и впредь, если директор решит не давать согласие на преследование, а Б. Претти окажет своей жене помощь в совершении самоубийства, и таким образом она будет избавлена от мучительных страданий.

4. Поскольку, как указывалось в постановлении апелляционного присутствия, для Соединенного Королевства в соответствии с Конвенцией остается открытой возможность воздержаться от запрета на совершение самоубийства с привлечением посторонней помощи, директор Службы публичных обвинений может пойти на упомянутое решение без того, чтобы нарушить обязательства, взятые на себя Соединенным Королевством согласно Конвенции.

5. Если директор не может пойти на это, то статья 2 Закона 1961 года не соответствует положениям Конвенции.

12. Что касается министра, то им было заявлено, что в связи с настоящим делом статья 3 Конвенции не применима вовсе, но если затронуто любое из защищаемых этой статьей прав, эти права не включают в себя права на смерть. В подтверждение первого из этих заявлений указывалось, что в настоящем деле нарушение данного запрета места не имеет. Объявление запрета в этой статье является абсолютным и безусловным, но позитивные обязательства, которые проистекают из нее, не являются абсолютными (см. упоминавшееся выше Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Осман против Соединенного Королевства; Постановление Европейского суда по делу „Риз против Соединенного Королевства“ (Rees v. the United Kingdom), [1986] 9 EHRR 56). В то время как на государства может быть возложено обязательство по защите жизни и здоровья содержащегося под стражей лица (как в деле „Кинан против Соединенного Королевства“, упоминавшемся выше), а также обеспечению положения, при котором отдельные лица не должны подвергаться незаконному обращению со стороны частных лиц, а не официальных представителей государства (как в деле „A. против Соединенного Королевства“, упоминавшемся выше), и эти государства не могут предпринимать прямых действий в отношении какого-либо лица, которые неизбежно приведут к тому, что оно подвергнется незаконному обращению (см. Постановление Европейского суда по делу „D. против Соединенного Королевства“ (D. v. the United Kingdom), [1997] 24 EHRR 423), Д. Претти не может сослаться ни на одно из этих обязательств в связи с данным делом. В поддержку второго заявления указывалось, что, не выдвигая предположения о том, что государство обязано предоставлять медицинский уход и делать все возможное, чтобы облегчить ее положение и продлить ее жизнь, Д. Претти настаивает на том, что на государстве лежит законное обязательство санкционировать законные средства для прекращения ее жизни. Ни в формулировках Конвенции, ни в прецедентной практике Страсбургского суда нет ничего, что давало бы основания полагать, что какое-либо подобное обязательство существует в силу действия положений статьи 3 Конвенции. Решение вопроса о том, сколь далеко может пойти государство, выполняя принятое не себя позитивное обязательство по защите отдельных лиц от незаконного обращения, остается за каждым из государств-членов Конвенции с учетом всех соответствующих интересов и соображений; такое решение, не пользующееся иммунитетом от проверки, должно быть, соответственно, выверенным и взвешенным. Соединенное Королевство глубоко изучило все эти вопросы и приняло решение по-прежнему придерживаться нынешней позиции.»

13. Статья 3 Конвенции закрепляет одну из основополагающих ценностей демократического общества, и предусматриваемый ею запрет на незаконное обращение является абсолютным (см. Постановление Европейского суда по делу «D. против Соединенного Королевства» (D. v. the United Kingdom), [1997] 24 EHRR 423, p. 447, § 47). Статья 3 Конвенции представляет собой, я полагаю, дополнение к статье 2 Конвенции. Поскольку статья 1 Конвенции требует от государств уважать и гарантировать жизнь отдельных лиц, находящихся под их юрисдикцией, то и статья 3 Конвенции обязывает их уважать физическую и человеческую целостность таких лиц. На мой взгляд, в статье 3 Конвенции нет ничего, что затрагивало бы право отдельного лица на то, чтобы жить или сделать выбор в пользу того, чтобы не жить. Это не относится к сфере применения данной статьи; в самом деле, как явствует из упоминавшегося выше Решения Европейской комиссии по делу «X. против Германии», в некоторых случаях действия государства, связанные с использованием такого обращения, которые при других обстоятельствах были бы нарушением статьи 3 Конвенции, могут быть оправданны, ибо служат целям, обозначенным в статье 2 Конвенции. Более того, предписываемый государству-члену абсолютный и безусловный запрет прибегать к незаконному обращению требует того, чтобы «обращение» не наделялось неограниченным или непомерным значением. Нет четких оснований, я считаю, полагать, что директор Службы публичных обвинений или какой-либо другой официальный представитель Соединенного Королевства подвергает такому незаконному обращению Д. Претти, чьи страдания проистекают от ее жестокого заболевания.

14. Наиболее применимым к делу Д. Претти является дело «D. против Соединенного Королевства» (D. v. the United Kingdom) ([1997] 24 EHRR 423), в котором затрагивался вопрос о направлении лица, больного СПИДом в последней стадии, в Сент-Киттс. В рамки Конвенции не вписывалось то, каким образом было исполнено решение о высылке с учетом медицинского состояния заявителя, отсутствие в Сент-Киттсе условий, необходимых для надлежащего лечения и ухода, а также нарушения установленного в Соединенном Королевстве режима, который обеспечивал заявителя высококвалифицированным лечением и действенными препаратами в доброжелательной обстановке. Был сделан вывод о том, что исполнение решения о высылке заявителя в Сент-Киттс можно приравнять, с точки зрения имевшихся конкретных обстоятельств, к бесчеловечному обращению со стороны Соединенного Королевства в нарушение статьи 3 Конвенции. В том случае государство предлагало принять непосредственно в отношении заявителя меры, неизбежные последствия которых выразились бы в его еще более жестоких страданиях и сокращении срока жизни. Предлагавшаяся депортация могла справедливо рассматриваться как «обращение». В нынешнем деле можно обнаружить аналогию, если бы официальный представитель публичных властей запретил предоставление Д. Претти болеутоляющих лекарств или паллиативных препаратов. Но в настоящем деле незаконное обращение, как представляется, обрело форму отказа директора Службы публичных обвинений в предоставлении Б. Претти пролептического иммунитета от преследования, если он совершит преступление. Как бы с правовой точки зрения этот отказ ни интерпретировался, он не может быть квалифицирован как подпадающий под негативный запрет статьи 3 Конвенции.

15. Если предположить, что статья 3 Конвенции может быть применена вообще к делу, подобному настоящему, и что с учетом имеющихся фактов утверждаемое нарушение содержащегося в данной статье негативного запрета имело место, то встает вопрос, действует ли Соединенное Королевство (в лице директора) вопреки своему позитивному обязательству принимать меры для предотвращения незаконного обращения в отношении отдельных лиц. В этом контексте обязательство государства не является абсолютным и безусловным. Вот такое впечатление складывается на основе той цитаты (см. выше § 7) из Постановления Европейского суда по делу «Осман против Соединенного Королевства». Тот же принцип был признан Европейским судом в деле «Риз против Соединенного Королевства» (Rees v. the United Kingdom) ([1986] 9 EHRR 56), в Постановлении по которому установлено следующее (§ 37, pp. 63 — 64):

«37. Как отметил Европейский суд в своем упоминавшемся выше Постановлении по делу „Абдулазиз, Кабалес и Балканди против Соединенного Королевства“, понятие „соблюдение“ не является четко очерченным, что касается этих позитивных обязательств: с учетом разнообразия практики, которой придерживаются, а также ситуаций, которые складываются в Высоких Договаривающихся Сторонах, связанные с этим понятием требования будут, от дела к делу, в значительной мере разниться.»

Тут же эти соображения особенно уместны. Некоторые Высокие Договаривающиеся Стороны, путем принятия законов или посредством интерпретации правовых норм либо с помощью административной практики, предоставили транссексуалам возможность изменять их личный статус, чтобы он мог соответствовать их вновь обретенной индивидуальности. Вместе с тем они поставили эту возможность в зависимость от условий, которые отличаются в различной степени строгости, были сохранены и очевидные оговорки (например, касающиеся ранее принятых обязательств). В других государствах такая возможность вовсе (или пока еще) не существует. Следовательно, было бы правильным сказать, что на настоящий момент в позициях Высоких Договаривающихся Сторон в этой области мало общего, и что, если брать в целом, право, как представляется, находится в переходном состоянии. Соответственно, это область, в которой Договаривающиеся Стороны широко пользуются правом усмотрения.

При установлении того, существует ли позитивное обязательство, надо принимать в расчет тот справедливый баланс, который должен быть установлен между основными интересами общества и интересами конкретного отдельного лица, и именно поиск такого баланса является неотъемлемой частью всей Конвенции в целом. При установлении такого баланса цели, которые упоминались в статье, могут носить определенный относимый характер, хотя это положение с точки зрения формулировок применимо только к «вмешательству» в отношении права, защищаемого пунктом 1, иными словами, оно связано с вытекающими из него негативными обязательствами».

Это дело касалось статьи 8 Конвенции и затрагивало предмет, который в значительной мере отличается от настоящего, но соображения суда имели более общее значение. Само собой разумеется, что, хотя государствам может быть абсолютно запрещено подвергать находящихся под их юрисдикцией отдельных лиц незаконному обращению, шаги, обоснованные и необходимые для выполнения позитивного обязательства, будут носить более общий характер, в значительной мере отличаться в зависимости от принимающей эти шаги страны, в значительной степени зависеть от канонов и устоев, которых придерживается ее народ, и в меньшей степени отвечать запретам универсального характера. По основаниям, которые более полно изложены ниже (в § 27 и 28), на мой взгляд, нельзя сказать, что Соединенное Королевство находится во власти позитивного обязательства, которое связано с обеспечением такого положения и при котором один правоспособный неизлечимо больной человек, который хочет лишить себя жизни, но не может сделать этого, должен иметь право прибегнуть к помощи другого человека без того, чтобы этот другой человек не был подвержен опасности преследования.

Статья 8 Конвенции

16. Статьей 8 Конвенции предусматривается:...

17. Адвокат Д. Претти указывал, что данная статья предоставляет право на принятие самостоятельного решения (самоопределение) (см. Постановление Европейского суда по делу «X. и Y. против Нидерландов» (X. and Y. v. Netherlands) [1985] 8 EHRR 235; Постановление по делу «Родригес против Генерального прокурора Канады» (Rodriguez v. Attorney General of Canada), [1994] 2 LRC 136; дело «От имени A (дети) (сросшиеся близнецы: разделение с помощью хирургической операции)» (In re A (Children) (Conjoined Twins: Surgical Separation)), [2001] Fam 147). Данное право относится к праву сделать выбор относительно того, когда и каким образом умереть, чтобы избежать страданий и униженного состояния. Часть 1 статьи 2 Закона 1961 года затрагивает право на самоопределение: следовательно, Соединенное Королевство должно показать, что данное вмешательство отвечает предъявляемым Конвенцией требованиям относительно законности, необходимости и соразмерности насущным социальным потребностям и принципу соразмерности (см. дело «R. против A. (N 2)» (R. v. A. (No. 2)), [2001] 2 WLR 1546; Постановление Европейского суда по делу «Йохансен против Норвегии» (Johansen v. Norway), [1996] 23 EHRR 33; дело «R. (P.) против министра внутренних дел» (R. (P.) v. Secretary of State for the Home Department), [2001] 1 WLR 2002). Если вмешательство имеет отношение к интимной части частной жизни отдельного лица, должны существовать особо серьезные основания для оправдания такого вмешательства (см. Постановление Европейского суда по делу «Смит и Грейди против Соединенного Королевства» (Smith and Grady v. the United Kingdom), [1999] 29 EHRR 493, p. 530, § 89). В этом случае суд должен вынести решение относительно того, можно ли как-то иначе расценивать, нежели несоразмерное действие, отказ директора Службы публичных обвинений дать обязательство, о котором заявлено ходатайство, и, если говорить об участии в деле министра внутренних дел, является ли вмешательство в право Д. Претти на самоопределение соразмерным какой-либо законной цели, которую преследует запрет на совершение самоубийства с привлечением посторонней помощи. Адвокат Д. Претти делал особый упор на отличительные черты дела своего клиента: ее вменяемость, пугающую перспективу, которая стоит перед ней, ее готовность совершить самоубийство, если бы она была в состоянии сделать это, неотвратимость смерти, непричинение вреда кому-либо еще, отсутствие далеко идущих последствий, если бы ее обращение получило положительный отклик. Адвокат выдвинул предположение о том, что лишенный оговорок запрет, предусмотренный частью 1 статьи 2 Закона 1961 года в случае применения без учета особых обстоятельств абсолютно несоразмерен, а материалы, на основе которых принимается решение, не оправдывают его. Делалась ссылка на дело «R. против Соединенного Королевства» (R. v. the United Kingdom) (см. Решение Европейской комиссии, (1983) 33 DR 27018) и дело «Санлес против Испании» (Sanles v. Spain) (см. Решение Европейского суда, [2001] EHRLR 348).

18. Министр задался вопросом относительно того, были ли затронуты права Д. Претти согласно статье 8 Конвенции, и ответил на него отрицательно. Он заявил, что право на уважение частной жизни согласно статье 8 Конвенции относится к тому, какой образ жизни ведет то или иное лицо, а не то, каким образом это лицо уходит из жизни. Любая попытка подвести право на смерть под статью 8 Конвенции разбивается о то же самое возражение, что и попытка, основанная на статье 2 Конвенции, а именно, что предполагаемое право перечеркнуло бы все то полезное, на чем оно предположительно построено. Статья 8 Конвенции защищает физическую, моральную и психологическую целостность отдельного человека, включая право на само тело этого отдельного человека, однако нет ничего, что давало бы возможность говорить о праве решать, когда и каким образом умереть. Министр также заявил, что, если бы в этом была необходимость, часть 1 статьи 2 Закона 1961 года и его нынешнее применение могли бы быть полностью оправданны по существу. Он ссылался на право на вынесение судебного решения, признанное за странами-членами, упомянул о том значении, которое придавалось этим вопросам в Соединенном Королевстве, а также широком консенсусе среди государств, подписавших Конвенцию. Внимание было обращено на дело «Ласки, Джаггард и Браун против Соединенного Королевства» (Laskey, Jaggard and Brown v. the United Kingdom) (см. Постановление Европейского суда, [1997] 24 EHRR 39), в котором был сделан вывод о том, что криминализация связанных с нанесением вреда действий с согласия потерпевшего лица должна быть оправданной; высказывалась мысль о том, что еще более обоснованной должна стать криминализация связанных с убийством с согласия потерпевшего действий или совершение самоубийства с привлечением постороннего лица.

19. На моей памяти, наиболее детальной и выдержанной в научном духе дискуссией по вопросам, затронутым в настоящем деле, была та, что отражена в Постановлениях Верховного суда Канады по делу «Родригес против Генерального прокурора Канады» (Rodriguez v. Attorney General of Canada) ([1994] 2 LRC 136). Заявитель по тому делу страдала заболеванием, которое с правовой точки зрения было схоже с тем, что отмечается у Д. Претти; аналогичным образом она была нетрудоспособной; она хотела, чтобы было вынесено решение, которое позволило бы квалифицированному практикующему медицинскому специалисту создать технологическую схему, с помощью которой она бы могла своей собственной рукой при помощи указанного специалиста покончить с жизнью в момент, который она сочтет подходящим. Хотя самоубийство не считается в Канаде преступлением, содержание пункта «b» статьи 241 Уголовного кодекса Канады с точки зрения формулировок в значительной мере идентично части 1 статьи 2 Закона 1961 года. Заявитель основывала свои требования на положениях Хартии прав и свобод Канады (Charter of Rights and Freedoms), которая, касательно настоящего дела, включает в себя следующие положения:

«1) Хартия прав и свобод Канады гарантирует права и свободы, упомянутые в ней, в такой степени, в какой это предусмотрено законом и может быть убедительно обосновано в свободном демократическом обществе.»

/.../

7. Каждый имеет право на жизнь, свободу и личную неприкосновенность, а также право не быть лишенным этих ценностей, за исключением случаев, предусмотренных в соответствии с принципами правосудия.

/.../ 12) Каждый имеет право не подвергаться жестокому и неестественному обращению и наказанию.

/.../ 15) 1) Все равны перед законом и имеют право на равную защиту на основании закона без дискриминации, в частности, по признаку расы, гражданства или этнического происхождения, цвета кожи, религии, пола, возраста или умственной и физической неполноценности».

Председательствовавший судья отклонил требования заявителя Родригес в силу следующего (основные положения его постановления приводятся на p. 144):

«Болезнь, которой страдает Родригес, а не государство или система правосудия, является причиной того, что она лишена способности действовать так, как сама пожелает в отношении времени и способа ухода из жизни».

Он сделал вывод об отсутствии нарушения статьи 12 Хартии, заявив при этом следующее:

«Интерпретировать статью 7 таким образом, чтобы включить в нее конституционно гарантируемое право покончить со своей жизнью в качестве осуществления свободы выбора, является, на мой взгляд, несовместимым с жизнью, свободой и личной неприкосновенностью».

Он также сделал вывод о том, что статья 241 Уголовного кодекса Канады не носит дискриминационного характера в отношении нетрудоспособных лиц.

20. Апелляционный суд провинции Британская Колумбия большинством голосов (p. 148) постановил, что хотя применение статьи 241 Уголовного кодекса Канады лишило Родригес ее предусмотренного статьей 7 Хартии права на личную неприкосновенность, это не противоречило принципам правосудия. Судья Верховного суда Канады МакИчерн (McEachern), который выступил с несовпадающим мнением, сделал вывод (p. 146) о том, что имело место нарушение prima facie статьи 7 Хартии, когда государство наложило запрет, который явился причиной продолжившихся у отдельного лица физических и моральных страданий, и что любое положение, которое предписывает испытывать в течение неопределенного срока бессмысленные физические и моральные страдания кому-либо, кому в скором времени так или иначе суждено умереть, не отвечает принципам правосудия.

21. В Верховном суде Канады мнения, опять-таки, разделились. Постановление, принятое большинством голосов, было представлено судьей Сопинкой (Sopinka), с совпадающим с позицией большинства мнением выступили судьи Ла Форест (La Forest), Гонтье (Gonthier), Якобуччи (Iacobucci) и Мейджор (Major). В ходе оглашения постановления судья Сопинка указывал следующее (p. 175):

«В качестве отправного пункта хочу подчеркнуть, что не согласен с заявлением о том, что возникшие у заявителя проблемы обусловлены ее физической неполноценностью по причине хронического заболевания, а не действиями властей. Нет сомнений в том, что предусмотренный пунктом „b“ статьи 241 запрет внесет свою лепту в затруднительное положение заявителя, если ей помешают распорядиться своей жизнью в условиях событий, которые, как она опасается, произойдут».

Он продолжил (p. 175):

«Я считаю более убедительным довод о том, что личная неприкосновенность, по своей природе, не может охватывать право совершить действия, которые положат конец чьей-то жизни, поскольку личная неприкосновенность органически связана с благополучием живого человека».

Он также указывал (pp. 177 — 178):

«Не возникает тогда вопроса о том, личная независимость, по крайней мере, в отношении права распоряжаться своим собственным телом, возможность контролировать свою физическую и психологическую целостность, а также человеческое достоинство, — покрывается ли все это понятием о личной неприкосновенности, во всяком случае до степени свободы от предусматриваемых уголовным правом запретов, которые вмешиваются в это. Предусматриваемый пунктом „b“ статьи 241 запрет призван помешать заявителю прибегнуть к посторонней помощи в совершении самоубийства, когда она уже не будет в состоянии сделать это самостоятельно... По моему мнению, эти соображения подводят к выводу о том, что предусматриваемый пунктом „b“ статьи 241 запрет лишает заявителя возможности самостоятельно распорядиться собой, причиняет ей физическую боль и подвергает психологическому стрессу таким образом, что выглядит как покушение на личную неприкосновенность. Следовательно, присутствует заинтересованность (рассматриваемая в контексте заинтересованности в жизни и свободе) заявителя в личной неприкосновенности, и необходимо определить, имело ли место лишение такой заинтересованности, которое не соответствует принципам правосудия».

В заключение, он отметил (p. 189):

«Принимая во внимание озабоченность относительно возможности злоупотребления, а также величайшие трудности при обеспечении соответствующих гарантий для предотвращения подобного злоупотребления, нельзя сказать, что данный всеохватывающий запрет на совершение самоубийства с привлечением посторонней помощи носит характер произвола, или является несправедливым, или несовместим с основными ценностями, которые исповедует наше общество».

Ссылаясь на статью 1 Хартии Канады, судья Сопинка заявил (pp. 192 — 193):

«Как я пытался продемонстрировать в той части выступления, которая касалась статьи 7, эта защита основывается, в значительной мере, на консенсусе между западными странами, медицинскими организациями и нашей собственной Комиссией по правовой реформе (Law Reform Commission) относительно того, что в целях эффективной защиты жизни и той части общества, которая считается уязвимой, наилучшим подходом представляется запрет без исключений на предоставление посторонней помощи в совершении самоубийства. Попытки внести уточнения в этот подход путем допущения исключений не дали удовлетворительных результатов и предпринимались в поддержку теории „скользкой дорожки“. Попытки сформулировать гарантии избежания эксцессов были также неудовлетворительными и не смогли развеять опасения относительно того, что послабления или отход от четкого стандарта, установленного законом, нарушит принцип защиты жизни и приведет к злоупотреблению исключениями».

Он отклонил требования заявителя в отношении статей 12 и 15 Хартии.

22. Судья Верховного суда Канады Ламер (Lamer) выступил с несовпадающим мнением в пользу заявителя, но затронул проблему дискриминации только в свете статьи 15 Хартии. Судья МакЛахлин (McLachlin) (с которой согласилась судья Л'Ере-Дюбе ({L'Heureux-Dube})) <*> сделала вывод о нарушении не статьи 15, а статьи 7 Хартии. Она сочла данное дело относящимся к тем, что затрагивают вопрос о том, каким образом государство могло бы ограничить право какого-либо лица принимать решения в отношении своего тела согласно статье 7 Хартии (p. 194). На p. 195 она заявила:

---

<*> Здесь и далее по тексту слова на национальном языке набраны латинским шрифтом и выделены фигурными скобками.

«Если говорить о настоящем деле, то парламент ввел в действие законодательную схему, которая не запрещает самоубийство, однако определяет как преступление действия, связанные с оказанием помощи в совершении самоубийства. Данная схема нацелена на то, чтобы помешать некоторым лицам сделать выбор в пользу того, чтобы покончить с жизнью только по той причине, что они физически не в состоянии сделать это сами. Это лишает Сью Родригес (Sue Rodriguez) личной неприкосновенности (права принять решение, касающееся ее тела и относящееся только к ее собственному телу), причем таким образом, что вступает в противоречие с принципами правосудия, тем самым нарушая положения статьи 7 Хартии... Это часть личности и достоинства человеческого существа, в отношении чего человек волен решать, как будет лучше для его тела».

Она заявила следующее (p. 197):

«Вовсе не согласуется с принципами правосудия то, что Сью Родригес должны отказать в том, что доступно другим, по той лишь причине, что, возможно, когда-то могут пострадать другие, но не от того, чего она добивается, а в результате связанного с убийством действия, совершенного без надлежащего согласия».

Судья Кори (Cory) также придерживался несовпадающей позиции и согласился с судьями Ламером и МакЛахлин.

23. Теперь очевидно, что все, за исключением одного судьи Верховного суда Канады, были готовы признать статью 7 Хартии Канады как наделяющую правом личной независимости, распространяющейся даже на решения относительно жизни и смерти. Д. Претти, и это понятно, основывается, в частности, на решении судьи МакЛахлин, с которой согласились два других судьи данного суда. Однако большинство суда сочло, что это право перевешивало принципы правосудия. Более того, данные решения указывали на положение, которое не имело аналога в Европейской конвенции. В Европейской конвенции право на свободу и неприкосновенность личности появляется только в пункте 1 статьи 5, на которую нет и быть не может ссылки в связи с данным делом. В статье 8 Конвенции нет ссылки на личную свободу и неприкосновенность. Она нацелена на защиту частной жизни, включая защиту физической и психологической целостности (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «X. и Y. против Нидерландов»). Но статья 8 Конвенции выдержана в формулировках, направленных на защиту личной независимости, в то время как отдельные люди живут своей жизнью, и нет оснований полагать, что данная статья имеет отношение к выбору, связанному с тем, чтобы больше не жить.

24. В прецедентной практике Страсбургских органов нет ничего, что говорило бы в поддержку точки зрения, отстаиваемой Д. Претти. В деле «R. против Соединенного Королевства» (R. v. the United Kingdom) (см. Решение Европейской комиссии, (1983) 33 DR 270) заявитель был осужден и приговорен к тюремному заключению за пособничество и подстрекательство к совершению самоубийства, а также за сговор с целью совершения такового. Он жаловался на то, что его осуждение и вынесенный ему приговор согласно статье 2 Закона 1961 года представляли собой нарушение его права на уважение частной жизни согласно статье 8 Конвенции, а также его права на свободу выражения мнения согласно статье 10 Конвенции. В § 13 своего Решения Европейская комиссия отметила следующее:

«Европейская комиссия не сочла, что действия, за которые заявитель был осужден, а именно пособничество и подстрекательство, могут квалифицироваться как относящиеся к сфере частной жизни, как это подробно излагалось выше. Несмотря на то, что эти действия можно рассматривать как напрямую затрагивающие частную жизнь тех, кто намеревался совершить самоубийство, из этого вовсе не следует, что было затронуто право заявителя на частную жизнь. Напротив, Европейская комиссия придерживается мнения о том, что действия, связанные с пособничеством, подстрекательством, консультированием в отношении самоубийства, исключаются из понятия частной жизни по причине того, что они посягают на публичные интересы, связанные с защитой жизни, как это предусматривается положениями об уголовной ответственности Закона 1961 года».

Подобное, в некотором смысле допустимое выражение точки зрения могло бы способствовать укреплению позиций Д. Претти, но, говоря о жалобе в отношении статьи 10 Конвенции, Европейская комиссия продолжила (см. упоминавшееся выше Решение Европейской комиссии, § 17, p. 272):

«Европейская комиссия сочла, что с учетом конкретных обстоятельств данного дела имело место вмешательство в право заявителя на распространение информации. Вместе с тем, Европейская комиссия должна принять во внимание законные интересы данной стороны в этой сфере, связанные с принятием мер по защите от проявлений преступного характера, жизни своих граждан, особенно тех, кто относится к особо уязвимой категории по причине своего возраста или недугов. Европейская комиссия признает предоставляемое Конвенцией государствам-участникам право обеспечивать гарантии против неизбежных преступных злоупотреблений, которые могут иметь место в отсутствие законодательства в отношении пособничества и подстрекательства к самоубийству. Тот факт, что в данном деле заявитель и ее пособник, как представляется, имели вполне определенные намерения, не меняет, по мнению Европейской комиссии, обоснований для общей политики в этом направлении».

Данный вывод не может быть приравнен к предположению о том, что запрет на совершение самоубийства с привлечением посторонней помощи не отвечает положениям Конвенции.

25. Дело «Санлес против Испании» (см. упоминавшееся выше Решение Европейского суда, [2001] EHRLR 348) возникло на основе ситуации, схожей с настоящей, за исключением того, что жертва связанного с потерей трудоспособности заболевания умерла, и данное дело не завершилось вынесением решения по существу. Заявитель являлась золовкой умершего и не была признана жертвой, а посему не попала под прямое воздействие предполагаемых нарушений. Представляет определенный интерес то обстоятельство, что она основывала свои жалобы на статьях 2, 3, 5, 9 и 14 Конвенции, но, как представляется, не на статье 8 Конвенции.

26. Со своей стороны, соглашусь с заявлением министра относительно того, что права Д. Претти применительно к статье 8 Конвенции не затронуты вовсе. Если, однако, такой вывод неправилен и предусматриваемый в статье 2 Закона 1961 года запрет на совершение самоубийства с привлечением посторонней помощи нарушает предоставляемые Конвенции права согласно статье 8, необходимо рассмотреть вопрос о том, доказал ли министр, что данное вмешательство является оправданным согласно положениям пункта 2 статьи 8 Конвенции. При рассмотрении этого вопроса следовало бы, как я полагаю, прибегнуть к критериям, за которые ратовал адвокат Д. Претти и которые ясно изложены в приводившихся выше решениях.

27. Поскольку в 1961 году самоубийство перестало считаться преступлением, вопрос о том, следует ли также исключить из числа преступлений совершение самоубийства с привлечением посторонней помощи, рассматривался не один раз. Комитет по пересмотру уголовного законодательства (Criminal Law Revision Committee) в своем 14-м Докладе (1980, Cmnd 7844) указывал на определенное расхождение во мнениях среди своих известных членов и признал существование различия между оказанием помощи лицу, у которого сформировалось намерение покончить со своей жизнью, и более отвратительным случаем, когда одно лицо убедило другое совершить самоубийство, однако большинство четко придерживалось мнения о том, что пособничество и подстрекательство к самоубийству должно, как и прежде, считаться правонарушением (pp. 60 — 61, § 135).

28. Вслед за Решением по делу «Фонд национального страхования здоровья „Эйрдейл“ против Бланда» (Airedale NHS Trust v. Bland) ([1993] AC 789) более представительный Специальный комитет по медицинской этике (Select Committee on Medical Ethics) Палаты лордов получил в свое распоряжение необходимые материалы и доказательства и подготовил соответствующий доклад. Итак, в своем Докладе данный Комитет (HL 21-1, 1994, p. 11, § 26) определил различие между самоубийством с привлечением посторонней помощи и самоубийством с помощью врача, но сделанный им вывод был недвусмысленным (p. 54, § 262):

«Что касается совершения убийства с привлечением посторонней помощи, мы не усматриваем причины рекомендовать внесение какого-либо изменения в существующее законодательство. Мы не видим обстоятельств, при которых может быть допустимо самоубийство с привлечением посторонней помощи, равно как не видим оснований проводить различие между действиями врача или другого лица в связи с этим».

В своем ответе на это Правительство Соединенного Королевства согласилось с данной Рекомендацией:

«Мы согласны с данной Рекомендацией. Как уже указывало Правительство Соединенного Королевства в представленных Комитету материалах, декриминализация покушения на самоубийство в 1961 году сопровождалась однозначным подтверждением правильности запрета на действия, нацеленные на прекращение жизни другого лица. Правительство Соединенного Королевства не видит оснований разрешать совершение самоубийства с привлечением помощи постороннего лица. Подобное изменение привело бы к злоупотреблениям и подвергло бы опасности жизнь слабых и уязвимых лиц».

Аналогичный подход можно найти в Рекомендации Парламентской ассамблеи Совета Европы № 1418 (1999) относительно защиты прав человека и достоинства хронически больных, а также умирающих лиц. В этом документе указывается, в частности, следующее:

«9. Соответственно, Ассамблея рекомендует, чтобы Комитет министров призвал государства-члены Совета Европы к уважению и защите достоинства хронических больных, а также умирающих лиц во всех отношениях:»

/.../

c) путем утверждения запрета на преднамеренное лишение жизни хронически больных и умирающих лиц, одновременно:

i) признавая, что право на жизнь, особенно в отношении хронически больных и умирающих лиц, гарантируется государствами-членами в соответствии со статьей 2 Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод, которая провозглашает, что «никто не может быть умышленно лишен жизни»;

ii) признавая, что желание хронически больных или умирающих лиц ни при каких обстоятельствах нельзя рассматривать как законное требование умереть от руки другого лица;

iii) признавая, что желание хронически больных или умирающих лиц покончить с жизнью не может само по себе служить законным оправданием выполнения действий, направленных на приближение смерти».

Ни при каких обстоятельствах юридическая сила части 1 статьи 2 Закона 1961 года не была бы повергнута, если бы реакция Правительства Соединенного Королевства на эту проблему показала бы себя как уникальная, но проявленная в соответствии с очень широким международным консенсусом. Совершение самоубийства с привлечением посторонней помощи и убийство с согласия потерпевшего лица являются незаконными во всех присоединившихся к Конвенции государствах, за исключением Нидерландов, но даже если Закон Нидерландов об уходе из жизни по просьбе потерпевшего и совершении самоубийства с посторонней помощью (судебный пересмотр) (the Dutch Termination of Life on Request and Assisted Suicide (Review Procedures) Act) 2001 года, а также Уголовный кодекс Нидерландов и действовали в этой стране, это не освободило бы Б. Претти от ответственности согласно статье 294 Уголовного кодекса Нидерландов, если бы он вознамерился помочь Д. Претти расстаться с жизнью, как он и хочет сделать.

29. От имени Д. Претти адвокат подчеркивал, что его аргументация вовсе не направлена на все положения части 1 статьи 2 Закона 1961 года и что он намерен ограничить свое требование конкретными фактами по ее делу: тем, что она является психически нормальным взрослым человеком, который понимает, что делает, который не подвержен какому-либо давлению и который добровольно и с полным осознанием ситуации принял решение. Как заявлял адвокат, какой бы ни была потребность в предоставлении защиты уязвимому лицу, нет оправдания бескомпромиссному отказу в совершении акта человечности в случае с кем-либо, кто, подобно Д. Претти, вовсе не уязвим. Каким бы привлекательным ни было это заявление, доктор Джонсон (Johnson) дал на него два ответа, которые четко обоснованы. Первый: «Законы создаются не под конкретные дела, но для людей в целом». Второй: «Допускать изменение закона по усмотрению означает оставить сообщество людей без закона. Это также означает отказ от публичной мудрости, которая компенсирует недостатки, обусловленные частным восприятием проблемы» (Босвелл, Жизнь Джонсона (Boswell, Life of Johnson), издательство «Оксфорд Стандард Осорз» (Oxford Standard Authors), 3-е издание, 1970 год, p. 735, 496). Оценка риска и возможных последствий злоупотреблений являются задачей государств-членов, если запрет на самоубийство с привлечением посторонней помощи будет ослаблен, как признала Европейская комиссия в своем Решении по делу «R. против Соединенного Королевства», упоминавшемся выше в § 24. Но степень опасности такова, что она не может быть с легкостью сброшена со счетов. Комитет по пересмотру уголовного права признавал, насколько тонка линия, разделяющая консультирование и предоставление советов, с одной стороны, и пособничество и подстрекательство, с другой (см. упоминавшийся выше Доклад, p. 61, § 135). Специальный комитет Палаты лордов признал нежелательность чего-либо, что может иметь признаки поощрения самоубийства (см. упоминавшийся выше Доклад, p. 49, § 239):

«Мы также озабочены тем, что уязвимая категория людей — престарелые, одинокие, больные или пребывающие в бедственном положении — окажется под определенным воздействием, реальным или мнимым, которое заставит их подумать о преждевременной смерти. Мы согласны с тем, что по большей части потребность в преждевременной смерти, обусловленная таким воздействием или излечимым депрессивным заболеванием, будет установлена как таковая врачами, и ее соответственно оценят. Тем не менее, мы полагаем, что отношение общества к уязвимым и оказавшимся в затруднительном положении людям не должно, каким бы неправильным оно ни было, подталкивать их к тому, чтобы искать смерти; наоборот, оно должно заставить их поверить в нашу заботу и готовность оказать помощь в жизни».

Нетрудно представить себе, что престарелый человек в отсутствие какого-либо давления может сделать выбор в пользу того, чтобы раньше времени покончить с жизнью, если бы такая возможность была, но не из желания умереть или готовности прекратить жить, а из желания перестать быть обузой для других.

30. Если часть 1 статьи 2 Закона нарушает какое-либо предусматриваемое Конвенцией право Д. Претти с одновременным признанием наличия того тяжкого бремени, что лежит на государстве-члене, пытающемся оправдать такое нарушение, я прихожу к выводу о том, что министр предоставил достаточные основания в оправдание существующего законодательства и его текущего применения. Это вовсе не значит, что никакой другой закон или применение не могут соответствовать Конвенции; это просто означает, что нынешняя законодательная практика не идет вразрез с Конвенцией.

Статья 9 Конвенции

31. Нет необходимости приводить формулировки статьи 9 Конвенции, к которой была обращена лишь небольшая часть приводившихся аргументов. Это статья, которая защищает свободу мысли, совести и религии, а также свободу исповедывать свою религию или убеждения в богослужении, обучении, отправлении религиозных или культовых обрядов. Можно согласиться с тем, что Д. Претти искренне верует в добродетель самоубийства с привлечением посторонней помощи. Она вправе иметь такую веру и исповедовать ее. На основе ее веры не может быть сформировано требование о том, чтобы ее муж был освобожден от ответственности за последствия действий, которые, хотя и отвечали бы ее убеждениям, ставятся уголовным правом вне закона. И даже если бы она смогла установить нарушение своего права, обоснования, представленные государством в связи со статьей 8 Конвенции, превзошли бы такое требование.

Статья 14 Конвенции

32. Статьей 14 Конвенции предусматривается следующее...

Д. Претти настаивает на том, что положения части 1 статьи 2 Закона 1961 года носят характер дискриминации в отношении тех, кто, подобно ей самой, не в состоянии в силу своей неспособности покончить с жизнью без посторонней помощи. Она ссылалась на Постановление Европейского суда по правам человека по делу «Тлимменос против Греции» (Thlimmenos v. Greece) ([2000] 31 EHRR 411), в котором Европейский суд установил следующее (p. 424, § 44):

«44. Таким образом, Европейский суд указал, что предусмотренное статьей 14 Конвенции право без какой бы то ни было дискриминации пользоваться правами, признанными в Конвенции, считается нарушенным в случае, если государства по-разному относятся к лицам в аналогичных ситуациях, не предоставляя на то объективного и разумного основания... Однако Европейский суд счел, что это не единственный аспект запрещения дискриминации, предусмотренный в статье 14 Конвенции. Право пользования без какой бы то ни было дискриминации правами, признанными в Конвенции, также считается нарушенным, когда государства без объективного и разумного основания не применяют разный подход к лицам, чьи ситуации значительно отличаются».

33. Европейский суд по правам человека неоднократно делал вывод о том, что статья 14 Конвенции не применяется обособленно, она имеет силу лишь в совокупности с предоставляемыми Конвенцией правами. Именно так указывалось в его Постановлении по делу «Ван Раалте против Нидерландов» (Van Raalte v. Netherlands) ([1997] 24 EHRR 503, p. 516, § 33):

«Как последовательно указывал Европейский суд, статья 14 Конвенции дополняет другие материальные положения Конвенции и Протоколов к ней. Она не живет обособленно, поскольку действует в связи с „осуществлением прав и свобод“, гарантируемых этими положениями. Хотя применение статьи 14 Конвенции не предполагает нарушения этих положений (и в этом смысле она самостоятельна), она не применяется до тех пор, пока рассматриваемые конкретные обстоятельства не подпадут под действие одного или более из упомянутых положений» (см. также Постановление Европейского суда по делу «Ботта против Италии» (Botta v. Italy), [1998] 26 EHRR 241, p. 259, § 39).

34. Если, как я уже делал вывод, ни одна из статей, на которые ссылалась Д. Претти, не наделяет ее правом, на которое она претендует, то из этого следует, что статья 14 Конвенции не будет работать в ее пользу, даже если она смогла бы доказать, что действие части 1 статьи 2 Закона 1961 года носит дискриминационный характер. И по этому основанию данная статья не применима.

35. Если же, и это будет идти вразрез с моей точкой зрения, права Д. Претти, предусмотренные той или иной из упомянутых статей, все же затронуты, возникнет необходимость рассмотреть вопрос о том, носит ли часть 1 статьи 2 Закона 1961 года дискриминационный характер. Заявитель настаивает на том, что данная статья выдержана именно в дискриминационном духе, поскольку не позволяет нетрудоспособным, в отличие от трудоспособных, осуществить их право на совершение самоубийства. Этот довод основан, как мне представляется, на ошибочном представлении. Закон не наделяет правом совершить самоубийство. Самоубийство как преступление всегда было аномальным явлением, поскольку это единственное преступление, за совершение которого никому нельзя предъявить обвинение. Основная цель объявления самоубийства преступлением заключалась в том, чтобы наказать тех, кто предпринимал попытку покончить с жизнью, но не смог этого сделать, а также оказывавших им помощь лиц. Само по себе самоубийство (а с ним и самоубийство с привлечением посторонней помощи) перестало считаться преступлением, потому что признание предусмотренного общим правом преступления не оказывало, как считалось, сдерживающего воздействия, а также потому что это приводило к прямо противоположному результату, когда в отношении пациентов, находившихся в больнице на стадии выздоровления после неудачной попытки самоубийства, возбуждалось преследование, по сути дела, за то, что им не сопутствовал успех. Но хотя Законом 1961 года была отменена норма права, согласно которой считалось преступлением, если какое-либо лицо совершало самоубийство (или попытку самоубийства), это не означало, что этим предоставлялось право на совершение такого действия. Если бы преследовалась такая цель, то не было бы оснований для наказания в виде потенциально длительного срока тюремного заключения для лица, которое занималось пособничеством, подстрекательством, консультировало и оказывало иную помощь другому лицу в осуществлении или попытке осуществления этого права. Направленность данного Закона продолжала оставаться негативной по отношению к самоубийству, как это со всей ясностью вытекает из части 1 статьи 2 Закона 1961 года.

36. Уголовное законодательство, в любом случае, не может подвергаться критике как объективно дискриминационное, поскольку оно применимо ко всем. Хотя в некоторых случаях законом признаются исключения, скажем, в силу молодости, в широком смысле уголовное право состоит в применении положений, предусматривающих правонарушения, ко всем, а также в том, чтобы принять во внимание личные обстоятельства либо на стадии рассмотрения вопроса о том, возбуждать преследование или нет, либо при вынесении обвинительного приговора, когда речь идет о выборе вида наказания. Уголовное право обычно не делает различия между жертвами по своей воле и от рук третьих лиц (см. Постановление Европейского суда по делу «Ласки, Джаггард и Браун против Соединенного Королевства» (Laskey Jaggard and Brown v. the United Kingdom), [1997] 24 EHRR 39). Положения, объявляющие преступлением пьянство или злоупотребление наркотиками либо кражу, не освобождают от ответственности тех, кто испытывает пристрастие к алкоголю или наркотикам, или тех, кто беден и голоден. «Умерщвление из милосердия», как его часто называют, по закону является убийством. Если уголовное право было призвано поставить вне закона действия тех, кто оказывал помощь в совершении самоубийства принадлежащему к уязвимой категории лицу, но освобождало бы от ответственности тех, кто оказывал помощь в совершении самоубийства не принадлежащему к уязвимой категории лицу, то оно не смогло бы осуществляться справедливо и таким образом, чтобы требовало к себе уважения.

37. На этих основаниях, все из которых, по сути дела, приводились апелляционным присутствием отделения королевской скамьи Высокого Суда и были поддержаны моими выдающимися эрудированными друзьями лордом Стейном (Steyn) и лордом Хоупом Крейгхедским (Hope of Craighead), я делаю вывод о том, что Д. Претти не в состоянии доказать какое-либо нарушение какого-либо предусматриваемого Конвенцией права.

Требование к директору Службы публичных обвинений

38. Упомянутый вывод не иначе как указывает на отсутствие необходимости возвращаться к главному основанию, по которому директор Службы публичных обвинений не согласился с предъявленным ему требованием: что он не имел полномочий дать обещание, которого добивалась Д. Претти.

39. Со своей стороны, я бы усомнился в том, мог ли директор, как ему предлагалось, делать публичное заявление, если бы ему это предписывалось, иначе как в соответствии с Кодексом королевских прокуроров (Code for Crown Prosecutors), которое он был обязан сделать в соответствии со статьей 10 Закона об уголовном преследовании (Prosecution of Offences Act) 1985 года. Конечно же, такой шаг потребовал бы тщательных консультаций и крайней осторожности и мог бы быть предпринят только под контролем Генерального прокурора (Attorney General) (в силу положений статьи 3 Закона 1985 года). Лорд-адвокат, Генеральный прокурор по делам Шотландии время от времени делал такие заявления (в Шотландии), и я не думаю, что у директора Службы публичных обвинений нет таких полномочий. Вместе с тем нет необходимости исследовать или выносить суждение по этому вопросу, поскольку независимо от того, есть ли у директора полномочие делать подобное заявление, он вовсе не обязан его делать, и в любом случае, что требовалось от директора в связи с данным делом, так это не заявление о мотивах преследования, а предоставление иммунитета от преследования. А на это, в чем я уверен, у него полномочий не было. Корона и государственные служащие в соответствии с Биллем о правах (Bill of Rights) 1688 года лишены полномочий на отправление правосудия, приостановление действия законов, а также исполнение законов без согласия Парламента. Даже если бы вопреки тому, что я утверждаю, директор имел полномочия дать обязательство, которого от него добивались, в данном случае он допустил бы ошибку, если бы сделал это. Если бы у него не было оснований для сомнений, в равной степени не было бы необходимости в проведении расследования в отношении утверждений, сделанных от имени Д. Претти. Он вовсе не получил никакой информации относительно средств, с помощью которых предполагалось закончить жизнь Д. Претти. Не было предложений относительно контроля со стороны медиков. Налицо была опасность того, что ее состояние может ухудшиться до такой степени, что она сама ничего не смогла бы сделать, чтобы покончить с жизнью. Было бы грубейшим нарушением долга и величайшим злоупотреблением своими полномочиями со стороны директора Службы публичных обвинений, если бы он рискнул дать обязательство в том, что еще не совершенное преступление не завершится преследованием. И упомянутое предъявленное ему требование должно быть обречено на провал только на одном этом основании.

40. Я отклоняю данную апелляционную жалобу».

15. Остальные судьи согласились с его выводом. Лорд Хоуп заявил в отношении того, что касается статьи 8 Конвенции:

«100. ...Уважение „частной жизни“, что представляет собой лишь ту часть статьи 8 Конвенции, которая имеет значение в настоящем деле, имеет отношение к образу жизни того или иного лица. То, как лицо по своему усмотрению намерено провести заключительные моменты своей жизни, есть часть процесса бытия, и у лица есть право просить, чтобы к этому также отнеслись с уважением. В этом отношении Д. Претти имеет право на самоопределение. В этом смысле идет речь о ее частной жизни, даже если перед лицом неизлечимой болезни она намерена сделать выбор в пользу смерти, нежели продолжения жизни. Но было бы совсем иным делом вкладывать в эти слова позитивное обязательство выполнить ее пожелание покончить с жизнью путем совершения самоубийства с привлечением посторонней помощи. По моему мнению, поступить таким образом означало бы слишком широко толковать значение упомянутых слов».

II. Применимое национальное законодательство и правоприменительная практика

Самоубийство, самоубийство с привлечением посторонней помощи и убийство с согласия потерпевшего

16. Самоубийство перестало считаться преступлением в Англии и Уэльсе в силу Закона о самоубийстве 1961 года. Вместе с тем, частью 1 статьи 2 Закона о самоубийстве 1961 года предусматривается следующее:

«Лицо, которое занимается пособничеством, подстрекательством, оказанием помощи словом и делом в совершении самоубийства другим лицом или покушении другого лица на совершение самоубийства, подлежит обвинению в совершении преступления и наказанию в виде лишения свободы сроком до четырнадцати лет».

Часть 4 статьи 2 Закона предусматривает следующее:

«Уголовное дело возбуждается за совершение предусмотренного настоящей статьей правонарушения только с согласия или разрешения директора Службы публичных обвинений».

17. В прецедентном праве устоялось, что лицо может отказаться от лечения, которое продляет или сохраняет жизнь:

«Во-первых, установлено, что принцип самоопределения требует того, что должны уважаться пожелания конкретного пациента, так что если взрослый пациент в здравом уме отказывается, как бы необоснованно это ни было, согласиться на лечение или уход, благодаря которому его жизнь будет или может быть продлена, врачи, ответственные за наблюдение за ним, должны прислушаться к его пожеланиям, даже если они считают, что такой поступок не будет в его интересах... В этом смысле принцип неприкосновенности человеческой жизни должен уступить принципу свободы самоопределения...» (см. лорд Гофф (Goff) в деле «Фонд национального страхования здоровья „Эйрдейл“ против Бланда» (Airedale NHS Trust v. Bland), [1993] AC 789, p. 864).

18. Совсем недавно данный принцип был подтвержден в Решении апелляционного суда от 22 марта 2002 по делу «B. против одной из больниц системы национального страхования здоровья» (B. v. an NHS Hospital). Было также признано, что вполне законно прибегать к лечению «двойственного действия», то есть проведению лечения с целью облегчения боли и страданий пациента, которое сопровождается побочным эффектом и может сократить продолжительность жизни (например, дело «От имени J» (Re J), [1991] Fam 33).

Проверка состояния национального законодательства

19. В марте 1980 года Комитет по проверке состояния уголовного права опубликовал свой 14-й доклад, «Преступления против личности» (Offences against the Person) (Cmnd 7844), в котором анализировался, в частности, закон, относящийся к различным видам убийств и применяемым наказаниям. В разделе F рассматривалась ситуация, известная как умерщвление из милосердия. Ранее внесенное предложение о включении нового вида преступления, совершенного лицом, которое из сострадания незаконно убило другое лицо, подверженное, например, постоянным болям и страданиям, за что предусматривалось максимальное наказание в виде тюремного заключения сроком на два года, было единогласно снято с повестки дня. Отмечалось, что значительное количество лиц и организаций, с которыми проводились консультации, высказались против данного предложения, исходя из принципиальных и прагматических соображений. Указывалось также на сложности, сопряженные с дефиницией, а также на возможность того, что «это предложение не избавит от страданий, а только явится причиной таковых, поскольку физически слабые и неполноценные люди получат менее эффективную защиту благодаря данному закону, нежели те, кто жив и здоров».

20. Вместе с тем данный Комитет рекомендовал, чтобы наказание за оказание помощи в совершении самоубийства наказывалось меньшим сроком — семью годами лишения свободы, и этот срок сочли вполне достаточным, чтобы защитить беспомощных лиц, подверженных убеждению со стороны безнравственной категории людей.

21. 31 января 1994 г. был опубликован Доклад Специального комитета по медицинской этике Палаты лордов (документ Палаты лордов № 21-1), подготовленный по результатам исследования этических, правовых и клинических последствий осуществления человеком права не давать согласия на лечение с целью продления жизни, изучения положения лиц, которые не способны дать согласие или воздержаться от него, а также вопроса о том, может ли сокращение продолжительности жизни другого человека быть оправдано на том основании, что это отвечало пожеланиям данного лица и служило его интересам, и при каких условиях. Комитет заслушал устные показания целого ряда правительственных, медицинских, юридических и неправительственных источников, а также получил письменные материалы и документы от многочисленных заинтересованных сторон, которые сосредоточили свое внимание на аспектах этического, философского, религиозного, нравственного, клинического, правового характера и вопросах публичной политики.

22. В отношении добровольной эвтаназии Комитет пришел к следующему выводу:

«236. Право отказаться от медицинского лечения далеко отстоит от права потребовать оказания помощи, чтобы покончить с жизнью. Мы посвятили много времени рассмотрению высказывавшихся с большой убежденностью и откровенностью точек зрения свидетелей, которые отдавали предпочтение добровольной эвтаназии. У многих из нас были родственники или друзья, чьи предсмертные дни и недели были далеко не безмятежными или отмечались душевным подъемом, или чьи последние дни жизни были столь трагичны, что, казалось, близкий человек потерян для нас, были и такие, кто просто устал от жизни... Наше понимание должно также включать в себя и желание каждого отдельного человека обрести тихую и легкую смерть без продолжительных страданий. Не стоит забывать и о нежелании прогнать от себя мысль о возможном слабоумии в тяжелой форме и зависимости. Мы много думали над высказанной профессором Дворкиным (Dworkin) мысли о том, что не имеющий религиозных убеждений индивидуум в наилучшей степени способен принять решение относительно того, какой способ ухода из жизни соответствует той жизни, которую он прожил.»

237. Вместе с тем мы, в конечном итоге, не думаем, что данные доводы являются достаточным основанием ослаблять принятый обществом запрет на умышленное убийство. Этот запрет есть краеугольный камень права и социальных отношений. Он беспристрастно защищает каждого из нас, воплощая собой веру в то, что все мы равны. Мы не хотим ослабления этой защиты, и, следовательно, мы рекомендуем, чтобы в нормы права вводились изменения, которые допускали бы эвтаназию. Мы признаем, что бывают отдельные случаи, когда эвтаназия, по мнению некоторых, представляется оправданной. Однако отдельные случаи не могут служить основой политики, которая может иметь серьезные и широко распространяющиеся последствия. Более того, смерть не есть дело только отдельной личности или индивидуума. Смерть отдельного человека оказывает воздействие на жизнь других людей, зачастую таким образом и в такой степени, которые трудно предугадать. Мы полагаем, что проблема эвтаназии является таковой, что интересы отдельной личности не могут быть отделены от интересов общества в целом.

238. Одна из причин, по которой сделан такой вывод, заключается в том, что мы не считаем возможным установить какие-то надежные рамки в отношении добровольной эвтаназии...

239. Мы также озабочены тем, что уязвимая категория людей — престарелые, больные или оказавшиеся в бедственном положении — будут ощущать давление, реальное или воображаемое, и просить о скорой смерти. Мы согласны с тем, что, по большей части, такие просьбы, являющиеся следствием подобного давления или поддающегося лечению депрессивного состояния, будут определены врачами как таковые, и с ними поступят соответствующим образом. Тем не менее, мы полагаем, что тот сигнал, что посылает общество уязвимым и попавшим в бедственное положение людям, не будет, как бы исподволь, подталкивать и побуждать их к тому, чтобы искать смерти, а укрепит их веру в нашей заботе и желании оказать помощь в жизни...».

23. В свете изложенного Комитет также не рекомендовал внесение изменений в законодательство, относящееся к свершению самоубийства с привлечением посторонней помощи (§ 262).

III. Применимые международные материалы

24. В своей Рекомендации № 1418 (1999) Парламентская ассамблея Совета Европы отметила следующее, inter alia (§ 9):

«...Комитет министров призывает государства-члены Совета Европы уважать и защищать достоинство хронически больных или умирающих лиц во всех отношениях:»

/.../

c) путем поддержания запрета на умышленное прекращение жизни хронически больных или умирающих лиц, одновременно:

i) признавая, что право на жизнь, особенно в отношении хронически больных или умирающих лиц, гарантируется государствами-членами в соответствии со статьей 2 Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод, в которой провозглашается, что «никто не может быть умышленно лишен жизни»;

ii) признавая, что желание хронически больного или умирающего лица умереть не является в правовом смысле обоснованным требованием о смерти от рук другого лица;

iii) признавая, что желание хронически больного или умирающего лица умереть не может само по себе служить законным оправданием для совершения действий с целью приближения смерти».

IV. Доводы третьей стороны

A. Общество добровольной эвтаназии

25. Данное Общество, основанное в 1935 году и являющееся ведущей исследовательской организацией в Соединенном Королевстве в области окончания жизни с привлечением посторонней помощи, выдвигало в качестве общего предложения мысль о том, что отдельным лицам должна быть предоставлена возможность умереть с достоинством и что лишенная гибкости правовая система действительно вынуждает отдельного человека, который невыносимо страдает от хронического заболевания, умирать болезненной и продолжительной смертью с тем достоинством, которое противоречит его представлениям и пожеланиям, в нарушение, таким образом, положений статьи 3 Конвенции. Обществом приведены причины, по которым люди обращаются с просьбой об оказании помощи в уходе из жизни (непрекращающиеся жестокие боли, усталость от процесса умирания, утрата самостоятельности). Паллиативный уход не может удовлетворить потребности всех пациентов, он не в состоянии устранить проблему потери самостоятельности и утраты контроля над функциональными способностями организма.

26. Представители Общества отмечали, что по сравнению с другими европейскими странами принятая в Англии и Уэльсе система, которая категорически запрещает уход из жизни с привлечением посторонней помощи, носит наиболее ограничительный и лишенный гибкости характер во всей Европе. Похожее положение только в Ирландии. Другие же страны (например, Бельгия, Швейцария, Германия, Франция, Финляндия, Швеция и Нидерланды, где прибегают к помощи практикующего медика) отменили положения о наказании за такое специфическое преступление, каковым является оказание помощи в совершении самоубийства. В некоторых странах наказание за такое правонарушение стало более мягким, причем ни в одной стране, за исключением Испании, максимальное наказание не превышало пятилетнего срока тюремного заключения, а уголовные дела возбуждались редко.

27. Что же касается вопросов публичной политики, то общество указывало, что какой бы ни была ситуация в законодательстве, случаи добровольной эвтаназии и ухода из жизни с привлечением посторонней помощи имели место. В Англии и Уэльсе стали хорошо известными случаи, когда пациенты обращались с просьбой об оказании помощи в уходе из жизни и что представители медицинской профессии и родственники предоставляли такую помощь вопреки тому, что это могло идти вразрез с уголовным правом и что отсутствовал какой-либо регулирующий его действие механизм. Как признавалось властями Нидерландов, уголовное право, следовательно, не предотвращало случаи добровольной эвтаназии и ухода из жизни с привлечением посторонней помощи. Сложившееся в Нидерландах положение показывало, что в отсутствие системы регулирования немногим менее одного процента смертей имели место благодаря действиям врачей, прерывавших жизнь пациента без того, чтобы последний обратился с непосредственной просьбой об этом (недобровольная эвтаназия). В аналогичном исследовании приводилась цифра в 3,1 процента в Бельгии и 3,5 процента в Австрии. Стало быть, дела обстоят таким образом, что меньшее внимание уделялось требованиям об обдуманном подходе к вопросу о прерывании жизненной практики в обществе с ограничительным правовым подходом, чем в обществе с открытым походом, который допускал и регулировал эвтаназию. Упомянутые данные не подкрепляли утверждение о том, что при узаконении добровольной эвтаназии/самоубийства с использованием помощи врача общество будет поставлено на грань риска. При наличии системы регулирования существовала, по крайней мере, возможность проведения в широких масштабах консультаций, работал механизм информирования в целях предотвращения злоупотреблений наряду с другими гарантиями, такими, как период ожидания.

B. Конференция католических епископов Англии и Уэльса

28. Данная организация выдвинула принципы и мотивировку, которые, по утверждению ее представителей, созвучны с теми, что высказывались конференциями католических епископов в других государствах-членах Совета Европы.

29. Как подчеркивала эта организация, основным догматом церкви является то, что человеческая жизнь есть дар божий. Любые действия с целью лишения жизни себя или другого человека, даже с его согласия, являются последствием разрушительного недопонимания в отношении человеческих ценностей. Самоубийство и эвтаназия представляют собой, следовательно, вещи, выходящие за рамки приемлемого в плане морали поведения при встрече со страданиями и близкой смертью. Эти основополагающие истины признаются также и другими религиями, а также современным плюралистическим и светским обществом, как на это указывается в статье 1 Всеобщей декларации прав человека (декабрь 1948 года), а также положениях Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод, в частности в статьях 2 и 3.

30. По мнению представителей данной организации, те, кто предпринимают попытку совершения самоубийства, часто страдают от депрессии или других психических расстройств. В своем Докладе 1994 года Специальная комиссия по вопросам жизни и права штата Нью-Йорк (New York State Task Force on Life and Law) сделала вывод о том, что легализация какой-либо формы самоубийства с привлечением посторонней помощи или эвтаназии в любом ее виде явилась бы величайшей исторической ошибкой и имела бы катастрофические последствия для уязвимой категории населения, а также привела бы к немыслимой коррупции среди представителей медицинской профессии. Другие исследования показывали, что многие из тех, кто просил о самоубийстве с использованием помощи врача, отказывались от этой просьбы, если проводилось лечение в связи с их депрессивным состоянием, болями и страданиями. Как они убедились на своем опыте, паллиативный уход и наблюдение могут, и это доказывают имеющиеся факты, привести, в любом случае, к значительному облегчению испытываемых пациентом душевных и психосоматических страданий.

31. У Специального комитета Палаты лордов по медицинской этике (1993 — 1994 годы) имелись веские основания после рассмотрения имевшихся документов и показаний (на уровне, который в значительной мере превосходил объем материалов по тем слушаниям) сделать вывод о том, что любое законное допущение оказания помощи при совершении самоубийства выльется в широкомасштабное поражение в правах уязвимой категории людей, над которым, как следствие, будут довлеть правовые принципы и логика, психологические и финансовые условия медицинской практики, а также каноны предоставления медицинских услуг в целом. Имелись неопровержимые основания полагать, что стоит лишь однажды разрешить эвтаназию в каком-то ограниченном виде в соответствии с законом, и будет фактически невозможно удержать практику эвтаназии в каких-то рамках, необходимых для того, чтобы защитить уязвимую часть населения (например, взять, хотя бы, исследование властей Нидерландов по случаям смерти, подготовленное в 1990 году, в котором приводятся, в том числе, и случаи применения эвтаназии без того, чтобы пациент напрямую попросил об этом).

ПРАВО

I. Приемлемость жалобы

32. Заявитель, которая страдает неизлечимым дегенеративным заболеванием, настаивала на том, что в ее деле гарантируемые Конвенцией основные права были нарушены в результате отказа директора Службы публичных обвинений дать обязательство не преследовать ее мужа, если бы он оказал ей помощь в уходе из жизни, а также по причине состояния права в Англии, которое рассматривает умерщвление с привлечением посторонней помощи как уголовное преступление. Власти Соединенного Королевства указывали, что жалоба должна быть отклонена как явно необоснованная на том основании, что либо претензии заявителя не затрагивали какое-либо из прав, о которых она упоминала, либо вмешательство в эти права было оправданным и предпринятым в рамках исключений, которые допускаются положениями Конвенции.

33. Европейский суд счел, что данная жалоба, в целом, поднимает вопросы права, которые в значительной мере настолько серьезны, что их разрешение требует рассмотрения жалобы по существу. Иных оснований для объявления ее неприемлемой не установлено. Следовательно, жалоба должна быть объявлена приемлемой для рассмотрения по существу. В соответствии с пунктом 3 статьи 29 Конвенции Европейский суд теперь рассмотрит жалобу заявителя по существу.

II. Предполагаемое нарушение статьи 2 Конвенции

34. Статья 2 Конвенции в части, применимой к настоящему делу, гласит:

«1. Право каждого лица на жизнь охраняется законом. Никто не может быть умышленно лишен жизни иначе как во исполнение смертного приговора, вынесенного судом за совершение преступления, в отношении которого законом предусмотрено такое наказание.»

2. Лишение жизни не рассматривается как нарушение настоящей статьи, когда оно является результатом абсолютно необходимого применения силы:

a) для защиты любого лица от противоправного насилия;

b) для осуществления законного задержания или предотвращения побега лица, заключенного под стражу на законных основаниях;

c) для подавления, в соответствии с законом, бунта или мятежа».

A. Доводы сторон

1. Заявитель

35. Заявитель утверждала, что предоставление ей разрешения на оказание помощи в совершении самоубийства не противоречило бы статье 2 Конвенции, в противном случае, те страны, в которых самоубийство с привлечением посторонней помощи не являлось незаконным, нарушали бы данное положение. Более того, статья 2 Конвенции защищает не только право на жизнь, но также и право сделать выбор относительно того, продолжать ли жить. Она защищает право на жизнь, но не саму жизнь, в то время как смысл предложения, касающегося лишения жизни, был направлен на защиту отдельных лиц от третьих сторон, а именно, от государства и публичных властей, но не от них самих. Следовательно, в статье 2 Конвенции признается, что именно конкретному отдельному человеку выбирать, продолжать жить или нет, в ней также защищается ее право умереть, чтобы избежать неотвратимых страданий и утраты достоинства в качестве следствия осуществления права на жизнь. Коль скоро дело «Кинан против Соединенного Королевства» (Keenan v. the United Kingdom), на которое ссылались власти Соединенного Королевства, указывало на то, что речь могла пойти и об обязательстве со стороны тюремных властей защищать заключенного, который попытался покончить с жизнью, — обязательстве, возникшем только потому, что данное лицо является заключенным и по причине душевного расстройства лишено способности принять рациональное решение покончить со своей жизнью (см. Постановление Европейского суда, жалоба № 27229/95, ECHR 2001-III).

2. Власти Соединенного Королевства

36. Власти Соединенного Королевства утверждали, что ссылка заявителя на статью 2 Конвенции ошибочна, поскольку не находит прямого подтверждения, а посему является несостоятельной в том, что касается использованных в данном положении формулировок. Статья 2 Конвенции, гарантируя одно из самых основополагающих прав, налагает, главным образом, негативное обязательство. Хотя в отношении некоторых дел делался вывод о том, что речь идет о позитивном обязательстве, это касается мер, оправданных с точки зрения защиты жизни. В связи с более ранними делами на ответственность властей Соединенного Королевства согласно статье 2 Конвенции, нацеленную на защиту заключенного, не оказывал воздействия тот факт, что это лицо совершило самоубийство (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Кинан против Соединенного Королевства»), и также признавалось, что государство имело право на принудительное кормление заключенного, объявившего голодовку (см. Решение Европейской комиссии по делу «X. против Германии» от 9 мая 1984 г., жалоба № 10565/83). Статьей 2 Конвенции в том виде, в каком она сформулирована, предусматривалось, что никто не может быть умышленно лишен жизни, за исключением строго ограниченных обстоятельств, которые не применимы к данному делу. Право умереть являлось не следствием, а антитезой праву на жизнь.

B. Мнение Европейского суда

37. Прецедентное право Европейского суда оставляет первенство за статьей 2 Конвенции как одним из наиболее основополагающих положений Конвенции (см. Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «МакКанн и другие против Соединенного Королевства» (McCann and Others v. the United Kingdom) от 27 сентября 1995 г., Series A, № 324, § 146 - 147). Она защищает право на жизнь, без которого осуществление любого другого права или свободы, закрепленных в Конвенции, теряет всякий смысл. В ней перечисляется ограниченное число обстоятельств, при которых лишение жизни может быть оправдано, а Европейский суд проводил строгое изучение, когда власти государств-ответчиков делали ссылки на эти исключения (см. упоминавшееся выше Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «МакКанн и другие против Соединенного Королевства», op. cit., § 149 - 150).

38. Положения статьи 2 Конвенции четко регулируют преднамеренное использование силы со смертельным исходом уполномоченными представителями государства. Вместе с тем, это интерпретируется как относящееся не только к умышленному убийству, но также и к ситуациям, когда допускается «использование силы», которое в качестве непреднамеренного исхода может вылиться в лишение жизни (см. упоминавшееся выше Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «МакКанн и другие против Соединенного Королевства», op. cit., § 148). Европейский суд также постановил, что первое предложение пункта 1 статьи 2 Конвенции предписывает государству не только воздерживаться от умышленного и незаконного лишения жизни, но и предпринимать шаги для защиты жизни тех, кто находится под его юрисдикцией (см. Постановление Европейского суда по делу «L.C.B. против Соединенного Королевства» (L.C.B. v. the United Kingdom) от 9 июня 1998 г., Reports of Judgments and Decisions 1998-III, p. 1403, § 36). Это обязательство выходит за рамки первостепенного долга по обеспечению права на жизнь, поскольку задействует эффективные положения уголовного права с целью сдерживания совершения преступлений против личности при поддержке правоохранительного механизма для предотвращения, подавления и реализации карательных санкций за нарушение подобных положений; при определенных и четких обстоятельствах оно может также означать позитивное обязательство, возложенное на представителей властей, в отношении проведения оперативных мероприятий профилактического характера, которые призваны защитить одного индивидуума, чья жизнь в опасности, от преступных действий другого лица (см. Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Осман против Соединенного Королевства» (Osman v. the United Kingdom) от 28 октября 1998 г., Reports 1998-VIII, § 115; Постановление Европейского суда по делу «Килич против Турции» ({Kilic} v. Turkey), жалоба № 22492/93, ECHR 2000-III, § 62 и 76). В более позднем деле — «Кинан против Соединенного Королевства» — был сделан вывод о применимости статьи 2 Конвенции к ситуации с душевно больным заключенным, у которого наблюдались признаки возможных намерений совершить самоубийство (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда, § 91).

39. При рассмотрении всех переданных Европейскому суду дел акцент неуклонно делался на обязательство государства по защите жизни. Европейский суд не убежден в том, что «право на жизнь», гарантированное статьей 2 Конвенции, может интерпретироваться как привносящее негативный аспект. Хотя, например, в контексте статьи 11 Конвенции свобода объединений, как было установлено, относится не только к праву на вступление в объединение, но и, соответственно, праву на то, чтобы не быть принужденным вступить в объединение, Европейский суд отметил, что понятие свободы подразумевает некоторую меру выбора, что касается осуществления этого права (см. Постановление Европейского суда по делу «Янг, Джеймс и Уэбстер против Соединенного Королевства» (Young, James and Webster v. the United Kingdom) от 13 августа 1981 г., Series A, № 44, § 52; а также Постановление Европейского суда по делу «Сигурдур А. Сигурйонссон против Исландии» ({Sigurdur A. Sigurjonsson} v. Island) от 30 июня 1993 г., Series A, № 264, p. 15 — 16, § 35). Статья 2 Конвенции выдержана в иных формулировках. Она не затрагивает вопросы, связанные с качеством жизни или тем, что человек выбирает в отношении образа его или ее жизни. В той степени, в какой эти аспекты признаются в качестве столь основополагающих для человеческого бытия, что они требуют защиты от вмешательства со стороны государства, они могут быть отражены в правах, гарантируемых другими статьями Конвенции или в положениях других международных инструментов по правам человека. Статья 2 Конвенции без того, чтобы не исказить формулировки, не может быть истолкована как наделяющая диаметрально противоположным правом, а именно правом на смерть; не может из него и проистекать право на самоопределение в смысле наделения отдельного человека правом сделать выбор в пользу смерти, нежели жизни.

40. Соответственно, Европейский суд пришел к выводу, что статья 2 Конвенции не может наделять лицо правом на смерть от рук ли третьего лица или с помощью представителей публичной власти или органа. Такой вывод находит свое подтверждение в недавней Рекомендации Парламентской ассамблеи Совета Европы № 1418 (1999) (см. выше § 24).

41. Заявитель настаивала на том, что непризнание права на смерть согласно Конвенции поставит те страны, которые допускают совершение самоубийства с привлечением посторонней помощи, в положение допускающих нарушение Конвенции. В этом отношении задачей Европейского суда не является предоставление оценки тому, способно ли состояние права в любой другой стране защитить право на жизнь. Как было признано Европейским судом в деле «Кинан против Соединенного Королевства», меры, которые с полным основанием могут быть приняты для защиты заключенного от нанесения им самим самому себе вреда, подлежат ограничениям, налагаемым другими положениями Конвенции, такими, как статьи 5 и 8 Конвенции, равно как и более общими принципами свободы личности (см. § 91). Аналогичным образом, степень, в которой государство допускает или стремится регулировать возможность нанесения вреда находящимся на свободе лицам от своей или чьей-либо руки, может вызвать противоречащие друг другу соображения относительно свободы личности и публичных интересов, то есть стать причиной проблем, которые могут быть разрешены путем рассмотрения конкретных обстоятельств конкретного дела (см., mutatis mutandis, Постановление Европейского суда по делу «Ласки, Джаггард и Браун против Соединенного Королевства» (Laskey, Jaggard and Brown v. the United Kingdom) от 19 февраля 1997 г., Reports 1997-I). Вместе с тем, даже если бы было установлено, что условия, превалирующие в какой-то конкретной стране, допускающей совершение самоубийства с привлечением посторонней помощи, не нарушают положения статьи 2 Конвенции, то это не сможет оказать помощь заявителю в данном случае, поскольку предположение иного характера (о том, что Соединенное Королевство действовало бы в нарушение своих обязательств, если бы не допустило совершение самоубийства с привлечением посторонней помощи) не нашло подтверждения.

42. Европейский суд пришел к выводу, что нарушение статьи 2 Конвенции места не имело.

III. Предполагаемое нарушение статьи 3 Конвенции

43. Статья 3 Конвенции гласит:

«Никто не должен подвергаться ни пыткам, ни бесчеловечному или унижающему достоинство обращению или наказанию».

A. Доводы сторон

1. Заявитель

44. В Европейском суде заявитель сфокусировала свои требования принципиально на положениях статьи 3 Конвенции. Она указывала, что мучения, с которыми она столкнулась, следует расценивать как унижающее достоинство обращение согласно статье 3 Конвенции. Она страдала ужасным, необратимым заболеванием на последней стадии, и ей предстояло умереть некрасивой и недостойной смертью, поскольку мышцы, которые контролируют дыхание и глотание, ослабли до такой степени, что у нее будет развиваться респираторная недостаточность и пневмония. В то время как власти Соединенного Королевства не несут прямой ответственности за предписанное лечение, в соответствии с прецедентным правом Европейского суда установлено, что согласно статье 3 Конвенции государство несет перед своими гражданами не только негативное обязательство воздерживаться от подобного обращения, но и позитивное обязательство защищать людей от такового. Применительно к данному делу обязательство состояло в том, чтобы принять меры, чтобы оградить ее от страданий, которые в противном случае ей пришлось бы перенести.

45. Заявитель подчеркивала, что в статье 3 Конвенции нет места для установления равновесия между ее правом на защиту от унижающего достоинство обращения и любыми вступающими в конфликт с ним интересами окружающего ее общества, поскольку данное право является абсолютным. В любом случае, установленное равновесие является несоразмерным, так как английские законы налагают не допускающий оговорок запрет на самоубийство с привлечением посторонней помощи независимо от конкретных специфических обстоятельств конкретного дела. В результате такого всеобъемлющего запрета заявителю было отказано в праве на оказание ей помощи со стороны ее мужа, чтобы избежать тех страданий, которые ожидают ее. При этом во внимание не были приняты особые, свойственные только этому делу обстоятельства, в частности, тот факт, что ее умственные способности, а также способность к принятию решений, не были поражены болезнью, что она не относилась к уязвимой категории и не нуждалась в защите, что ее неминуемой смерти нельзя было избежать, что если болезнь развивалась бы так, как она проходила, она была бы подвержена ужасным страданиям и унижению, и что никто бы не пострадал от ее пожелания, чтобы муж оказал ей помощь, кроме него самого и ее семьи, а они целиком поддерживали ее решение. Если не принимать в расчет конкретные обстоятельства дела, права отдельного человека не могут быть защищены.

46. Заявитель также настаивала на том, что рамки статьи 3 Конвенции не допускают какой-либо степени усмотрения, хотя если бы такая возможность существовала, власти Соединенного Королевства не имели бы права прибегнуть к такому усмотрению в защиту правовой схемы, действующей таким образом, чтобы не принимать во внимание ее конкретные обстоятельства. Заявитель отвергла как оскорбительное утверждение властей Соединенного Королевства о том, что все те, кто хронически больны или нетрудоспособны и помышляют о самоубийстве, уязвимы по определению и что безоговорочный запрет необходим, чтобы защитить их. Любую озабоченность, связанную с защитой тех, кто принадлежит к уязвимой категории, можно было бы снять путем внедрения схемы, согласно которой совершение самоубийства с привлечением посторонней помощи является законным при условии, что заинтересованное лицо может доказать, что оно в состоянии осмысленно прийти к такому решению и не нуждается в защите.

2. Власти Соединенного Королевства

47. Власти Соединенного Королевства утверждали, что статья 3 Конвенции не затронута в рамках данного дела. Первостепенное обязательство, налагаемое данным положением, является негативным: государство не должно использовать пытки или прибегать к бесчеловечному и унижающему достоинство обращению или наказанию. Дело заявителя основывается на предполагаемых позитивных обязательствах. Сложившееся прецедентное право Европейского суда указывает на то, что когда возникает вопрос о позитивных обязательствах, они не являются абсолютными, а должны толковаться таким образом, чтобы не возлагать на власти чрезмерное или несоразмерное бремя. До сих пор считалось, что позитивные обязательства появляются в трех случаях: когда государство обязано защищать здоровье лица, лишенного свободы, когда от государства требуется принятие мер по обеспечению того, чтобы находящиеся под его юрисдикцией лица не подвергались пыткам или иному запрещенному обращению от рук частных лиц, а также когда государство предлагает предпринять действия по отношению к отдельному лицу, которые приведут к тому, что это лицо будет подвергнуто со стороны другого лица бесчеловечному и унижающему достоинство обращению. Ни одно из этих обстоятельств не присутствует в деле заявителя, поскольку она не подвергается ненадлежащему обращению со стороны какого-либо лица, причем она не жалуется на отсутствие медицинского лечения, а со стороны государства не предпринимаются какие-либо действия, направленные против нее.

48. Если бы, применительно к данному делу, и могла быть применена статья 3 Конвенции, то она наделяла бы законно соблюдаемым правом на смерть. При оценке рамок любого позитивного обязательства уместно принимать во внимание степень усмотрения, должным образом предоставляемого государству в духе статьи 2 Закона о самоубийстве 1961 года. Власти Соединенного Королевства указывали на то, что запрет на самоубийство с привлечением посторонней помощи установил справедливый баланс между правами отдельного человека и интересами общества, в частности, по той причине, что он должным образом уважал неприкосновенность и преследовал законную цель, а именно защиту уязвимой категории населения; данный вопрос тщательно исследовался на протяжении целого ряда лет Комитетом по проверке состояния уголовного права, а также Специальным комитетом по медицинской этике Палаты лордов; выдвигались мощные аргументы и предоставлялись доказательства, которые позволяли сделать предположение относительно того, что легализация добровольной эвтаназии неизбежно приводила к практике недобровольного умерщвления; а государство было заинтересовано в защите жизни уязвимых лиц, в контексте которой его представители утверждали, что любой подумывающий о самоубийстве человек обязательно будет психологически и эмоционально уязвимым, даже если он был бы физически здоровым, в то время как нетрудоспособные были бы в более невыгодном положении, будучи в значительной мере не в состоянии высказать или довести свою точку зрения. Кроме того, в государствах-членах Совета Европы существовал общий консенсус относительно того, что совершение самоубийства с привлечением посторонней помощи и убийство с согласия потерпевшего считались незаконными во всех этих странах, за исключением Нидерландов. Данный консенсус нашел свое выражение и в других государствах за пределами Европы.

B. Мнение Европейского суда

49. Статья 3 Конвенции вместе со статьей 2 должна рассматриваться как одно из самых основных положений Конвенции, а также как закрепляющая важнейшие ценности демократических обществ, образующих Совет Европы (см. Постановление Европейского суда по делу «Серинг против Соединенного Королевства» (Soering v. the United Kingdom) от 7 июля 1989 г., Series A, № 161, p. 34, § 88). В отличие от прочих положений Конвенции, эта статья выдержана в абсолютных формулировках, не допускает исключений и оговорок или возможности отступления в применении согласно статье 15 Конвенции.

50. Если обратиться к прецедентному праву Европейского суда, то оно показывает, что статья 3 Конвенции применялась по большей части в контексте, когда опасность для лица подвергнуться какому-либо незаконному обращению исходила от действий, преднамеренно совершенных уполномоченными представителями государства или публичных властей (см., среди прочих прецедентов, Постановление Европейского суда по делу «Ирландия против Соединенного Королевства» (Ireland v. the United Kingdom) от 18 января 1978 г., Series A, № 25). В общих чертах она может рассматриваться как налагающая на государства, главным образом, негативное обязательство воздерживаться от причинения серьезного вреда лицам, находящимся под их юрисдикцией. Вместе с тем, в свете основополагающего значения статьи 3 Конвенции Европейский суд сохраняет за собой значительную степень гибкости, чтобы рассмотреть применение этой статьи в других ситуациях, которые могут возникнуть (см. Постановление Европейского суда по делу «D. против Соединенного Королевства» (D. v. the United Kingdom) от 2 мая 1997 г., Reports 1997-III, p. 792, § 49).

51. В частности, Европейский суд установил, что возлагаемое согласно статье 1 Конвенции на Высокие Договаривающиеся Стороны обязательство обеспечивать каждому, находящемуся под их юрисдикцией, права и свободы, определенные в Конвенции, в совокупности со статьей 3 Конвенции, требует от государств принятия мер, направленных на обеспечение такого положения, при котором отдельные лица, находящиеся под их юрисдикцией, не подвергались бы пыткам или бесчеловечному и унижающему достоинство обращению или наказанию, включая такое же обращение со стороны частных лиц (см. Постановление Европейского суда по делу «A. против Соединенного Королевства» (A. v. the United Kingdom) от 23 сентября 1998 г., Reports 1998-VI, p. 2699, § 22). Позитивное обязательство, возлагаемое на государство и связанное с защитой от бесчеловечного или унижающего достоинство обращения, возникает, как установлено, в ряде дел: например, дело «A. против Соединенного Королевства», в котором ребенок-заявитель был избит своим приемным отцом палкой, а также дело «Z. и другие против Соединенного Королевства (Z. and Others v. the United Kingdom) (см. Постановление Большой палаты Европейского суда, жалоба № 29392/95 ECHR 2001-V), в котором четверо детей-заявителей подвергались жестоким наказаниям, а родители ими совсем не занимались. Статья также выдвигает требования к органам государственной власти защищать здоровье лиц, лишенных свободы (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу „Кинан против Соединенного Королевства“, затрагивающее вопрос о недостаточном медицинском уходе за душевно больным заключенным, который совершил самоубийство; а также Постановление Большой палаты Европейского суда по делу „Кудла против Польши“ ({Kudla} v. Poland), жалоба № 30210/96, ECHR 2000-XI, § 94).»

52. Что касается видов «обращения», которое подпадает под действие статьи 3 Конвенции, прецедентное право Европейского суда говорит о «жестоком обращении», которое достигает минимальной степени жестокости и включает в себя причинение телесных повреждений или сильных физических или душевных страданий (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Ирландия против Соединенного Королевства», p. 66, § 167; Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «V. против Соединенного Королевства» (V. v. the United Kingdom), жалоба № 24888/94, § 71, ECHR 1999-IX). В том случае, если обращение оскорбляет или унижает человека, свидетельствует об отсутствии уважения к его человеческому достоинству или об умалении его человеческого достоинства или вызывает чувство страха, тревоги и неполноценности, способные снизить его способности к физическому или моральному сопротивлению, оно может квалифицироваться как унижающее достоинство обращение и также подпадает под запрет статьи 3 Конвенции (см., среди недавних прецедентов, Постановление Европейского суда по делу «Прайс против Соединенного Королевства» (Price v. the United Kingdom), жалоба № 33394/96, § 24 — 30, ECHR 2001-VII; и Постановление Европейского суда по делу «Валашинас против Литвы» ({Valasinas} v. Lithuania), жалоба № 44558/98, § 117, ECHR 2001-VIII). Страдания, физические или душевные, связанные с болезнью, возникающей естественным путем, могут подпадать под действие статьи 3 Конвенции в тех случаях, когда эти страдания усиливаются или могут усилиться вследствие обращения, связанного с условиями содержания под стражей, высылкой или иными мерами, за которое публичные власти могут нести ответственность (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «D. против Соединенного Королевства»; упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Кинан против Соединенного Королевства»; а также Постановление Европейского суда по делу «Бенсаид против Соединенного Королевства» (Bensaid v. the United Kingdom), жалоба № 44599/98, ECHR 2000-I).

53. В настоящем деле не подлежит обсуждению тот факт, что государство-ответчик, само по себе, не подвергало заявителя жестокому обращению. Нет и жалоб на то, что заявителю не уделяется должного внимания в плане ухода со стороны органов государственного здравоохранения. Стало быть, данную ситуацию нельзя сравнивать с делом «D. против Соединенного Королевства», в котором больному СПИДом лицу угрожала высылка на остров Сент-Киттс, на котором нельзя было организовать эффективное медицинское и паллиативное лечение болезни, и указанное лицо поверглось бы опасности умереть при более чем печальных обстоятельствах. Ответственность государства наступила бы в результате его действий («обращения») по высылке данного лица и помещения его в такие условия. В данном же деле отсутствуют сопоставимые действия или «обращение» со стороны Соединенного Королевства.

54. Заявитель упорно настаивает на том, что отказ директора Службы публичных обвинений дать обязательство не преследовать ее мужа, если он окажет ей помощь в совершении самоубийства, и предусматриваемый уголовным правом запрет на самоубийство с привлечением посторонней помощи указывают на бесчеловечное и унижающее достоинство обращение, ответственность за которое несет государство, поскольку тем самым оно лишает возможности защитить ее от страданий, которые ожидают ее, так как болезнь переходит в последнюю стадию. Данное требование придает новый облик и расширяет границы понятия обращения, что согласно выводу Палаты лордов выходит за пределы обычного значения данного слова. В то время как Европейский суд должен придерживаться динамичного и гибкого подхода к толкованию положений Конвенции, которая является живым инструментом, любая интерпретация должна также находиться в соответствии с основополагающими целями Конвенции и ее логикой как системы защиты прав человека. Статья 3 Конвенции должна истолковываться в гармонии со статьей 2 Конвенции, которая по сей день была взаимосвязана с ней, поскольку отражает базисные ценности, пользующиеся уважением в демократических обществах. Как указывалось в приводившихся выше выводах, статья 2 Конвенции, во-первых и прежде всего, воплощает собой запрет на использование силы со смертельным исходом или на другие действия, которые могли бы привести к смерти человека, и не наделяет лицо правом требовать от государства дать разрешение или облегчить его или ее смерть.

55. Симпатии Европейского суда не могут быть на стороне заявителя, которая выражает опасения относительно того, что, не имея возможности покончить со своей жизнью, она сталкивается с перспективой смерти при печальных обстоятельствах. Верно то, что она не в состоянии совершить самоубийство самостоятельно по причине физической неспособности и что законы таковы, что ее муж рискует попасть под преследование, если он окажет ей помощь. Тем не менее, то позитивное обязательство со стороны государства, о котором упоминалось в связи с настоящим делом, не приведет к устранению или уменьшению вреда, например, путем предотвращения жестокого обращения в каком-либо его виде со стороны публичных властей или частных лиц, либо путем предоставления лучших условий и ухода. Это потребовало бы от государства санкционировать действия, направленные на окончание жизни, то есть шла бы речь об обязательстве, которое не может проистекать из статьи 3 Конвенции.

56. Соответственно, Европейский суд пришел к выводу, что не возникает позитивного обязательства по статье 3 Конвенции, связанного с тем, чтобы потребовать от государства-ответчика либо предоставить, в свою очередь, обязательство не преследовать мужа заявителя, если он окажет ей помощь в совершении самоубийства, либо предоставить законную возможность для совершения самоубийства с привлечением посторонней помощи в каком-то ином виде. Следовательно, нарушение данного положения места не имело.

III. Предполагаемое нарушение статьи 8 Конвенции

57. Статья 8 Конвенции в части, применимой к настоящему делу, гласит:

«1. Каждый имеет право на уважение его личной и семейной жизни...»

2. Не допускается вмешательство со стороны публичных властей в осуществление этого права, за исключением случаев, когда такое вмешательство предусмотрено законом и необходимо в демократическом обществе в интересах национальной безопасности и общественного порядка, экономического благосостояния страны, в целях предотвращения беспорядков или преступлений, для охраны здоровья и нравственности или защиты прав и свобод других лиц».

A. Доводы сторон

1. Заявитель

58. Заявитель утверждала, что в то время как право на самоопределение проходит красной нитью через всю Конвенцию, именно в статье 8 это право особым образом признается и гарантируется. Верно, что право на самоопределение заключает в себе право принимать решения в отношении чьего-либо тела и того, что с ним происходит. Она подчеркивала, что это включало в себя право сделать выбор, когда и каким образом умереть, и ничто в сугубо интимном плане не могло быть связано с выбранным ею образом жизни в большей степени, нежели то, как и когда умереть. Из этого следовало, что отказ директора Службы публичных обвинений дать обязательство и введенный государством безоговорочный запрет на совершение самоубийства с привлечением помощи постороннего лица представляли собой вмешательство в ее права согласно пункту 1 статьи 8 Конвенции.

59. Заявитель указывала, что для вмешательства в эту интимную часть ее частной жизни должны быть особенно серьезные основания. Вместе с тем, власти Соединенного Королевства не смогли доказать, что данное вмешательство было оправданным, поскольку не были приняты во внимание ее обстоятельства как отдельного лица. При этом она ссылалась на доводы, которые звучали выше в контексте статьи 3 Конвенции (см. выше § 45 - 46).

2. Власти Соединенного Королевства

60. Власти Соединенного Королевства отмечали, что права, предусмотренные статьей 8 Конвенции, не были затронуты, так как право на частную жизнь не включает в себя право на смерть. Данная статья имеет отношение к тому образу жизни, которому лицо следует на протяжении своей жизни, а не тому, каким образом это лицо уходит из нее. В противном случае данное предполагаемое право выхолостило бы то благое, на чем оно зиждилось. Даже если они не правы в этом отношении, любое вмешательство в права согласно статье 8 Конвенции было бы полностью оправдано. Государство имело полномочия в рамках своего усмотрения установить предел, до которого отдельные лица могли пойти в своем согласии на нанесение себе повреждений, и в еще большей степени было уполномочено устанавливать, могло ли то или иное лицо давать согласие на то, чтобы его умертвили.

B. Мнение Европейского суда

1. Применимость пункта 1 статьи 8 Конвенции

61. Как ранее Европейскому суду неоднократно приходились отмечать, понятие «частная жизнь» представляет собой термин с очень широким значением, который не поддается исчерпывающему определению. Он охватывает физическую и психологическую целостность отдельного лица (см. Постановление Европейского суда по делу «X. и Y. против Нидерландов» (X. and Y. v. the Netherlands) от 26 марта 1985 г., Series A, № 91, p. 11, § 22). Иногда это понятие покрывает некоторые аспекты физических и социальных особенностей, а также черт личности индивидуума (см. Постановление Европейского суда по делу «Микулич против Хорватии» ({Mikulic} v. Croatia) от 7 February 2002 г., жалоба № 53176/99, § 53). Такие моменты, как, например, половая принадлежность, имя и сексуальная ориентация, а также сексуальная жизнь, — все это относится к сфере личной жизни, защищаемой статьей 8 Конвенции (см., например, Постановление Европейского суда по делу «B. против Франции» (B. v. France) от 25 марта 1992 г., Series A, № 232-C, § 63; Постановление Европейского суда по делу «Бургхартц против Швейцарии» (Burghartz v. Switzerland) от 22 февраля 1994 г., Series A, № 280-B, § 24; Постановление Европейского суда по делу «Даджен против Соединенного Королевства» (Dudgeon v. the United Kingdom) от 22 октября 1981 г., Series A, № 45, § 41; а также Постановление Европейского суда по делу «Ласки, Джаггард и Браун против Соединенного Королевства» (Laskey, Jaggard and Brown v. the United Kingdom) от 19 февраля 1997 г., Reports 1997-I, § 36). Статья 8 Конвенции защищает право на развитие личности, а также право на установление и развитие отношений с другими людьми и внешним миром (см., например, упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Бургхатц против Швейцарии», op. cit., мнение Европейской комиссии, § 47; Постановление Европейского суда по делу «Фридль против Австрии» (Friedl v. Austria), Series A, № 305-B, мнение Европейской комиссии, § 45). Хотя ни по одному предыдущему делу не было установлено как таковое какое-либо право на самоопределение в качестве права, содержащегося в статье 8 Конвенции, Европейский суд счел, что идея личной автономии является одним из важных принципов, лежащих в основе толкования предоставляемых ею гарантий.

62. Власти Соединенного Королевства утверждали, что право на частную жизнь не может подразумевать право на смерть с привлечением посторонней помощи, что было бы отрицанием той защиты, на предоставление которой нацелена Конвенция. Европейский суд хотел бы отметить, что возможность прожить свою жизнь самим собой избранным способом или путем может также включать в себя возможность заниматься деятельностью, воспринимаемой как физически или морально вредной либо имеющей опасный характер в отношении лица, о котором идет речь. Предел, до которого государство может использовать свои связанные с принуждением полномочия или уголовное право для защиты лиц от последствий выбранного ими образа жизни, являлся и является предметом дискуссии на темы морали и юриспруденции, а также представляет собой факт, который зачастую рассматривается как посягательство на частную и личную сферы жизни, еще более увеличивая накал этих споров. Вместе с тем даже когда образ жизни представляет собой угрозу здоровью или, что может быть спорно, несет в себе угрозу жизни, принятие государством мер принуждения или уголовное преследование рассматривались с точки зрения прецедентного права конвенционных органов как посягательство на частную жизнь заявителя по смыслу пункта 1 статьи 8 Конвенции, требующее обоснования в духе формулировок пункта 2 (см., например, в отношении участия по согласию в занятиях садо-мазохизмом, которое расценивалось как физическое насилие и нанесение повреждений, упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Ласки, Джаггард и Браун против Соединенного Королевства»; а также касающееся отказа в медицинском лечении Решение Европейской комиссии от 10 декабря 1984 г., жалоба № 10435/83, DR 40, p. 251).

63. И хотя можно отметить, что в вышеупомянутых ситуациях смерть не была охваченным умыслом последствием поведения заявителей, Европейский суд не счел, что это может послужить фактором решающего характера. В сфере медицинского лечения отказ согласиться на определенный вид лечения неизбежно может привести к фатальному исходу, и одновременно навязывание медицинского лечения без согласия на то вменяемого взрослого пациента представляло бы собой вмешательство в физическую целостность личности таким образом, что могло бы затронуть вопрос о правах, защищаемых согласно пункту 1 статьи 8 Конвенции. Как это признается внутренним правом, любое лицо может потребовать осуществления выбора в пользу смерти путем отказа от согласия на лечение, которое может привести к продлению его жизни (см. выше § 17 - 18).

64. В настоящем деле хотя вопрос о медицинском лечении не стоит, заявитель страдает от разрушительного воздействия дегенеративного заболевания, которое приведет к дальнейшему ухудшению ее состояния и усилению физических и душевных мучений. Она желает облегчить эти страдания путем осуществления выбора в пользу того, чтобы покончить с жизнью с использованием помощи со стороны своего мужа. Как указывал лорд Хоуп, то, каким образом она с помощью выбора хочет провести заключительные моменты своей жизни, есть часть жизненного действия, и у нее есть право просить о том, чтобы это также не было обойдено уважением (см. выше § 15).

65. Сама суть Конвенции заключается в уважении достоинства и свободы человека. Никоим образом не отрицая принципа неприкосновенности жизни, защищаемой Конвенцией, Европейский суд счел, что именно согласно статье 8 Конвенции идея качества жизни обретает значение. В эру дальнейшего совершенствования медицины вкупе с ростом продолжительности жизни многие озабочены тем, что не хотели бы вынужденно задерживаться на этом свете в престарелом возрасте и в состоянии прогрессирующего физического и душевного дряхления, что вступает в конфликт с твердо отстаиваемыми идеями в отношении человеческого «я» и достоинства личности.

66. В ходе рассмотрения дела «Родригес против Генерального прокурора Канады» (Rodriguez v. the Attorney General of Canada) ([1994] 2 LRC 136), в котором затрагивалась не столь уж непохожая ситуация по сравнению с настоящей, большинство членов Верховного суда Канады сочло, что наложение запрета на получение заявителем по тому делу помощи в совершении самоубийства усилит ее страдания и помешает ей встретить смерть так, как ей хотелось бы. Это лишало ее самостоятельности и требовало обоснований в соответствии с основополагающими принципами правосудия. Хотя канадский суд вел рассмотрение в свете одного из положений Канадской хартии, выдержанной в формулировках, отличных от тех, что присутствуют в статье 8 Конвенции, возникли все же несопоставимые проблемы в том, что касается принципов личной самостоятельности в смысле права на выбор в отношении того, каким образом распорядиться собственным телом.

67. Заявителю по настоящему делу не позволяют осуществить по ее усмотрению выбор, чтобы избежать того, что, по ее мнению, превратится в недостойный и полный страданий конец ее жизни. Европейский суд не готов к тому, чтобы исключить, что это представляет собой вмешательство в ее право на уважение ее частной жизни, как того гарантирует пункт 1 статьи 8 Конвенции. Далее Европейский суд рассмотрит вопрос о том, соответствует ли это вмешательство требованиям пункта 2 статьи 8 Конвенции.

2. Соответствие пункту 2 статьи 8 Конвенции

68. Вмешательство в осуществление предусматриваемого статьей 8 Конвенции права соответствует пункту 2 статьи 8 Конвенции, если только оно «предусмотрено законом», преследует законную цель или цели согласно этому пункту и является «необходимым в демократическом обществе» для достижения упомянутой цели или целей (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Даджен против Соединенного Королевства», p. 19, § 43).

69. Единственным вопросом, который вытекает из представленных сторонами доводов, является необходимость какого-либо вмешательства, причем общим для обеих сторон является то, что ограничение на совершение самоубийства с привлечением посторонней помощи применительно к данному делу налагается законом и преследует законную цель, состоящую в охране жизни и, тем самым, защите прав других лиц.

70. Согласно прецедентному праву Европейского суда понятие необходимости подразумевает, что вмешательство отвечает неотложной социальной потребности и, в частности, что оно соразмерно с преследуемой законной целью; при определении того, является ли вмешательство «необходимым в демократическом обществе», Европейский суд намерен принять во внимание тот факт, что национальным властям предоставлены определенные пределы усмотрения, но их решение может подлежать проверке со стороны Европейского суда на предмет соответствия требованиям Конвенции. Данные пределы усмотрения, предоставляемые компетентным национальным властям, будут разниться в соответствии с характером проблем и важностью поставленных на карту интересов.

71. Европейский суд напомнил, что эти пределы усмотрения являются, как было установлено, узкими, если говорить о случаях вмешательства в интимную сферу сексуальной жизни лица (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Даджен против Соединенного Королевства», op. cit., p. 21, § 52; Постановление Европейского суда по делу «A.D.T. против Соединенного Королевства» (A.D.T. v. the United Kingdom), жалоба № 35765/97, ECHR 2000-IX, § 37). Хотя заявитель утверждала, что, соответственно, должны быть особо вынуждающие причины для вмешательства применительно к данному делу, Европейский суд не счел, что затронутая в данном случае проблема может рассматриваться как имеющая те же самые черты или как имеющая под собой те же обоснования.

72. Доводы сторон были сконцентрированы на соразмерности вмешательства в том виде, в каком оно было представлено. Заявитель подвергла критике, в частности, безоговорочный характер упоминавшегося запрета на совершение самоубийства с привлечением посторонней помощи, поскольку он не позволяет принять во внимание ее положение как человека взрослого и вменяемого, который в состоянии здраво мыслить, свободен от воздействия, принял осознанное и добровольное решение и, следовательно, не может считаться уязвимым и требующим защиты. Подобное отсутствие гибкости, по ее словам, означает, что она будет вынуждена переносить последствия своего неизлечимого и вызывающего страдания заболевания и лично заплатить за это высокую цену.

73. Европейский суд хотел бы отметить, что, хотя власти Соединенного Королевства настаивали на том, что заявитель, являясь человеком одновременно подумывающим о самоубийстве и в серьезной степени недееспособным, должна считаться относящейся к уязвимой категории, это утверждение не подкрепляется доказательствами, которыми располагают национальные суды, или постановлениями Палаты лордов, в которых, наряду с акцентом на то, что законы Соединенного Королевства нацелены на защиту уязвимых лиц, не делался вывод о том, что заявитель относится к такой категории.

74. Тем не менее, Европейский суд, соглашаясь с выводами Палаты лордов и большинства Верховного суда Канады по делу «Родригес против Генерального прокурора Канады», пришел к выводу, что государствам предоставлено право регулировать с помощью действий на общем поле уголовного права те виды деятельности, которые наносят урон жизни и безопасности других лиц (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Ласки, Джаггард и Браун против Соединенного Королевства», § 43). Чем сильнее наносимый ущерб, тем большее значение обретают соображения, связанные с охраной здоровья и обеспечением безопасности общества, перевешивающие принцип личной независимости. Затрагиваемая в связи с данным делом правовая норма — статья 2 Закона 1961 года — была нацелена на охрану жизни путем обеспечения защиты слабых и уязвимых, и особенно тех, кто не в состоянии принимать осознанные решения в отношении действий, направленных на окончание жизни или оказание помощи в том, чтобы покончить с жизнью. Не подлежит сомнению, что состояние одного хронически больного лица будет отличаться от состояния другого. Но многие окажутся в уязвимом положении, и именно уязвимость целой категории, класса оправдывает существование закона, о котором идет речь. И, главным образом, государства призваны оценивать опасность и вероятные масштабы злоупотреблений, если бы были введены послабления в отношении общего запрета на совершение самоубийства с привлечением посторонней помощи или были бы предусмотрены исключения. Опасность злоупотреблений однозначно существует несмотря на доводы о том, что можно учредить процедуру обеспечения гарантий и защиты.

75. Адвокат заявителя пытался убедить Европейский суд в том, что сделанные по данному делу выводы не послужат прецедентом общего характера или будут представлять риск для других. Верно то, что задачей Европейского суда согласно статье 34 Конвенции не является высказывание мнений абстрактного характера, он призван применять Конвенцию в отношении конкретных фактов конкретного отдельного дела. Вместе с тем, выносимые по конкретным делам постановления создают прецеденты, хотя и в большей или меньшей степени, и решение по данному делу не могло быть, практически или теоретически, выдержано в таком духе, который помешал бы его применению при рассмотрении последующих дел.

76. Европейский суд, соответственно, не считает, что безоговорочный характер запрета на совершение самоубийства с привлечением посторонней помощи является несоразмерным. Власти Соединенного Королевства утверждали, что при рассмотрении отдельных дел гибкость обеспечивается тем, что для возбуждения уголовного преследования необходимо согласие директора Службы публичных обвинений, а также тем, что допускается вынесение приговора, предусматривающего максимальный срок наказания, но вместе с тем допускается наложение менее строгих наказаний, когда для этого есть основания. В докладе вышеупомянутого Специального комитета указывалось, что в период с 1981 по 1992 год в 22 случаях, когда речь шла об «умерщвлении из милосердия», только по одному делу имело место осуждение за умышленное убийство к пожизненному заключению, а во всех остальные случаях предпринятые деяния были квалифицированы как менее опасные преступления, и за большинство из них были назначены либо условные сроки, либо были вынесены приговоры с отсрочкой исполнения (см. § 128 Доклада, который приводится выше в § 21). Европейский суд не счел проявлением произвола, когда закон утверждает важное значение права на жизнь путем введения запрета на совершение самоубийства с привлечением помощи постороннего лица при одновременном обеспечении определенного порядка правоприменения и вынесения судебных решений, что позволяет при рассмотрении каждого отдельного дела должным образом принять во внимание заинтересованность общества в возбуждении уголовного преследования, равно как справедливые и оправданные требования о возмездии и устрашении.

77. С учетом имеющихся обстоятельств дела можно говорить о том, что нет никакой несоразмерности в отказе директора Службы публичных обвинений заранее дать обязательство относительно того, что в отношении мужа заявителя не будет возбуждено уголовное преследование. Серьезные доводы, основанные на нормах права, против намерения официального лица вывести отдельных лиц или категории людей из-под действия закона могли бы быть выдвинуты. В любом случае, серьезность действия, в отношении которого имелась просьба об иммунитете, была таковой, что решение директора Службы публичных обвинений об отказе в обязательстве, которого добивались в связи с данным делом, не может рассматриваться как носящее характер произвола и представляющееся необоснованным.

78. Европейский суд пришел к выводу, что в настоящем деле вмешательство может быть оправдано как «необходимое в демократическом обществе» в целях защиты прав других лиц и что, соответственно, нарушение статьи 8 Конвенции места не имело.

IV. Предполагаемое нарушение статьи 9 Конвенции

79. Статья 9 Конвенции гласит:

«1. Каждый имеет право на свободу мысли, совести и религии; это право включает свободу менять свою религию или убеждения и свободу исповедовать свою религию или убеждения как индивидуально, так и сообща с другими, публичным или частным порядком в богослужении, обучении, отправлении религиозных и культовых обрядов.»

2. Свобода исповедовать свою религию или убеждения подлежит лишь тем ограничениям, которые предусмотрены законом и необходимы в демократическом обществе в интересах общественной безопасности, для охраны общественного порядка, здоровья или нравственности или для защиты прав и свободы других лиц».

A. Доводы сторон

1. Заявитель

80. Заявитель указывала, что статья 9 Конвенции защищает право на свободу мысли, которая по сей день включала в себя такие убеждения, как вегетарианство и пацифизм. Добиваясь помощи своего мужа в совершении самоубийства, заявитель поддерживала веру в идею совершения самоубийства с привлечением посторонней помощи применительно к ее случаю. Отказав в принятии на себя обязательства не преследовать ее мужа в уголовном порядке, директор Службы публичных обвинений совершил вмешательство в это право, как и Соединенное Королевство, которое наложило безоговорочный запрет, не допускающий принятия во внимание особых обстоятельств заявителя. По тем же основаниям, приведенным в отношении статьи 8 Конвенции, данное вмешательство не было оправданным согласно пункту 2 статьи 9 Конвенции.

2. Власти Соединенного Королевства

81. Власти Соединенного Королевства не согласились с тем, что в связи с данным положением может возникнуть какой-либо вопрос. Статьей 9 Конвенции защищается свобода мысли, совести и религии, а также приверженность этим убеждениям, она не наделяет отдельных лиц не конкретизированным правом заниматься какой-либо деятельностью по своему выбору во исполнение любых убеждений, которых они могут придерживаться. Вместе с тем, даже если бы согласно пункту 1 статьи 9 Конвенции такое ограничение существовало, то оно было бы оправданным согласно пункту 2 этой статьи по тем же основаниям, приведенным в отношении статей 3 и 9 Конвенции.

B. Мнение Европейского суда

82. Европейский суд не сомневается в твердости взглядов заявителя в отношении самоубийства с привлечением посторонней помощи, но хотел бы отметить, что не все мнения или воззрения представляют собой убеждения в том смысле, в котором они защищаются пунктом 1 статьи 9 Конвенции. Ее просьбы и требования не носят формы исповедания религии или убеждений путем богослужения, обучения, отправления религиозных и культовых обрядов, как об этом говорится во втором предложении пункта 1. Как установлено Европейской комиссией, термин «отправление обрядов» в том виде, в каком он используется в пункте 1 статьи 9 Конвенции, не распространяется на каждое действие, которое мотивировано или продиктовано какой-либо религией или убеждением (см. Доклад Европейской комиссии по делу «Эрроусмит против Соединенного Королевства» (Arrowsmith v. the United Kingdom) от 12 октября 1978 г., жалоба № 7050/77, DR 19, p. 5, на p. 19, § 71). Если рассматривать взгляды заявителя как отражающие ее приверженность принципу личной самостоятельности, ее жалоба является повторением жалобы, выдвинутой на основании статьи 8 Конвенции.

83. Европейский суд пришел к выводу, что нарушение статьи 9 Конвенции места не имело.

V. Предполагаемое нарушение статьи 14 Конвенции

84. Статья 14 Конвенции гласит:

«Пользование правами и свободами, признанными в настоящей Конвенции, должно быть обеспечено без какой бы то ни было дискриминации по признаку пола, расы, цвета кожи, языка, религии, политических или иных убеждений, национального и социального происхождения, принадлежности к национальным меньшинствам, имущественного положения, рождения или по любым иным признакам».

A. Доводы сторон

1. Заявитель

85. Заявитель утверждала, что она была подвергнута дискриминации в результате того, что ее лечат так же, как и тех, чье положение является в значительной мере иным. Хотя безоговорочный запрет на самоубийство с привлечением посторонней помощи применяется ко всем одинаково, его применение в отношении нее, пребывающей в столь недееспособном состоянии, не позволяющем ей покончить с жизнью без посторонней помощи, носит дискриминационный характер. Ей мешают воспользоваться правом, которым пользуются другие лица, которые могут покончить с жизнью без посторонней помощи, потому что недееспособность не мешает им сделать это. Следовательно, в действительности к ней относятся иначе и менее благосклонно, нежели к другим. Поскольку единственным оправданием, которое власти Соединенного Королевства выдвигают в отношении безоговорочного запрета, является потребность в защите уязвимых и поскольку она не относится к уязвимой категории и не нуждается в защите, для иного по своему характеру обращения нет оснований или объективного оправдания.

2. Власти Соединенного Королевства

86. Власти Соединенного Королевства утверждали, что статья 14 Конвенции не имеет отношения к данному делу, поскольку жалобы заявителя не затрагивали какие-либо из материальных прав, на которые она ссылалась. Стало быть, дискриминация места не имела, потому что заявителя нельзя считать находящейся в сопоставимой аналогичной ситуации по сравнению с теми, кто способен покончить с жизнью без посторонней помощи. Даже если предположить, что была затронута статья 14 Конвенции, часть 1 статьи 2 Закона о самоубийстве 1961 года не является дискриминационной, поскольку национальное законодательство не наделяет правом на совершение самоубийства, а правовая политика твердо направлена против самоубийства. Политика уголовного права состоит в том, чтобы уделить должное внимание личным обстоятельствам как на стадии рассмотрения вопроса об уголовном преследовании или непреследовании, так и в случае осуждения, когда рассматривается вопрос о наказании. Кроме того, имеется четкое обоснование и объективное оправдание предполагаемой разнице в обращении со ссылкой на доводы, приводившиеся в отношении статей 3 и 8 Конвенции.

B. Мнение Европейского суда

87 <*>. Как ранее Европейский суд установил, в настоящем деле затронуты права заявителя в отношении статьи 8 Конвенции (см. выше § 61 - 67). Соответственно, Европейский суд должен рассматривать ее жалобы относительно того, что она подверглась дискриминации в вопросе пользования гарантируемыми согласно этому положению правами, которая выразилась в том, что национальное законодательство допускает совершение дееспособными лицами самоубийства, одновременно запрещая недееспособным людям прибегнуть к посторонней помощи при совершении самоубийства.

---

<*> Здесь и далее по тексту нумерация параграфов приведена в соответствии с французским текстом Постановления. В английском тексте Постановления с этого момента порядок нумерации параграфов содержит ошибки. — Прим. переводчика.

88. В свете статьи 14 Конвенции различие в обращении с людьми в аналогичных или сравнительно похожих ситуациях носит дискриминационный характер, если оно не имеет под собой объективного и обоснованного оправдания, то есть если оно не преследует законную цель или отсутствует объяснимая соразмерная связь между задействованными средствами и преследуемой целью. Кроме того, Договаривающиеся Стороны пользуются определенными пределами усмотрения при оценке того, оправдывают ли различия в иных подобных ситуациях иное отношение и в какой степени (см. Постановление Европейского суда по делу «Камп и Бурими против Нидерландов» (Camp and Bourimi v. the Netherlands), жалоба № 28369/95, ECHR 2000-X, § 37). Вопрос о дискриминации может возникнуть и тогда, когда государства без объективного и оправданного на то основания не прибегают к различным формам обращения с людьми, чьи ситуации в значительной мере разнятся (см. Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Тлимменос против Греции» (Thlimmenos v. Greece), жалоба № 34369/97, ECHR 2000-IV, § 44).

89. Даже если установленный в деле «Тлимменос против Греции» принцип применить к ситуации заявителя, то в данном случае, однако, имеется, по мнению Европейского суда, объективное и обоснованное оправдание тому, чтобы не делать правового различия между теми, кто в состоянии совершить самоубийство, и теми, кто не в состоянии сделать это. В отношении статьи 8 Конвенции Европейский суд установил, что имеются обоснованные причины не вводить в право исключения, которые пойдут на пользу тем, кто не считаются относящимися к уязвимой категории (см. выше § 74). Аналогичные бесспорные основания имеются и согласно статье 14 Конвенции, чтобы не пытаться провести водораздел между теми, кто способен совершить самоубийство без посторонней помощи, и теми, кто не способен сделать это. Разграничительная черта между этими двумя группами зачастую будет очень тонкой, и введение в право какого-либо исключения для тех, кого считают не способными к совершению самоубийства, нанесло бы серьезный удар по идее защиты жизни, на обеспечение которой нацелен Закон 1961 года, и это в значительной мере усилило бы опасность злоупотреблений.

90. Следовательно, в настоящем деле нарушение статьи 14 Конвенции места не имело.

1. объявил жалобу приемлемой для рассмотрения по существу;

2. постановил, что нарушение статьи 2 Конвенции места не имело;

3. постановил, что нарушение статьи 3 Конвенции места не имело;

4. постановил, что нарушение статьи 8 Конвенции места не имело;

5. постановил, что нарушение статьи 9 Конвенции места не имело;

6. постановил, что нарушение статьи 14 Конвенции места не имело.

Совершено на английском языке, и уведомление о Постановлении направлено в письменном виде 29 апреля 2002 г. в соответствии с пунктами 2 и 3 правила 77 Регламента Суда.

EUROPEAN COURT OF HUMAN RIGHTS

FOURTH SECTION

CASE OF PRETTY v. THE UNITED KINGDOM (Application No. 2346/02)

JUDGMENT <*>

---

<*> This judgment will become final in the circumstances set out in Article 44 § 2 of the Convention.

In the case of Pretty v. the United Kingdom,

The European Court of Human Rights (Fourth Section), sitting as a Chamber composed of:

Mr M. {Pellonpaa}, President,

Sir Nicolas Bratza,

Mrs E. Palm,

Mr J. Makarczyk,

Mr M. Fischbach,

Mr J. Casadevall,

Mr S. Pavlovschi, judges,

and Mr M. O'Boyle, Section Registrar,

Having deliberated in private on 19 March and 25 April 2002,

Delivers the following judgment, which was adopted on the last-mentioned date:

PROCEDURE

1. The case originated in an application (No. 2346/02) against the United Kingdom of Great Britain and Northern Ireland lodged with the Court under Article 34 of the Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms («the Convention») by a United Kingdom national, Mrs Diane Pretty («the applicant»), on 21 December 2001.

2. The applicant, who had been granted legal aid, was represented before the Court by Ms S. Chakrabarti, a lawyer practising in London. The United Kingdom Government («the Government») were represented by their Agent, Mr C. Whomersley of the Foreign and Commonwealth Office, London.

3. The applicant, who is paralysed and suffering from a degenerative and incurable illness, alleged that the refusal of the Director of Public Prosecutions to grant an immunity from prosecution to her husband if he assisted her in committing suicide and the prohibition in domestic law on assisting suicide infringed her rights under Articles 2, 3, 8, 9 and 14 of the Convention.

4. The application was allocated to the Fourth Section of the Court (Rule 52 § 1 of the Rules of Court). Within that Section, the Chamber that would consider the case (Article 27 § 1 of the Convention), was constituted as provided in Rule 26 § 1.

5. The applicant and the Government each filed observations on the admissibility and merits (Rule 54 § 3 (b)). In addition, third-party comments were received from the Voluntary Euthanasia Society and the Catholic Bishops' Conference of England and Wales which had been given leave by the President to intervene in the written procedure (Article 36 § 2 of the Convention and Rule 61 § 3). The applicant replied to those comments (Rule 61 § 5).

6. A hearing took place in public in the Human Rights Building, Strasbourg, on 19 March 2002 (Rule 59 § 2).

There appeared before the Court:

(a) for the Government

Mr C. Whomersley, Agent,

Mr J. Crow,

Mr D. Perry, Counsel,

Mr A. Bacarese,

Ms R. Cox, Advisers;

(b) for the applicant

Mr P. Havers QC,

Ms F. Morris, Counsel,

Mr A. Gask, Trainee solicitor.

The applicant and her husband, Mr B. Pretty, were also present.

The Court heard addresses by Mr Havers and Mr Crow.

THE FACTS

I. The circumstances of the case

7. The applicant is a 43-year-old woman. She resides with her husband of twenty-five years, their daughter and granddaughter. The applicant suffers from motor neurone disease (MND). This is a progressive neuro-degenerative disease of motor cells within the central nervous system. The disease is associated with progressive muscle weakness affecting the voluntary muscles of the body. As a result of the progression of the disease, severe weakness of the arms and legs and the muscles involved in the control of breathing are affected. Death usually occurs as a result of weakness of the breathing muscles, in association with weakness of the muscles controlling speaking and swallowing, leading to respiratory failure and pneumonia. No treatment can prevent the progression of the disease.

8. The applicant's condition has deteriorated rapidly since MND was diagnosed in November 1999. The disease is now at an advanced stage. She is essentially paralysed from the neck down, has virtually no decipherable speech and is fed through a tube. Her life expectancy is very poor, measurable only in weeks or months. However, her intellect and capacity to make decisions are unimpaired. The final stages of the disease are exceedingly distressing and undignified. As she is frightened and distressed at the suffering and indignity that she will endure if the disease runs its course, she very strongly wishes to be able to control how and when she dies and thereby be spared that suffering and indignity.

9. Although it is not a crime to commit suicide under English law, the applicant is prevented by her disease from taking such a step without assistance. It is however a crime to assist another to commit suicide (section 2(1) of the Suicide Act 1961).

10. Intending that she might commit suicide with the assistance of her husband, the applicant's solicitor asked the Director of Public Prosecutions (DPP), in a letter dated 27 July 2001 written on her behalf, to give an undertaking not to prosecute the applicant's husband should he assist her to commit suicide in accordance with her wishes.

11. In a letter dated 8 August 2001, the DPP refused to give the undertaking:

«Successive Directors — and Attorneys General — have explained that they will not grant immunities that condone, require, or purport to authorise or permit the future commission of any criminal offence, no matter how exceptional the circumstances. ...»

12. On 20 August 2001 the applicant applied for judicial review of the DPP's decision and the following relief:

• an order quashing the DPP's decision of 8 August 2001;
• a declaration that the decision was unlawful or that the DPP would not be acting unlawfully in giving the undertaking sought;
• a mandatory order requiring the DPP to give the undertaking sought; or alternatively
• a declaration that section 2 of the Suicide Act 1961 was incompatible with Articles 2, 3, 8, 9 and 14 of the Convention.

13. On 17 October 2001 the Divisional Court refused the application, holding that the DPP did not have the power to give the undertaking not to prosecute and that section 2(1) of the Suicide Act 1961 was not incompatible with the Convention.

14. The applicant appealed to the House of Lords. They dismissed her appeal on 29 November 2001 and upheld the judgment of the Divisional Court. In giving the leading judgment in The Queen on the Application of Mrs Dianne Pretty (Appellant) v. Director of Public Prosecutions (Respondent) and Secretary of State for the Home Department (Interested Party), Lord Bingham of Cornhill held:

«1. No one of ordinary sensitivity could be unmoved by the frightening ordeal which faces Mrs Dianne Pretty, the appellant. She suffers from motor neurone disease, a progressive degenerative illness from which she has no hope of recovery. She has only a short time to live and faces the prospect of a humiliating and distressing death. She is mentally alert and would like to be able to take steps to bring her life to a peaceful end at a time of her choosing. But her physical incapacity is now such that she can no longer, without help, take her own life. With the support of her family, she wishes to enlist the help of her husband to that end. He himself is willing to give such help, but only if he can be sure that he will not be prosecuted under section 2(1) of the Suicide Act 1961 for aiding and abetting her suicide. Asked to undertake that he would not under section 2(4) of the Act consent to the prosecution of Mr Pretty under section 2(1) if Mr Pretty were to assist his wife to commit suicide, the Director of Public Prosecutions has refused to give such an undertaking. On Mrs Pretty's application for judicial review of that refusal, the Queen's Bench Divisional Court upheld the Director's decision and refused relief. Mrs Pretty claims that she has a right to her husband's assistance in committing suicide and that section 2 of the 1961 Act, if it prohibits his helping and prevents the Director undertaking not to prosecute if he does, is incompatible with the European Convention on Human Rights. It is on the Convention, brought into force in this country by the Human Rights Act 1998, that Mrs Pretty's claim to relief depends. It is accepted by her counsel on her behalf that under the common law of England she could not have hoped to succeed.»

2. In discharging the judicial functions of the House, the appellate committee has the duty of resolving issues of law properly brought before it, as the issues in this case have been. The committee is not a legislative body. Nor is it entitled or fitted to act as a moral or ethical arbiter. It is important to emphasise the nature and limits of the committee's role, since the wider issues raised by this appeal are the subject of profound and fully justified concern to very many people. The questions whether the terminally ill, or others, should be free to seek assistance in taking their own lives, and if so in what circumstances and subject to what safeguards, are of great social, ethical and religious significance and are questions on which widely differing beliefs and views are held, often strongly. Materials laid before the committee (with its leave) express some of those views; many others have been expressed in the news media, professional journals and elsewhere. The task of the committee in this appeal is not to weigh or evaluate or reflect those beliefs and views or give effect to its own but to ascertain and apply the law of the land as it is now understood to be.

Article 2 of the Convention

3. Article 2 of the Convention provides:...

The Article is to be read in conjunction with Articles 1 and 2 of the Sixth Protocol, which are among the Convention rights protected by the 1998 Act (see section 1(1)(c)) and which abolished the death penalty in time of peace.

4. On behalf of Mrs Pretty it is submitted that Article 2 protects not life itself but the right to life. The purpose of the Article is to protect individuals from third parties (the State and public authorities). But the Article recognises that it is for the individual to choose whether or not to live and so protects the individual's right to self-determination in relation to issues of life and death. Thus a person may refuse life-saving or life-prolonging medical treatment, and may lawfully choose to commit suicide. The Article acknowledges that right of the individual. While most people want to live, some want to die, and the Article protects both rights. The right to die is not the antithesis of the right to life but the corollary of it, and the State has a positive obligation to protect both.

5. The Secretary of State has advanced a number of unanswerable objections to this argument which were rightly upheld by the Divisional Court. The starting point must be the language of the Article. The thrust of this is to reflect the sanctity which, particularly in western eyes, attaches to life. The Article protects the right to life and prevents the deliberate taking of life save in very narrowly defined circumstances. An Article with that effect cannot be interpreted as conferring a right to die or to enlist the aid of another in bringing about one's own death. In his argument for Mrs Pretty, Mr Havers QC was at pains to limit his argument to assisted suicide, accepting that the right claimed could not extend to cover an intentional consensual killing (usually described in this context as «voluntary euthanasia», but regarded in English law as murder). The right claimed would be sufficient to cover Mrs Pretty's case and counsel's unwillingness to go further is understandable. But there is in logic no justification for drawing a line at this point. If Article 2 does confer a right to self-determination in relation to life and death, and if a person were so gravely disabled as to be unable to perform any act whatever to cause his or her own death, it would necessarily follow in logic that such a person would have a right to be killed at the hands of a third party without giving any help to the third party and the State would be in breach of the Convention if it were to interfere with the exercise of that right. No such right can possibly be derived from an Article having the object already defined.

6. It is true that some of the guaranteed Convention rights have been interpreted as conferring rights not to do that which is the antithesis of what there is an express right to do. Article 11, for example, confers a right not to join an association (Young, James and Webster v. United Kingdom (1981) 4 EHRR 38), Article 9 embraces a right to freedom from any compulsion to express thoughts or change an opinion or divulge convictions (Clayton and Tomlinson, The Law of Human Rights (2000), p. 974, para. 14.49) and I would for my part be inclined to infer that Article 12 confers a right not to marry (but see Clayton and Tomlinson, ibid., p. 913, para. 13.76). It cannot however be suggested (to take some obvious examples) that Articles 3, 4, 5 and 6 confer an implied right to do or experience the opposite of that which the Articles guarantee. Whatever the benefits which, in the view of many, attach to voluntary euthanasia, suicide, physician-assisted suicide and suicide assisted without the intervention of a physician, these are not benefits which derive protection from an Article framed to protect the sanctity of life.

7. There is no Convention authority to support Mrs Pretty's argument. To the extent that there is any relevant authority it is adverse to her. In Osman v. United Kingdom (1998) 29 EHRR 245 the applicants complained of a failure by the United Kingdom to protect the right to life of the second applicant and his deceased father. At p. 305 the court said:

«115. The Court notes that the first sentence of Article 2(1) enjoins the State not only to refrain from the intentional and unlawful taking of life, but also to take appropriate steps to safeguard the lives of those within its jurisdiction. It is common ground that the State's obligation in this respect extends beyond its primary duty to secure the right to life by putting in place effective criminal law provisions to deter the commission of offences against the person backed up by law-enforcement machinery for the prevention, suppression and sanctioning of breaches of such provisions. It is thus accepted by those appearing before the Court that Article 2 of the Convention may also imply in certain well-defined circumstances a positive obligation on the authorities to take preventive operational measures to protect an individual whose life is at risk from the criminal acts of another individual. The scope of this obligation is a matter of dispute between the parties.»

116. For the Court, and bearing in mind the difficulties involved in policing modern societies, the unpredictability of human conduct and the operational choices which must be made in terms of priorities and resources, such an obligation must be interpreted in a way which does not impose an impossible or disproportionate burden on the authorities. Accordingly, not every claimed risk to life can entail for the authorities a Convention requirement to take operational measures to prevent that risk from materialising. Another relevant consideration is the need to ensure that the police exercise their powers to control and prevent crime in a manner which fully respects the due process and other guarantees which legitimately place restraints on the scope of their action to investigate crime and bring offenders to justice, including the guarantees contained in Articles 5 and 8 of the Convention.»

The context of that case was very different. Neither the second applicant nor his father had had any wish to die. But the court's approach to Article 2 was entirely consistent with the interpretation I have put upon it.

8. X v. Germany (1984) 7 EHRR 152 and Keenan v. United Kingdom (App. No. 27229/95; 3 April 2001, unreported) were also decided in a factual context very different from the present. X, while in prison, had gone on hunger strike and had been forcibly fed by the prison authorities. His complaint was of maltreatment contrary to Article 3 of the Convention, considered below. The complaint was rejected and in the course of its reasoning the commission held (at pp. 153 — 154):

«In the opinion of the Commission forced feeding of a person does involve degrading elements which in certain circumstances may be regarded as prohibited by Art. 3 of the Convention. Under the Convention the High Contracting Parties are, however, also obliged to secure to everyone the right to life as set out in Art. 2. Such an obligation should in certain circumstances call for positive action on the part of the Contracting Parties, in particular an active measure to save lives when the authorities have taken the person in question into their custody. When, as in the present case, a detained person maintains a hunger strike this may inevitably lead to a conflict between an individual's right to physical integrity and the High Contracting Party's obligation under Art. 2 of the Convention — a conflict which is not solved by the Convention itself. The Commission recalls that under German law this conflict has been solved in that it is possible to force-feed a detained person if this person, due to a hunger strike, would be subject to injuries of a permanent character, and the forced feeding is even obligatory if an obvious danger for the individual's life exists. The assessment of the above-mentioned conditions is left for the doctor in charge but an eventual decision to force-feed may only be carried out after judicial permission has been obtained... The Commission is satisfied that the authorities acted solely in the best interests of the applicant when choosing between either respect for the applicant's will not to accept nourishment of any kind and thereby incur the risk that he might be subject to lasting injuries or even die, or to take action with a view to securing his survival although such action might infringe the applicant's human dignity.»

In Keenan a young prisoner had committed suicide and his mother complained of a failure by the prison authorities to protect his life. In the course of its judgment rejecting the complaint under this Article the court said (at p. 29, para. 90):

«In the context of prisoners, the Court has had previous occasion to emphasise that persons in custody are in a vulnerable position and that the authorities are under a duty to protect them. It is incumbent on the State to account for any injuries suffered in custody, which obligation is particularly stringent where that individual dies... It may be noted that this need for scrutiny is acknowledged in the domestic law of England and Wales, where inquests are automatically held concerning the deaths of persons in prison and where the domestic courts have imposed a duty of care on prison authorities in respect of those detained in their custody.»

Both these cases can be distinguished, since the conduct complained of took place when the victim was in the custody of the State, which accordingly had a special responsibility for the victim's welfare. It may readily be accepted that the obligation of the State to safeguard the life of a potential victim is enhanced when the latter is in the custody of the State. To that extent these two cases are different from the present, since Mrs Pretty is not in the custody of the State. Thus the State's positive obligation to protect the life of Mrs Pretty is weaker than in such cases. It would however be a very large, and in my view quite impermissible, step to proceed from acceptance of that proposition to acceptance of the assertion that the State has a duty to recognise a right for Mrs Pretty to be assisted to take her own life.

9. In the Convention field the authority of domestic decisions is necessarily limited and, as already noted, Mrs Pretty bases her case on the Convention. But it is worthy of note that her argument is inconsistent with two principles deeply embedded in English law. The first is a distinction between the taking of one's own life by one's own act and the taking of life through the intervention or with the help of a third party. The former has been permissible since suicide ceased to be a crime in 1961. The latter has continued to be proscribed. The distinction was very clearly expressed by Hoffmann LJ in Airedale NHS Trust v. Bland [1993] AC 789 at 831:

«No one in this case is suggesting that Anthony Bland should be given a lethal injection. But there is concern about ceasing to supply food as against, for example, ceasing to treat an infection with antibiotics. Is there any real distinction? In order to come to terms with our intuitive feelings about whether there is a distinction, I must start by considering why most of us would be appalled if he was given a lethal injection. It is, I think, connected with our view that the sanctity of life entails its inviolability by an outsider. Subject to exceptions like self-defence, human life is inviolate even if the person in question has consented to its violation. That is why although suicide is not a crime, assisting someone to commit suicide is. It follows that, even if we think Anthony Bland would have consented, we would not be entitled to end his life by a lethal injection.»

The second distinction is between the cessation of life-saving or life-prolonging treatment on the one hand and the taking of action lacking medical, therapeutic or palliative justification but intended solely to terminate life on the other. This distinction provided the rationale of the decisions in Bland. It was very succinctly expressed in the Court of Appeal in In re J (A Minor) (Wardship: Medical Treatment) [1991] Fam 33, in which Lord Donaldson of Lymington MR said, at p. 46:

«What doctors and the court have to decide is whether, in the best interests of the child patient, a particular decision as to medical treatment should be taken which as a side effect will render death more or less likely. This is not a matter of semantics. It is fundamental. At the other end of the age spectrum, the use of drugs to reduce pain will often be fully justified, notwithstanding that this will hasten the moment of death. What can never be justified is the use of drugs or surgical procedures with the primary purpose of doing so.»

Similar observations were made by Balcombe LJ at p. 51 and Taylor LJ at p. 53. While these distinctions are in no way binding on the European Court of Human Rights there is nothing to suggest that they are inconsistent with the jurisprudence which has grown up around the Convention. It is not enough for Mrs Pretty to show that the United Kingdom would not be acting inconsistently with the Convention if it were to permit assisted suicide; she must go further and establish that the United Kingdom is in breach of the Convention by failing to permit it or would be in breach of the Convention if it did not permit it. Such a contention is in my opinion untenable, as the Divisional Court rightly held.

Article 3 of the Convention

10. Article 3 of the Convention provides:...

This is one of the Articles from which a member State may not derogate even in time of war or other public emergency threatening the life of the nation: see Article 15. I shall for convenience use the expression «proscribed treatment» to mean «inhuman or degrading treatment» as that expression is used in the Convention.

11. In brief summary the argument for Mrs Pretty proceeded by these steps.

(1) Member States have an absolute and unqualified obligation not to inflict the proscribed treatment and also to take positive action to prevent the subjection of individuals to such treatment: A. v. United Kingdom (1998) 27 EHRR 611; Z v. United Kingdom [2001] 2 FLR 612 at 631, para. 73.

(2) Suffering attributable to the progression of a disease may amount to such treatment if the State can prevent or ameliorate such suffering and does not do so: D. v. United Kingdom (1997) 24 EHRR 423, at pp. 446 — 449, paras. 46 — 54.

(3) In denying Mrs Pretty the opportunity to bring her suffering to an end the United Kingdom (by the Director) will subject her to the proscribed treatment. The State can spare Mrs Pretty the suffering which she will otherwise endure since, if the Director undertakes not to give his consent to prosecution, Mr Pretty will assist his wife to commit suicide and so she will be spared much suffering.

(4) Since, as the Divisional Court held, it is open to the United Kingdom under the Convention to refrain from prohibiting assisted suicide, the Director can give the undertaking sought without breaking the United Kingdom's obligations under the Convention.

(5) If the Director may not give the undertaking, section 2 of the 1961 Act is incompatible with the Convention.

12. For the Secretary of State it was submitted that in the present case Article 3 of the Convention is not engaged at all but that if any of the rights protected by that Article are engaged they do not include a right to die. In support of the first of these submissions it was argued that there is in the present case no breach of the prohibition in the Article. The negative prohibition in the Article is absolute and unqualified but the positive obligations which flow from it are not absolute: see Osman v. United Kingdom, above; Rees v. United Kingdom (1986) 9 EHRR 56. While States may be obliged to protect the life and health of a person in custody (as in the case of Keenan, above), and to ensure that individuals are not subjected to proscribed treatment at the hands of private individuals other than State agents (as in A. v. United Kingdom, above), and the State may not take direct action in relation to an individual which would inevitably involve the inflicting of proscribed treatment upon him (D. v. United Kingdom (1997) 24 EHRR 423), none of these obligations can be invoked by Mrs Pretty in the present case. In support of the second submission it was argued that, far from suggesting that the State is under a duty to provide medical care to ease her condition and prolong her life, Mrs Pretty is arguing that the State is under a legal obligation to sanction a lawful means for terminating her life. There is nothing, either in the wording of the Convention or the Strasbourg jurisprudence, to suggest that any such duty exists by virtue of Article 3. The decision how far the State should go in discharge of its positive obligation to protect individuals from proscribed treatment is one for member States, taking account of all relevant interests and considerations; such a decision, while not immune from review, must be accorded respect. The United Kingdom has reviewed these issues in depth and resolved to maintain the present position.

13. Article 3 enshrines one of the fundamental values of democratic societies and its prohibition of the proscribed treatment is absolute: D. v. United Kingdom (1997) 24 EHRR 423 at p. 447, para. 47. Article 3 is, as I think, complementary to Article 2. As Article 2 requires States to respect and safeguard the lives of individuals within their jurisdiction, so Article 3 obliges them to respect the physical and human integrity of such individuals. There is in my opinion nothing in Article 3 which bears on an individual's right to live or to choose not to live. That is not its sphere of application; indeed, as is clear from X v. Germany above, a State may on occasion be justified in inflicting treatment which would otherwise be in breach of Article 3 in order to serve the ends of Article 2. Moreover, the absolute and unqualified prohibition on a member State inflicting the proscribed treatment requires that «treatment» should not be given an unrestricted or extravagant meaning. It cannot, in my opinion, be plausibly suggested that the Director or any other agent of the United Kingdom is inflicting the proscribed treatment on Mrs Pretty, whose suffering derives from her cruel disease.

14. The authority most helpful to Mrs Pretty is D. v. United Kingdom (1997) 24 EHRR 423, which concerned the removal to St Kitts of a man in the later stages of AIDS. The Convention challenge was to implementation of the removal decision having regard to the applicant's medical condition, the absence of facilities to provide adequate treatment, care or support in St Kitts and the disruption of a regime in the United Kingdom which had afforded him sophisticated treatment and medication in a compassionate environment. It was held that implementation of the decision to remove the applicant to St Kitts would amount in the circumstances to inhuman treatment by the United Kingdom in violation of Article 3. In that case the State was proposing to take direct action against the applicant, the inevitable effect of which would be a severe increase in his suffering and a shortening of his life. The proposed deportation could fairly be regarded as «treatment». An analogy might be found in the present case if a public official had forbidden the provision to Mrs Pretty of pain-killing or palliative drugs. But here the proscribed treatment is said to be the Director's refusal of proleptic immunity from prosecution to Mr Pretty if he commits a crime. By no legitimate process of interpretation can that refusal be held to fall within the negative prohibition of Article 3.

15. If it be assumed that Article 3 is capable of being applied at all to a case such as the present, and also that on the facts there is no arguable breach of the negative prohibition in the Article, the question arises whether the United Kingdom (by the Director) is in breach of its positive obligation to take action to prevent the subjection of individuals to proscribed treatment. In this context, the obligation of the State is not absolute and unqualified. So much appears from the passage quoted in paragraph 7 above from the judgment of the European Court of Human Rights in Osman v. United Kingdom. The same principle was acknowledged by the court in Rees v. United Kingdom (1986) 9 EHRR 56 where it said in para. 37 of its judgment at pp. 63 — 64:

«37. As the Court pointed out in its above-mentioned Abdulaziz, Cabales and Balkandali judgment the notion of „respect“ is not clear-cut, especially as far as those positive obligations are concerned: having regard to the diversity of the practices followed and the situations obtaining in the Contracting States, the notion's requirements will vary considerably from case to case.»

These observations are particularly relevant here. Several States have, through legislation or by means of legal interpretation or by administrative practice, given transsexuals the option of changing their personal status to fit their newly-gained identity. They have, however, made this option subject to conditions of varying strictness and retained a number of express reservations (for example, as to previously incurred obligations). In other States, such an option does not — or does not yet — exist. It would therefore be true to say that there is at present little common ground between the Contracting States in this area and that, generally speaking, the law appears to be in a transitional stage. Accordingly, this is an area in which the Contracting Parties enjoy a wide margin of appreciation.

In determining whether or not a positive obligation exists, regard must be had to the fair balance that has to be struck between the general interest of the community and the interests of the individual, the search for which balance is inherent in the whole of the Convention. In striking this balance the aims mentioned in the second paragraph of Article 8 may be of a certain relevance, although this provision refers in terms only to «interferences» with the right protected by the first paragraph — in other words is concerned with the negative obligations flowing therefrom.»

That was an Article 8 case, dealing with a very different subject matter from the present, but the court's observations were of more general import. It stands to reason that while States may be absolutely forbidden to inflict the proscribed treatment on individuals within their jurisdictions, the steps appropriate or necessary to discharge a positive obligation will be more judgmental, more prone to variation from State to State, more dependent on the opinions and beliefs of the people and less susceptible to any universal injunction. For reasons more fully given in paragraphs 27 and 28 below, it could not in my view be said that the United Kingdom is under a positive obligation to ensure that a competent, terminally ill, person who wishes but is unable to take his or her own life should be entitled to seek the assistance of another without that other being exposed to the risk of prosecution.

Article 8 of the Convention

16. Article 8 of the Convention provides:...

17. Counsel for Mrs Pretty submitted that this Article conferred a right to self-determination: see X and Y v. Netherlands (1985) 8 EHRR 235; Rodriguez v. Attorney General of Canada [1994] 2 LRC 136; In re A (Children) (Conjoined Twins: Surgical Separation) [2001] Fam 147. This right embraces a right to choose when and how to die so that suffering and indignity can be avoided. Section 2(1) of the 1961 Act interferes with this right of self-determination: it is therefore for the United Kingdom to show that the interference meets the Convention tests of legality, necessity, responsiveness to pressing social need and proportionality: see R. v. A. (No. 2) [2001] 2 WLR 1546; Johansen v. Norway (1996) 23 EHRR 33; R. (P) v. Secretary of State for the Home Department [2001] 1 WLR 2002. Where the interference is with an intimate part of an individual's private life, there must be particularly serious reasons to justify the interference: Smith and Grady v. United Kingdom (1999) 29 EHRR 493 at p. 530, para. 89. The court must in this case rule whether it could be other than disproportionate for the Director to refuse to give the undertaking sought and, in the case of the Secretary of State, whether the interference with Mrs Pretty's right to self-determination is proportionate to whatever legitimate aim the prohibition on assisted suicide pursues. Counsel placed particular reliance on certain features of Mrs Pretty's case: her mental competence, the frightening prospect which faces her, her willingness to commit suicide if she were able, the imminence of death, the absence of harm to anyone else, the absence of far-reaching implications if her application were granted. Counsel suggested that the blanket prohibition in section 2(1), applied without taking account of particular cases, is wholly disproportionate, and the materials relied on do not justify it. Reference was made to R. v. United Kingdom (1983) 33 DR 270 and Sanles v. Spain [2001] EHRLR 348.

18. The Secretary of State questioned whether Mrs Pretty's rights under Article 8 were engaged at all, and gave a negative answer. He submitted that the right to private life under Article 8 relates to the manner in which a person conducts his life, not the manner in which he departs from it. Any attempt to base a right to die on Article 8 founders on exactly the same objection as the attempt based on Article 2, namely, that the alleged right would extinguish the very benefit on which it is supposedly based. Article 8 protects the physical, moral and psychological integrity of the individual, including rights over the individual's own body, but there is nothing to suggest that it confers a right to decide when or how to die. The Secretary of State also submitted that, if it were necessary to do so, section 2(1) of the 1961 Act and the current application of it could be fully justified on the merits. He referred to the margin of judgment accorded to member States, the consideration which has been given to these questions in the United Kingdom and the broad consensus among Convention countries. Attention was drawn to Laskey, Jaggard and Brown v. United Kingdom (1997) 24 EHRR 39 in which the criminalisation of consensual acts of injury was held to be justified; it was suggested that the justification for criminalising acts of consensual killing or assisted suicide must be even stronger.

19. The most detailed and erudite discussion known to me of the issues in the present appeal is to be found in the judgments of the Supreme Court of Canada in Rodriguez v. Attorney General of Canada [1994] 2 LRC 136. The appellant in that case suffered from a disease legally indistinguishable from that which afflicts Mrs Pretty; she was similarly disabled; she sought an order which would allow a qualified medical practitioner to set up technological means by which she might, by her own hand but with that assistance from the practitioner, end her life at a time of her choosing. While suicide in Canada was not a crime, section 241(b) of the Criminal Code was in terms effectively identical to section 2(1) of the 1961 Act. The appellant based her claims on the Canadian Charter of Rights and Freedoms which, so far as relevant, included the following sections:

«(1) The Canadian Charter of Rights and Freedoms guarantees the rights and freedoms set out in it subject only to such reasonable limits prescribed by law as can be demonstrably justified in a free and democratic society.»

(7) Everyone has the right to life, liberty and security of the person and the right not to be deprived thereof except in accordance with the principles of fundamental justice.

(12) Everyone has the right not to be subjected to any cruel and unusual treatment or punishment.

(15)(1) Every individual is equal before and under the law and has the right to the equal protection and equal benefit of the law without discrimination and, in particular, without discrimination based on race, national or ethnic origin, colour, religion, sex, age or mental or physical disability.»

The trial judge rejected Ms Rodriguez' claim, because (as his judgment was summarised at p. 144):

«It was the illness from which Ms Rodriguez suffers, not the State or the justice system, which has impeded her ability to act on her wishes with respect to the timing and manner of her death.»

He found no breach of section 12 and said:

«To interpret section 7 so as to include a constitutionally guaranteed right to take one's own life as an exercise in freedom of choice is inconsistent, in my opinion, with life, liberty and the security of the person.»

He also held that section 241 did not discriminate against the physically disabled.

20. The British Columbia Court of Appeal held by a majority (at p. 148) that whilst the operation of section 241 did deprive Ms Rodriguez of her section 7 right to the security of her person, it did not contravene the principles of fundamental justice. McEachern CJ, dissenting, held (at p. 146) that there was a prima facie violation of section 7 when the State imposed prohibitions that had the effect of prolonging the physical and psychological suffering of a person, and that any provision that imposed an indeterminate period of senseless physical and psychological suffering on someone who was shortly to die anyway could not conform with any principle of fundamental justice.

21. In the Supreme Court opinion was again divided. The judgment of the majority was given by Sopinka J, with La Forest, Gonthier, Iacobucci and Major JJ concurring. In the course of his judgment Sopinka J said (at p. 175):

«As a threshold issue, I do not accept the submission that the appellant's problems are due to her physical disabilities caused by her terminal illness, and not by governmental action. There is no doubt that the prohibition in section 241(b) will contribute to the appellant's distress if she is prevented from managing her death in the circumstances which she fears will occur.»

He continued (p. 175):

«I find more merit in the argument that security of the person, by its nature, cannot encompass a right to take action that will end one's life as security of the person is intrinsically concerned with the well-being of the living person.»

He then continued (at pp. 177 — 178):

«There is no question, then, that personal autonomy, at least with respect to the right to make choices concerning one's own body, control over one's physical and psychological integrity, and basic human dignity are encompassed within security of the person, at least to the extent of freedom from criminal prohibitions which interfere with these. The effect of the prohibition in section 241(b) is to prevent the appellant from having assistance to commit suicide when she is no longer able to do so on her own... In my view, these considerations lead to the conclusion that the prohibition in section 241(b) deprives the appellant of autonomy over her person and causes her physical pain and psychological stress in a manner which impinges on the security of her person. The appellant's security interest (considered in the context of the life and liberty interest) is therefore engaged, and it is necessary to determine whether there has been any deprivation thereof that is not in accordance with the principles of fundamental justice.»

He concluded (at p. 189) that:

«Given the concerns about abuse that have been expressed and the great difficulty in creating appropriate safeguards to prevent these, it can not be said that the blanket prohibition on assisted suicide is arbitrary or unfair, or that it is not reflective of fundamental values at play in our society.»

With reference to section 1 of the Canadian Charter, Sopinka J said (at pp. 192 — 193):

«As I have sought to demonstrate in my discussion of section 7, this protection is grounded on a substantial consensus among western countries, medical organisations and our own Law Reform Commission that in order to effectively protect life and those who are vulnerable in society, a prohibition without exception on the giving of assistance to commit suicide is the best approach. Attempts to fine-tune this approach by creating exceptions have been unsatisfactory and have tended to support the theory of the „slippery slope“. The formulation of safeguards to prevent excesses has been unsatisfactory and has failed to allay fears that a relaxation of the clear standard set by the law will undermine the protection of life and will lead to abuse of the exception.»

He rejected the appellant's claims under sections 12 and 15.

22. Lamer CJ dissented in favour of the appellant, but on grounds of discrimination under section 15 alone. McLachlin J (with whom {L'Heureux-Dube} J concurred) found a violation not of section 15 but of section 7. She saw the case as one about the manner in which the State might limit the right of a person to make decisions about her body under section 7 of the charter (p. 194). At p. 195 she said:

«In the present case, Parliament has put into force a legislative scheme which does not bar suicide but criminalises the act of assisting suicide. The effect of this is to deny to some people the choice of ending their lives solely because they are physically unable to do so. This deprives Sue Rodriguez of her security of the person (the right to make decisions concerning her own body, which affect only her own body) in a way that offends the principles of fundamental justice, thereby violating section 7 of the Charter... It is part of the persona and dignity of the human being that he or she have the autonomy to decide what is best for his or her body.»

She held (p. 197) that

«it does not accord with the principles of fundamental justice that Sue Rodriguez be disallowed what is available to others merely because it is possible that other people, at some other time, may suffer, not what she seeks, but an act of killing without true consent.»

Cory J also dissented, agreeing with Lamer CJ and also McLachlin J.

23. It is evident that all save one of the judges of the Canadian Supreme Court were willing to recognise section 7 of the Canadian charter as conferring a right to personal autonomy extending even to decisions on life and death. Mrs Pretty understandably places reliance in particular on the judgment of McLachlin J, in which two other members of the court concurred. But a majority of the court regarded that right as outweighed on the facts by the principles of fundamental justice. The judgments were moreover directed to a provision with no close analogy in the European Convention. In the European Convention the right to liberty and security of the person appears only in Article 5 § 1, on which no reliance is or could be placed in the present case. Article 8 contains no reference to personal liberty or security. It is directed to the protection of privacy, including the protection of physical and psychological integrity: X and Y v. Netherlands, above. But Article 8 is expressed in terms directed to protection of personal autonomy while individuals are living their lives, and there is nothing to suggest that the Article has reference to the choice to live no longer.

24. There is no Strasbourg jurisprudence to support the contention of Mrs Pretty. In R. v. United Kingdom (1983) 33 DR 270 the applicant had been convicted and sentenced to imprisonment for aiding and abetting suicide and conspiring to do so. He complained that his conviction and sentence under section 2 of the 1961 Act constituted a violation of his right to respect for his private life under Article 8 and also his right to free expression under Article 10. In paragraph 13 of its decision the commission observed:

«The Commission does not consider that the activity for which the applicant was convicted, namely aiding and abetting suicide, can be described as falling into the sphere of his private life in the manner elaborated above. While it might be thought to touch directly on the private lives of those who sought to commit suicide, it does not follow that the applicant's rights to privacy are involved. On the contrary, the Commission is of the opinion that the acts of aiding, abetting, counselling or procuring suicide are excluded from the concept of privacy by virtue of their trespass on the public interest of protecting life, as reflected in the criminal provisions of the 1961 Act.»

This somewhat tentative expression of view is of some assistance to Mrs Pretty, but with reference to the claim under Article 10 the commission continued (in para. 17 of its decision at p. 272):

«The Commission considers that, in the circumstances of the case, there has been an interference with the applicant's right to impart information. However, the Commission must take account of the State's legitimate interest in this area in taking measures to protect, against criminal behaviour, the life of its citizens particularly those who belong to especially vulnerable categories by reason of their age or infirmity. It recognises the right of the State under the Convention to guard against the inevitable criminal abuses that would occur, in the absence of legislation, against the aiding and abetting of suicide. The fact that in the present case the applicant and his associate appear to have been well intentioned does not, in the Commission's view, alter the justification for the general policy.»

That conclusion cannot be reconciled with the suggestion that the prohibition of assisted suicide is inconsistent with the Convention.

25. Sanles v. Spain [2001] EHRLR 348 arose from a factual situation similar to the present save that the victim of disabling disease had died and the case never culminated in a decision on the merits. The applicant was the sister-in-law of the deceased and was held not to be a victim and thus not to be directly affected by the alleged violations. It is of some interest that she based her claims on Articles 2, 3, 5, 9 and 14 of the Convention but not, it seems, on Article 8.

26. I would for my part accept the Secretary of State's submission that Mrs Pretty's rights under Article 8 are not engaged at all. If, however, that conclusion is wrong, and the prohibition of assisted suicide in section 2 of the 1961 Act infringes her Convention right under Article 8, it is necessary to consider whether the infringement is shown by the Secretary of State to be justifiable under the terms of Article 8 § 2. In considering that question I would adopt the test advocated by counsel for Mrs Pretty, which is clearly laid down in the authorities cited.

27. Since suicide ceased to be a crime in 1961, the question whether assisted suicide also should be decriminalised has been reviewed on more than one occasion. The Criminal Law Revision Committee in its Fourteenth Report (1980, Cmnd 7844) reported some divergence of opinion among its distinguished legal membership, and recognised a distinction between assisting a person who had formed a settled intention to kill himself and the more heinous case where one person persuaded another to commit suicide, but a majority was of the clear opinion that aiding and abetting suicide should remain an offence (pp. 60 — 61, para. 135).

28. Following the decision in Airedale NHS Trust v. Bland [1993] AC 789 a much more broadly constituted House of Lords Select Committee on Medical Ethics received extensive evidence and reported. The Committee in its report (HL 21-1, 1994, p. 11, para. 26) drew a distinction between assisted suicide and physician-assisted suicide but its conclusion was unambiguous (p. 54, para. 262):

«As far as assisted suicide is concerned, we see no reason to recommend any change in the law. We identify no circumstances in which assisted suicide should be permitted, nor do we see any reason to distinguish between the act of a doctor or of any other person in this connection.»

The government in its response (May 1994, Cm 2553) accepted this recommendation:

«We agree with this recommendation. As the Government stated in its evidence to the Committee, the decriminalisation of attempted suicide in 1961 was accompanied by an unequivocal restatement of the prohibition of acts calculated to end the life of another person. The Government can see no basis for permitting assisted suicide. Such a change would be open to abuse and put the lives of the weak and vulnerable at risk.»

A similar approach is to be found in the Council of Europe's Recommendation 1418 (1999) on the protection of the human rights and dignity of the terminally ill and the dying. This included the following passage (at pp. 2 — 4):

«9. The Assembly therefore recommends that the Committee of Ministers encourage the member States of the Council of Europe to respect and protect the dignity of terminally ill or dying persons in all respects:...»

(c) by upholding the prohibition against intentionally taking the life of terminally ill or dying persons, while:

(i) recognising that the right to life, especially with regard to a terminally ill or dying person, is guaranteed by the member States, in accordance with Article 2 of the European Convention on Human Rights which states that «no one shall be deprived of his life intentionally»;

(ii) recognising that a terminally ill or dying person's wish to die never constitutes any legal claim to die at the hand of another person;

(iii) recognising that a terminally ill or dying person's wish to die cannot of itself constitute a legal justification to carry out actions intended to bring about death.»

It would be by no means fatal to the legal validity of section 2(1) of the 1961 Act if the response of the United Kingdom to this problem of assisted suicide were shown to be unique, but it is shown to be in accordance with a very broad international consensus. Assisted suicide and consensual killing are unlawful in all Convention countries except the Netherlands, but even if the Dutch Termination of Life on Request and Assisted Suicide (Review Procedures) Act 2001 and the Dutch Criminal Code were operative in this country it would not relieve Mr Pretty of liability under Article 294 of the Dutch Criminal Code if he were to assist Mrs Pretty to take her own life as he would wish to do.

29. On behalf of Mrs Pretty counsel disclaims any general attack on section 2(1) of the 1961 Act and seeks to restrict his claim to the particular facts of her case: that of a mentally competent adult who knows her own mind, is free from any pressure and has made a fully informed and voluntary decision. Whatever the need, he submits, to afford legal protection to the vulnerable, there is no justification for a blanket refusal to countenance an act of humanity in the case of someone who, like Mrs Pretty, is not vulnerable at all. Beguiling as that submission is, Dr Johnson gave two answers of enduring validity to it. First, «Laws are not made for particular cases but for men in general.» Second, «To permit a law to be modified at discretion is to leave the community without law. It is to withdraw the direction of that public wisdom by which the deficiencies of private understanding are to be supplied» (Boswell, Life of Johnson, Oxford Standard Authors, 3rd ed., 1970, at pp. 735, 496). It is for member States to assess the risk and likely incidence of abuse if the prohibition on assisted suicide were relaxed, as the commission recognised in its decision in R. v. United Kingdom quoted above in paragraph 24. But the risk is one which cannot be lightly discounted. The Criminal Law Revision Committee recognised how fine was the line between counselling and procuring on the one hand and aiding and abetting on the other (report, p. 61, para. 135). The House of Lords Select Committee recognised the undesirability of anything which could appear to encourage suicide (report, p. 49, para. 239):

«We are also concerned that vulnerable people — the elderly, lonely, sick or distressed — would feel pressure, whether real or imagined, to request early death. We accept that, for the most part, requests resulting from such pressure or from remediable depressive illness would be identified as such by doctors and managed appropriately. Nevertheless we believe that the message which society sends to vulnerable and disadvantaged people should not, however obliquely, encourage them to seek death, but should assure them of our care and support in life.»

It is not hard to imagine that an elderly person, in the absence of any pressure, might opt for a premature end to life if that were available, not from a desire to die or a willingness to stop living, but from a desire to stop being a burden to others.

30. If section 2(1) infringes any Convention right of Mrs Pretty, and recognising the heavy burden which lies on a member State seeking to justify such an infringement, I conclude that the Secretary of State has shown ample grounds to justify the existing law and the current application of it. That is not to say that no other law or application would be consistent with the Convention; it is simply to say that the present legislative and practical regime do not offend the Convention.

Article 9 of the Convention

31. It is unnecessary to recite the terms of Article 9 of the Convention, to which very little argument was addressed. It is an Article which protects freedom of thought, conscience and religion and the manifestation of religion or belief in worship, teaching, practice or observance. One may accept that Mrs Pretty has a sincere belief in the virtue of assisted suicide. She is free to hold and express that belief. But her belief cannot found a requirement that her husband should be absolved from the consequences of conduct which, although it would be consistent with her belief, is proscribed by the criminal law. And if she were able to establish an infringement of her right, the justification shown by the State in relation to Article 8 would still defeat it.

Article 14 of the Convention

32. Article 14 of the Convention provides:...

Mrs Pretty claims that section 2(1) of the 1961 Act discriminates against those who, like herself, cannot because of incapacity take their own lives without assistance. She relies on the judgment of the European Court of Human Rights in Thlimmenos v. Greece (2000) 31 EHRR 411 where the court said (at p. 424, para. 44):

«The Court has so far considered that the right under Article 14 not to be discriminated against in the enjoyment of the rights guaranteed under the Convention is violated when States treat differently persons in analogous situations without providing an objective and reasonable justification. However, the Court considers that this is not the only facet of the prohibition of discrimination in Article 14. The right not to be discriminated against in the enjoyment of the rights guaranteed under the Convention is also violated when States without an objective and reasonable justification fail to treat differently persons whose situations are significantly different.»

33. The European Court of Human Rights has repeatedly held that Article 14 is not autonomous but has effect only in relation to Convention rights. As it was put in Van Raalte v. Netherlands (1997) 24 EHRR 503 at p. 516, para. 33:

«As the Court has consistently held, Article 14 of the Convention complements the other substantive provisions of the Convention and the Protocols. It has no independent existence since it has effect solely in relation to „the enjoyment of the rights and freedoms“ safeguarded by those provisions. Although the application of Article 14 does not presuppose a breach of those provisions — and to this extent it is autonomous — there can be no room for its application unless the facts at issue fall within the ambit of one or more of the latter.»

See also Botta v. Italy (1998) 26 EHRR 241 at p. 259, para. 39.

34. If, as I have concluded, none of the Articles on which Mrs Pretty relies gives her the right which she has claimed, it follows that Article 14 would not avail her even if she could establish that the operation of section 2(1) is discriminatory. A claim under this Article must fail on this ground.

35. If, contrary to my opinion, Mrs Pretty's rights under one or other of the Articles are engaged, it would be necessary to examine whether section 2(1) of the 1961 Act is discriminatory. She contends that the section is discriminatory because it prevents the disabled, but not the able-bodied, exercising their right to commit suicide. This argument is in my opinion based on a misconception. The law confers no right to commit suicide. Suicide was always, as a crime, anomalous, since it was the only crime with which no defendant could ever be charged. The main effect of the criminalisation of suicide was to penalise those who attempted to take their own lives and failed, and secondary parties. Suicide itself (and with it attempted suicide) was decriminalised because recognition of the common law offence was not thought to act as a deterrent, because it cast an unwarranted stigma on innocent members of the suicide's family and because it led to the distasteful result that patients recovering in hospital from a failed suicide attempt were prosecuted, in effect, for their lack of success. But while the 1961 Act abrogated the rule of law whereby it was a crime for a person to commit (or attempt to commit) suicide, it conferred no right on anyone to do so. Had that been its object there would have been no justification for penalising by a potentially very long term of imprisonment one who aided, abetted, counselled or procured the exercise or attempted exercise by another of that right. The policy of the law remained firmly adverse to suicide, as section 2(1) makes clear.

36. The criminal law cannot in any event be criticised as objectionably discriminatory because it applies to all. Although in some instances criminal statutes recognise exceptions based on youth, the broad policy of the criminal law is to apply offence-creating provisions to all and to give weight to personal circumstances either at the stage of considering whether or not to prosecute or, in the event of conviction, when penalty is to be considered. The criminal law does not ordinarily distinguish between willing victims and others: Laskey Jaggard and Brown v. United Kingdom (1997) 24 EHRR 39. Provisions criminalising drunkenness or misuse of drugs or theft do not exempt those addicted to alcohol or drugs, or the poor and hungry. «Mercy killing», as it is often called, is in law killing. If the criminal law sought to proscribe the conduct of those who assisted the suicide of the vulnerable, but exonerated those who assisted the suicide of the non-vulnerable, it could not be administered fairly and in a way which would command respect.

37. For these reasons, which are in all essentials those of the Divisional Court, and in agreement with my noble and learned friends Lord Steyn and Lord Hope of Craighead, I would hold that Mrs Pretty cannot establish any breach of any Convention right.

The claim against the Director

38. That conclusion makes it strictly unnecessary to review the main ground on which the Director resisted the claim made against him: that he had no power to grant the undertaking which Mrs Pretty sought.

39. I would for my part question whether, as suggested on his behalf, the Director might not if so advised make a public statement on his prosecuting policy other than in the Code for Crown Prosecutors which he is obliged to issue by section 10 of the Prosecution of Offences Act 1985. Plainly such a step would call for careful consultation and extreme circumspection, and could be taken only under the superintendence of the Attorney General (by virtue of section 3 of the 1985 Act). The Lord Advocate has on occasion made such a statement in Scotland, and I am not persuaded that the Director has no such power. It is, however, unnecessary to explore or resolve that question, since whether or not the Director has the power to make such a statement he has no duty to do so, and in any event what was asked of the Director in this case was not a statement of prosecuting policy but a proleptic grant of immunity from prosecution. That, I am quite satisfied, the Director had no power to give. The power to dispense with and suspend laws and the execution of laws without the consent of Parliament was denied to the crown and its servants by the Bill of Rights 1688. Even if, contrary to my opinion, the Director had power to give the undertaking sought, he would have been very wrong to do so in this case. If he had no reason for doubting, equally he had no means of investigating, the assertions made on behalf of Mrs Pretty. He received no information at all concerning the means proposed for ending Mrs Pretty's life. No medical supervision was proposed. The obvious risk existed that her condition might worsen to the point where she could herself do nothing to bring about her death. It would have been a gross dereliction of the Director's duty and a gross abuse of his power had he ventured to undertake that a crime yet to be committed would not lead to prosecution. The claim against him must fail on this ground alone.

40. I would dismiss this appeal.»

15. The other judges concurred with his conclusions. Lord Hope stated as regarded Article 8 of the Convention:

«100. ... Respect for a person's „private life“, which is the only part of Article 8 which is in play here, relates to the way a person lives. The way she chooses to pass the closing moments of her life is part of the act of living, and she has a right to ask that this too must be respected. In that respect Mrs Pretty has the right of self-determination. In that sense, her private life is engaged even where in the face of terminal illness she seeks to choose death rather than life. But it is an entirely different thing to imply into these words a positive obligation to give effect to her wish to end her own life by means of an assisted suicide. I think that to do so would be to stretch the meaning of the words too far.»

II. Relevant domestic law and practice

A. Suicide, assisted suicide and consensual killing

16. Suicide ceased to be a crime in England and Wales by virtue of the Suicide Act 1961. However, section 2(1) of the Act provides:

«A person who aids, abets, counsels or procures the suicide of another, or an attempt by another to commit suicide, shall be liable on conviction on indictment to imprisonment for a term not exceeding fourteen years.»

Section 2(4) provides:

«No proceedings shall be instituted for an offence under this section except by or with the consent of the Director of Public Prosecutions.»

17. Case-law has established that an individual may refuse to accept life-prolonging or life-preserving treatment:

«First it is established that the principle of self-determination requires that respect must be given to the wishes of the patient, so that if an adult patient of sound mind refuses, however unreasonably, to consent to treatment or care by which his life would or might be prolonged, the doctors responsible for his care must give effect to his wishes, even though they do not consider it to be in his best interests to do so... To this extent, the principle of the sanctity of human life must yield to the principle of self-determination...» (Lord Goff in Airedale NHS Trust v. Bland [1993] AC 789, at p. 864)

18. This principle has been most recently affirmed in Ms B. v. an NHS Hospital, Court of Appeal judgment of 22 March 2002. It has also been recognised that «dual effect» treatment can be lawfully administered, that is treatment calculated to ease a patient's pain and suffering which might also, as a side-effect, shorten their life expectancy (see, for example, Re J [1991] Fam 3).

B. Domestic review of the legislative position

19. In March 1980 the Criminal Law Revision Committee issued its fourteenth report, «Offences against the Person» (Cmnd 7844), in which it reviewed, inter alia, the law relating to the various forms of homicide and the applicable penalties. In Section F, the situation known as mercy killing was discussed. The previous suggestion of a new offence applying to a person who from compassion unlawfully killed another person permanently subject, for example, to great bodily pain and suffering and for which a two-year maximum sentence was applicable, was unanimously withdrawn. It was noted that the vast majority of the persons and bodies consulted were against the proposal on principle and on pragmatic grounds. Reference was made also to the difficulties of definition and the possibility that the «suggestion would not prevent suffering but would cause suffering, since the weak and handicapped would receive less effective protection from the law than the fit and well».

20. It did however recommend that the penalty for assisting suicide be reduced to seven years, as being sufficiently substantial to protect helpless persons open to persuasion by the unscrupulous.

21. On 31 January 1994 the report of the House of Lords Select Committee on Medical Ethics (HL Paper 21-I) was published following its inquiry into the ethical, legal and clinical implications of a person's right to withhold consent to life-prolonging treatment, the position of persons unable to give or withhold consent and whether and in what circumstances the shortening of another person's life might be justified on the grounds that it accorded with that person's wishes or best interests. The Committee had heard oral evidence from a variety of government, medical, legal and non-governmental sources and received written submissions from numerous interested parties who addressed the ethical, philosophical, religious, moral, clinical, legal and public-policy aspects.

22. It concluded, as regards voluntary euthanasia:

«236. The right to refuse medical treatment is far removed from the right to request assistance in dying. We spent a long time considering the very strongly held and sincerely expressed views of those witnesses who advocated voluntary euthanasia. Many of us have had experience of relatives or friends whose dying days or weeks were less than peaceful or uplifting, or whose final stages of life were so disfigured that the loved one seemed already lost to us, or who were simply weary of life... Our thinking must also be coloured by the wish of every individual for a peaceful and easy death, without prolonged suffering, and by a reluctance to contemplate the possibility of severe dementia or dependence. We gave much thought too to Professor Dworkin's opinion that, for those without religious belief, the individual is best able to decide what manner of death is fitting to the life that has been lived.»

237. Ultimately, however, we do not believe that these arguments are sufficient reason to weaken society's prohibition of intentional killing. That prohibition is the cornerstone of law and of social relationships. It protects each one of us impartially, embodying the belief that all are equal. We do not wish that protection to be diminished and we therefore recommend that there should be no change in the law to permit euthanasia. We acknowledge that there are individual cases in which euthanasia may be seen by some to be appropriate. But individual cases cannot reasonably establish the foundation of a policy which would have such serious and widespread repercussions. Moreover, dying is not only a personal or individual affair. The death of a person affects the lives of others, often in ways and to an extent which cannot be foreseen. We believe that the issue of euthanasia is one in which the interest of the individual cannot be separated from the interest of society as a whole.

238. One reason for this conclusion is that we do not think it possible to set secure limits on voluntary euthanasia...

239. We are also concerned that vulnerable people — the elderly, sick or distressed — would feel pressure, whether real or imagined, to request early death. We accept that, for the most part, requests resulting from such pressure or from remediable depressive illness would be identified as such by doctors and managed appropriately. Nevertheless we believe that the message which society sends to vulnerable and disadvantaged people should not, however obliquely, encourage them to seek death, but should assure them of our care and support in life...»

23. In light of the above, the Select Committee on Medical Ethics also recommended no change to the legislation concerning assisted suicide (paragraph 262).

III. Relevant international materials

24. Recommendation 1418 (1999) of the Parliamentary Assembly of the Council of Europe recommended, inter alia, as follows (paragraph 9):

«... that the Committee of Ministers encourage the member States of the Council of Europe to respect and protect the dignity of terminally ill or dying persons in all respects:»

...

c. by upholding the prohibition against intentionally taking the life of terminally ill or dying persons, while:

i. recognising that the right to life, especially with regard to a terminally ill or dying person, is guaranteed by the member States, in accordance with Article 2 of the European Convention on Human Rights which states that «no one shall be deprived of his life intentionally»;

ii. recognising that a terminally ill or dying person's wish to die never constitutes any legal claim to die at the hand of another person;

iii. recognising that a terminally ill or dying person's wish to die cannot of itself constitute a legal justification to carry out actions intended to bring about death.»

IV. Third-party interventions

A. Voluntary Euthanasia Society

25. The Voluntary Euthanasia Society, established in 1935 and being a leading research organisation in the United Kingdom on issues related to assisted dying, submitted that as a general proposition individuals should have the opportunity to die with dignity and that an inflexible legal regime that had the effect of forcing an individual, who was suffering unbearably from a terminal illness, to die a painful protracted death with indignity, contrary to his or her express wishes, was in breach of Article 3 of the Convention. They referred to the reasons why persons requested assisted deaths (for example unrelieved and severe pain, weariness of the dying process, loss of autonomy). Palliative care could not meet the needs of all patients and did not address concerns of loss of autonomy and loss of control of bodily functions.

26. They submitted that in comparison with other countries in Europe the regime in England and Wales, which prohibited assisted dying in absolute terms, was the most restrictive and inflexible in Europe. Only Ireland compared. Other countries (for example Belgium, Switzerland, Germany, France, Finland, Sweden and the Netherlands, where assistance must be sought from a medical practitioner) had abolished the specific offence of assisting suicide. In other countries, the penalties for such offences had been downgraded — in no country, save Spain, did the maximum penalty exceed five years' imprisonment — and criminal proceedings were rarely brought.

27. As regarded public-policy issues, they submitted that whatever the legal position, voluntary euthanasia and assisted dying took place. It was well known in England and Wales that patients asked for assistance to die and that members of the medical profession and relatives provided that assistance, notwithstanding that it might be against the criminal law and in the absence of any regulation. As recognised by the Netherlands government, therefore, the criminal law did not prevent voluntary euthanasia or assisted dying. The situation in the Netherlands indicated that in the absence of regulation slightly less than 1% of deaths were due to doctors having ended the life of a patient without the latter explicitly requesting this (non-voluntary euthanasia). Similar studies indicated a figure of 3.1% in Belgium and 3.5% in Australia. It might therefore be the case that less attention was given to the requirements of a careful end-of-life practice in a society with a restrictive legal approach than in one with an open approach that tolerated and regulated euthanasia. The data did not support the assertion that, in institutionalising voluntary euthanasia/physician-assisted suicide, society put the vulnerable at risk. At least with a regulated system, there was the possibility of far greater consultation and a reporting mechanism to prevent abuse, along with other safeguards, such as waiting periods.

B. Catholic Bishops' Conference of England and Wales

28. This organisation put forward principles and arguments which it stated were consonant with those expressed by other Catholic bishops' conferences in other member States.

29. They emphasised that it was a fundamental tenet of the Catholic faith that human life was a gift from God received in trust. Actions with the purpose of killing oneself or another, even with consent, reflected a damaging misunderstanding of the human worth. Suicide and euthanasia were therefore outside the range of morally acceptable options in dealing with human suffering and dying. These fundamental truths were also recognised by other faiths and by modern pluralist and secular societies, as shown by Article 1 of the Universal Declaration of Human Rights (December 1948) and the provisions of the European Convention on Human Rights, in particular in Articles 2 and 3 thereof.

30. They pointed out that those who attempted suicide often suffered from depression or other psychiatric illness. The 1994 report of the New York State Task Force on Life and Law concluded on that basis that the legalising of any form of assisted suicide or any form of euthanasia would be a mistake of historic proportions, with catastrophic consequences for the vulnerable and an intolerable corruption of the medical profession. Other research indicated that many people who requested physician-assisted suicide withdrew that request if their depression and pain were treated. In their experience, palliative care could in virtually every case succeed in substantially relieving a patient of physical and psychosomatic suffering.

31. The House of Lords Select Committee on Medical Ethics (1993 — 94) had solid reasons for concluding, after consideration of the evidence (on a scale vastly exceeding that available in these proceedings), that any legal permission for assistance in suicide would result in massive erosion of the rights of the vulnerable, flowing from the pressure of legal principle and consistency and the psychological and financial conditions of medical practice and health-care provision in general. There was compelling evidence to suggest that once a limited form of euthanasia was permitted under the law it was virtually impossible to confine its practice within the necessary limits to protect the vulnerable (see, for example, the Netherlands government's study of deaths in 1990, recording cases of euthanasia without the patients' explicit request).

THE LAW

I. Admissibility of the application

32. The applicant, who is suffering from an incurable, degenerative disease, argued that fundamental rights under the Convention had been violated in her case by the refusal of the Director of Public Prosecutions to give an undertaking not to prosecute her husband if he were to assist her to end her life and by the state of English law which rendered assisted suicide in her case a criminal offence. The Government submitted that the application should be dismissed as manifestly ill-founded on the grounds either that the applicant's complaints did not engage any of the rights relied on by her or that any interferences with those rights were justified in terms of the exceptions allowed by the Convention's provisions.

33. The Court considers that the application as a whole raises questions of law which are sufficiently serious that their determination should depend on an examination of the merits. No other ground for declaring it inadmissible has been established. The application must therefore be declared admissible. Pursuant to Article 29 § 3 of the Convention, the Court will now consider the merits of the applicant's complaints.

II. Alleged violation of Article 2 of the Convention

34. The relevant parts of Article 2 of the Convention provide:

«1. Everyone's right to life shall be protected by law. No one shall be deprived of his life intentionally save in the execution of a sentence of a court following his conviction of a crime for which this penalty is provided by law.»

2. Deprivation of life shall not be regarded as inflicted in contravention of this Article when it results from the use of force which is no more than absolutely necessary:

(a) in defence of any person from unlawful violence;

(b) in order to effect a lawful arrest or to prevent the escape of a person lawfully detained;

(c) in action lawfully taken for the purpose of quelling a riot or insurrection.»

A. Submissions of the parties

1. The applicant

35. The applicant submitted that permitting her to be assisted in committing suicide would not be in conflict with Article 2 of the Convention, otherwise those countries in which assisted suicide was not unlawful would be in breach of this provision. Furthermore, Article 2 protected not only the right to life but also the right to choose whether or not to go on living. It protected the right to life and not life itself, while the sentence concerning deprivation of life was directed towards protecting individuals from third parties, namely the State and public authorities, not from themselves. Article 2 therefore acknowledged that it was for the individual to choose whether or not to go on living and protected her right to die to avoid inevitable suffering and indignity as the corollary of the right to life. In so far as the Keenan case referred to by the Government indicated that an obligation could arise for prison authorities to protect a prisoner who tried to take his own life, the obligation only arose because he was a prisoner and lacked, due to his mental illness, the capacity to take a rational decision to end his life (see Keenan v. the United Kingdom, No. 27229/95, ECHR 2001-III).

2. The Government

36. The Government submitted that the applicant's reliance on Article 2 was misconceived, being unsupported by direct authority and being inconsistent with existing authority and with the language of the provision. Article 2, guaranteeing one of the most fundamental rights, imposed primarily a negative obligation. Although it had in some cases been found to impose positive obligations, this concerned steps appropriate to safeguard life. In previous cases the State's responsibility under Article 2 to protect a prisoner had not been affected by the fact that he committed suicide (see Keenan, cited above) and it had also been recognised that the State was entitled to force-feed a prisoner on hunger strike (see X v. Germany, No. 10565/83, Commission decision of 9 May 1984, unreported). The wording of Article 2 expressly provided that no one should be deprived of their life intentionally, save in strictly limited circumstances which did not apply in the present case. The right to die was not the corollary, but the antithesis of the right to life.

B. The Court's assessment

37. The Court's case-law accords pre-eminence to Article 2 as one of the most fundamental provisions of the Convention (see McCann and Others v. the United Kingdom, judgment of 27 September 1995, Series A No. 324, pp. 45 — 46, §§ 146 — 47). It safeguards the right to life, without which enjoyment of any of the other rights and freedoms in the Convention is rendered nugatory. It sets out the limited circumstances when deprivation of life may be justified and the Court has applied a strict scrutiny when those exceptions have been relied on by the respondent States (ibid., p. 46, §§ 149 — 50).

38. The text of Article 2 expressly regulates the deliberate or intended use of lethal force by State agents. However, it has been interpreted as covering not only intentional killing but also the situations where it is permitted to «use force» which may result, as an unintended outcome, in the deprivation of life (ibid., p. 46, § 148). Furthermore, the Court has held that the first sentence of Article 2 § 1 enjoins the State not only to refrain from the intentional and unlawful taking of life, but also to take appropriate steps to safeguard the lives of those within its jurisdiction (see L.C.B. v. the United Kingdom, judgment of 9 June 1998, Reports of Judgments and Decisions 1998-III, p. 1403, § 36). This obligation extends beyond a primary duty to secure the right to life by putting in place effective criminal-law provisions to deter the commission of offences against the person backed up by law-enforcement machinery for the prevention, suppression and sanctioning of breaches of such provisions; it may also imply in certain well-defined circumstances a positive obligation on the authorities to take preventive operational measures to protect an individual whose life is at risk from the criminal acts of another individual (see Osman v. the United Kingdom, judgment of 28 October 1998, Reports 1998-VIII, p. 3159, § 115, and {Kilic} v. Turkey, No. 22492/93, §§ 62 and 76, ECHR 2000-III). More recently, in Keenan, Article 2 was found to apply to the situation of a mentally ill prisoner who disclosed signs of being a suicide risk (see Keenan, cited above, § 91).

39. The consistent emphasis in all the cases before the Court has been the obligation of the State to protect life. The Court is not persuaded that «the right to life» guaranteed in Article 2 can be interpreted as involving a negative aspect. While, for example in the context of Article 11 of the Convention, the freedom of association has been found to involve not only a right to join an association but a corresponding right not to be forced to join an association, the Court observes that the notion of a freedom implies some measure of choice as to its exercise (see Young, James and Webster v. the United Kingdom, judgment of 13 August 1981, Series A No. 44, pp. 21 — 22, § 52, and {Sigurdur A. Sigurjonsson} v. Iceland, judgment of 30 June 1993, Series A No. 264, pp. 15 — 16, § 35). Article 2 of the Convention is phrased in different terms. It is unconcerned with issues to do with the quality of living or what a person chooses to do with his or her life. To the extent that these aspects are recognised as so fundamental to the human condition that they require protection from State interference, they may be reflected in the rights guaranteed by other Articles of the Convention, or in other international human rights instruments. Article 2 cannot, without a distortion of language, be interpreted as conferring the diametrically opposite right, namely a right to die; nor can it create a right to self-determination in the sense of conferring on an individual the entitlement to choose death rather than life.

40. The Court accordingly finds that no right to die, whether at the hands of a third person or with the assistance of a public authority, can be derived from Article 2 of the Convention. It is confirmed in this view by the recent Recommendation 1418 (1999) of the Parliamentary Assembly of the Council of Europe (see paragraph 24 above).

41. The applicant has argued that a failure to acknowledge a right to die under the Convention would place those countries which do permit assisted suicide in breach of the Convention. It is not for the Court in this case to attempt to assess whether or not the state of law in any other country fails to protect the right to life. As it recognised in Keenan, the measures which may reasonably be taken to protect a prisoner from self-harm will be subject to the restraints imposed by other provisions of the Convention, such as Articles 5 and 8, as well as more general principles of personal autonomy (see Keenan, cited above, § 92). Similarly, the extent to which a State permits, or seeks to regulate, the possibility for the infliction of harm on individuals at liberty, by their own or another's hand, may raise conflicting considerations of personal freedom and the public interest that can only be resolved on examination of the concrete circumstances of the case (see, mutatis mutandis, Laskey, Jaggard and Brown v. the United Kingdom, judgment of 19 February 1997, Reports 1997-I). However, even if circumstances prevailing in a particular country which permitted assisted suicide were found not to infringe Article 2 of the Convention, that would not assist the applicant in this case, where the very different proposition — that the United Kingdom would be in breach of its obligations under Article 2 if it did not allow assisted suicide — has not been established.

42. The Court finds that there has been no violation of Article 2 of the Convention.

III. Alleged violation of Article 3 of the Convention

43. Article 3 of the Convention provides:

«No one shall be subjected to torture or to inhuman or degrading treatment or punishment.»

A. Submissions of the parties

1. The applicant

44. Before the Court, the applicant focused her complaints principally on Article 3 of the Convention. She submitted that the suffering which she faced qualified as degrading treatment under Article 3 of the Convention. She suffered from a terrible, irreversible disease in its final stages and she would die in an exceedingly distressing and undignified manner as the muscles which controlled her breathing and swallowing weakened to the extent that she would develop respiratory failure and pneumonia. While the Government were not directly responsible for that treatment, it was established under the Court's case-law that under Article 3 the State owed to its citizens not only a negative obligation to refrain from inflicting such treatment but also a positive obligation to protect people from it. In this case, this obligation was to take steps to protect her from the suffering which she would otherwise have to endure.

45. The applicant argued that there was no room under Article 3 of the Convention for striking a balance between her right to be protected from degrading treatment and any competing interest of the community, as the right was an absolute one. In any event, the balance struck was disproportionate as English law imposed a blanket ban on assisting suicide regardless of the individual circumstances of the case. As a result of this blanket ban, the applicant had been denied the right to be assisted by her husband in avoiding the suffering awaiting her without any consideration having been given to the unique facts of her case, in particular that her intellect and capacity to make decisions were unimpaired by the disease, that she was neither vulnerable nor in need of protection, that her imminent death could not be avoided, that if the disease ran its course she would endure terrible suffering and indignity and that no one else was affected by her wish for her husband to assist her save for him and their family who were wholly supportive of her decision. Without such consideration of the facts of the case, the rights of the individual could not be protected.

46. The applicant also disputed that there was any scope for allowing any margin of appreciation under Article 3 of the Convention, although if there was, the Government could not be entitled to rely on such a margin in defence of a statutory scheme operated in such a way as to involve no consideration of her concrete circumstances. The applicant rejected as offensive the assertion of the Government that all those who were terminally ill or disabled and contemplating suicide were by definition vulnerable and that a blanket ban was necessary so as to protect them. Any concern as to protecting those who were vulnerable could be met by providing a scheme whereby assisted suicide was lawful provided that the individual in question could demonstrate that she had the capacity to come to such a decision and was not in need of protection.

2. The Government

47. The Government submitted that Article 3 was not engaged in this case. The primary obligation imposed by this provision was negative: the State must not inflict torture or inhuman or degrading treatment or punishment. The applicant's case was based rather on alleged positive obligations. The Court's case-law indicated that where positive obligations arose they were not absolute but must be interpreted in such a way as not to impose an impossible or disproportionate burden on the authorities. Positive obligations had hitherto been found to arise in three situations: where the State was under a duty to protect the health of a person deprived of liberty, where the State was required to take steps to ensure that persons within its jurisdiction were not subjected to torture or other prohibited treatment at the hands of private individuals and where the State proposed to take action in relation to an individual which would result in the infliction by another of inhuman or degrading treatment on him. None of these circumstances were relevant in the applicant's case, as she was not being mistreated by anyone, she was not complaining about the absence of medical treatment and no State action was being taken against her.

48. Even if Article 3 were engaged, it did not confer a legally enforceable right to die. In assessing the scope of any positive obligation, it was appropriate to have regard to the margin of appreciation properly afforded to the State in maintaining section 2 of the Suicide Act 1961. The Government submitted that the prohibition on assisted suicide struck a fair balance between the rights of the individual and the interests of the community, in particular as it properly respected the sanctity of life and pursued a legitimate objective, namely protecting the vulnerable; the matter had been carefully considered over the years by the Criminal Law Revision Committee and the House of Lords Select Committee on Medical Ethics; there were powerful arguments, and some evidence, to suggest that legalising voluntary euthanasia led inevitably to the practice of involuntary euthanasia; and the State had an interest in protecting the lives of the vulnerable, in which context they argued that anyone contemplating suicide would necessarily be psychologically and emotionally vulnerable, even if they were physically fit while those with disabilities might be in a more precarious position as being unable effectively to communicate their views. Furthermore, there was a general consensus in Council of Europe countries, where assisted suicide and consensual killing were unlawful in all countries except in the Netherlands. This consensus was also reflected in other jurisdictions outside Europe.

B. The Court's assessment

49. Article 3 of the Convention, together with Article 2, must be regarded as one of the most fundamental provisions of the Convention and as enshrining core values of the democratic societies making up the Council of Europe (see Soering v. the United Kingdom, judgment of 7 July 1989, Series A No. 161, p. 34, § 88). In contrast to the other provisions in the Convention, it is cast in absolute terms, without exception or proviso, or the possibility of derogation under Article 15 of the Convention.

50. An examination of the Court's case-law indicates that Article 3 has been most commonly applied in contexts in which the risk to the individual of being subjected to any of the proscribed forms of treatment emanated from intentionally inflicted acts of State agents or public authorities (see, amongst other authorities, Ireland v. the United Kingdom, judgment of 18 January 1978, Series A No. 25). It may be described in general terms as imposing a primarily negative obligation on States to refrain from inflicting serious harm on persons within their jurisdiction. However, in light of the fundamental importance of Article 3, the Court has reserved to itself sufficient flexibility to address the application of that Article in other situations that might arise (see D. v. the United Kingdom, judgment of 2 May 1997, Reports 1997-III, p. 792, § 49).

51. In particular, the Court has held that the obligation on the High Contracting Parties under Article 1 of the Convention to secure to everyone within their jurisdiction the rights and freedoms defined in the Convention, taken in conjunction with Article 3, requires States to take measures designed to ensure that individuals within their jurisdiction are not subjected to torture or inhuman and degrading treatment or punishment, including such treatment administered by private individuals (see A. v. the United Kingdom, judgment of 23 September 1998, Reports 1998-VI, p. 2699, § 22). A positive obligation on the State to provide protection against inhuman or degrading treatment has been found to arise in a number of cases: see, for example, A. v. the United Kingdom (cited above) where the child applicant had been caned by his stepfather, and Z and Others v. the United Kingdom ([GC], No. 29392/95, ECHR 2001-V), where four child applicants were severely abused and neglected by their parents. Article 3 also imposes requirements on State authorities to protect the health of persons deprived of liberty (see Keenan, cited above, concerning the lack of effective medical care of a mentally ill prisoner who committed suicide, and also {Kudla} v. Poland [GC], No. 30210/96, § 94, ECHR 2000-XI).

52. As regards the types of «treatment» which fall within the scope of Article 3 of the Convention, the Court's case-law refers to «ill-treatment» that attains a minimum level of severity and involves actual bodily injury or intense physical or mental suffering (see Ireland v. the United Kingdom, cited above, p. 66, § 167; V. v. the United Kingdom [GC], No. 24888/94, § 71, ECHR 1999-IX). Where treatment humiliates or debases an individual, showing a lack of respect for, or diminishing, his or her human dignity, or arouses feelings of fear, anguish or inferiority capable of breaking an individual's moral and physical resistance, it may be characterised as degrading and also fall within the prohibition of Article 3 (see amongst recent authorities, Price v. the United Kingdom, No. 33394/96, §§ 24 — 30, ECHR 2001-VII, and {Valasinas} v. Lithuania, No. 44558/98, § 117, ECHR 2001-VIII). The suffering which flows from naturally occurring illness, physical or mental, may be covered by Article 3, where it is, or risks being, exacerbated by treatment, whether flowing from conditions of detention, expulsion or other measures, for which the authorities can be held responsible (see D. v. the United Kingdom and Keenan, both cited above, and Bensaid v. the United Kingdom, No. 44599/98, ECHR 2000-I).

53. In the present case, it is beyond dispute that the respondent State has not, itself, inflicted any ill-treatment on the applicant. Nor is there any complaint that the applicant is not receiving adequate care from the State medical authorities. The situation of the applicant is therefore not comparable with that in D. v. the United Kingdom, in which an AIDS sufferer was threatened with removal from the United Kingdom to the island of St Kitts where no effective medical or palliative treatment for his illness was available and he would have been exposed to the risk of dying under the most distressing circumstances. The responsibility of the State would have been engaged by its act («treatment») of removing him in those circumstances. There is no comparable act or «treatment» on the part of the United Kingdom in the present case.

54. The applicant has claimed rather that the refusal of the DPP to give an undertaking not to prosecute her husband if he assisted her to commit suicide and the criminal-law prohibition on assisted suicide disclose inhuman and degrading treatment for which the State is responsible as it will thereby be failing to protect her from the suffering which awaits her as her illness reaches its ultimate stages. This claim, however, places a new and extended construction on the concept of treatment, which, as found by the House of Lords, goes beyond the ordinary meaning of the word. While the Court must take a dynamic and flexible approach to the interpretation of the Convention, which is a living instrument, any interpretation must also accord with the fundamental objectives of the Convention and its coherence as a system of human rights protection. Article 3 must be construed in harmony with Article 2, which hitherto has been associated with it as reflecting basic values respected by democratic societies. As found above, Article 2 of the Convention is first and foremost a prohibition on the use of lethal force or other conduct which might lead to the death of a human being and does not confer any right on an individual to require a State to permit or facilitate his or her death.

55. The Court cannot but be sympathetic to the applicant's apprehension that without the possibility of ending her life she faces the prospect of a distressing death. It is true that she is unable to commit suicide herself due to physical incapacity and that the state of law is such that her husband faces the risk of prosecution if he renders her assistance. Nonetheless, the positive obligation on the part of the State which is relied on in the present case would not involve the removal or mitigation of harm by, for instance, preventing any ill-treatment by public bodies or private individuals or providing improved conditions or care. It would require that the State sanction actions intended to terminate life, an obligation that cannot be derived from Article 3 of the Convention.

56. The Court therefore concludes that no positive obligation arises under Article 3 of the Convention to require the respondent State either to give an undertaking not to prosecute the applicant's husband if he assisted her to commit suicide or to provide a lawful opportunity for any other form of assisted suicide. There has, accordingly, been no violation of this provision.

IV. Alleged violation of Article 8 of the Convention

57. Article 8 of the Convention provides as relevant:

«1. Everyone has the right to respect for his private and family life...»

2. There shall be no interference by a public authority with the exercise of this right except such as is in accordance with the law and is necessary in a democratic society in the interests of national security, public safety or the economic well-being of the country, for the prevention of disorder or crime, for the protection of health or morals, or for the protection of the rights and freedoms of others.»

A. Submissions of the parties

1. The applicant

58. The applicant argued that, while the right to self-determination ran like a thread through the Convention as a whole, it was Article 8 in which that right was most explicitly recognised and guaranteed. It was clear that the right to self-determination encompassed the right to make decisions about one's body and what happened to it. She submitted that this included the right to choose when and how to die and that nothing could be more intimately connected to the manner in which a person conducted her life than the manner and timing of her death. It followed that the DPP's refusal to give an undertaking and the State's blanket ban on assisted suicide interfered with her rights under Article 8 § 1.

59. The applicant argued that there must be particularly serious reasons for interfering with such an intimate part of her private life. However, the Government had failed to show that the interference was justified as no consideration had been given to her individual circumstances. She referred here to the arguments also raised in the context of Article 3 of the Convention (see paragraphs 45 — 46 above).

2. The Government

60. The Government argued that the rights under Article 8 were not engaged as the right to private life did not include a right to die. It covered the manner in which a person conducted her life, not the manner in which she departed from it. Otherwise, the alleged right would extinguish the very benefit on which it was based. Even if they were wrong on this, any interference with rights under Article 8 would be fully justified. The State was entitled, within its margin of appreciation, to determine the extent to which individuals could consent to the infliction of injuries on themselves and so was even more clearly entitled to determine whether a person could consent to being killed.

B. The Court's assessment

1. Applicability of Article 8 § 1 of the Convention

61. As the Court has had previous occasion to remark, the concept of «private life» is a broad term not susceptible to exhaustive definition. It covers the physical and psychological integrity of a person (see X and Y v. the Netherlands, judgment of 26 March 1985, Series A No. 91, p. 11, § 22). It can sometimes embrace aspects of an individual's physical and social identity (see {Mikulic} v. Croatia, No. 53176/99, § 53, ECHR 2002-I). Elements such as, for example, gender identification, name and sexual orientation and sexual life fall within the personal sphere protected by Article 8 (see, for example, B. v. France, judgment of 25 March 1992, Series A No. 232-C, pp. 53 — 54, § 63; Burghartz v. Switzerland, judgment of 22 February 1994, Series A No. 280-B, p. 28, § 24; Dudgeon v. the United Kingdom, judgment of 22 October 1981, Series A No. 45, pp. 18 — 19, § 41; and Laskey, Jaggard and Brown, cited above, p. 131, § 36). Article 8 also protects a right to personal development, and the right to establish and develop relationships with other human beings and the outside world (see, for example, Burghartz, cited above, opinion of the Commission, p. 37, § 47, and Friedl v. Austria, judgment of 31 January 1995, Series A No. 305-B, opinion of the Commission, p. 20, § 45). Although no previous case has established as such any right to self-determination as being contained in Article 8 of the Convention, the Court considers that the notion of personal autonomy is an important principle underlying the interpretation of its guarantees.

62. The Government have argued that the right to private life cannot encapsulate a right to die with assistance, such being a negation of the protection that the Convention was intended to provide. The Court would observe that the ability to conduct one's life in a manner of one's own choosing may also include the opportunity to pursue activities perceived to be of a physically or morally harmful or dangerous nature for the individual concerned. The extent to which a State can use compulsory powers or the criminal law to protect people from the consequences of their chosen lifestyle has long been a topic of moral and jurisprudential discussion, the fact that the interference is often viewed as trespassing on the private and personal sphere adding to the vigour of the debate. However, even where the conduct poses a danger to health or, arguably, where it is of a life-threatening nature, the case-law of the Convention institutions has regarded the State's imposition of compulsory or criminal measures as impinging on the private life of the applicant within the meaning of Article 8 § 1 and requiring justification in terms of the second paragraph (see, for example, concerning involvement in consensual sado-masochistic activities which amounted to assault and wounding, Laskey, Jaggard and Brown, cited above, and concerning refusal of medical treatment, Acmanne and Others v. Belgium, No. 10435/83, Commission decision of 10 December 1984, Decisions and Reports (DR) 40, p. 251).

63. While it might be pointed out that death was not the intended consequence of the applicants' conduct in the above situations, the Court does not consider that this can be a decisive factor. In the sphere of medical treatment, the refusal to accept a particular treatment might, inevitably, lead to a fatal outcome, yet the imposition of medical treatment, without the consent of a mentally competent adult patient, would interfere with a person's physical integrity in a manner capable of engaging the rights protected under Article 8 § 1 of the Convention. As recognised in domestic case-law, a person may claim to exercise a choice to die by declining to consent to treatment which might have the effect of prolonging his life (see paragraphs 17 — 18 above).

64. In the present case, although medical treatment is not an issue, the applicant is suffering from the devastating effects of a degenerative disease which will cause her condition to deteriorate further and increase her physical and mental suffering. She wishes to mitigate that suffering by exercising a choice to end her life with the assistance of her husband. As stated by Lord Hope, the way she chooses to pass the closing moments of her life is part of the act of living, and she has a right to ask that this too must be respected (see paragraph 15 above).

65. The very essence of the Convention is respect for human dignity and human freedom. Without in any way negating the principle of sanctity of life protected under the Convention, the Court considers that it is under Article 8 that notions of the quality of life take on significance. In an era of growing medical sophistication combined with longer life expectancies, many people are concerned that they should not be forced to linger on in old age or in states of advanced physical or mental decrepitude which conflict with strongly held ideas of self and personal identity.

66. In Rodriguez v. the Attorney General of Canada ([1994] 2 Law Reports of Canada 136), which concerned a not dissimilar situation to the present, the majority opinion of the Supreme Court considered that the prohibition on the appellant in that case receiving assistance in suicide contributed to her distress and prevented her from managing her death. This deprived her of autonomy and required justification under principles of fundamental justice. Although the Canadian court was considering a provision of the Canadian Charter framed in different terms from those of Article 8 of the Convention, comparable concerns arose regarding the principle of personal autonomy in the sense of the right to make choices about one's own body.

67. The applicant in this case is prevented by law from exercising her choice to avoid what she considers will be an undignified and distressing end to her life. The Court is not prepared to exclude that this constitutes an interference with her right to respect for private life as guaranteed under Article 8 § 1 of the Convention. It considers below whether this interference conforms with the requirements of the second paragraph of Article 8.

2. Compliance with Article 8 § 2 of the Convention

68. An interference with the exercise of an Article 8 right will not be compatible with Article 8 § 2 unless it is «in accordance with the law», has an aim or aims that is or are legitimate under that paragraph and is «necessary in a democratic society» for the aforesaid aim or aims (see Dudgeon, cited above, p. 19, § 43).

69. The only issue arising from the arguments of the parties is the necessity of any interference, it being common ground that the restriction on assisted suicide in this case was imposed by law and in pursuit of the legitimate aim of safeguarding life and thereby protecting the rights of others.

70. According to the Court's established case-law, the notion of necessity implies that the interference corresponds to a pressing social need and, in particular, that it is proportionate to the legitimate aim pursued; in determining whether an interference is «necessary in a democratic society», the Court will take into account that a margin of appreciation is left to the national authorities, whose decision remains subject to review by the Court for conformity with the requirements of the Convention. The margin of appreciation to be accorded to the competent national authorities will vary in accordance with the nature of the issues and the importance of the interests at stake.

71. The Court recalls that the margin of appreciation has been found to be narrow as regards interferences in the intimate area of an individual's sexual life (see Dudgeon, cited above, p. 21, § 52, and A.D.T. v. the United Kingdom, No. 35765/97, § 37, ECHR 2000-IX). Although the applicant has argued that there must therefore be particularly compelling reasons for the interference in her case, the Court does not find that the matter under consideration in this case can be regarded as of the same nature, or as attracting the same reasoning.

72. The parties' arguments have focused on the proportionality of the interference as disclosed in the applicant's case. The applicant attacked in particular the blanket nature of the ban on assisted suicide as failing to take into account her situation as a mentally competent adult who knows her own mind, who is free from pressure and who has made a fully informed and voluntary decision, and therefore cannot be regarded as vulnerable and requiring protection. This inflexibility means, in her submission, that she will be compelled to endure the consequences of her incurable and distressing illness, at a very high personal cost.

73. The Court would note that although the Government argued that the applicant, as a person who is both contemplating suicide and severely disabled, must be regarded as vulnerable, this assertion is not supported by the evidence before the domestic courts or by the judgments of the House of Lords which, while emphasising that the law in the United Kingdom was there to protect the vulnerable, did not find that the applicant was in that category.

74. Nonetheless, the Court finds, in agreement with the House of Lords and the majority of the Canadian Supreme Court in Rodriguez, that States are entitled to regulate through the operation of the general criminal law activities which are detrimental to the life and safety of other individuals (see also Laskey, Jaggard and Brown, cited above, pp. 132 — 33, § 43). The more serious the harm involved the more heavily will weigh in the balance considerations of public health and safety against the countervailing principle of personal autonomy. The law in issue in this case, section 2 of the 1961 Act, was designed to safeguard life by protecting the weak and vulnerable and especially those who are not in a condition to take informed decisions against acts intended to end life or to assist in ending life. Doubtless the condition of terminally ill individuals will vary. But many will be vulnerable and it is the vulnerability of the class which provides the rationale for the law in question. It is primarily for States to assess the risk and the likely incidence of abuse if the general prohibition on assisted suicides were relaxed or if exceptions were to be created. Clear risks of abuse do exist, notwithstanding arguments as to the possibility of safeguards and protective procedures.

75. The applicant's counsel attempted to persuade the Court that a finding of a violation in this case would not create a general precedent or any risk to others. It is true that it is not this Court's role under Article 34 of the Convention to issue opinions in the abstract but to apply the Convention to the concrete facts of the individual case. However, judgments issued in individual cases establish precedents albeit to a greater or lesser extent and a decision in this case could not, either in theory or practice, be framed in such a way as to prevent application in later cases.

76. The Court does not consider therefore that the blanket nature of the ban on assisted suicide is disproportionate. The Government have stated that flexibility is provided for in individual cases by the fact that consent is needed from the DPP to bring a prosecution and by the fact that a maximum sentence is provided, allowing lesser penalties to be imposed as appropriate. The Select Committee report indicated that between 1981 and 1992 in twenty-two cases in which «mercy killing» was an issue, there was only one conviction for murder, with a sentence of life imprisonment, while lesser offences were substituted in the others and most resulted in probation or suspended sentences (paragraph 128 of the report cited at paragraph 21 above). It does not appear to be arbitrary to the Court for the law to reflect the importance of the right to life, by prohibiting assisted suicide while providing for a system of enforcement and adjudication which allows due regard to be given in each particular case to the public interest in bringing a prosecution, as well as to the fair and proper requirements of retribution and deterrence.

77. Nor in the circumstances is there anything disproportionate in the refusal of the DPP to give an advance undertaking that no prosecution would be brought against the applicant's husband. Strong arguments based on the rule of law could be raised against any claim by the executive to exempt individuals or classes of individuals from the operation of the law. In any event, the seriousness of the act for which immunity was claimed was such that the decision of the DPP to refuse the undertaking sought in the present case cannot be said to be arbitrary or unreasonable.

78. The Court concludes that the interference in this case may be justified as «necessary in a democratic society» for the protection of the rights of others and, accordingly, that there has been no violation of Article 8 of the Convention.

V. Alleged violation of Article 9 of the Convention

79. Article 9 of the Convention provides:

«1. Everyone has the right to freedom of thought, conscience and religion; this right includes freedom to change his religion or belief and freedom, either alone or in community with others and in public or private, to manifest his religion or belief, in worship, teaching, practice and observance.»

2. Freedom to manifest one's religion or beliefs shall be subject only to such limitations as are prescribed by law and are necessary in a democratic society in the interests of public safety, for the protection of public order, health or morals, or for the protection of the rights and freedoms of others.»

A. Submissions of the parties

1. The applicant

80. The applicant submitted that Article 9 protected the right to freedom of thought, which has hitherto included beliefs such as veganism and pacifism. In seeking the assistance of her husband to commit suicide, the applicant believed in and supported the notion of assisted suicide for herself. In refusing to give the undertaking not to prosecute her husband, the DPP had interfered with this right as had the United Kingdom in imposing a blanket ban which allowed no consideration of the applicant's individual circumstances. For the same reasons as applied under Article 8 of the Convention, that interference had not been justified under Article 9 § 2.

2. The Government

81. The Government disputed that any issue arose within the scope of this provision. Article 9 protected freedom of thought, conscience and religion and the manifestation of those beliefs and did not confer any general right on individuals to engage in any activities of their choosing in pursuance of whatever beliefs they may hold. Alternatively, even if there was any restriction in terms of Article 9 § 1 of the Convention, such was justifiable under the second paragraph for the same reasons as set out in relation to Articles 3 and 8 of the Convention.

B. The Court's assessment

82. The Court does not doubt the firmness of the applicant's views concerning assisted suicide but would observe that not all opinions or convictions constitute beliefs in the sense protected by Article 9 § 1 of the Convention. Her claims do not involve a form of manifestation of a religion or belief, through worship, teaching, practice or observance as described in the second sentence of the first paragraph. As found by the Commission, the term «practice» as employed in Article 9 § 1 does not cover each act which is motivated or influenced by a religion or belief (see Arrowsmith v. the United Kingdom, No. 7050/77, Commission's report of 12 October 1978, DR 19, p. 19, § 71). To the extent that the applicant's views reflect her commitment to the principle of personal autonomy, her claim is a restatement of the complaint raised under Article 8 of the Convention.

83. The Court concludes that there has been no violation of Article 9 of the Convention.

VI. Alleged violation of Article 14 of the Convention

84. Article 14 of the Convention provides:

«The enjoyment of the rights and freedoms set forth in [the] Convention shall be secured without discrimination on any ground such as sex, race, colour, language, religion, political or other opinion, national or social origin, association with a national minority, property, birth or other status.»

A. Submissions of the parties

1. The applicant

85. The applicant submitted that she suffered from discrimination as a result of being treated in the same way as those whose situations were significantly different. Although the blanket ban on assisted suicide applied equally to all individuals, the effect of its application to her when she was so disabled that she could not end her life without assistance was discriminatory. She was prevented from exercising a right enjoyed by others who could end their lives without assistance because they were not prevented by any disability from doing so. She was therefore treated substantively differently and less favourably than those others. As the only justification offered by the Government for the blanket ban was the need to protect the vulnerable and as the applicant was not vulnerable or in need of protection, there was no reasonable or objective justification for this difference in treatment.

2. The Government

86. The Government argued that Article 14 of the Convention did not come into play as the applicant's complaints did not engage any of the substantive rights she relied on. Alternatively, there was no discrimination as the applicant could not be regarded as being in a relevantly similar situation to those who were able to take their own lives without assistance. Even assuming Article 14 was in issue, section 2(1) of the Suicide Act 1961 was not discriminatory as domestic law conferred no right to commit suicide and the policy of the law was firmly against suicide. The policy of the criminal law was to give weight to personal circumstances either at the stage of considering whether or not to prosecute or in the event of conviction, when penalty was to be considered. Furthermore, there was clear reasonable and objective justification for any alleged difference in treatment, reference being made to the arguments advanced under Articles 3 and 8 of the Convention.

B. The Court's assessment

86. The Court has found above that the applicant's rights under Article 8 of the Convention were engaged (see paragraphs 61 — 67). It must therefore consider the applicant's complaints that she has been discriminated against in the enjoyment of the rights guaranteed under that provision in that domestic law permits able-bodied persons to commit suicide yet prevents an incapacitated person from receiving assistance in committing suicide.

87. For the purposes of Article 14 a difference in treatment between persons in analogous or relevantly similar positions is discriminatory if it has no objective and reasonable justification, that is if it does not pursue a legitimate aim or if there is not a reasonable relationship of proportionality between the means employed and the aim sought to be realised. Moreover, the Contracting States enjoy a margin of appreciation in assessing whether and to what extent differences in otherwise similar situations justify a different treatment (see Camp and Bourimi v. the Netherlands, No. 28369/95, § 37, ECHR 2000-X). Discrimination may also arise where States without an objective and reasonable justification fail to treat differently persons whose situations are significantly different (see Thlimmenos v. Greece [GC], No. 34369/97, § 44, ECHR 2000-IV).

88. Even if the principle derived from Thlimmenos was applied to the applicant's situation however, there is, in the Court's view, objective and reasonable justification for not distinguishing in law between those who are and those who are not physically capable of committing suicide. Under Article 8 of the Convention, the Court has found that there are sound reasons for not introducing into the law exceptions to cater for those who are deemed not to be vulnerable (see paragraph 74 above). Similar cogent reasons exist under Article 14 for not seeking to distinguish between those who are able and those who are unable to commit suicide unaided. The borderline between the two categories will often be a very fine one and to seek to build into the law an exemption for those judged to be incapable of committing suicide would seriously undermine the protection of life which the 1961 Act was intended to safeguard and greatly increase the risk of abuse.

89. Consequently, there has been no violation of Article 14 of the Convention in the present case.

FOR THESE REASONS, THE COURT UNANIMOUSLY

1. Declares the application admissible;

2. Holds that there has been no violation of Article 2 of the Convention;

3. Holds that there has been no violation of Article 3 of the Convention;

4. Holds that there has been no violation of Article 8 of the Convention;

5. Holds that there has been no violation of Article 9 of the Convention;

6. Holds that there has been no violation of Article 14 of the Convention.

Done in English, and notified in writing on 29 April 2002, pursuant to Rule 77 §§ 2 and 3 of the Rules of Court.

---