Постановление ЕСПЧ от 07.11.2013

Европейский суд по правам человека · № 43165/10 от 07.11.2013Действующий акт

Актуально на 04.11.2026.

Как цитировать: Постановление ЕСПЧ от 07.11.2013. 43165/10. 07.11.2013. https://bukva.ai/docs/postanovlenie-4316510

«Дело „Эрмаков (Ermakov) против Российской Федерации“ (жалоба № 43165/10) [рус., англ.]»

Примечание

В данном документе упоминаются организации, признанные в соответствии с законодательством Российской Федерации экстремистскими или террористическими. Данные организации ликвидированы или их деятельность запрещена. Актуальную информацию — см. Перечень экстремистских, террористических организаций (см. справочную информацию).

[неофициальный перевод] <1>

ЕВРОПЕЙСКИЙ СУД ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА

ПЕРВАЯ СЕКЦИЯ

ДЕЛО «ЭРМАКОВ (ERMAKOV) ПРОТИВ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ» (Жалоба № 43165/10)

ПОСТАНОВЛЕНИЕ <2>

(Страсбург, 7 ноября 2013 года)

<1> Перевод с английского Г.А. Николаева.

<2> Настоящее Постановление вступило в силу 24 марта 2014 г. в соответствии с положениями пункта 2 статьи 44 Конвенции (примеч. редактора).

По делу «Эрмаков против Российской Федерации» Европейский Суд по правам человека (Первая Секция), заседая Палатой в составе:

Изабель Берро-Лефевр, Председателя Палаты,

Элизабет Штейнер,

Ханлара Гаджиева,

Линоса-Александра Сисилианоса,

Эрика Месе,

Ксении Туркович,

Дмитрия Дедова, судей,

а также при участии Серена Нильсена, Секретаря Секции Суда,

заседая за закрытыми дверями 15 октября 2013 г.,

вынес в указанный день следующее Постановление:

ПРОЦЕДУРА

1. Дело было инициировано жалобой № 43165/10, поданной против Российской Федерации в Европейский Суд по правам человека (далее — Европейский Суд) в соответствии со статьей 34 Конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее — Конвенция) гражданином Узбекистана Ахматжоном Эркабоевичем Эрмаковым (далее — заявитель) 2 августа 2010 г.

2. Интересы заявителя представляли Е.З. Рябинина, Н.В. Ермолаева, адвокат, практикующий в г. Москве, и Ю.А. Сидоров, адвокат, практикующий в г. Нижнем Новгороде. Власти Российской Федерации были представлены Уполномоченным Российской Федерации при Европейском Суде по правам человека Г.О. Матюшкиным.

3. Заявитель, в частности, утверждал, что его выдача Узбекистану будет являться нарушением статьи 3 Конвенции, он не располагал эффективным внутригосударственным средством правовой защиты для обжалования своей выдачи по этому основанию и что его содержание под стражей в связи с выдачей и последующий домашний арест являлись незаконными и нарушающими статью 5 Конвенции. Представители заявителя также утверждали, что заявитель был незаконно и принудительно перемещен в Узбекистан. Они ссылались на статьи 3 и 34 Конвенции в связи с последней жалобой.

4. 22 сентября 2010 г. председатель Первой Секции указал властям Российской Федерации, что заявитель не должен быть выдан Узбекистану в течение разбирательства дела Европейским Судом (правило 39 Регламента Суда). В тот же день Европейский Суд решил применить правило 41 Регламента Суда и рассмотреть жалобу в приоритетном порядке.

5. 4 июля 2011 г. Европейский Суд коммуницировал жалобу властям Российской Федерации.

6. 7 ноября и 4 декабря 2012 г. Председатель Палаты <3> предложила сторонам представить дополнительную информацию, а 11 января 2013 г. запросила дополнительные письменные объяснения по поводу предполагаемого похищения заявителя и его передачи Узбекистану. Сторонам также было предложено предоставить информацию о ходе служебной проверки и местонахождении заявителя после получения такой информации. В связи с этим стороны представили Европейскому Суду несколько дополнительных объяснений, содержавших информацию относительно последних событий по делу, и дали дополнительные объяснения по существу жалобы.

<3> С 1 ноября 2012 г. Председателем Секции стала судья Берро-Лефевр (примеч. переводчика).

ФАКТЫ

I. Обстоятельства дела

7. Заявитель родился в 1972 году. До 2 ноября 2012 г. он содержался под стражей в г. Нижнем Новгороде. В настоящее время он содержится под стражей в г. Андижане (Узбекистан).

A. Предварительная информация о заявителе и его прибытие в Российскую Федерацию

8. До 2009 года заявитель и его семья проживали в Жалокудукском <4> районе Андижанской области, расположенном в Ферганской долине Узбекистана. Он возил товары в близлежащие села в тележке, запряженной ослом. Заявитель исповедует мусульманство. В 1995 году он стал совершать намаз и посещать мечеть.

<4> Имеется в виду Джалалкудукский район. В дальнейшем это название передается Европейским Судом различными способами по своему усмотрению (примеч. переводчика).

9. В 2007 году истек срок действия старого паспорта заявителя (далее — старый паспорт), и для получения нового он заполнил «форму № 1», анкету, содержавшую персональные данные и номер старого паспорта. 29 марта 2007 г. ему был выдан новый паспорт (далее — новый паспорт). Оригинал формы № 1 был сдан в местный отдел внутренних дел Андижанской области (Узбекистан).

10. Как утверждает заявитель, в марте 2009 года он узнал о задержании соседа, с которым регулярно совершал намаз. Зная о распространенной практике применения пыток при содержании под стражей в Узбекистане, он решил покинуть страну из-за страха задержания по сфабрикованным обвинениям и пыток во время содержания под стражей.

11. 11 марта 2009 г. заявитель прибыл в Российскую Федерацию, прилетев в московский международный аэропорт Домодедово (далее — аэропорт Домодедово). 23 июля 2009 г. ему был выдано разрешение на временное проживание, действующее до августа 2012 года. До своего задержания он проживал в г. Дзержинске Нижегородской области. Его жена и несовершеннолетняя дочь проживают в Андижане.

B. Уголовное разбирательство против заявителя в Узбекистане

12. 26 августа 2009 г. следственный орган Управления внутренних дел Андижанской области возбудил уголовное разбирательство против группы лиц, по-видимому, включая заявителя, по подозрению в создании преступной группы с целью свержения конституционного строя Республики Узбекистан.

13. 16 сентября 2009 г. вышеупомянутый орган вынес два отдельных постановления о привлечении заявителя в качестве обвиняемого. В обоих постановлениях указывалось, что он заочно обвиняется в вовлечении несовершеннолетних в преступную деятельность (пункт «b» части 3 статьи 127 Уголовного кодекса Республики Узбекистан (далее — УК Узбекистана), терроризме (часть 1 статьи 155 УУК), возбуждении ненависти и вражды, порождающем дискриминацию в зависимости от расовой принадлежности или отношения к религии, и способом, опасным для жизни других лиц (часть 3 статьи 156), заговоре с целью свержения конституционного строя Республики Узбекистан (часть 4 статьи 159), незаконном пересечении государственной границы (пункт «b» части 3 статьи 223), неоднократной подделке официальных документов и использовании подложных документов (пункты «a» и «b» части 2 статьи 228), создании преступной группы (часть 1 статьи 242), изготовлении и распространении документов, содержащих идеи религиозного экстремизма, сепаратизма и фундаментализма, и угрозе национальной безопасности и общественному порядку (подпункт «a» части 3 статьи 244.1), создании, руководстве, участии в религиозных экстремистских, сепаратистских, фундаменталистских или иных запрещенных организациях (части 1 статьи 244-2) и контрабанде материалов, распространяющих экстремистские, сепаратистские и радикальные фундаменталистские идеи (статья 246 УК Узбекистана).

14. Первое постановление о привлечении в качестве обвиняемого, вынесенное только в отношении заявителя, вначале излагало политику Узбекистана в области борьбы с религиозным экстремизмом и, в частности, упоминало события 2005 года в Ферганской долине как вооруженную попытку захвата власти в стране членами экстремистского движения «Акромия» при поддержке международных террористических сил и «под влиянием определенных государств, действующих на основе двойных стандартов и преследующих свои геополитические цели». Далее в нем описывались действия, предположительно совершенные различными лицами, являющимися членами преступной группы, к которой принадлежал заявитель. В вину заявителю вменялись следующие действия:

«Эрмаков с целью изучения работ лидера преступной организации „Исламское движение Узбекистана“... избрав путь джихада, в январе 2000 года встречался с жителями Джалакудукского района Андижанской области [перечислены шесть имен] и другими... изучал идеи религиозного экстремистского движения и стал членом экстремистского движения <5> „Ваххаби“.»

<5> Вероятно, имеется в виду ваххабитское идейное течение в исламе, которое Европейский Суд здесь и далее (§ 203 настоящего Постановления) рассматривает как религиозную организацию (примеч. переводчика).

15. Во втором постановлении о привлечении в качестве обвиняемого следователь перечислил различные эпизоды с участием заявителя в качестве «члена преступного сообщества» или «на основе преступного сговора». В частности, он подозревался в участии в запрещенном ваххабитском религиозном движении, изучении материалов Исламского движения Узбекистана, распространении идей религиозного экстремизма, распространении и хранении видеоматериалов вышеупомянутых запрещенных религиозных движений и предоставлении финансовой помощи членам преступной группы.

16. 16 сентября 2009 г. Андижанский городской суд <6> санкционировал арест заявителя. В ту же дату постановлением следователя Управления внутренних дел Андижанской области он был объявлен в международный розыск. Представляется, что заявитель был внесен в список разыскиваемых Интерполом (в отсутствие дополнительной информации см. § 96 настоящего Постановления).

<6> Так в тексте. Правильнее Андижанский городской суд по уголовным делам (примеч. редактора).

C. Разбирательство о выдаче

17. 14 ноября 2009 г. милиция задержала заявителя в Нижегородской области Российской Федерации как лицо, объявленное в международный розыск. В ту же дату антитеррористический отдел уголовных расследований Министерства внутренних дел Узбекистана <7> подтвердил властям Российской Федерации объявление заявителя в международный розыск и свое намерение требовать его выдачи, приложив запрос о задержании заявителя и заключении его под стражу, первое постановление о привлечении в качестве обвиняемого, его паспортные данные и копию формы № 1.

<7> Так в тексте. По-видимому, имеется в виду Главное управление уголовного розыска и борьбы с терроризмом Министерства внутренних дел Республики Узбекистан (примеч. редактора).

18. 1 декабря 2009 г. заявитель обратился в письменной форме в прокуратуру Нижегородской области, указав, что он уехал из Узбекистана после задержания его соседа, опасаясь, что будет задержан, подвергнут пыткам и осужден по сфабрикованным обвинениям. Он утверждал, что выехал в Российскую Федерацию с целью заработка, отрицал все предъявленные ему обвинения, считая их сфабрикованными, и просил власти Российской Федерации не выдавать его Узбекистану, ссылаясь на наличие риска того, что при содержании под стражей он будет подвергнут пыткам.

19. 10 декабря 2009 г. заместитель Генерального прокурора Узбекистана направил в Генеральную прокуратуру Российской Федерации запрос о выдаче заявителя Узбекистану. В запросе содержались гарантии того, что заявитель будет привлечен к ответственности только за преступления, в связи с которыми он подвергается процедуре выдачи, что он сможет беспрепятственно покинуть Узбекистан после того, как предстанет перед судом и отбудет наказание, и что он не будет выслан или выдан третьему государству без согласия властей Российской Федерации. К запросу прилагалось второе постановление о привлечении в качестве обвиняемого.

20. 18 марта 2010 г. заместитель Генерального прокурора Узбекистана повторил прежние заверения, данные в отношении дела, а также заверил Генерального прокурора Российской Федерации, что заявитель не будет привлечен к ответственности по политическим, расовым или религиозным основаниям, не будет подвергнут пыткам или иному бесчеловечному или унижающему достоинство обращению, и в его уголовном деле будут соблюдены гарантии справедливого судебного разбирательства.

21. 12 апреля 2010 г. Генеральная прокуратура Российской Федерации приняла решение о выдаче заявителя в Узбекистан на основании обвинений, предъявленных в соответствии с пунктом «b» части 3 статьи 159 и частью 1 статьи 242 (попытка свержения конституционного строя Республики Узбекистана, руководство, участие в религиозных экстремистских, сепаратистских, фундаменталистских или иных запрещенных организация), пунктом «b» части 3 статьи 127 (вовлечение несовершеннолетних в преступную деятельность), частью 1 статьи 155 (терроризм), частью 3 статьи 156 (возбуждение ненависти и вражды, порождающее дискриминацию в зависимости от их расовой принадлежности или отношения к религии, и способом, опасным для жизни других лиц), частью 4 статьи 159 (заговор с целью свержения конституционного строя Республики Узбекистан), пунктом «b» части 3 статьи 223 (незаконное пересечение государственной границы), частью 1 статьи 242 (организация преступного сообщества), и пунктом «a» части 3 статьи 244.1 УК Узбекистана (изготовление и распространение материалов, содержащих идеи религиозного экстремизма, сепаратизма и фундаментализма, и представляющих угрозу национальной безопасности и общественному порядку). В том же решении Генеральная прокуратура Российской Федерации отклонила запрос о выдаче в части обвинений, предъявленных в соответствии со статьей 246 УК Узбекистана (подделка документов), указав, что предполагаемое преступление было совершено другим лицом, пунктами «a» и «b» части 2 статьи 228 (контрабанда материалов, пропагандирующих идеи религиозного экстремизма, сепаратизма и радикального фундаментализма), поскольку это преступление не преследуется в соответствии с законодательством Российской Федерации, и частью 1 статьи 244.2 УК Узбекистана (участие в религиозных экстремистских, сепаратистских, фундаменталистских или иных запрещенных организациях), так как данное обвинение в соответствии с законодательством Российской Федерации поглощается другим.

22. 26 апреля 2010 г. заявитель и его адвокат обжаловали решение о выдаче в суд. Они, в частности, утверждали, что данное решение было незаконным, так как было принято до вынесения национальными властями решения по ходатайству заявителя о предоставлении ему статуса беженца. Они полагали, что ваххабитское движение не запрещено в Российской Федерации, и в документах, представленных властями Узбекистана, отсутствуют данные об участии заявителя в религиозной организации после 2009 года. Они подчеркнули, что в соответствии с постановлением от 16 сентября 2009 г. заявитель обвинялся в совершении нескольких преступлений в качестве исполнителя. Тем не менее факты, изложенные в постановлении о привлечении в качестве обвиняемого, касались действий, предположительно совершенных несколькими другими лицами, а не заявителем. Они утверждали, что заявителю были предъявлены обвинения в попытке свержения государственного строя на его родине, поэтому его уголовное преследование было политически мотивированным. Наконец, ссылаясь на обширную прецедентную практику Европейского Суда по данному вопросу и различные доклады международных наблюдателей, сторона защиты подчеркнула, что пытки и жестокое обращение по отношению к заключенным в Узбекистане имели системный характер и оставались безнаказанным со стороны правоохранительных органов и органов безопасности, и что в случае выдачи заявитель подвергнется угрозе жестокого обращения.

23. 8 июля 2010 г. Нижегородский областной суд оставил без изменения решение о выдаче как законное и обоснованное. Заявитель присутствовал на слушании, пользовался услугами адвоката и переводчика. Во время слушания заявитель утверждал, что плохо владеет русским языком и решил покинуть Узбекистан после задержания его соседа, так как боялся ареста и пыток. Он не ходатайствовал о предоставлении ему статуса беженца сразу же по прибытии в Российскую Федерацию, поскольку вначале не знал о предъявленных ему обвинениях, а впоследствии думал, что такое обращение повлечет его высылку из Российской Федерации. Он подал это ходатайство только после консультации с адвокатом. Адвокат поддержал его жалобу и подчеркнул, что в материалах дела не содержится первое постановление о привлечении в качестве обвиняемого, а только второе постановление, которое отличается от первого.

24. Сторона защиты также просила о допуске Е.З. Рябининой в качестве защитника заявителя, так как она могла представить экспертное заключение по ситуации в Узбекистане и правоприменительной практике в подобных делах. Суд отклонил ходатайство, отметив, что интересы заявителя представляет профессиональный адвокат, а Е.З. Рябинина не является членом семьи заявителя, имеет только техническое образование и не практикует «в правоохранительной сфере по вопросам выдачи».

25. Нижегородский областной суд отметил, что заявитель не признан беженцем в Российской Федерации, не ходатайствовал о таком признании в установленные сроки и не указал уважительной причины уклонения от этого. Нижегородский областной суд принял к сведению, что 19 апреля 2010 г. Нижегородское Управление Федеральной миграционной службы <8> (далее — ФМС по Нижегородской области) не приняло к рассмотрению его ходатайство (см. § 33 настоящего Постановления), указав, что решение «по существу было правильным» и что заявитель не обжаловал его в сроки, установленные законодательством страны. Нижегородский областной суд отметил, не вдаваясь в подробности, что отсутствовали данные о том, что заявитель преследовался или может преследоваться в Узбекистане по политическим или религиозным мотивам. Обратившись непосредственно к утверждению о преследовании по политическим мотивам, суд отклонил его как не имеющее законного основания. Нижегородский областной суд отметил, что в соответствии с оговоркой Российской Федерации при ратификации Европейской конвенции о выдаче внутригосударственное законодательство не содержит определения «политического преступления», и перечень преступлений, которые Российская Федерация не рассматривала как «политические» или «связанные с политическими преступлениями», не является исчерпывающим. Наконец, областной суд не нашел формальных препятствий для выдачи заявителя и отметил, что власти Узбекистана предоставили гарантии по делу заявителя.

<8> Так в тексте. По-видимому, имеется в виду Управление Федеральной миграционной службы Российской Федерации по Нижегородской области (примеч. редактора).

26. 14 июля 2010 г. сторона защиты обжаловала решение областного суда, утверждая, что суд первой инстанции не дал юридической оценки доказательствам, представленным в поддержку довода относительно угрозы жестокого обращения в заключении. Сторона защиты указала на различные расхождения между двумя постановлениями о привлечении в качестве обвиняемого, являющимися основаниями для требования о задержании и официального требования о выдаче соответственно, и заключила, что обвинения были сфабрикованы. Она также утверждала на основании первого постановления о привлечении в качестве обвиняемого, что в нем отсутствовали данные о преступлениях, совершенных заявителем, а указывалось лишь на подозрения в отношении других лиц. Сторона защиты настаивала на том, что решение о выдаче заявителя было незаконным в отсутствие окончательного решения в разбирательстве о признании беженцем, а также оспаривала отказ в допуске И.З. Рябининой в качестве защитника заявителя.

27. 19 июля 2010 г. адвокат заявителя подал замечания на протокол судебного заседания, утверждая, в частности, что в него не были включены следующие данные: ходатайства заявителя о приобщении к материалам дела письма Верховного комиссара ООН по делам беженцев (см. § 35 настоящего Постановления) и о том, что заявитель плохо владеет русским языком, просьба о юридической оценке обвинений против заявителя. В дальнейшем областной суд отклонил эти замечания.

28. В неустановленную дату адвокат заявителя подал ходатайство в Генеральную прокуратуру Российской Федерации о разъяснении существенных расхождений в двух постановлениях о привлечении заявителя в качестве обвиняемого. 27 июля и 16 августа 2010 г. Генеральная прокуратура Российской Федерации сообщила заявителю, что она запросила разъяснения по данному вопросу в Приволжской транспортной прокуратуре. 3 августа 2010 г. Генеральная прокуратура Российской Федерации получила от Генеральной прокуратуры Узбекистана письмо от 26 июля 2010 г. с указанием того, что выдача заявителя требуется только в связи с преступлениями, перечисленными в официальном запросе о выдаче (вероятно, теми, что были перечислены во втором постановлении о привлечении в качестве обвиняемого), а также с просьбой не учитывать первое постановление о привлечении в качестве обвиняемого, которое было направлено властями Узбекистана в дату задержания заявителя в Российской Федерации.

29. 22 сентября 2010 г. Верховный Суд Российской Федерации отклонил жалобу заявителя на решение от 8 июля 2010 г. и оставил в силе решение о выдаче и решение Нижегородского областного суда как законные и обоснованные. Верховный Суд Российской Федерации учел гарантии властей Узбекистана и отметил, что Министерство иностранных дел Российской Федерации не усмотрело каких-либо препятствий для выдачи заявителя Узбекистану. Верховный Суд Российской Федерации не нашел доказательств того, что заявитель преследовался или может преследоваться по политическим или религиозным мотивам, и отметил, что заявитель не имел статуса беженца и не ходатайствовал о получении такового в Российской Федерации. Что касается предполагаемых расхождений в постановлениях о привлечении в качестве обвиняемого, представленных властями Узбекистана, Верховный Суд Российской Федерации отклонил данный довод как несущественный, поскольку в задачу национальных судов или прокуратуры не входит установление вины заявителя в рамках разбирательства о выдаче. Верховный Суд Российской Федерации отклонил ходатайство о допуске Е.З. Рябининой в качестве защитника заявителя и допроса ее в качестве специалиста, оставил в силе отказ областного суда и поддержал его мотивы в этом отношении. Решение о выдаче вступило в силу.

D. Разбирательство о признании беженцем

30. 10 декабря 2009 г. заявитель подал в ФМС по Нижегородской области ходатайство о признании беженцем в Российской Федерации на том основании, что он боится преследований по причине религиозных убеждений. Он утверждал, что обвинения против него являются необоснованными и что в случае его выдачи Узбекистану он будет подвергнут там пыткам и другим формам жестокого обращения. Он покинул Узбекистан после задержания соседа, вместе с которым регулярно посещал мечеть. Заявитель ссылался на доклады органов ООН, опубликованные в 2006 — 2007 годах, и авторитетных международных неправительственных организаций, в которых сообщалось, что в Узбекистане широко применяются пытки и обвиняемые часто дают признательные показания под давлением. Он также ссылался на прецедентную практику Европейского Суда по делам о выдаче Узбекистану, в частности, на Постановление Европейского Суда по делу «Исмоилов и другие против Российской Федерации» (Ismoilov and Others v. Russia) от 24 апреля 2008 г. (жалоба № 2947/06 <9>). Заявитель указал, что не подал ходатайство о получении статуса беженца сразу же по прибытии в Российскую Федерацию, так как плохо владел русским языком и «не знал о такой возможности».

<9> Опубликовано в специальном выпуске «Российская хроника Европейского Суда» № 2/2009.

31. Письмом от 25 декабря 2009 г. ФМС по Нижегородской области разъяснила заявителю, что не может рассмотреть его ходатайство, так как он не отвечает критериям для признания беженцем, установленным национальным законодательством. 15 января 2010 г. заявитель обжаловал отказ в Федеральной миграционной службе Российской Федерации (далее — ФМС России), указав, что ФМС по Нижегородской области не установила фактов по делу, и что он покинул Узбекистан до возбуждения уголовного дела в отношении него на родине.

32. 8 апреля 2010 г. ФМС России уведомила заявителя, что поручила ФМС по Нижегородской области рассмотреть его ходатайство.

33. Письмом от 21 апреля 2010 г. ФМС по Нижегородской области уведомила заявителя о том, что 19 апреля 2010 г. жалоба оставлена без рассмотрения, поскольку заявитель не отвечает определению «беженца».

34. 14 мая 2010 г. заявитель обжаловал это решение в ФМС России, сославшись на то, что областной миграционный орган не дал оценки угрозе жестокого обращения с заявителем. В дополнение к его прежним объяснениям он привел ссылки на статьи из местной прессы, опубликованные в январе — мае 2010 года, о продолжающейся практике жестокого обращения с заключенными в Узбекистане. Жалоба была получена ФМС России 15 июня 2010 года. 12 июля 2010 г. ФМС России приняла жалобу заявителя и передала ее в ФМС по Нижегородской области для рассмотрения по существу.

35. 6 июля 2010 г. московское представительство Управления Верховного комиссара ООН по делам беженцев (далее — УВКБ) сообщило стороне защиты, что заявитель отвечает установленным критериям по его статусу и имеет право на международную защиту в соответствии с его мандатом.

36. 12 августа 2010 г. ФМС по Нижегородской области отклонила ходатайство заявителя о признании беженцем письмом, полученным заявителем 16 августа 2010 г., в котором указывались два основания для отказа: (1) несоответствие определению «беженец» и (2) неприменимость закона о беженцах к лицам, «совершившим тяжкое преступление неполитического характера вне пределов Российской Федерации до прибытия в Российскую Федерацию в качестве лица, ходатайствующего о признании беженцем».

37. 23 сентября 2010 г. заявитель обжаловал данный отказ, утверждая, что предъявленные ему обвинения были сфабрикованы, указывая на угрозу жестокого обращения и приводя обширные ссылки на многочисленные доклады Комитета ООН против пыток, организаций «Хьюман райтс уотч» (Human Rights Watch) и «Международная амнистия», а также на информацию Министерства иностранных дел Российской Федерации. Он также просил продлить на один месяц срок для подачи жалобы, так как, по его утверждению, он не мог понять содержание письма от 12 августа 2010 г. ввиду плохого знания русского языка, а его адвокат разъяснил ему основания для отказа только 21 сентября 2010 г.

38. 20 октября 2010 г. ФМС России отклонила жалобу. Она отметила, что согласно информации Министерства иностранных дел Российской Федерации ситуация с правами человека в Узбекистане была «неопределенной». Распространение идей религиозного экстремизма и сепаратизма признавалось в стране преступлением. После подавления восстания в Андижане ввоз исламской литературы был запрещен. Руководство Узбекистана выразило намерение штрафовать и заключать под стражу лиц, совершающих богослужения за пределами мест, специально отведенных для этой цели. Власти Узбекистана полагали, что члены Исламского движения Узбекистана и «Акромии», подразделения организации «Хизб-ут-Тахрир», активно участвовали в андижанских событиях 2005 года, в отношении 121 человека, включая 10 членов «Акромии», осуществлялось уголовное разбирательство. Обращаясь к делу заявителя, ФМС России отметила, что заявитель не подал ходатайство о предоставлении убежища в надлежащий срок после приезда в Российскую Федерацию и в оправдание этого он ссылался на плохое владение русским языком. В связи с этим миграционная служба отметила, что, во-первых, заявитель проходил военную службу на Сахалине (Российская Федерация) в 1990 — 1992 годах, что было бы невозможно без надлежащего знания русского языка, и, во-вторых, в июле 2009 года он получил разрешение на временное проживание в Российской Федерации. Таким образом, ФМС России заключила, что заявитель сообщил ложную информацию о степени владения русским языком и этот факт «подрывает доверие к заявителю и к остальной части его объяснений». ФМС России заключила следующее:

«Проанализировав объяснения заявителя и информацию, представленную Министерством иностранных дел и Федеральной миграционной службой Российской Федерации о ситуации в Узбекистане и деятельности запрещенных религиозных организаций, [ФМС России] не находит оснований полагать, что заявитель подвергся бы гонениям по расовым, религиозным, национальным, социальным или политическим мотивам в случае его возвращения в [запрашивающую страну]».

39. 7 декабря 2010 г. заявитель обжаловал это решение в суд. В письменных объяснениях и устном заявлении, сделанном во время судебного слушания, сторона защиты повторно изложила опасения заявителя по поводу того, что в случае выдачи Узбекистану он будет подвергнут там пыткам с целью склонения к признанию в совершении преступлений, которых он не совершал. Он также утверждал, что ФМС России не оценила данную угрозу надлежащим образом. Что касается его плохого знания русского языка, он заявил, что проходил военную службу 18 — 20 лет назад, что хорошего владения русским языком не требовалось для получения разрешения на временное проживание и, кроме того, его плохое знание русского языка подтверждалось на нескольких слушаниях в отношении его выдачи и продления сроков его предварительного содержания под стражей, когда суды заслушали его лично и признали, что он нуждается в помощи переводчика.

40. 5 марта 2011 г. Басманный районный суд г. Москвы отклонил жалобу заявителя. Суд подтвердил, что заявитель не жаловался на угрозу преследования в Узбекистане и до задержания не выражал желания остаться в Российской Федерации в качестве беженца. Его утверждения о гонениях в связи с посещением мечети были необоснованными, поскольку большая часть населения в стране назначения свободно исповедует ислам. Вместе с тем суд отметил, что страна назначения подписала различные международные правозащитные соглашения, касающиеся, в частности, защиты беженцев. Суд также подтвердил, что решение ФМС России было законным, отметив, что заявитель не предоставил «убедительных доводов в поддержку опасений по поводу незаконного преследования по религиозным мотивам».

41. Заявитель подал жалобу, повторив доводы, изложенные в § 39 настоящего Постановления, дополнительно указав, что суд первой инстанции не оценил угрозу на основании всей имеющейся информации, а также не рассмотрел его возражения против выводов ФМС России о степени его владения русским языком.

42. 24 июня 2011 г. Московский городской суд оставил решение от 5 марта 2011 г. без изменения. Суд кассационной инстанции установил, что миграционный орган принял решение в соответствии с действующим порядком и что суд первой инстанции надлежащим образом оценил обстоятельства дела. Московский городской суд подтвердил вывод об отсутствии доказательств преследования заявителя по религиозным мотивам и отметил, что сторона защиты не сослалась на какие-либо новые факты, которые могли бы изменить такой вывод. Московский городской суд также упомянул несколько международных соглашений о правах человека, подписанных Узбекистаном, и отметил, что 22 октября 2009 г. Европейский союз отменил различные санкции, включая эмбарго на поставки вооружений в эту страну в связи с достижениями в сфере защиты прав человека и отменой там смертной казни.

E. Задержание заявителя, его содержание под стражей и домашний арест в период разбирательства о выдаче

1. Содержание заявителя под стражей в целях выдачи

(a) Задержание и содержание под стражей до 8 июля 2010 г.

43. После задержания заявителя 14 ноября 2009 г. (см. § 17 настоящего Постановления) 15 ноября 2009 г. нижегородский транспортный прокурор <10> распорядился о его заключении под стражу в целях выдачи. 18 декабря 2009 г. Канавинский районный суд Нижегородской области отклонил жалобу заявителя на постановление о его заключении под стражу. 12 марта 2010 г. Нижегородский областной суд, рассмотрев жалобу, оставил постановление в силе.

<10> Так в тексте. По-видимому, имеется в виду прокурор Нижегородской транспортной прокуратуры (примеч. редактора).

44. 17 декабря 2009 г., после поступления формального запроса о выдаче заявителя (см. § 19 настоящего Постановления), заместитель нижегородского транспортного прокурора другим постановлением повторно распорядился о содержании заявителя под стражей в целях выдачи. Неясно, обжаловалось ли это постановление.

45. Представляется, что позднее Нижегородская транспортная прокуратура обратилась в суд с ходатайством о продлении срока содержания под стражей заявителя.

46. 30 декабря 2009 г. Канавинский районный суд Нижегородской области рассмотрел это ходатайство и установил, что в последний раз срок содержания заявителя под стражей продлевался 15 ноября 2009 г. и заявитель мог содержаться под стражей на основании постановления прокурора не более двух месяцев. Суд отметил получение формального запроса властей Узбекистана о выдаче (см. § 19 настоящего Постановления), указал, что разбирательство о выдаче не было завершено, и постановил, что заявитель должен содержаться под стражей до 14 марта 2010 г.

47. Адвокат заявителя подал жалобу, утверждая, в частности, что заявитель незаконно содержался под стражей с 14 ноября 2009 г.

48. 5 марта 2010 г. Нижегородский областной суд отклонил жалобу и согласился с продлением срока, имевшим место 30 декабря 2009 г.

49. 4 марта 2010 г. Канавинский районный суд Нижегородской области продлил срок содержания под стражей заявителя в целях выдачи до 14 мая 2010 года. 26 мая 2010 г. Нижегородский областной суд отклонил жалобу заявителя от 9 марта 2010 г. и согласился с продлением срока содержания под стражей.

50. 7 мая 2010 г. Канавинский районный суд дополнительно продлил срок заявителя до 14 июля 2010 года. 15 июня 2010 г. Нижегородский областной суд, рассмотрев жалобу, оставил постановление без изменения.

(b) Постановление Нижегородского областного суда о продлении срока содержания под стражей от 8 июля 2010 г. и разбирательство по его обжалованию

51. 8 июля 2010 г. Нижегородский областной суд при рассмотрении жалобы заявителя на решение о выдаче (см. §§ 23 - 25 настоящего Постановления) санкционировал продление срока содержания заявителя под стражей до 14 ноября 2010 г. Суд не усмотрел оснований для изменения меры пресечения, поскольку она являлась необходимой для обеспечения выдачи заявителя.

52. 3 сентября 2010 г. дополнительной жалобой на решение от 8 июля 2010 г. сторона защиты оспорила выводы областного суда в части продления срока содержания под стражей. В частности, было указано на совпадение продления срока с постановлением Канавинского районного суда от 8 июля 2010 г. (см. § 54 настоящего Постановления).

53. 22 сентября 2010 г. Верховный Суд Российской Федерации, рассмотрев жалобу заявителя на решение о выдаче (см. § 29 настоящего Постановления), оставил без изменения выводы нижестоящего суда в целом, не рассматривая отдельно вопроса о содержании под стражей.

(c) Постановление Канавинского районного суда о продлении срока содержания под стражей от 8 июля 2010 г. и разбирательство по его обжалованию

54. 8 июля 2010 г. Канавинский районный суд отдельным постановлением продлил срок содержания под стражей заявителя до 14 сентября 2010 г.

55. 10 августа 2010 г. Нижегородский областной суд, рассмотрев жалобу, продлил срок содержания заявителя под стражей. Областной суд не усмотрел противоречий между двумя постановлениями от 8 июля 2010 г., вынесенными районным и областным судами, поскольку первое касалось содержания заявителя под стражей в целях выдачи, а второе — законности решения о выдаче.

(d) Постановление о продлении срока содержания под стражей от 2 ноября 2010 г. и разбирательство по его обжалованию

56. 19 октября 2010 г. транспортная прокуратура обратилась в Нижегородский областной суд с ходатайством о дополнительном продлении срока содержания заявителя под стражей.

57. 2 ноября 2010 г. Нижегородский областной суд рассмотрел вопрос и продлил срок содержания заявителя под стражей до 14 мая 2011 г. Согласно протоколу судебного заседания заявитель просил суд изменить меру пресечения в отношении него на домашний арест и сообщил адрес родственника в г. Нижнем Новгороде, где он может проживать в случае применения такой меры. Он заявил, что до задержания проживал в г. Нижнем Новгороде, а не в г. Дзержинске, где был формально зарегистрирован. Заявитель не помнил точного адреса в г. Нижнем Новгороде, где он проживал. Адвокат заявителя сообщил в судебном заседании, что заявитель подал жалобу в Европейский Суд и по его делу указана предварительная мера согласно правилу 39 Регламента Суда. Адвокат указал на сходство дела заявителя с несколькими другими делами, ранее рассмотренными Европейским Судом (например, с упоминавшимся выше делом Исмоилова и других), и выразил мнение о том, что заявитель имеет шансы на успех его дела в г. Страсбурге. Адвокат утверждал, что «имеются правовые основания для уменьшения суммы компенсации и даже сведения таковой к нулю», если мера пресечения в отношении заявителя будет изменена на более мягкую. Адвокат сообщил полный адрес в г. Нижнем Новгороде, где заявитель мог находиться под домашним арестом, и отметил, что заявитель по ошибке назвал не ту улицу.

58. Продлевая срок содержания под стражей, Нижегородский областной суд отметил, что обстоятельства, требующие нахождения заявителя под стражей, не изменились. Нижегородский областной суд отметил, что решение о выдаче заявителя вступило в силу, но экстрадиция приостановлена в связи с применением правила 39 Европейским Судом, поэтому решение о выдаче не может быть исполнено. Тем не менее существует угроза того, что в случае освобождения заявитель может скрыться. Суд отметил, что заявитель разыскивался за совершение особо тяжких преступлений, скрывался от властей Узбекистана, и были приняты меры, обеспечивающие его выдачу, включая применение международных договоров, следовательно, его дело следует рассматривать как исключительное. Его содержание под стражей соответствовало законодательству страны. Различные материалы дела доказывали разумность подозрений против заявителя, что касается обоснованности выдвинутых властями Узбекистана обвинений против него, но данный спор не подведомствен областному суду. Нижегородский областной суд заключил, что продление срока содержания заявителя под стражей соответствовало подпункту «f» пункта 1 статьи 5 Конвенции. Он также отклонил возможность изменения меры пресечения на домашний арест, так как заявитель не указал точного адреса, где он мог бы проживать в случае применения такой меры, и не предоставил дополнительных сведений в обоснование своего ходатайства.

59. 8 ноября 2010 г. заявитель обжаловал решение. В частности, он оспаривал ссылку областного суда на тяжесть выдвинутых против него обвинений и на исключительный характер его дела как несущественную. Со ссылкой на дело Чахала <11> (см. Постановление Европейского Суда по делу «Чахал против Соединенного Королевства» (Chahal v. United Kingdom) от 15 ноября 1996 г., § 112, Reports of Judgments and Decisions 1996-V) он утверждал, что со 2 сентября 2010 г., когда решение о выдаче вступило в силу, никакие действия с целью его экстрадиции не совершались, и областной суд не указал каких-либо особых мер, которые следовало принять для осуществления выдачи после указанной даты. Он обратил внимание суда на противоречивые документы, представленные властями Узбекистана, и выразил мнение о том, что обвинения против него были сфабрикованными и необоснованными.

<11> В данном деле было четыре заявителя обоих полов, однако первым был мужчина (примеч. переводчика).

60. 14 января 2011 г. Верховный Суд Российской Федерации отклонил жалобу заявителя. Суд нашел выводы суда первой инстанции законными и обоснованными. В частности, он поддержал выводы областного суда относительно тяжести обвинений, выдвинутых против заявителя, возможности того, что он скроется или воспрепятствует правосудию, и исключительности данного дела. Верховный Суд Российской Федерации отметил, что нижестоящий суд сделал свои выводы на основе всех имеющихся материалов, включая информацию о жалобе, рассматриваемой в Европейском Суде. Верховный Суд Российской Федерации также признал обоснованным отказ в переводе заявителя под домашний арест, так как он не проживал по адресу своей регистрации, не смог указать адрес проживания в г. Нижнем Новгороде и не сообщил адрес, где он мог бы находиться под домашним арестом, или любые другие подробности.

2. Домашний арест заявителя

61. 13 мая 2011 г. Канавинский районный суд изменил избранную в отношении заявителя меру пресечения на домашний арест в связи с истечением максимального срока его содержания под стражей в целях выдачи и для обеспечения выдачи заявителя, которая была приостановлена в соответствии с применением предварительной меры Европейским Судом. Заявитель и его представитель присутствовали на слушании. Суд, в частности, сослался на статьи 107 и 109 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации (далее — УПК РФ). В постановлении о домашнем аресте указывалось следующее:

«...Запретить [заявителю] покидать постоянное место жительства, расположенное по адресу [...], связываться без предварительного разрешения следователя с подозреваемыми, обвиняемыми, потерпевшими или иными участниками производства по уголовному делу, отправлять и получать корреспонденцию или использовать иные средства связи...».

62. Суд обязал областную транспортную прокуратуру и Управление Федеральной службы безопасности по Нижегородской области обеспечить надзор за соблюдением заявителем установленных ограничений. Суд также решил немедленно освободить заявителя из-под стражи и уточнил, что данное постановление может быть обжаловано в Нижегородский областной суд в течение трех дней и заявитель может участвовать в заседании суда кассационной инстанции, если посчитает нужным обжаловать данное постановление.

63. Заявитель не обжаловал постановление о домашнем аресте.

64. 17 мая 2011 г. адвокат заявителя в соответствии со статьями 119 и 120 УПК РФ подал в Нижегородскую транспортную прокуратуру ходатайство, в котором просил «обратиться в суд» по вопросу о прекращении домашнего ареста заявителя. Со ссылкой на статьи 107 — 109 УПК РФ адвокат указывал, что срок содержания заявителя под стражей должен быть зачтен в срок домашнего ареста, и подчеркнул, что максимальный срок содержания заявителя под стражей истек 14 мая 2011 г., утверждая в связи с этим, что дальнейшее применение к нему меры пресечения является незаконным.

65. 20 мая 2011 г. транспортная прокуратура уведомила заявителя о продлении срока рассмотрения его ходатайства до 26 мая 2011 г.

66. 26 мая 2011 г. Л., заместитель приволжского транспортного прокурора, отклонила ходатайство заявителя, которое она охарактеризовала как «ходатайство о принесении протеста» на постановление от 13 мая 2011 г. Она отметила, что суд рассмотрел все доступные материалы о порядке выдачи и вынес обоснованное и законное постановление о применении к заявителю домашнего ареста в целях обеспечения его выдачи, что не имелось оснований для изменения меры пресечения и что национальное законодательство не устанавливает максимальный срок домашнего ареста. Копия постановления была представлена в Европейский Суд властями Российской Федерации. По-видимому, заявитель и его адвокат не получали его.

67. Письмом от 26 мая 2011 г. начальник отдела надзора Приволжской транспортной прокуратуры Д. уведомил заявителя об отсутствии оснований для принесения протеста и сослался на те же мотивы, что и в вышеупомянутом постановлении.

68. 15 июня 2011 г. заявитель обжаловал отказ Д. в обращении в Канавинский районный суд по вопросу его освобождения в соответствии со статьей 125 УПК РФ.

69. 7 июля 2011 г. Канавинский районный суд отклонил жалобу заявителя на «отказ в обращении по вопросу изменения меры пресечения в отношении заявителя», отметив, что заявитель обжалует действия Д., который не принимал решений по делу заявителя, тогда как отказ был вынесен Л. Заявитель не обжаловал это решение.

70. 1 августа 2011 г. заместитель нижегородского транспортного прокурора прекратил домашний арест заявителя в связи с его заключением под стражу по поводу уголовного дела, возбужденного против него в Российской Федерации (см. §§ 73 - 74 настоящего Постановления).

71. 6 сентября 2011 г. заявитель предъявил гражданско-правовое требование к транспортной прокуратуре на основании статей 254 — 256 Гражданского процессуального кодекса Российской Федерации (далее — ГПК РФ) и просил суд обязать транспортную прокуратуру отменить отказ от 26 мая 2011 г.

72. 13 сентября 2011 г. Канавинский районный суд отказал в принятии гражданско-правового требования в отношении данного постановления прокурора, решив, что данный спор относится к сфере уголовно-процессуального, а не гражданского процессуального права. Представляется, что заявитель не обжаловал определение.

F. Уголовное разбирательство против заявителя в Российской Федерации, его новое задержание и содержание под стражей

73. Как следует из официальной версии событий, 1 июля 2011 г. полицейские остановили заявителя на улице в г. Нижнем Новгороде и обнаружили у него в кармане джинсов ручную гранату. Как утверждает заявитель, гранату ему подложили полицейские. В отношении него было возбуждено уголовное дело по подозрению в незаконной перевозке и хранении оружия. 1 и 4 июля 2011 г. он был допрошен в связи с данным происшествием.

74. 5 июля 2011 г. заявитель был задержан и заключен под стражу в Следственный изолятор № ИЗ-52/1 <12> (далее — СИЗО № 1) на время расследования вышеупомянутого уголовного дела. Суды страны несколько раз продлевали срок его содержания под стражей.

<12> По-видимому, имеется в виду Федеральное казенное учреждение «Следственный изолятор № 1 Главного управления Федеральной службы исполнения наказаний по Нижегородской области» (примеч. редактора).

75. Как следует из объяснений представителей заявителя национальным властям (см. § 104 настоящего Постановления), личные вещи заявителя, включая денежные средства, удерживались в его интересах Ю.А. Сидоровым, его представителем в национальном разбирательстве и Европейском Суде.

76. 7 сентября 2011 г. Канавинский районный суд Нижегородской области признал заявителя виновным в соответствии с предъявленным обвинением и приговорил его к одному году и четырем месяцам лишения свободы.

77. Заявитель обжаловал приговор, и кассационное разбирательство было назначено на 23 ноября 2012 г. Он оставался под стражей в СИЗО № 1 на время рассмотрения его жалобы. 2 ноября 2012 г. заявитель был освобожден из-под стражи (см. §§ 83 - 88 настоящего Постановления).

78. Дважды, 23 ноября и 25 декабря 2012 г., Нижегородский областной суд откладывал рассмотрение кассационной жалобы из-за неявки заявителя и его ненадлежащего уведомления о рассмотрении дела (см. подробности в § 124 настоящего Постановления). 29 января 2013 г. областной суд оставил приговор без изменения в отсутствие заявителя.

G. Предполагаемое похищение заявителя и его перемещение в Узбекистан

1. Предварительная информация и сопутствующие обстоятельства

(a) Меры, принятые властями Российской Федерации в связи с применением правила 39 Регламента Суда

79. После применения предварительной меры в соответствии с правилом 39 Регламента Суда по делу заявителя 22 сентября 2010 г. (см. § 4 настоящего Постановления) власти Российской Федерации сообщили 4 октября 2010 г., что органы Российской Федерации приняли меры для исключения выдачи заявителя Узбекистану до дополнительного уведомления. 30 ноября 2012 г. власти Российской Федерации сообщили, что в соответствующие даты Приволжская транспортная прокуратура и прокуратура Нижегородской области получили все необходимые указания о принятии дополнительных мер по недопущению принудительного перемещения заявителя в Узбекистан.

(b) Письменное обращение заявителя от 2 июля 2011 г.

80. 2 июля 2011 г. заявитель представил письменное обращение к своему адвокату о том, что он настаивает на своей жалобе в Европейский Суд, а если он будет утверждать иное, это будет означать, что он изменил свою позицию под давлением.

81. 25 января 2012 г. секретарь Европейского Суда направил письмо властям Российской Федерации от имени Председателя Европейского Суда в связи с другим делом, выразив глубокую обеспокоенность ввиду неоднократных сообщений о тайном перемещении заявителей из Российской Федерации в Таджикистан в нарушение предварительных обеспечительных мер, применяемых в соответствии с правилом 39 Регламента Суда. Характеризуя данную ситуацию как тревожную и беспрецедентную, властям Российской Федерации в письме предлагалось предоставить Европейскому Суду исчерпывающую информацию о последующих действиях в отношении инцидентов в Российской Федерации. В нем также обращалось внимание властей на тот факт, что предварительные меры продолжали применяться в 25 других делах о выдаче и высылке, включая настоящее дело. В подтверждение того, насколько серьезно он относится к такому повороту событий, Председатель Европейского Суда просил немедленно информировать Председателя Комитета министров, Председателя Парламентской Ассамблеи и Генерального секретаря Совета Европы (полный текст цитируемого письма приведен в Постановлении Европейского Суда по делу «Савриддин Джураев против Российской Федерации» (Savriddin Dzhurayev v. Russia) от 25 апреля 2013 г., № 71386/10, § 52 <13>).

<13> Опубликовано в «Бюллетене Европейского Суда по правам человека» № 5/2014.

82. Согласно объяснениям властей Российской Федерации в ответ на данное письмо, направленное по другому делу, рассматриваемому в Европейском Суде, 3 февраля 2012 г. аппарат Уполномоченного Российской Федерации при Европейском Суде проинформировал Генеральную прокуратуру Российской Федерации, Министерство внутренних дел Российской Федерации, Федеральную миграционную службу Российской Федерации и Федеральную службу безопасности Российской Федерации о предварительных мерах, указанных Европейским Судом.

2. Исчезновение заявителя после его освобождения из СИЗО № 1 в г. Нижнем Новгороде 2 ноября 2012 г.

83. 26 октября 2012 г. адвокат заявителя Ю.А. Сидоров посетил заявителя в СИЗО № 1, где он отбывал наказание в виде лишения свободы (см. § 76 настоящего Постановления). Как утверждает Ю.А. Сидоров, заявитель выразил опасение по поводу задержания и перемещения в Узбекистан после его освобождения из-под стражи. Предположительно он проявлял аналогичную тревогу и в ранних разговорах с адвокатом. Заявитель обещал позвонить по телефону Ю.А. Сидорову сразу после освобождения.

84. Срок лишения свободы заявителя истекал 5 ноября 2012 г. В соответствии со статьей 173 Уголовно-исполнительного кодекса Российской Федерации в случае, если срок лишения свободы истекает в праздничный день, лицо подлежит освобождению непосредственно перед праздником. Таким образом, освобождение заявителя должно было состояться 2 ноября 2012 г., в последний день перед длительными выходными и государственным праздником.

85. 2 ноября 2012 г., в 6.00, заявитель был освобожден из СИЗО № 1. Согласно справке об освобождении новый паспорт заявителя был возвращен ему при освобождении.

86. Рабочее время в изоляторе начиналось в 8.00. 2 ноября 2012 г. Ю.А. Сидоров прибыл в СИЗО № 1 для встречи со своим клиентом. Сотрудники следственного изолятора не позволил ему встретиться с заявителем, пояснив, что в этот день у сотрудников уголовно-исполнительной системы профессиональный праздник <14>. Адвокату не сообщили об освобождении заявителя.

<14> Согласно Приказу руководителя Федеральной службы исполнения наказаний Российской Федерации от 14 сентября 2006 г. № 617 профессиональный праздник работников следственных изоляторов и тюрем отмечается ежегодно 31 октября.

87. Поскольку в дату его запланированного освобождения или позднее заявитель не позвонил, 6 ноября 2012 г. (на следующий рабочий день после праздника и длительных выходных в Российской Федерации) Ю.А. Сидоров вновь приехал в СИЗО № 1, чтобы навести справки о своем клиенте. Сотрудники следственного изолятора сообщили ему, что заявитель был освобожден из-под стражи 2 ноября 2012 г.

88. Заявитель не связывался со своими представителями после освобождения, они не встречались с ним и не могли связаться с ним с тех пор.

3. Пересечение заявителем Государственной границы в аэропорту Домодедово в г. Москве и его отбытие в г. Ташкент

89. Вечером 2 ноября 2012 г., примерно в 23.45 (по московскому времени), заявитель вылетел из аэропорта Домодедово в г. Ташкент (Узбекистан) обычным рейсом № HY-602 «Узбекских авиалиний» (O'zbekiston havo yo'llari). Расстояние между г. Нижним Новгородом и аэропортом Домодедово составляет около 420 км. Информация, представленная сторонами о событиях того дня, может быть кратко изложена следующим образом.

(a) Информация, представленная властями Российской Федерации

90. В соответствии со справкой, выданной 15 ноября 2012 г. Управлением пограничного контроля Федеральной службы безопасности Российской Федерации, 2 ноября 2012 г. заявитель покинул Российскую Федерацию вышеупомянутым рейсом, «с использованием для покупки авиабилетов <15> своего узбекского паспорта N [номер нового паспорта]».

<15> Как следует из § 168 настоящего Постановления, слово «авиабилеты» в справке Федеральной службы безопасности Российской Федерации действительно употребляется во множественном числе (примеч. переводчика).

91. 30 ноября 2012 г. власти Российской Федерации сообщили, что согласно «Центральному банку данных по учету иностранных граждан» Федеральной миграционной службы Российской Федерации заявитель пересек Государственную границу Российской Федерации в пункте пропуска в аэропорту Домодедово. Они не предоставили каких-либо документов в подтверждение этого объяснения.

92. 4 декабря 2012 г. Европейский Суд просил власти сообщить, каким транспортом заявитель добрался из г. Нижнего Новгорода в г. Москву 2 ноября 2012 г., указать точное время его передвижений в эту дату и представить подтверждающие документы, такие как, например, регистрационные данные авиакомпании или железнодорожной компании, услугами которой воспользовался заявитель. До настоящего времени власти не предоставили такой информации. 11 февраля 2013 г. они сообщили, не предоставив каких-либо дополнительных сведений или документов, что имя заявителя не значилось в базе «Розыск-Магистраль», в которой собраны сведения о лицах, объявленный в федеральный и местный розыск.

93. 3 мая 2013 г. власти Российской Федерации сообщили, что авиабилет был выдан в г. Ташкенте на основании «формы № 1». Заявитель зарегистрировался на рейс и вылетел в г. Ташкент один. Не имеется данных о том, что его кто-то сопровождал.

(b) Информация, представленная представителями заявителя

94. Со ссылкой на справку об освобождении от 2 ноября 2012 г. (см. § 85 настоящего Постановления) представители заявителя сообщили, что единственным документом, которым был у заявителя в дату его освобождения, был заграничный паспорт Узбекистана, он не имел денег, кредитных карт или зимней одежды.

95. По данным «Узбекских авиалиний», на которые ссылалось постановление об отказе в возбуждении уголовного дела от 11 марта 2013 г. (см. § 122 настоящего Постановления):

«...Авиабилет на имя Эрмакова был выдан в г. Ташкенте на основании „регистрационного листка формы № 1“ для граждан Узбекистана, выданного Жалокудукским районным отделом внутренних дел Андижанской области Узбекистана, [на основании] паспорта Республики Узбекистан N [указан номер старого паспорта]».

96. Согласно недатированному ответу из Национального центрального бюро Интерпола в Российской Федерации, упомянутому в постановлении от 11 марта 2013 г. (см. § 122 настоящего Постановления),

«...1 декабря 2012 г. имя заявителя было исключено из списка лиц, объявленных в международный розыск по линии Интерпола, в связи с его задержанием. На основании этой информации розыск заявителя в Российской Федерации был также прекращен».

4. Другие события и информация о местонахождении заявителя

(a) Власти Российской Федерации

97. Власти Российской Федерации в своих объяснениях, включая последние от 3 мая 2013 г., не представили сведений о местонахождении заявителя.

(b) Представители заявителя

98. Представители не могли связаться с заявителем с момента его освобождения из-под стражи и не имеют информации о его местонахождении. Они пытались связаться с родственниками заявителя в Узбекистане, но не получили какого-либо ответа. Они утверждали, что его родственники могли быть запуганы или заявитель мог содержаться под стражей с лишением права переписки и общения. 18 декабря 2012 г. они сообщили, сославшись на «конфиденциальный источник, который не может быть раскрыт по соображениям его безопасности», что заявитель содержится под стражей в Андижане (Узбекистан), но подчеркнули, что официального подтверждения этой информации нет.

99. 13 марта 2013 г. организация «Международная амнистия» организовала «кампанию срочных действий» и опубликовала заявление, в котором выражалась обеспокоенность по поводу предполагаемого незаконного похищения заявителя и указывалось, что заявитель подвергается серьезной угрозе пыток. Согласно последнему заявитель «предположительно содержится в предварительном заключении в Андижане (Восточный Узбекистан)».

100. 17 июня 2013 г. представители заявителя предъявили копию письма Министерства внутренних дел Республики Узбекистан от 4 апреля 2013 г., подтверждающего в ответ на запрос неуказанного лица или органа, что заявитель содержится в предварительном заключении в Следственном изоляторе № УЯ 64/14 в Андижанской области Узбекистана.

H. Официальная проверка и неоднократные отказы в возбуждении уголовного дела по поводу оспариваемых событий

1. Информация о состоянии проверки, представленная властями Российской Федерации

101. 30 ноября и 18 декабря 2012 г. власти Российской Федерации уведомили Европейский Суд о том, что проверка по факту исчезновения заявителя продолжается и что власти не имели информации о принудительном перемещении заявителя через Государственную границу Российской Федерации. Они приложили копии справки об освобождении и приговора от 7 сентября 2012 г. <16>.

<16> Скорее всего, здесь и далее имеется в виду приговор Канавинского районного суда от 7 сентября 2011 г., которым заявитель был признан виновным в хранении ручных гранат (примеч. переводчика).

102. 11 февраля 2013 г. власти Российской Федерации сообщили, что в декабре 2012 года и 9 января 2013 г. они запросили неуказанные правоохранительные органы и Министерство внутренних дел Узбекистана по поводу местонахождения заявителя. Кроме того, во время внутренней проверки следователи запросили видеозаписи камер аэропорта Домодедово, однако записи «еще не были предоставлены». Власти Российской Федерации также сообщили без представления документов, что материалы проверки не содержат данных о перемещении заявителя в Узбекистан против его воли и что его имя не включено в базу данных «Розыск-Магистраль» (см. § 147 настоящего Постановления).

103. В своих последних объяснениях, датированных 3 мая 2013 г., власти Российской Федерации указывали, что проверка на внутригосударственном уровне еще продолжается. В частности, в неустановленную дату в Московский следственный отдел на воздушном и водном транспорте Московского межрегионального следственного управления на транспорте Следственного комитета Российской Федерации был направлен запрос о получении объяснений членов экипажа рейса, на котором заявитель вылетел из г. Москвы в г. Ташкент. Европейский Суд не получил сведений о состоянии этого запроса. Власти Российской Федерации приложили копии постановлений об отказе в возбуждении уголовного дела от 8 февраля и 11 марта 2013 г. и соответствующие постановления об отмене последних (см. §§ 116 и 122 настоящего Постановления).

2. Жалобы представителей заявителя в различные органы и предварительная проверка обстоятельств исчезновения заявителя

(a) Жалобы представителей в различные органы и полученные ими ответы

104. 6 ноября 2012 г. Ю.А. Сидоров обратился в местный орган внутренних дел и прокуратуру с требованием о расследовании исчезновения заявителя. В ту же дату другие представители заявителя в Европейском Суде уведомили о происшествии Генеральную прокуратуру Российской Федерации, Федеральную службу безопасности Российской Федерации и Министерство внутренних дел Российской Федерации и просили эти органы принять срочные меры для установления местонахождения заявителя, сообщить информацию о пересечении заявителем Государственной границы Российской Федерации и начать расследование обстоятельств его исчезновения.

105. 15 ноября 2012 г. Федеральная служба безопасности Российской Федерации сообщила Е.З. Рябининой, что внутригосударственное законодательство не предусматривает хранения данных о лицах, пересекающих Государственную границу. Однако служба пограничного контроля должна уведомлять миграционные органы о въезде и выезде иностранных граждан из Российской Федерации ежедневно. Эта информация составляет основу федеральной системы миграционного учета.

106. Постановление Правительства Российской Федерации от 14 февраля 2007 г. № 94 о государственной информационной системе миграционного учета не предусматривает доступа представителя лица к этой информационной системе (пункты 18 — 27 указанного Постановления).

107. 12 декабря 2012 г. Н.В. Ермолаева направила запрос о местонахождении заявителя в Генеральную прокуратуру Узбекистана, сославшись на информацию о вылете заявителя в г. Ташкент, предоставленную властями Российской Федерации. По-видимому, она не получила ответа.

(b) Первый отказ в возбуждении уголовного дела и его отмена

108. В неустановленную дату следователь отдела полиции № 7 Управления Министерства внутренних дел по г. Нижнему Новгороду начал доследственную проверку обстоятельств исчезновения заявителя.

109. 6 декабря 2012 г. следователь решил не возбуждать уголовное дело в связи с происшествием. Представители заявителя не получили копии отказа.

110. 10 декабря 2012 г. Управление внутренних дел по Нижегородской области сообщило Е.З. Рябининой, что ее жалоба на исчезновение заявителя рассмотрена и принято решение «отказать в возбуждении уголовного дела и не заводить розыскное дело в отношении Эрмакова». Управление также отметило, что «в связи с уже существующим розыскным делом принимаются меры» по установлению местонахождения заявителя.

111. 12 декабря 2012 г. Ю.А. Сидоров просил администрацию СИЗО № 1 предоставить видеозаписи с камер видеонаблюдения следственного изолятора, чтобы установить точное время освобождения заявителя 2 ноября 2012 г., а также информировать его о ходе проверки и предоставить ему копии постановлений, вынесенных в ходе проверки.

112. 14 декабря 2012 г. прокурор Советского района г. Нижнего Новгорода отменил постановление от 10 декабря 2012 г. на основании неполноты проверки и распорядился провести дополнительную проверку обстоятельств исчезновения заявителя. Стороны не предоставили копию этого постановления.

113. 24 декабря 2012 г. дело было направлено в Следственный отдел по Советскому району Следственного управления Следственного комитета по Нижегородской области (далее — Следственный отдел по Советскому району).

114. 29 декабря 2012 г. Следственный отдел по Советскому району запросил в службе безопасности аэропорта Домодедово видеозаписи камер видеонаблюдения аэропорта за 2 ноября 2012 г.

115. 23 января 2013 г. служба безопасности аэропорта сообщила следователям, что их запрос необходимо перенаправить в другую компанию — «ИТ-сервис Домодедово» <17> - и что в любом случае в соответствии с правилами внутреннего распорядка видеозаписи хранятся только 30 дней.

<17> Возможно, имеется в виду ООО «ИТ-сервис», действительно находящееся в Домодедово (примеч. переводчика).

116. 8 февраля 2013 г. Следственный отдел по Советскому району отказал в возбуждении уголовного дела в связи с происшествием за отсутствием события преступления. Постановление было вынесено на основе следующих доказательств:

объяснения Д., знакомого заявителя из г. Нижнего Новгорода, который сообщил, что не видел заявителя более года;
объяснения Х., проживающей в г. Нижнем Новгороде, которая упоминалась в постановлении как сестра заявителя, она сказала в телефонном разговоре следователю, что ни она, ни ее родственники в Узбекистане не имеют сведений о местонахождении заявителя;
информации Федеральной службы безопасности Российской Федерации о пересечении заявителем Государственной границы в аэропорту Домодедово и его вылете в г. Ташкент;
объяснения сотрудников полиции, отвечавших за расследование по уголовному делу в отношении заявителя в Российской Федерации. Сотрудники сообщили, что до освобождения из-под стражи заявитель не высказывал страха по поводу похищения или иных угроз для его жизни;
объяснения сотрудницы СИЗО № 1, дежурившей на пропускном пункте следственного изолятора 2 ноября 2012 г. Она хорошо запомнила заявителя, так как в тот день он был освобожден рано утром, что было нетипично для следственного изолятора. Она не знала, пришел ли кто-нибудь встречать заявителя при его освобождении, поскольку жалюзи на окнах пропускного пункта в это время суток закрыты, и она не могла видеть, что происходит за пределами ее рабочего места.

117. Представители заявителя утверждали, что не получали копию этого постановления. Оно было передано в Европейский Суд властями Российской Федерации 3 мая 2013 г.

118. 11 февраля 2013 г. заместитель начальника Следственного отдела по Советскому району отменил вышеуказанное постановление, отметив, что необходимо получить информацию из московского представительства «Узбекских авиалиний», а также материалы из Московской транспортной прокуратуры. Было дано распоряжение о проведении дополнительной проверки.

119. 12 февраля 2012 г. прокуратура Нижегородской области в ответ на запрос представителя заявителя от 12 декабря 2012 г. (см. § 111 настоящего Постановления) сообщила, что видеозаписи камер изолятора хранятся только 30 дней и более недоступны, а копии постановлений, вынесенных в ходе проверки, направлялись представителям своевременно.

(d) Третий отказ в возбуждении уголовного дела и последние данные о состоянии проверки

120. 17 февраля 2013 г. инспектор таможенной службы аэропорта Домодедово, отвечавший за досмотр пассажиров, проходивших через «зеленый коридор» 2 ноября 2012 г., дал письменные объяснения по требованию Следственного отдела по Советскому району. Он указал, что не помнит заявителя, и сообщил, что никаких внештатных ситуаций в тот день не произошло. Проанализировав учетные записи за эту дату, таможенная служба также отметила, что заявитель не декларировал какую-либо кладь перед вылетом.

121. 27 февраля 2013 г. Управление пограничного контроля Федеральной службы безопасности Российской Федерации сообщило в ответ на запрос следователей, что сотрудник пункта пропуска, дежуривший 2 ноября 2012 г., не помнит заявителя. Данный сотрудник пояснил, что, как правило, лица, пересекающие Государственную границу в аэропорту, подходят к стойке пункта пропуска без сопровождения. Если в исключительных случаях лицо сопровождают (например, по медицинским показаниям или в случае выдворения иностранного гражданина правоохранительными органами), контролер должен доложить об этом своему начальнику. В указанную дату подобные сообщения не поступали.

122. 11 марта 2013 г. Следственный отдел по Советскому району вновь вынес постановление об отказе в возбуждении уголовного дела ввиду отсутствия события преступления. В дополнение к информации, содержащейся в постановлении от 8 февраля 2013 г. (см. § 116 настоящего Постановления), следователь сослался на объяснение помощника начальника следственного изолятора, который заявил, что он освобождал заявителя, но не помнит его. В постановлении также содержалась ссылка на ответ «Узбекских авиалиний» (см. § 95 настоящего Постановления), на информацию, полученную из Управления пограничного контроля Федеральной службы безопасности Российской Федерации и от таможенной службы аэропорта Домодедово (см. §§ 120 - 121 настоящего Постановления), а также на информацию, предоставленную Национальным бюро Интерпола (см. § 96 настоящего Постановления). Рассмотрев все вышеуказанные материалы, следователь пришел к выводу, что отсутствуют доказательства того, что заявитель был похищен. 28 марта 2013 г. Ю.А. Сидоров был уведомлен об этом отказе.

123. 15 марта 2013 г. заместитель начальника Следственного отдела по Советскому району распорядился о возобновлении проверки и указал на необходимость опроса заявителя. По-видимому, проверка все еще продолжается.

(e) Процессуальные меры, принятые в рамках уголовного разбирательства против заявителя в Российской Федерации

124. Дважды, 23 ноября 2012 г. и 25 декабря 2012 г., Нижегородский областной суд откладывал слушания по жалобе заявителя на обвинительный приговор от 7 сентября 2012 г. в связи с неявкой заявителя. Суд не усмотрел доказательств надлежащего уведомления заявителя о рассмотрении его дела и назначил новое заседание на 25 декабря 2012 г., направив повестки по адресу, по которому заявитель содержался под домашним арестом в г. Нижнем Новгороде, а также по месту постоянного жительства в г. Жалолкудуке Андижанской области Узбекистана. 25 декабря 2012 г. адвокат заявителя просил Нижегородский областной суд направить запрос в Генеральную прокуратуру Узбекистана для получения информации о местонахождении заявителя в целях направления ему повесток по поводу кассационного разбирательства по его приговору в Российской Федерации, но ходатайство было отклонено судом.

125. После рассмотрения жалобы и вступления приговора в силу (см. § 78 настоящего Постановления) 10 февраля 2013 г. Нижегородский областной суд направил копию кассационного определения в военную комиссию <18> Жалокудукского района Андижанской области Узбекистана для ее сведения.

<18> Компетенция этого органа в постановлении и причины его информирования областным судом в Постановлении не раскрываются (примеч. переводчика).

II. Соответствующее внутригосударственное законодательство и практика

A. Разбирательство о выдаче и разбирательство о признании беженцем

126. Статья 3 Европейской конвенции о выдаче от 13 декабря 1957 г. (CETS № 024), стороной которой является Российская Федерация, предусматривает следующее:

«Выдача не осуществляется, если преступление, в отношении которого она запрашивается, рассматривается запрашиваемой Стороной в качестве политического преступления или в качестве преступления, связанного с политическим преступлением.»

То же правило применяется и в том случае, если запрашиваемая Сторона имеет существенные основания полагать, что просьба о выдаче в связи с обычным уголовным преступлением была сделана с целью судебного преследования или наказания лица в связи с его расой, религией, национальностью или политическими убеждениями или что положению этого лица может быть нанесен ущерб по любой из этих причин...

Настоящая статья не затрагивает какие-либо обязательства, которые Договаривающиеся Стороны могли или могут принять в соответствии с любой другой международной конвенцией многостороннего характера» <19>.

<19> Европейский Суд цитирует пункты 1, 2 и 4 указанной Конвенции (примеч. переводчика).

127. При передаче ратификационной грамоты 10 декабря 1999 г. Российская Федерация сделала следующее заявление:

«Российская Федерация исходит из того понимания, что положения статьи 3 Конвенции должны применяться таким образом, чтобы обеспечить неотвратимость ответственности за совершение преступлений, подпадающих под действие Конвенции.»

Российская Федерация исходит из того понимания, что законодательство Российской Федерации не содержит понятия «политические преступления». Во всех случаях при решении вопроса о выдаче Российская Федерация не будет рассматривать в качестве «политических преступлений» или «преступлений, связанных с политическими преступлениями» наряду с преступлениями, указанными в статье 1 Дополнительного протокола 1975 года к Европейской конвенции о выдаче 1957 года, в частности, следующие деяния:

...h... иные сравнимые преступления, предусмотренные в многосторонних международных договорах, участником которых является Российская Федерация».

128. Краткий обзор иных положений по поводу разбирательств о выдаче и разбирательств о признании беженцем см. в Постановлении Европейского Суда по делу «Зохидов против Российской Федерации» (Zokhidov v. Russia) от 5 февраля 2013 г., жалоба № 67286/10 <20>, §§ 77 - 83 и 102 - 106 соответственно.

<20> Опубликовано в специальном выпуске «Российская хроника Европейского Суда» № 4/2013.

B. Меры пресечения и их обжалование

1. Домашний арест

(a) Положения Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации, действовавшие в период, относящийся к обстоятельствам дела

129. Часть 1 статьи 107 <21> УПК РФ, действовавшая в период, относящийся к обстоятельствам дела, предусматривала, что домашний арест заключается в ограничении свободы передвижения обвиняемого, а также 1) общения с определенными лицами, 2) отправки и получения почтово-телеграфных отправлений, 3) использования иных средств связи. Подозреваемый или обвиняемый может быть помещен под домашний арест на основаниях и в соответствии с процедурой, определенной статьей 108 УПК РФ (заключение под стражу — см. §§ 135 и 140 настоящего Постановления), с надлежащим учетом его возраста, состояния здоровья, семейного положения и иных обстоятельств (часть 2 статьи 107). В постановлении о помещении подозреваемого или обвиняемого под домашний арест должны быть указаны установленные ограничения и орган исполнительной власти, который должен осуществлять контроль за соблюдением ограничений (часть 3 статьи 107 <22>).

<21> А также частично часть 7 той же статьи (примеч. переводчика).

<22> Точнее часть 9 той же статьи. Что касается определения органа, в части 10 указано, что такой контроль осуществляется федеральным органом исполнительной власти, осуществляющим правоприменительные функции, функции по контролю и надзору в сфере исполнения уголовных наказаний в отношении осужденных (примеч. переводчика).

(b) Практика Конституционного Суда Российской Федерации и последующее изменение статьи 107 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации

130. Определением от 27 января 2011 г. № 9-О-О Конституционный Суд Российской Федерации указал, что, предусматривая меру пресечения в виде домашнего ареста в качестве альтернативы заключению под стражу и закрепляя правила исчисления окончания срока домашнего ареста, уголовно-процессуальный закон предполагает установление в постановлении или определении суда об избрании данной меры пресечения срока продолжительности домашнего ареста, который должен быть конкретным и разумным (пункт 2.1 Определения).

131. Постановлением от 6 декабря 2011 г. № 27-П Конституционный Суд Российской Федерации напомнил прецедентную практику Европейского Суда о том, что различие между лишением свободы и ограничением свободы является вопросом степени или интенсивности, а не природы или сущности (пункт 2 Постановления). Проанализировав совокупность применимых положений УПК РФ, регулирующих домашний арест и содержание под стражей, а также природу ограничений, применяемых к лицу в рамках домашнего ареста, Конституционный Суд Российской Федерации, в частности, нашел, что домашний арест, как и содержание под стражей, связан с принудительным нахождением подозреваемого, обвиняемого в ограниченном пространстве, с изоляцией от общества, прекращением исполнения им служебных или иных трудовых обязанностей, невозможностью свободного передвижения и общения с другими лицами. Следовательно, домашний арест предполагает непосредственное ограничение самого права на физическую свободу и личную неприкосновенность. Следовательно, процессуальные гарантии в случае домашнего ареста должны быть такими же, которые применяются к содержанию под стражей (пункт 3 Постановления).

132. Конституционный Суд Российской Федерации отметил, что статья 107 УПК РФ, действовавшая в период, относящийся к обстоятельствам дела, не указывала предельной продолжительности домашнего ареста и не содержала указаний в отношении применения и продления сроков домашнего ареста. Конституционный Суд Российской Федерации указал следующее (пункт 4 Постановления):

«...Следовательно, положения статьи 107 УПК РФ — как сами по себе, так и во взаимосвязи с другими положениями данного Кодекса, — порождают неопределенность в вопросе и о продолжительности домашнего ареста, и о порядке его продления, и о сроке, по истечении которого дальнейшее продление невозможно, и тем самым позволяют устанавливать временные пределы ограничения конституционного права на свободу и личную неприкосновенность в произвольном порядке и исключительно по [правоприменительному] решению...».

133. Конституционный Суд Российской Федерации признал не соответствующими Конституции Российской Федерации положения статьи 107 УПК РФ в той мере, в какой они не конкретизируют срок, на который избирается мера пресечения в виде домашнего ареста, не определяют основания и порядок его продления и не ограничивают предельную продолжительность нахождения лица под домашним арестом.

134. 7 декабря 2011 г. и 11 марта 2013 г. в статью 107 УПК РФ были внесены изменения. В настоящее время часть 2 статьи 107 УПК РФ предусматривает, что домашний арест избирается на срок до двух месяцев. В случае невозможности закончить предварительное следствие в срок до двух месяцев и при отсутствии оснований для изменения или отмены меры пресечения этот срок может быть продлен по решению суда в порядке, установленном статьей 109 УПК РФ. Часть 2.1 статьи 107 УПК РФ предусматривает, что в срок домашнего ареста засчитывается время содержания под стражей, совокупный срок домашнего ареста и содержания под стражей независимо от того, в какой последовательности данные меры пресечения применялись, и он не должен превышать предельный срок содержания под стражей, установленный статьей 109 УПК РФ.

2. Заключение под стражу

135. Заключение под стражу применяется по судебному решению на основании ходатайства следователя или прокурора в отношении подозреваемого или обвиняемого в совершении преступлений, за которые уголовным законом предусмотрено наказание в виде лишения свободы на срок свыше двух лет при невозможности применения иной, более мягкой, меры пресечения (части 1 и 3 статьи 108 УПК РФ).

136. Содержание под стражей при расследовании преступлений не может превышать двух месяцев (часть 1 статьи 109 УПК РФ). Этот срок может быть продлен судьей на срок до шести месяцев (часть 2 статьи 109 УПК РФ). Срок содержания под стражей может быть продлен до 12 месяцев или, при исключительных обстоятельствах, до 18 месяцев только в отношении лиц, обвиняемых в совершении тяжких и особо тяжких преступлений (часть 3 статьи 109 УПК РФ). Продление срока содержания под стражей по истечении 18 месяцев не допускается, и заключенный подлежит немедленному освобождению (часть 4 статьи 109 УПК РФ).

137. В общий срок содержания под стражей также засчитывается время домашнего ареста (пункт 2 части 10 статьи 109 УПК РФ).

138. Мера пресечения отменяется, когда в ней отпадает необходимость, или изменяется на более строгую или более мягкую, когда изменяются основания для избрания меры пресечения. Отмена или изменение меры пресечения производятся по постановлению следователя, прокурора либо по определению суда (статья 110 УПК РФ).

139. Краткий обзор иных относимых положений УПК РФ см. в упоминавшемся выше Постановлении Европейского Суда по делу «Зохидов против Российской Федерации», § 94.

3. Обжалование меры пресечения

140. Часть 11 статьи 108 УПК РФ предусматривает, что постановление судьи об избрании в качестве меры пресечения заключения под стражу может быть обжаловано в вышестоящий суд в кассационном порядке в течение трех суток со дня его вынесения. Решение вышестоящего суда об отмене постановления судьи об избрании в качестве меры пресечения заключения под стражу подлежит немедленному исполнению.

141. Глава 45 УПК РФ, действовавшая в период, относящийся к обстоятельствам дела, устанавливала порядок обжалования. Статья 373 УПК РФ, действовавшая в период, относящийся к обстоятельствам дела, определяла пределы рассмотрения жалобы судом кассационной инстанции. Она предусматривала, что суд кассационной инстанции проверяет по кассационным жалобам законность, обоснованность и справедливость приговора или иного решения суда первой инстанции. Суд кассационной инстанции также мог непосредственно оценивать доказательства, включая дополнительные материалы, представленные участниками производства (части 4 и 5 статьи 377 УПК РФ, действовавшие в период, относящийся к обстоятельствам дела).

142. Согласно части 1 статьи 378 УПК РФ, действовавшей в период, относящийся к обстоятельствам дела, суд кассационной инстанции может принимать следующие решения: (1) отклонить жалобу и оставить без изменения приговор или иное решение суда первой инстанции, (2) отменить приговор или иное решение и прекратить дело, (3) отменить приговор или иное решение и направить дело на новое рассмотрение в суд первой инстанции, (4) изменить приговор или иное решение, принятое судом первой инстанции.

143. Основания для отмены или изменения судебного решения возникают, если нарушения уголовно-процессуального закона путем лишения или ограничения процессуальных прав участников уголовного судопроизводства, несоблюдения процедуры судопроизводства или иным способом повлияли или могли повлиять на постановление законного, обоснованного и справедливого приговора (статья 381 УПК РФ, действовавшая в период, относящийся к обстоятельствам дела).

C. Ходатайства

144. В соответствии с главой 15 УПК РФ подозреваемый, обвиняемый, его защитник, потерпевший, его законный представитель и представитель вправе заявить ходатайство о принятии процессуальных решений для обеспечения прав и законных интересов лица, заявившего ходатайство (часть 1 статьи 119 УПК РФ). Ходатайство может быть заявлено в любой момент производства по уголовному делу, в частности, в суде (часть 1 статьи 120 УПК РФ). Оно может быть подано также прокурором (часть 3 статьи 120 УПК РФ).

D. Обжалование незаконных действий должностных лиц

145. Глава 16 УПК РФ («Обжалование действий и решений суда и должностных лиц, осуществляющих уголовное судопроизводство») предусматривает судебную проверку решений и действий или бездействия следователя или прокурора, которые способны причинить ущерб конституционным правам и свободам участников уголовного судопроизводства (часть 1 статьи 125).

146. Глава 25 ГПК РФ устанавливает порядок обжалования в суд решений, действий или бездействия государственных органов и должностных лиц. Гражданин вправе оспорить в суде решение, действие (бездействие) органа государственной власти, если считает, что нарушены его права и свободы. Гражданин вправе обратиться непосредственно в суд или в вышестоящий в порядке подчиненности орган государственной власти или к должностному лицу (статья 254 ГПК РФ). Решения, действия (бездействие) могут обжаловаться в порядке гражданского судопроизводства, если ими, в частности, нарушены права и свободы гражданина или созданы препятствия к осуществлению гражданином его прав и свобод (статья 255 ГПК РФ). Гражданин вправе обратиться в суд с заявлением в течение трех месяцев со дня, когда ему стало известно о нарушении его прав и свобод.

E. Положения, регулирующие ведение полицейских баз данных

147. Краткий обзор правовых положений по поводу базы данных под кодовым названием «Розыск-Магистраль», устанавливающих порядок ее использования, см. в Постановлении Европейского Суда по делу «Шимоволос против Российской Федерации» (Shimovolos v. Russia) от 21 июня 2011 г., жалоба № 30194/09, §§ 40 - 41 <23>.

<23> Опубликовано в «Бюллетене Европейского Суда по правам человека» № 1/2012.

F. Порядок выезда из Российской Федерации

148. Пункт 1 статьи 28 Федерального закона от 15 августа 1996 г. № 114-ФЗ «О порядке выезда из Российской Федерации и въезда в Российскую Федерацию» предусматривает, что выезд иностранца из Российской Федерации может быть ограничен, если против него возбуждено уголовное дело, до окончательного разрешения последнего.

III. Международные материалы

A. Доклады об Узбекистане

149. Краткое изложение последних докладов органов ООН и неправительственных организаций о ситуации в Узбекистане см. в упоминавшемся выше Постановлении Европейского Суда по делу «Зохидов против Российской Федерации», §§ 107 - 113.

B. Предварительные меры и обязанность сотрудничества с Европейским Судом

150. Краткий обзор документов Совета Европы об обязанности сотрудничества с Европейским Судом, праве обращения в Европейский Суд и предварительных мерах см. в упоминавшемся выше Постановлении Европейского Суда по делу «Савриддин Джураев против Российской Федерации», §§ 108 - 120.

C. Решения комитета министров в соответствии со статьей 46 Конвенции по сходным делам относительно Российской Федерации

151. Краткий обзор решений Комитета министров в соответствии со статьей 46 Конвенции по сходным делам относительно Российской Федерации, вынесенных с 8 марта 2012 г. по 7 марта 2013 г., см. в упоминавшемся выше Постановлении Европейского Суда по делу «Савриддин Джураев против Российской Федерации», §§ 121 - 126.

152. На 1176-м заседании постоянных представителей министров, состоявшемся 10 июля 2013 г., Комитет министров принял следующее решение в связи с еще одним происшествием с исчезновением заявителя, в отношении которого Суд указал на предварительную меру (CM/Del/Dec(2013)1176/H46-2E):

«...Представители,»

напоминая решения, принятые на их 1164-м заседании (5 — 7 марта 2013 г.) (DH) и 1172-м заседании (4 — 6 июня 2013 г.) (DH) по группе дел Гарабаева (см. перечень, приведенный ниже),

отметили с серьезной озабоченностью сообщение о еще одном происшествии с похищением и незаконным перемещением заявителя, находящегося под защитой предварительной меры, указанной Европейским Судом в соответствии с правилом 39 [...]
решительно настаивали на том, чтобы это происшествие и судьба заявителя как можно скорее были разъяснены;
соответственно вновь настаивали на неотложной необходимости принятия текущих мер для обеспечения немедленной и эффективной защиты заявителей в подобной ситуации от похищений и незаконных перемещений за пределы территории государства;
напомнили в этом контексте о письме, направленном председателем Комитета министров в Министерство иностранных дел Российской Федерации;
согласились рассмотреть предварительную резолюцию в свете принятых мер, включая пересмотренный план действий, представленный властями Российской Федерации, данный текст будет разослан в порядке изменений, внесенных в проект повестки 1179-го заседания (24 — 26 сентября 2013 г.) (DH)...».

ПРАВО

I. Установление фактов

153. Ввиду несовпадения позиций сторон по поводу событий 2 ноября 2012 г. Европейский Суд должен начать рассмотрение дела с установления относимых фактов.

A. Доводы сторон

154. Представители заявителя полагали, что заявитель был похищен и перемещен в Узбекистан против его воли. Со ссылкой на характер обвинений против заявителя и его страха по поводу, что в случае перемещения на родину он будет похищен и подвергнут жестокому обращению, они считали невозможным, что заявитель добровольно выехал в г. Ташкент, не сказав ни слова своим адвокатам. Они выражали тревогу в связи с тем, что заявитель не позвонил своему адвокату после освобождения, как было предусмотрено ими, и предположили, что свобода передвижения и общения заявителя, по-видимому, была ограничена. Кроме того, они указали на некоторые обстоятельства, свидетельствовавшие о том, что он не выехал в Узбекистан добровольно: авиабилеты были приобретены в г. Ташкенте с использованием старого паспорта заявителя, он не смог бы переехать в г. Москву из г. Нижнего Новгорода, поскольку в момент событий был включен в список разыскиваемых лиц и потому был бы остановлен властями, если бы попытался купить билет на самолет или поезд. Кроме того, при освобождении у него не было денег и зимней одежды. Они заключили, что заявитель мог быть только перемещен в г. Москву и далее в г. Ташкент неизвестными лицами и против его воли.

155. Они также утверждали, что поведение властей Российской Федерации до и после исчезновения заявителя свидетельствовало об их осведомленности о его похищении и принудительной репатриации и причастности к ним. Они, в частности, отмечали особенности освобождения заявителя из-под стражи. Его освобождение происходило под полным контролем представителей государства, и власти организовали его в обход обычного порядка и умышленно воспрепятствовали присутствию адвоката в день исчезновения заявителя. Что касается событий в аэропорту Домодедово, очевидно, что заявитель не мог бы пересечь Государственную границу Российской Федерации свободно и без сопровождения. Он был внесен в список разыскиваемых лиц Интерпола, и его розыск в Российской Федерации не был прекращен, кроме того, он являлся иностранным гражданином, против которого в Российской Федерации осуществлялось уголовное разбирательство. Любой из этих факторов в отдельности повлек бы задержание заявителя властями или, по крайней мере, при обычном ходе событий он был бы задержан для дополнительной проверки. Представители заявителя также утверждали, ссылаясь на письмо секретаря Европейского Суда от 25 января 2012 г. и ответ на него властей, что все компетентные органы, включая пограничную службу, хорошо знали об угрозах, которым подвергался заявитель, и пересечение им Государственной границы Российской Федерации должно было вынудить компетентные органы задержать заявителя для дальнейшей проверки. Они пришли к выводу, что либо власти умышленно допустили пересечение заявителем границы без требуемых формальностей, либо он был посажен на самолет, вылетающий в Узбекистан, без соблюдения существующего порядка.

156. Представители заявителя предложили Европейскому Суду сделать следующие выводы из поведения властей. Во-первых, власти Российской Федерации не провели тщательного расследования после исчезновения заявителя, так как спустя несколько месяцев после происшествия основные обстоятельства не были рассмотрены, а важные доказательства не были получены. Во-вторых, власти Российской Федерации своевременно не предоставили Европейскому Суду новые сведения о ходе расследования и даже информацию о местонахождении заявителя. Они оспорили достоверность заявления властей Российской Федерации, что заявитель не внесен в базу данных «Розыск-Магистраль» и что пограничная служба не осуществляет регистрацию лиц, пересекающих Государственную границу Российской Федерации. Представители заявителя подчеркнули, что власти Российской Федерации не рассмотрели таких важных аспектов дела, например, как транспортные средства, на которых заявитель прибыл в г. Москву, или документы, использованные заявителем для пересечения границы.

157. Власти Российской Федерации оспорили эту версию событий. Они утверждали, что 2 ноября 2012 г. заявитель был освобожден из-под стражи, как того требует национальное законодательство. Они отрицали какую-либо ответственность за судьбу заявителя после его освобождения и подтвердили, что заявитель не был передан Узбекистану в рамках разбирательства о выдаче. Власти Российской Федерации подчеркнули, что расследование обстоятельств исчезновения заявителя продолжается и не получено никаких доказательств, свидетельствующих о том, что заявитель выехал из Российской Федерации в Узбекистан против своей воли.

B. Мнение Европейского Суда

1. Общие принципы

158. В делах, в которых имеются противоречивые сведения о событиях, Европейский Суд при установлении фактов неизбежно сталкивается с теми же трудностями, которые испытывает любой суд первой инстанции (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Эль Масри против Македонии» (El Masri v. «former Yugoslav Republic of Macedonia») от 13 декабря 2012 г., жалоба № 39630/09, § 151). Европейский Суд сознает субсидиарный характер своих функций и должен проявлять осторожность при принятии на себя роли суда первой инстанции, устанавливающего факты, когда это не представляется неизбежным с учетом обстоятельств конкретного дела. Тем не менее, когда заявитель ссылается на статью 3 Конвенции, Европейский Суд обязан осуществлять особенно тщательную проверку, даже если определенные внутригосударственные разбирательства и расследования уже имели место (см. с дополнительными отсылками упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Эль Масри против Македонии», § 155).

159. При оценке доказательств Европейский Суд применяет стандарт доказывания «вне всякого разумного сомнения» (см. Постановление Европейского Суда по делу «Орхан против Турции» (Orhan v. Turkey) от 18 июня 2002 г., жалоба № 25656/94, § 264). В то же время его целью никогда не являлось заимствование подхода национальных правовых систем, которые применяют этот стандарт. Роль Европейского Суда заключается в вынесении решений по поводу не уголовной или гражданско-правовой ответственности, а ответственности государств-участников на основании Конвенции. Особенности его задачи в соответствии со статьей 19 Конвенции — гарантировать соблюдение участвующими государствами их обязательств по обеспечению фундаментальных прав, закрепленных Конвенцией, — обусловливает его подход к вопросам доказывания и доказательств. При разбирательстве дела в Европейском Суде отсутствуют процессуальные препятствия для приемлемости доказательств или предустановленный порядок их оценки. Он принимает выводы, которые, по его мнению, подтверждены свободной оценкой всех доказательств, включая выводы, которые могут следовать из фактов и доводов сторон. Согласно его прецедентной практике доказывание может строиться на совокупности достаточно надежных, четких и последовательных предположений или аналогичных неопровергнутых фактических презумпций. Кроме того, степень убедительности, необходимая для достижения конкретного вывода, и, в этой связи, распределение бремени доказывания по существу связаны с особенностями фактов, характером высказанных утверждений и конвенционным правом, о котором идет речь (см. с дополнительными отсылками Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Начова и другие против Болгарии» (Nachova and Others v. Bulgaria), жалобы № 43577/98 и 43579/98, § 147, ECHR 2005-VII), Постановление Европейского Суда по делу «Искандаров против Российской Федерации» (Iskandarov v. Russia) от 23 сентября 2010 г., жалоба № 17185/05, § 107 <24>, и упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Эль-Масри против Македонии», § 151).

<24> Опубликовано в «Бюллетене Европейского Суда по правам человека» № 6/2011.

160. Европейский Суд также признавал, что конвенционное разбирательство не во всех случаях характеризуется строгим применением принципа affirmanti incumbit probatio <25>. При определенных обстоятельствах, если события полностью или в основном находятся в исключительном ведении властей, можно считать, что на властях лежит бремя доказывания с целью предоставить достаточные и убедительные объяснения (см., в частности, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Салман против Турции» (Salman v. Turkey), жалоба № 21986/93, § 100, ECHR 2000-VII, и упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Искандаров против Российской Федерации», § 108). Если сторона не представляет доказательства или информацию, запрошенные Европейским Судом, или не раскрывает соответствующую информацию по собственной инициативе или иным способом уклоняется от эффективного участия в разбирательстве, Европейский Суд может принимать меры, которые считает необходимыми (пункт 1 правила 44C Регламента Суда).

<25> Affirmanti incumbit probatio (лат.) — принцип, согласно которому доказывание возлагается на утверждающего (примеч. переводчика).

2. Применение вышеизложенных принципов в настоящем деле

161. Европейский Суд отмечает, что стороны не пришли к согласию относительно способа, в результате которого заявитель оказался в Узбекистане 2 ноября 2012 г., в двух основных пунктах: добровольности его поездки на родину и причастности властей Российской Федерации к его перемещению в Узбекистан.

162. Европейский Суд прежде всего отмечает, что стороны не могли связаться с заявителем, потому он не мог представить описание событий 2 ноября 2012 г. (см. противоположный пример в Постановлении Европейского Суда по делу «Абдулхаков против Российской Федерации» (Abdulkhakov v. Russia) от 2 октября 2012 г., жалоба № 14743/11, §§ 54 - 60 и 120 <26>, и упоминавшемся выше Постановлении Европейского Суда по делу «Савриддин Джураев против Российской Федерации», § 37 - 41 и 131), и до настоящего времени очевидцы предполагаемого захвата заявителя установлены не были. Однако не оспаривается, что представители потеряли контакт с заявителем после его освобождения из содержания под стражей в 6.00 в г. Нижнем Новгороде и что вечером в ту же дату заявитель вылетел из г. Москвы в г. Ташкент.

<26> Опубликовано в специальном выпуске «Российская хроника Европейского Суда» № 3/2013.

163. Что касается ситуации заявителя после его выезда из Российской Федерации, Европейский Суд учитывает, что власти Российской Федерации не могли представить информацию о его местонахождении. Однако согласно письму властей Узбекистана от 4 апреля 2013 г. заявитель содержится в следственном изоляторе в Андижане (см. § 100 настоящего Постановления). В отсутствие дополнительных разъяснений Европейский Суд не усматривает причин для недоверия к этому документу и находит установленным, что вскоре после своего возвращения на родину, не позднее 1 декабря 2012 г., заявитель был задержан и заключен под стражу в Узбекистане. На основании этих предпосылок Европейский Суд рассмотрит ключевые элементы дела.

164. Представители заявителя категорически исключали возможность того, что он добровольно отправился в Узбекистан и сдался узбекским властям. Власти Российской Федерации не выдвинули довода или доказательств против этого аргумента, но ограничились указанием на отсутствие данных о недобровольном выезде заявителя из Российской Федерации.

165. Европейский Суд учитывает, что против заявителя были выдвинуты серьезные обвинения в Узбекистане, где в отношении него был выдан ордер на арест (см. §§ 13 - 16 настоящего Постановления). Он последовательно выдвигал довод о том, что боится, что в случае возвращения в Узбекистан будет подвергнут жестокому обращению в различных национальных разбирательствах (см. §§ 22, 26, 30, 34, 37, 39, 41 и 190 настоящего Постановления). В 2010 году он обратился в Европейский Суд с ходатайством о применении предварительной меры в виде приостановления его выдачи (см. § 4 настоящего Постановления). Его интерес в поддержании жалобы, поданной в Европейский Суд, дополнительно подтверждается рукописным обращением от 2 июля 2011 г. (см. § 80 настоящего Постановления). Наконец, обращаясь к событиям, непосредственно предшествующим его освобождению из-под стражи в Российской Федерации, Европейский Суд не находит оснований не доверять утверждению представителя заявителя о том, что 26 октября 2011 г., менее чем за неделю до его исчезновения, заявитель выражал тревогу по поводу задержания и перемещения в Узбекистан после своего освобождения из-под стражи. При таких обстоятельствах Европейский Суд не может согласиться с доводом властей Российской Федерации о том, что заявитель внезапно изменил свое мнение и добровольно отправился в Узбекистан, пока не будут представлены другие доказательства.

166. Европейский Суд не может не признать, что версия происшествия, изложенная властями Российской Федерации, плохо согласуется с информацией и доказательствами, собранными сторонами в отношении различных важных аспектов этого дела, которые будут рассмотрены далее.

(a) Объявление заявителя в розыск

167. Европейский Суд считает существенным прежде всего отметить, что согласно данным, полученным от Национального центрального бюро Интерпола в Российской Федерации, на которые ссылались в национальном разбирательстве и которые не оспаривались сторонами, имя заявителя было включено в перечень разыскиваемых Интерполом лиц до 1 декабря 2012 г. Розыск заявителя в Российской Федерации не прекращался до получения информации о его задержании (см. § 96 настоящего Постановления). Европейский Суд также учитывает письмо из Управления внутренних дел по Нижегородской области от 10 декабря 2012 г. о том, что розыск заявителя проводился в связи с уже существующим розыскным делом (см. § 110 настоящего Постановления). В отсутствие дополнительных разъяснений Европейский Суд не находит причин сомневаться в том, что на дату освобождения заявителя из-под стражи и выезда в Узбекистан 2 ноября 2012 г. его имя по-прежнему было внесено в перечень трансграничного розыска и его розыск в Российской Федерации на основании действующего ордера на арест, выданного властями Узбекистана, не был прекращен.

(b) Противоречивая информация о приобретении авиабилетов

168. На начальной стадии разбирательства власти Российской Федерации, как можно было понять, утверждали со ссылкой на справку, выданную Федеральной службой безопасности Российской Федерации, что заявитель сам приобрел авиабилеты (во множественном числе, как указывалось в вышеупомянутой справке) в г. Ташкент с использованием своего нового паспорта гражданина Узбекистана (см. § 90 настоящего Постановления). Однако эта информация противоречила выводам, сделанным на более поздней стадии внутригосударственного разбирательства и не оспаривавшимся властями Российской Федерации в тот момент, о том, что авиабилет заявителя был выдан в г. Ташкенте (Узбекистан) на основании формы № 1 гражданина Узбекистана, исходящей из Жалокудукского районного отдела внутренних дел Андижанской области (см. § 95 настоящего Постановления). Власти Российской Федерации не учитывали явное противоречие двух версий. В любом случае, если отдается предпочтение второй версии и даже при том, что копия данной формы № 1 была доступна как властям Российской Федерации и представителям заявителя (см. § 17 настоящего Постановления), власти Российской Федерации не объяснили, как заявитель, содержавшийся под стражей в Российской Федерации до раннего утра 2 ноября 2012 г., мог приобрести билеты в г. Ташкент с использованием этой формы, внутренней анкеты для обмена паспорта и тем более сделать это на основании старого паспорта, который утратил силу в 2007 году и был возвращен ему властями Узбекистана в обмен на новый (см. § 9 настоящего Постановления). Точно так же, если принять первоначальные объяснения властей Российской Федерации, остается неясным, как заявитель мог купить билеты на международный авиарейс сразу после своего освобождения на основании нового паспорта при отсутствии денег (см. §§ 75 и 85 настоящего Постановления) и без установления его личности полицией во время приобретения билетов (см. § 166 настоящего Постановления). Принимая во внимание вышеизложенное, Европейский Суд склонен согласиться с объяснениями представителей заявителей о том, что авиабилеты не были приобретены заявителем. Это обстоятельство само по себе уже ставит под сомнение последовательность версии властей Российской Федерации по поводу происшествия.

169. Обстоятельства освобождения заявителя 2 ноября 2012 г. вызывают дополнительные сомнения в достоверности версии, изложенной властями Российской Федерации. Власти Российской Федерации могут быть поняты как утверждающие, что после освобождения заявитель уже не находился под контролем властей. Европейский Суд не может согласиться с этой линией доказывания.

170. Прежде всего он отмечает, что освобождение состоялось в необычно раннее время, в 6.00 (см. § 85 настоящего Постановления), то есть в нерабочее время для изолятора. Сотрудница следственного изолятора явно помнила заявителя именно по той причине, что столь ранее освобождение было редким и исключительным событием для данного учреждения (см. § 116 настоящего Постановления). Во-вторых, не оспаривалось сторонами, что адвокат заявителя в эту дату прибыл в СИЗО № 1, чтобы встретиться с клиентом, но его не пустили в помещение, не позволили встретиться с заявителем и даже не сообщили, что он освобожден (см. §§ 86 - 87 настоящего Постановления). При таких обстоятельствах Европейский Суд вынужден заключить, что освобождение заявителя было умышленно организовано властями Российской Федерации в отсутствие адвоката или, например, родственников или, по крайней мере, без их своевременного уведомления.

171. Тот факт, что все контакты с заявителем были немедленно потеряны после его освобождения, только усиливает вышеупомянутые подозрения, и власти Российской Федерации не предоставили разумного объяснения в этой части. Например, власти, получив сообщение о похищении и исчезновении заявителя при подозрительных обстоятельствах, могли как минимум своевременно изъять и сохранить видеозаписи камер наблюдения вокруг изолятора, но не сделали этого (см. § 119 настоящего Постановления). Европейский Суд делает выводы из уклонения властей от обеспечения ценных доказательств, которые могли прояснить обстоятельства происшествия, или принять иные значимые меры для проверки того, встречал ли кто-то заявителя за пределами изолятора, когда он уходил из него, хотя бы в непосредственной близости от изолятора.

(d) Уклонение властей от сбора или предоставления информации о поездке заявителя из г. Нижнего Новгорода в г. Москву

172. Не оспаривается, что вечером того же дня заявитель оказался в аэропорту Домодедово, более чем за 400 км от г. Нижнего Новгорода. Представители заявителя категорически отрицали возможность того, что заявитель выехал в г. Москву самостоятельно, без денег и зимней одежды и не был бы задержан полицией при попытке приобретения билетов на поезд или самолет. Поэтому они настаивали на том, что заявителя, вероятно, должно было перевезти в г. Москву другое лицо или лица против его воли.

173. Власти Российской Федерации не опровергли сколько-нибудь обоснованно эти утверждения и не выдвинули собственной версии событий, хотя имели для этого возможности и ресурсы. Действительно, 4 декабря 2012 г. Европейский Суд прямо предложил им указать транспорт, использованный заявителем для поездки из г. Нижнего Новгорода в г. Москву 2 ноября 2012 г., и предоставить соответствующие документы, например, данные учета соответствующего воздушного или железнодорожного перевозчика (см. § 92 настоящего Постановления). Вновь не оспаривается, что запрошенная информация относилась к сфере исключительного ведения властей. Однако Европейский Суд не получил ответа на свой запрос. Вместо этого власти Российской Федерации ограничились утверждением о том, что имя заявителя не было внесено в базу данных «Розыск-Магистраль». Европейский Суд с озабоченностью отмечает, что власти Российской Федерации не предоставили документов в поддержку своей версии. Кроме того, это объяснение выглядит тем более удивительным, что, как власти Российской Федерации указывали в одном из более ранних дел, рассматривавшихся Европейским Судом (см. § 147 настоящего Постановления), система «Розыск-Магистраль» была разработана специально для содействия выявлению подозреваемых в совершении преступлений, объявленных в розыск. При таких обстоятельствах допущение того, что имя заявителя по каким-то причинам не было внесено в базу данных в момент происшествия — версия, благоприятная для властей Российской Федерации, — не может не вызывать дополнительных подозрений относительно обстоятельств происшествия 2 ноября 2012 г. Вместе с тем представляется, что вопрос о том, каким образом заявитель попал из г. Нижнего Новгорода в аэропорт Домодедово, не рассматривался следствием на внутригосударственном уровне. Также Европейский Суд придает большое значение длящемуся уклонению властей Российской Федерации от объяснения обстоятельств поездки заявителя в г. Москву и делает из этого соответствующие выводы.

(e) Пересечение Государственной границы Российской Федерации в аэропорту Домодедово

174. Имея все вышеизложенное в виду, Европейский Суд обратится к еще одному решающему аспекту происшествия, а именно поездке заявителя из Российской Федерации в г. Ташкент через аэропорт Домодедово. Власти Российской Федерации указывали со ссылкой на справку, выданную Управлением пограничного контроля Федеральной службы безопасности Российской Федерации, что заявитель воспользовался регулярным рейсом «Узбекских авиалиний», назначенным на эту дату.

175. Хотя представители заявителя не могли предоставить свидетельские показания в этом отношении, они утверждали, что перелет заявителя в Узбекистан через московский аэропорт Домодедово не мог произойти без ведома и пассивного или активного участия властей Российской Федерации. Они ссылались на ряд причин, по которым при обычном ходе событий заявитель не смог бы пересечь Государственную границу Российской Федерации, не будучи остановленным пограничниками, если бы он действительно пытался пересечь Государственную границу свободно и в соответствии с действующим порядком.

176. Европейский Суд учитывает объективные трудности, с которыми должны были столкнуться представители заявителя при получении доказательств в поддержку своих утверждений, поскольку данные события относились к сфере исключительного ведения властей. Их доводы в основном подкреплялись неопровергнутой презумпцией, которую Европейский Суд установил в Постановлениях по делу Искандарова (упоминавшемся выше, §§ 113 - 115) и Абдулхакова (упоминавшееся выше, §§ 125 - 127), что принудительное перемещение в государство, не являющееся участником Конвенции, самолетом из г. Москвы или прилегающего региона не могло иметь места без ведома и пассивной или активной причастности властей Российской Федерации. Европейский Суд не видит оснований для иного заключения в настоящем деле. Действительно, нельзя оспаривать, что в любом аэропорту, обслуживающем международные рейсы, действуют повышенные меры безопасности, остающиеся под постоянным контролем органов государства-ответчика и особенно государственной пограничной службы (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Савриддин Джураев против Российской Федерации», §§ 201 - 202, с дополнительными отсылками). Очевидно, что для попадания на борт самолета заявитель должен был пересечь Государственную границу Российской Федерации и, следовательно, пройти паспортный и таможенный контроль, организованный властями Российской Федерации.

177. Власти Российской Федерации подтвердили со ссылкой на «Центральный банк данных по учету иностранных граждан» Федеральной миграционной службы Российской Федерации, что заявитель пересек Государственную границу Российской Федерации на пропускном пункте в аэропорту Домодедово. Сотрудники аэропорта, дежурившие в момент происшествия, сообщили, что не помнят ни заявителя, ни «какой-либо внештатной ситуации» в эту дату.

178. Власти Российской Федерации не представили извлечения из реестра пограничного контроля, несмотря на запрос Европейского Суда. Они указывали со ссылкой на информацию Федеральной службы безопасности Российской Федерации, что такая база данных не существует. Европейский Суд не находит нужным рассматривать это объяснение отдельно с учетом следующего. Во-первых, он уже установил, что в момент происшествия заявитель числился в международном розыске, и его розыск в связи с ордером на арест в Узбекистане не был прекращен. Во-вторых, Европейский Суд учитывает твердые заверения властей Российской Федерации по поводу того, что приняты все необходимые меры в порядке исполнения предварительной меры по настоящему делу с целью исключения выдачи заявителя Узбекистану (см. §§ 79 и 82 настоящего Постановления). Власти Российской Федерации неоднократно подтверждали, что компетентным органам, предположительно включая и пограничную службу, были своевременно даны соответствующие указания.

179. При таких обстоятельствах Европейский Суд удивлен тем, что власти Российской Федерации не предоставили убедительного объяснения того, каким образом заявитель, находившийся в международном розыске, в отношении которого Европейским Судом указана предварительная мера, мог беспрепятственно пройти через пропускной пункт крупного московского аэропорта и не был, по крайней мере, остановлен. Представляется маловероятным, что такое пересечение границы не потребовало дополнительной проверки со стороны сотрудников пограничной службы, какой-либо формы объяснения или не представляло собой «внештатную ситуацию», вопреки версии, представленной властями Российской Федерации.

180. Этот явный пробел в доводах властей Российской Федерации усугубляется тем, что они не смогли своевременно предоставить соответствующие доказательства, подтверждающие их версию событий. Достаточно упомянуть, что первый запрос о выдаче видеозаписей с камер видеонаблюдения аэропорта был сделан следователями 29 декабря 2012 г., то есть явно по прошествии 30-дневного срока их хранения (см. § 114 настоящего Постановления), и что сотрудники крупного международного аэропорта дали показания о событиях 2 ноября 2012 г. спустя почти три месяца после событий (см. §§ 120 и 121 настоящего Постановления). Информация о документе, который использовал заявитель при пересечении границы, не была раскрыта, а члены экипажа соответствующего рейса не были допрошены. Европейский Суд вынужден сделать выводы из поведения властей в настоящем деле. Действительно, объяснения властей Российской Федерации не опровергают утверждения представителей заявителя о том, что либо власти умышленно пропустили заявителя через Государственную границу Российской Федерации, хотя он находился в розыске, и вопреки указаниям, которые были даны им после применения предварительной меры, указанной Европейским Судом, либо он был принят на борт самолета, вылетавшего в Узбекистан в обход обычных формальностей. Несмотря на то, что Европейский Суд не может принять любую из вышеизложенных версий вне всякого разумного сомнения в отсутствие дополнительной информации о событиях, которые произошли в аэропорту вечером 2 ноября 2012 г., он считает невозможным согласиться с тем, что вывоз заявителя на борту самолета через Государственную границу Российской Федерации мог иметь место без разрешения или, по крайней мере, молчаливого согласия представителей государства, ответственных за аэропорт Домодедово.

(f) Контекст настоящего дела

181. Наконец Европейский Суд должен рассмотреть настоящее дело в контексте и с учетом, в частности, неоднократных исчезновений лиц, подлежащих выдаче из Российской Федерации в Таджикистан или Узбекистан, и их последующее появление на родине под стражей в милиции (см. § 81 настоящего Постановления). Регулярная повторяемость подобных происшествий, которым отсутствуют адекватные объяснения властей, дополнительно подкрепляет версию фактов, изложенную Европейскому Суду представителями заявителя.

(g) Заключение

182. С учетом вышеизложенного Европейский Суд приходит к выводу, что версия событий, представленная заявителем, является доказуемой и что бремя доказывания должно быть возложено на государство-ответчика. Поскольку власти Российской Федерации, как указывалось выше, не опровергли версию происшествия, представленную представителями заявителя, Европейский Суд считает установленным, что (a) заявитель не выехал из Российской Федерации в Узбекистан добровольно, а был принудительно перемещен в Узбекистан неизвестным лицом или лицами после его освобождения из СИЗО № 1 в г. Нижнем Новгороде 2 ноября 2012 года, и (b) его перемещение через Государственную границу Российской Федерации в аэропорту Домодедово было осуществлено с разрешения или, по крайней мере, с молчаливого согласия представителей государства, ответственных за аэропорт. Европейский Суд вновь подчеркивает, что он делает выводы в поддержку данной версии ввиду отказа властей Российской Федерации от проведения значимого расследования (см. также §§ 223 - 227 настоящего Постановления) и их уклонения от опровержения версии представителей заявителя или представления убедительного альтернативного объяснения событий этого дня.

II. Предполагаемые нарушения статьи 3 Конвенции

183. На основании статьи 3 Конвенции заявитель первоначально жаловался на то, что в случае возвращения в Узбекистан он подвергнется реальной угрозе жестокого обращения, запрещенного статьей 3 Конвенции. Позднее его представители дополнили жалобу утверждением о том, что имело место нарушение требований статьи 3 Конвенции, поскольку его незаконное перемещение в Узбекистан было возможно только при активном или пассивном участии властей Российской Федерации, и что власти не провели эффективного расследования.

184. После этого Европейский Суд предложил властям Российской Федерации предоставить дополнительные объяснения по существу жалобы с учетом двух дополнительных вопросов, возникших в соответствии со статьей 3 Конвенции. Первый затрагивал очевидное уклонение властей от соблюдения их позитивного обязательства по принятию всех мер, которых от них можно было разумно ожидать для защиты заявителя от реальной и непосредственной угрозы перемещения в Узбекистан. Второй касался их процессуального обязательства по проведению тщательного и эффективного расследования похищения и перемещения заявителя в Узбекистан. Статья 3 Конвенции предусматривает следующее:

«Никто не должен подвергаться ни пыткам, ни бесчеловечному или унижающему достоинство обращению или наказанию».

A. Доводы сторон

1. Власти Российской Федерации

185. Власти Российской Федерации первоначально утверждали, что заявитель не исчерпал внутригосударственные средства в отношении своей жалобы об угрозе жестокого обращения в случае выдачи. Он не обратился за получением статуса беженца сразу по прибытии в Российскую Федерацию, на слушании 8 июля 2010 г. указал, что прибыл в государство-ответчика на заработки, и не затрагивал вопроса об угрозе жестокого обращения в суде кассационной инстанции 22 сентября 2010 г. В доказательство эффективности средства правовой защиты и наличия «последовательной практики» в этом отношении власти Российской Федерации сослались на дело Зохидова (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Зохидов против Российской Федерации», коммуницированное властям Российской Федерации во время событий), в котором заявитель довел довод о жестоком обращении до сведения национальных властей, и решение о выдаче было отменено.

186. Власти Российской Федерации полагали, что в любом случае заявитель не предоставил достоверных доказательств того, что в случае его выдачи Узбекистану он подвергнется жестокому обращению. Внутригосударственные власти тщательно рассмотрели потенциальный риск обращения, противоречащего статье 3 Конвенции, в разбирательстве о признании беженцем и отклонили версию заявителя. Согласно данным Министерства иностранных дел и Федеральной службы безопасности Российской Федерации не имелось препятствий для его выдачи. Узбекистан ратифицировал различные международные правозащитные договоры, стал на путь демократизации, и власти Узбекистана представили заверения в том, что заявитель не подвергнется жестокому обращению в случае выдачи.

187. Власти Российской Федерации также оспорили утверждение о том, что заявитель был похищен и принудительно перемещен в Узбекистан, считая, что оно не подкреплено доказательствами (см. § 157 настоящего Постановления). Они отмечали, что проверка еще продолжается.

2. Заявитель и его представители

188. Заявитель первоначально указывал в ответ на возражение о неисчерпании внутригосударственных средств защиты, что он последовательно выдвигал довод об угрозе жестокого обращения на всех стадиях разбирательств о выдаче и признании беженцем, просил о приобщении нескольких международных докладов и допуске специалиста по данному вопросу в разбирательстве о выдаче. Он утверждал, что власти страны не исследовали возможную угрозу жестокого обращения в случае выдачи в запрашивающее государство. В частности, решение о выдаче не касалось этого вопроса вообще, а суды страны не рассматривали упомянутый довод подробно. Власти ссылались только на материалы, полученные от правительственных учреждений Российской Федерации. Европейский Суд ранее признавал, что жестокое обращение с заключенными было стойкой и длящейся проблемой в Узбекистане, особенно в отношении заключенных, обвинявшихся в политически мотивированных преступлениях, как в настоящем деле. Данный вывод подкреплялся другими независимыми источниками. В случае выдачи он был бы заключен под стражу и потому подвергся бы повышенной угрозе пытки ввиду предъявленных ему обвинений. Заявитель отмечал, что не следует учитывать гарантии властей Узбекистана ввиду общей обстановки безнаказанности за нарушения прав человека в Узбекистане и отсутствия контрольного механизма по таким гарантиям.

189. После исчезновения заявителя 2 ноября 2012 г. его представители утверждали, что власти Российской Федерации были осведомлены о его принудительном перемещении в Узбекистан и не приняли мер по его защите. В результате заявитель был задержан и помещен в одиночное заключение в Узбекистане, подвергаясь особо серьезной угрозе жестокого обращения. Кроме того, они полагали, что власти Российской Федерации несут ответственность за уклонение от проведения эффективного расследования по этому вопросу. Органы, проводившие проверку, не обеспечили получение ценных доказательств, которые могли бы прояснить обстоятельства исчезновения заявителя (например, видеозаписей камер наблюдения в изоляторе и аэропорту Домодедово). Следователи не исследовали столь очевидные линии расследования как, например, установление того, встречал ли кто-нибудь заявителя при освобождении из изолятора, были ли в действительности куплены авиабилеты в г. Ташкенте, как заявитель попал в г. Москву в дату своего исчезновения. Расследованию недоставало транспарентности, поскольку представители заявителя имели несвоевременный и ограниченный доступ к материалам, собранным при проверке. Они также указали, что власти Российской Федерации не раскрыли важную информацию по делу, такую как транспортное средство, использованное заявителем, имена лиц, которые его сопровождали. Представители заявителя также выразили сильные сомнения относительно достоверности некоторых сведений, предоставленных властями Российской Федерации (см. § 156 настоящего Постановления), и нашли, что отсутствие окончательного решения во внутригосударственном разбирательстве не могло считаться уважительной причиной уклонения от предоставления важной информации Европейскому Суду.

B. Мнение Европейского Суда

1. Приемлемость жалобы

190. Что касается довода властей Российской Федерации о неисчерпании, содержавшегося в первоначальных объяснениях, Европейский Суд отмечает, что заявитель затрагивал вопрос об угрозе жестокого обращения в случае возвращения в Узбекистан в разбирательствах о выдаче и признании беженцем. Европейский Суд признает, что его объяснения были последовательными и что он выдвинул ряд конкретных и подробных доводов в поддержку своей претензии. В частности, он утверждал, что правоохранительные органы Узбекистана систематически прибегали к применению пытки и жестокого обращения, и подчеркивал, что лица, обвиняемые в членстве в запрещенных религиозных организациях, которые считались экстремистскими, а также те, которые подозревались в преступлениях против государственной безопасности, подвергались повышенной угрозе обращения, нарушающего статью 3 Конвенции. В поддержку своих доводов заявитель сослался на доклады авторитетных международных организаций и выводы Европейского Суда в сходных ситуациях (см. §§ 22, 26, 30, 34, 37, 39 и 41 настоящего Постановления). Европейский Суд полагает, что заявитель надлежащим образом довел свою точку зрения до сведения властей и, таким образом, отклоняет возражение властей Российской Федерации.

191. Европейский Суд также отмечает, что жалоба на основании статьи 3 Конвенции не является явно необоснованной в значении подпункта «a» пункта 3 статьи 35 Конвенции и не является неприемлемой по каким-либо другим основаниям. Следовательно, она должна быть объявлена приемлемой.

2. Существо жалобы

192. Европейский Суд прежде всего указывает, что настоящее дело касается двух обособленных вопросов с точки зрения статьи 3 Конвенции, а именно явного уклонения властей от соблюдения позитивных обязательств по защите заявителя от реальной и непосредственной угрозы принудительного перемещения в Узбекистан и несоблюдения ими процессуального обязательства по проведению тщательного и эффективного расследования его похищения и передачи. Европейский Суд также отмечает, что разрешение им этих вопросов будет иметь значение для вопроса о наличии в период, относящийся к обстоятельствам дела, обоснованной угрозы того, что заявитель мог бы подвергнуться жестокому обращению в Узбекистане. Стороны не пришли к соглашению по последнему пункту. В связи с этим Европейский Суд начнет свое рассмотрение с оценки того, подвергало ли заявителя такой угрозе его принудительное возвращение в Узбекистан. В дальнейшем он рассмотрит иные вопросы, возникающие в соответствии со статьей 3 Конвенции, как указывалось выше.

(a) Подвергало ли заявителя возвращение в Узбекистан реальной угрозе обращения, противоречащего статье 3 Конвенции

(i) Общие принципы

193. Европейский Суд рассмотрит существо этой части жалобы заявителя в соответствии со статьей 3 Конвенции в свете применимых общих принципов, которые изложены, в частности, в Постановлении Европейского Суда по делу «Умиров против Российской Федерации» (Umirov v. Russia) от 18 сентября 2012 г. (жалоба № 17455/11, §§ 92 - 100 <27>, с дополнительными отсылками).

<27> Опубликовано в «Бюллетене Европейского Суда по правам человека» № 12/2013.

(ii) Применение вышеизложенных принципов в настоящем деле

194. Установив, что заявитель предоставил подробные объяснения относительно угрозы обращения, противоречащего статье 3 Конвенции, в случае своего возвращения в Узбекистан в разбирательствах о выдаче и признании беженцем (см. § 190 настоящего Постановления), Европейский Суд считает, что заявитель исполнил требование «предоставить доказательства, подтверждающие наличие серьезных оснований полагать, что в случае исполнения оспариваемой меры он подвергнется реальной угрозе обращения, запрещенного статьей 3 Конвенции» (см. Постановление Европейского Суда по делу «N. против Финляндии» (N. v. Finland) от 26 июля 2005 г., жалоба № 38885/02, § 167). Он в первую очередь рассмотрит вопрос о том, имелась ли на внутригосударственном уровне адекватная реакция на жалобы заявителя (см. Постановление Европейского Суда по делу «Муминов против Российской Федерации» (Muminov v. Russia) от 11 декабря 2008 г., жалоба № 42502/06, § 86).

(альфа) Оценка угрозы внутригосударственным судом

195. Что касается разбирательства о признании беженцем, Европейский Суд отмечает, что миграционные органы в своих решениях об отказе заявителю в предоставлении убежища в основном ссылались на два основных фактора: что он слишком долго ждал, прежде чем обратиться за получением статуса беженца и что он представил неточные сведения о своем уровне владения русским языком.

196. Что касается несвоевременного обращения заявителя о получении статуса беженца, стороны не оспаривают, что заявитель прибыл в Российскую Федерацию в марте 2009 года, когда ему не предъявлялось каких-либо обвинений, и обратился за получением статуса беженца спустя семь месяцев после своего задержания. Европейский Суд отметил, что в любом случае основной акцент в жалобе заявителя делался на то, что он преследуется властями Узбекистана в связи с обвинениями в тяжких преступлениях, наказываемых длительными сроками тюремного заключения, и на угрозу жестокого обращения при содержании под стражей. В этом отношении Европейский Суд напоминает, что в то время как уклонение лица от незамедлительного ходатайства о предоставлении убежища сразу после прибытия в другую страну может иметь значение для оценки достоверности его утверждений, невозможно сопоставить риск жестокого обращения с мотивами, выдвинутыми для высылки (см. Постановление Европейского Суда по делу «Абдолхани и Каримниа против Турции» (Abdolkhani and Karimnia v. Turkey) от 22 сентября 2009 г., жалоба № 30471/08, § 91). Европейский Суд отмечает, что в настоящем деле выводы внутригосударственных органов власти в отношении несвоевременного обращения заявителя за предоставлением статуса беженца не опровергают по существу его утверждения в соответствии со статьей 3 Конвенции.

197. Что касается разногласий по поводу уровня владения заявителем русским языком, Европейский Суд вначале отмечает, что подробное возражение заявителя в ответ на выводы ФМС России относительно его знания языка не получило оценку внутригосударственного суда. В любом случае Европейский Суд также подчеркивает, что задача внутригосударственных судов в таких делах заключается не в поиске недостатков в версии иностранца, а в основанной на всех известных им обстоятельствах оценке того, являются ли опасения иностранца по поводу возможности жестокого обращения в стране назначения объективно оправданными. Одно лишь то обстоятельство, что заявитель не предоставил точной информации по некоторым вопросам, не означает, что его основной довод, а именно о том, что в Узбекистане ему угрожает жестокое обращение, является необоснованным. Европейский Суд указывает, что в настоящем деле внутригосударственные суды не указали, каким образом обнаруженные ими недостатки опровергают основное утверждение заявителя (см. Постановление Европейского Суда по делу «Азимов против Российской Федерации» (Azimov v. Russia) от 18 апреля 2013 г., жалоба № 67474/11, §§ 121 - 122 <28>).

<28> Там же. № 3/2014.

198. Однако несмотря на подробные объяснения заявителя по поводу угрозы жестокого обращения в случае возвращения на родину, подкрепленные ссылкой на сведения, представленные различными международными организациями и содержащиеся в постановлениях Европейского Суда, решения миграционных органов и судов обошли молчанием его конкретные доводы (см. §§ 36, 38, 40 и 42 настоящего Постановления). Хотя оспариваемые решения содержали неясные замечания об отсутствии обстоятельств, свидетельствующих о том, что заявитель будет незаконно преследоваться в Узбекистане по религиозным мотивам (см. §§ 40 и 42 настоящего Постановления), в отсутствие дополнительного уточнения со стороны миграционных органов или судов, рассматривавших жалобы, Европейский Суд не может признать, что была проведена тщательная оценка утверждений заявителя относительно угрозы жестокого обращения.

199. Точно так же в разбирательстве о выдаче суды придали особое значение уклонению от своевременного обращения о получении статуса беженца и в краткой форме отклонили подробные доводы заявителя за отсутствием доказательств угрозы жестокого обращения, не приводя дополнительных подробностей в поддержку своей позиции. Объяснения заявителя относительно общей ситуации с правами человека в Узбекистане не получили оценки судов. Вместо этого внутригосударственные суды в разбирательстве о выдаче с готовностью приняли заверения, предоставленные властями Узбекистана, как твердую гарантию против угрозы жестокого обращения с заявителем после его выдачи (см. §§ 25 и 29 настоящего Постановления). По мнению Европейского Суда, внутригосударственные суды должны были удостовериться в том, что подобные гарантии являются настолько достоверными и практическими, чтобы обеспечить право заявителя не подвергаться жестокому обращению со стороны властей этого государства (см. с необходимыми изменениями Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Саади против Италии» (Saadi v. Italy), жалоба № 37201/06, § 148, ECHR 2008). Тем не менее в разбирательстве о выдаче такая оценка не делалась.

200. С учетом вышеизложенного Европейский Суд не убежден в том, что жалоба заявителя была надлежащим образом рассмотрена национальными властями. Таким образом, Европейский Суд должен провести собственную проверку на основании предоставленных фактов по поводу того, подвергнет ли заявителя его возвращение в Узбекистан угрозе обращения, противоречащего статье 3 Конвенции.

(бета) Оценка угрозы Европейским Судом

201. Что касается общей ситуации в принимающей стране, Европейский Суд несколько раз учитывал тревожные доклады по поводу ситуации с правами человека в Узбекистане в период 2002 — 2007 годов (см., например, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Исмоилов и другие против Российской Федерации», § 121, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Муминов против Российской Федерации», § 93). В последних постановлениях по тому же вопросу, охватывавших период с 2007 года до настоящего времени, рассмотрев последнюю доступную информацию, Европейский Суд установил, что отсутствуют конкретные данные о существенном улучшении в этой сфере (см., в частности, Постановление Европейского Суда по делу «Гараев против Азербайджана» (Garayev v. Azerbaijan) от 10 июня 2010 г., жалоба № 53688/08, § 71, Постановление Европейского Суда по делу «Якубов против Российской Федерации» (Yakubov v. Russia) от 8 ноября 2011 г., жалоба № 7265/10, §§ 81 и 82 <29>, и Постановление Европейского Суда по делу «Рустамов против Российской Федерации» (Rustamov v. Russia) от 3 июля 2012 г., жалоба № 11209/10, § 125).

<29> Там же. № 4/2013.

202. В то же время Европейский Суд последовательно подчеркивал, что ссылки на общую проблему защиты прав человека в конкретной стране обычно недостаточно, чтобы запретить выдачу (см. Постановление Европейского Суда по делу «Камышев против Украины» (Kamyshev v. Ukraine) от 20 мая 2010 г., жалоба № 3990/06, § 44, и Постановление Европейского Суда по делу «Шакуров против Российской Федерации» (Shakurov v. Russia) от 5 июня 2012 г., жалоба № 55822/10, § 135). Конкретные утверждения заявителя по конкретному делу требуют подкрепления другими доказательствами со ссылкой на индивидуальные обстоятельства, обосновывающие опасения жестокого обращения. Они должны быть оценены Европейским Судом при необходимости с учетом информации, которая получена после принудительного возвращения заявителя в Узбекистан (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Савриддин Джураев против Российской Федерации», § 169).

203. Что касается личной ситуации заявителя, Европейский Суд отмечает, что он разыскивался властями Узбекистана по обвинениям в членстве в экстремистской религиозной организации и попытке свержения конституционного строя Узбекистана. Обвинения были основаны на его предполагаемой причастности к деятельности запрещенных религиозных организаций, включая движение «Ваххабизм», и распространении идей и информации об этом движении, а также об Исламском движении Узбекистана. Вышеизложенное составляло основание для запроса о выдаче заявителя и ордера на его арест. Это свидетельствует о том, что он находится в схожей ситуации с теми мусульманами, которые в связи с совершением богослужений вне официальных учреждений и правил обвинялись в религиозном экстремизме или членстве в запрещенных религиозных организациях и в этой связи, как отмечалось в докладах и постановлениях Европейского Суда, упоминавшихся выше, подвергались повышенной угрозе жестокого обращения (см. и <30> упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Абдулхаков против Российской Федерации», § 145). Европейский Суд также принимает во внимание, что представительство Управления Верховного комиссара ООН по делам беженцев признало, что страх заявителя в отношении возможного преследования и жестокого обращения в случае выдачи в Узбекистан являлся обоснованным, и предоставило ему защиту в соответствии со своим мандатом (см. § 35 настоящего Постановления).

<30> Так в тексте. По-видимому, вначале предусматривалось цитирование большего количества дел (примеч. переводчика).

204. Европейский Суд также отмечает краткую и неконкретную мотивировку, использованную внутригосударственными органами и властями Российской Федерации в Европейском Суде в попытке опровергнуть предполагаемую угрозу жестокого обращения в связи с вышеизложенными соображениями, включая явный существовавший ранее неблагоприятный интерес властей Узбекистана к заявителю. Европейский Суд должен отметить, что наличие внутригосударственного законодательства и ратификация международных договоров, гарантирующих уважение основных прав, сами по себе недостаточны, чтобы обеспечить адекватную защиту против угрозы жестокого обращения, если надежные источники сообщают о практиках, применяемых или допускаемых властями, которые явно противоречат принципам Конвенции (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Хирси Джамаа и другие против Италии» (Hirsi Jamaa and Others v. Italy), жалоба № 27765/09, § 128, ECHR 2012). Кроме того, следует отметить, что суды, проводившие судебную проверку в настоящем деле, ограничили свои выводы краткими и неясными указаниями на отсутствие данных о том, что заявитель подвергнется преследованию в Узбекистане, без дополнительного исследования этого вопроса. При таких обстоятельствах Европейский Суд выражает сомнение в том, что вопрос об угрозе жестокого обращения был тщательно рассмотрен в разбирательстве о выдаче. На уровне страны не делались справедливые попытки оценить материалы, исходящие из достоверных источников, помимо предоставленных внутригосударственными органами.

205. Что касается заверений, представленных властями Узбекистана и принятых к сведению властями Российской Федерации, Европейский Суд считает, что они сформулированы в общих выражениях, и отсутствуют данные, свидетельствующие о том, что они подкреплены исполнительным или мониторинговым механизмом (см. в числе многих примеров упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Абдулхаков против Российской Федерации», § 150, см. также противоположный пример в Постановлении Европейского Суда по делу «Отман (Абу Катада) против Соединенного Королевства» (Othman (Abu Qatada) v. United Kingdom), жалоба № 8139/09, §§ 188 — 189, ECHR 2012 (извлечения)).

206. Кроме того, события, произошедшие после принудительного возвращения заявителя в Узбекистан, могут считаться подтверждающими обоснованность его опасений. В частности, как указывали его представители и не оспаривали власти Российской Федерации, ни его адвокаты, ни родственники не могли связаться с заявителем во время его содержания под стражей в Андижане. Европейский Суд отмечает, что данная ситуация подкрепляет озабоченность, выраженную, в частности, «Международной амнистией» (изложенную в упоминавшемся выше Постановлении Европейского Суда по делу «Зохидов против Российской Федерации», § 111), по поводу того, что лица, возвращаемые в Узбекистан из других стран в соответствии с требованиями о выдаче, содержатся в одиночном заключении, что увеличивает угрозу жестокого обращения.

207. С учетом вышеизложенного Европейский Суд заключает, что принудительное возвращение заявителя в Узбекистан подвергло его реальной угрозе обращения, противоречащего статье 3 Конвенции.

(b) Несут ли власти Российской Федерации ответственность за нарушение статьи 3 Конвенции в части принудительного перемещения заявителя в Узбекистан

(i) Общие принципы

208. Европейский Суд напоминает, что обязательство государств-участников в соответствии со статьей 1 Конвенции обеспечивать каждому, находящемуся под их юрисдикцией, права и свободы, определенные в Конвенции, во взаимосвязи со статьей 3 Конвенции требует от государств принимать меры, направленные на обеспечение того, чтобы лица, относящиеся к их юрисдикции, не подвергались пытке и жестокому или унижающему достоинство обращению, включая такое жестокое обращение со стороны частных лиц (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Эль-Масри против Македонии», § 198, и Постановление Европейского Суда по делу «Махмут Кая против Турции» (Mahmut Kaya v. Turkey), жалоба № 22535/93, § 115, ECHR 2000-III). Эти меры должны обеспечить эффективную защиту, в частности, уязвимых лиц, и включать разумные меры для воспрепятствования жестокому обращению, о котором власти осведомлены или должны быть осведомлены (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Z и другие против Соединенного Королевства» (Z and Others v. United Kingdom), жалоба № 29392/95, § 73, ECHR 2001-V, и с необходимыми изменениями Постановление Европейского Суда от 28 октября 1998 г. по делу «Осман против Соединенного Королевства» (Osman v. United Kingdom), Reports of Judgments and Decisions 1998-VIII, § 115).

209. Кроме того, вышеуказанные положения косвенно требуют проведения эффективного официального расследования в отношении доказуемого утверждения о пытке или жестоком обращении со стороны представителей государства. Это расследование должно быть способно привести к выяснению обстоятельств дела и наказанию виновных. В противном случае общий правовой запрет пыток и бесчеловечного или унижающего достоинство обращения, несмотря на его фундаментальное значение, останется неэффективным на практике, и в некоторых случаях для представителей государства будет возможно нарушать права лиц, находящихся под их контролем, фактически безнаказанно (см. Постановление Европейского Суда по делу «Ассенов и другие против Болгарии» (Assenov and Others v. Bulgaria) от 28 октября 1998 г., § 102, Reports of Judgments and Decisions 1998-VIII, и упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Эль Масри против Македонии», § 182).

210. Расследование по жалобам на жестокое обращение должно быть быстрым и тщательным. Это означает, что власти должны всегда предпринимать серьезные попытки установить, что произошло на самом деле, и не должны со ссылкой на поспешные или необоснованные выводы прекращать расследование либо принимать какие-либо решения (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Ассенов и другие против Болгарии», § 103, Постановление Европейского Суда по делу «Баты и другие против Турции» ( Batý and Others v. Turkey), жалобы № 33097/96 и 57834/00, § 136, ECHR 2004-IV (извлечения), и упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Эль-Масри против Македонии», § 183). Они должны принимать все доступные и разумные меры для того, чтобы обеспечить доказательства по делу, в том числе показания очевидцев и заключения судебно-медицинской экспертизы (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Танрыкулу против Турции» ( Tanrýkulu v. Turkey), жалоба № 23763/94, § 104, ECHR 1999-IV, Постановление Европейского Суда по делу «Гюль против Турции» ( Gül v. Turkey) от 14 декабря 2000 г., жалоба № 22676/93, § 89, упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Эль-Масри против Македонии», § 183). Расследование должно быть независимым от исполнительной власти с институциональной и практической точек зрения (см. Постановление Европейского Суда по делу «Эрги против Турции» (Ergi v. Turkey) от 28 июля 1998 г., §§ 83 — 84, Reports of Judgments and Decisions 1998-IV, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Оур против Турции» ( Oður v. Turkey), жалоба № 21594/93, §§ 91 - 92, ECHR 1999-III, Постановление Европейского Суда по делу «Мехмет Эммин Юксел против Турции» (Mehmet Emin Yüksel v. Turkey) от 20 июля 2004 г., жалоба № 40154/98, § 37) и должно позволять потерпевшему эффективно участвовать в расследовании в той или иной форме (см. с необходимыми изменениями упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты по делу «Оур против Турции», § 92, упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Эль-Масри против Македонии», §§ 184 — 185).

211. По мнению Европейского Суда, все вышеупомянутые принципы применяются к ситуации подверженности лица реальной и непосредственной угрозе пытки и жестокого обращения за счет его передачи каким-либо лицом другому государству (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Савриддин Джураев против Российской Федерации», §§ 180 и 190, с дополнительными отсылками). Если власти государства-участника осведомлены о такой реальной и непосредственной угрозе, они имеют обязательство в соответствии с Конвенцией принимать в пределах своих полномочий такие превентивные оперативные меры, которых от них можно разумно ожидать для избежания этой угрозы (см. с необходимыми изменениями упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Осман против Соединенного Королевства», § 116), и проводить эффективное расследование любого такого происшествия в соответствии с принципами, изложенными выше в §§ 209 - 210.

(ii) Применение вышеизложенных принципов в настоящем деле

212. Представители заявителя утверждали, что весьма подозрительные события, сопровождавшие исчезновение заявителя в Российской Федерации, пересечение им Государственной границы Российской Федерации и его последующее возвращение в Узбекистан свидетельствуют о том, что должностные лица Российской Федерации пассивно или активно участвовали в этой операции. Они заключили, что Российская Федерация должна быть признана ответственной за нарушение статьи 3 Конвенции в этом отношении.

213. Европейский Суд согласен с представителями заявителя в том, что обстоятельства его освобождения в г. Нижнем Новгороде 2 ноября 2012 г., которые повлекли его принудительное перемещение в Узбекистан через аэропорт Домодедово, и уклонение властей от выяснения этого происшествия могут дать основание для предположения о том, что заявитель был передан Узбекистану в соответствии с планом, предусматривавшим участие должностных лиц Российской Федерации.

214. В то же время Европейский Суд отмечает, что возможная причастность представителей государства не столь очевидна при обстоятельствах настоящего дела с учетом, в частности, отсутствия конкретной достоверной версии принудительного перемещения заявителя в г. Москву, а затем в г. Ташкент. Передвижения заявителя с момента, когда он покинул следственный изолятор в г. Нижнем Новгороде 2 ноября 2012 г., в 6.00, до того, как он оказался вначале в аэропорту Домодедово, а затем в руках властей Узбекистана, неизвестны. Считая версию добровольного возвращения заявителя неубедительной (см. § 182 настоящего Постановления), Европейский Суд не получил альтернативной достоверной версии относительно роли, которую должностные лица властей Российской Федерации могли играть в этом отношении.

215. Вместе с тем представителям заявителя не может ставиться в вину непредоставление дополнительных доказательств, предполагаемая причастность должностных лиц властей Российской Федерации к перемещению требует, тем не менее, подкрепления информацией из других источников.

216. Учитывая естественные пределы проведения им как международным судом эффективного установления фактов, Европейский Суд напоминает, что разбирательство по настоящему делу в значительной степени зависит от сотрудничества Российской Федерации в создании всех необходимых условий для установления фактов. Европейский Суд уже решил, что единственный реальный способ исполнения Российской Федерацией своего обязательства в делах, подобных настоящему, заключается в обеспечении исчерпывающего расследования происшествия и информировании Европейского Суда о его результатах (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Савриддин Джураев против Российской Федерации», § 200). Уклонение властей Российской Федерации от соблюдения своих обязательств в этом отношении (см. §§ 171, 173, 179 - 180 и 223 - 226 настоящего Постановления) затрудняет для Европейского Суда установление точных обстоятельств принудительного возвращения заявителя в Узбекистан и вынуждает Европейский Суд сделать вывод в пользу позиции заявителя (пункт 1 правила 44C Регламента Суда). В этой связи Европейский Суд также придает большое значение способу проведения официальных проверок (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Эль-Масри против Македонии», §§ 191 — 193).

217. Несмотря на то, что отношение властей позволяет сделать дополнительные выводы в пользу утверждений представителей заявителя, Европейский Суд не находит необходимым далее рассматривать вопрос об участии представителей государства в обжалуемом похищении и принудительном перемещении в Узбекистан, поскольку в любом случае государство-ответчик следует признать ответственным за нарушение своих позитивных обязательств в соответствии со статьей 3 Конвенции по следующим причинам.

(альфа) Исполнили ли власти Российской Федерации свое позитивное обязательство по защите заявителя от реальной и непосредственной угрозы принудительного перемещения в Узбекистан

218. Не подлежит сомнению, что власти Российской Федерации сознавали или должны были сознавать реальную и непосредственную угрозу принудительного перемещения в Узбекистан после освобождения заявителя из СИЗО № 1 в г. Нижнем Новгороде. Обстоятельства дела заявителя и не в последнюю очередь повторяемость подобных происшествий с незаконным перемещением из Российской Федерации в государства, не являющиеся сторонами Конвенции (в частности, в Таджикистан и Узбекистан), на которые Европейский Суд и Комитет министров настойчиво обращали внимание властей Российской Федерации (см. §§ 81 и 151 настоящего Постановления), были достаточно тревожными, чтобы обусловить повышенную внимательность властей и потребовать принятия адекватных мер защиты, соответствующих этой особой ситуации. Власти Российской Федерации подтвердили, что предупреждение было надлежащим образом передано всем компетентным правоохранительным органам (см. §§ 79, 82 и 151 настоящего Постановления).

219. Тем не менее, во-первых, власти не приняли никаких мер по защите заявителя в критический момент его освобождения из изолятора 2 ноября 2012 г. Напротив, само освобождение было умышленно организовано таким образом, чтобы исключить присутствие представителя заявителя или, например, его родственников, и в результате лишили его шанса на защиту хотя бы со стороны представителя (см. § 170 настоящего Постановления).

220. Во-вторых, власти не исполнили свою обязанность по защите в момент пересечения заявителем Государственной границы Российской Федерации в аэропорту Домодедово вечером 2 ноября 2012 г. Действительно, Европейский Суд установил, что принудительное перемещение заявителя через Государственную границу Российской Федерации в любом случае было невозможно без санкции властей Российской Федерации или, по крайней мере, их согласия, в нарушение обязанности защитить заявителя. Данные органы сознавали или должны были сознавать реальную и непосредственную угрозу принудительного перемещения заявителя в Узбекистан (см. §§ 82 и 178 - 179 настоящего Постановления). Однако власти Российской Федерации не уведомили Европейский Суд о каких-либо своевременных превентивных мерах, принятых компетентными государственными органами для предотвращения этой угрозы.

221. В результате заявитель был перемещен из-под юрисдикции Российской Федерации, после чего оказался под стражей в Узбекистане, где подвергался угрозе жестокого обращения (как установлено в §§ 201 - 207 настоящего Постановления).

222. Таким образом, Европейский Суд приходит к выводу, что власти Российской Федерации не исполнили свое позитивное обязательство по защите заявителя от реальной и непосредственной угрозы принудительного перемещения в Узбекистан и жестокого обращения с ним в этой стране.

(бета) Провели ли власти Российской Федерации эффективное расследование

223. Из документов, предоставленных сторонами, Европейский Суд усматривает, что в настоящем деле были выполнены некоторые следственные действия. Однако, по мнению Европейского Суда, расследование исчезновения и незаконного перемещения заявителя из г. Москвы в Узбекистан не было эффективным по следующим причинам.

224. Во-первых, Европейский Суд не может установить, что власти приняли все доступные им разумные меры для обеспечения доказательств (см. прецедентную практику, упомянутую в § 210 настоящего Постановления). Европейский Суд напоминает, что власти не получили видеозаписи камер наблюдения изолятора по своей инициативе на начальной и решающей стадии расследования в течение срока, установленного национальным законодательством (см. §§ 119 и 171 настоящего Постановления). Точно так же власти запросили видеозапись из аэропорта Домодедово только в конце декабря 2012 года, то есть за пределами 30-дневного срока хранения таких записей (см. §§ 114 и 180 настоящего Постановления), о чем власти знали или должны были знать.

225. Во-вторых, некоторые противоречивые аспекты дела не были рассмотрены следователями. Например, освобождение заявителя из-под стражи в столь ранний час, что полностью относилось к компетенции властей, было оставлено без объяснения (см. § 171 настоящего Постановления). Следователи не заинтересовались обстоятельствами переезда заявителя из г. Нижнего Новгорода в г. Москву. Из материалов дела не следует, что направлялись запросы по поводу документов, например, местных транспортных компаний (см. § 173 настоящего Постановления). Равным образом противоречивая информация о приобретении билетов для перелета заявителя в г. Ташкент была оставлена без оценки (см. § 168 настоящего Постановления). Кроме того, номер рейса заявителя был известен властям, и можно было бы получить свидетельские показания членов экипажа, обслуживавшего рейс, которым заявитель вылетел из г. Москвы в г. Ташкент в дату своего исчезновения. Однако необходимость допроса членов экипажа была впервые указана в объяснениях властей Российской Федерации от 3 мая 2013 г., то есть через шесть месяцев после происшествия. Следует отметить, что даже точная дата задержания заявителя в Узбекистане остается неизвестной. Изложенные соображения вынуждают Европейский Суд заключить, что расследование являлось неэффективным, поскольку оно уклонилось от безотлагательного следования нескольким очевидным линиям проверки в степени, умалявшей его способность установить обстоятельства дела, и власти, таким образом, не провели тщательного, объективного и беспристрастного анализа всех относимых элементов (см. Постановление Европейского Суда по делу «Цечоев против Российской Федерации» (Tsechoyev v. Russia) от 15 марта 2011 г., жалоба № 39358/05, § 153 <31>).

<31> Опубликовано в «Бюллетене Европейского Суда по правам человека» № 1/2013.

226. Наконец Европейский Суд отмечает несвоевременное и краткое информирование государством-ответчиком о состоянии расследования. Власти Российской Федерации предоставили копии отказов в возбуждении уголовного дела только 3 мая 2013 г., несмотря на неоднократные запросы Европейским Судом доступной информации о состоянии проверки (см. §§ 6 и 103 настоящего Постановления). Они не предоставили документы, запрошенные Европейским Судом, которые могли прояснить обстоятельства переезда заявителя в г. Москву (см. §§ 92 и 173 настоящего Постановления). Кроме того, они не информировали Европейский Суд о местонахождении заявителя, хотя Европейский Суд несколько раз просил их сделать это. Европейский Суд не находит доводов в поддержку гипотезы о том, что официальная информация Министерства внутренних дел Узбекистана о заключении заявителя под стражу, полученная представителями заявителя до 16 июня 2013 г. (см. §§ 100 и 163 настоящего Постановления), не была доступна государству-ответчику.

227. Таким образом, и с учетом позиции властей Российской Федерации по вышеперечисленным пунктам и крайне незначительной информации, которую они предоставили, Европейский Суд принимает мнение представителей заявителя о том, что власти не провели эффективного расследования их доказуемой жалобы, как того требует статья 3 Конвенции.

228. Соответственно, Европейский Суд решает, что имело место нарушение требований статьи 3 Конвенции в части уклонения властей от защиты заявителя против принудительного перемещения в Узбекистан, где он подвергался реальной и непосредственной угрозе жестокого обращения, и отсутствия эффективного расследования происшествия.

229. По мнению Европейского Суда, соблюдение Российской Федерацией этих обязательств имело особое значение в настоящем деле, поскольку могло бы опровергнуть вопиющую ситуацию, которая до сих пор выявляет практику умышленного обхода внутригосударственной процедуры выдачи и предварительных мер, указанных Европейским Судом (см. § 81 настоящего Постановления, см. также решения Комитета министров в соответствии со статьей 46 Конвенции по подобным делам относительно Российской Федерации, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Савриддин Джураев против Российской Федерации», §§ 121 - 126). Европейский Суд напоминает, что продолжение существования подобных происшествий в государстве-ответчике составляет пренебрежение верховенством права и влечет серьезные последствия для правовой системы Российской Федерации, эффективности конвенционной системы и авторитета Европейского Суда (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Савриддин Джураев против Российской Федерации», § 257).

230. Исходя из изложенного Европейский Суд приходит к выводу, что имело место нарушение статьи 3 Конвенции в части принудительного перемещения заявителя в Узбекистан.

III. Предполагаемое нарушение статьи 13 Конвенции во взаимосвязи со статьей 3 Конвенции

231. Заявитель жаловался в соответствии со статьей 13 Конвенции на отсутствие эффективных внутригосударственных средств правовой защиты в Российской Федерации в отношении его жалобы на нарушение статьи 3 Конвенции. Статья 13 Конвенции предусматривает следующее:

«Каждый, чьи права и свободы, признанные в... Конвенции, нарушены, имеет право на эффективное средство правовой защиты в государственном органе, даже если это нарушение было совершено лицами, действовавшими в официальном качестве».

232. Находя эту жалобу приемлемой, Европейский Суд отмечает, что она затрагивает те же вопросы, которые уже рассмотрены с точки зрения статьи 3 Конвенции. С учетом своей мотивировки и выводов, сделанных в соответствии с последним положением (см., в частности, §§ 195 - 200 и 218 - 27 <32> настоящего Постановления), Европейский Суд не находит необходимым отдельно рассматривать жалобу заявителя на нарушение статьи 13 Конвенции.

<32> Так в тексте (примеч. редактора).

IV. Предполагаемое нарушение пункта 1 статьи 5 Конвенции

233. Заявитель жаловался в соответствии с подпунктом «f» пункта 1 статьи 5 Конвенции на то, что первоначальный период его содержания под стражей был санкционирован прокурором, что его содержание под стражей в целях выдачи было чрезмерно длительным и что 8 июля 2010 г. два различных суда продлили срок его содержания до разных дат в нарушение принципа правовой определенности. Он также жаловался на то, что домашний арест составлял лишение свободы в значении статьи 5 Конвенции и был незаконным, поскольку совокупный срок содержания под стражей и домашним арестом явно превышал максимальный срок в 18 месяцев, установленный законодательством страны, и что внутригосударственные нормы, регулирующие домашний арест, не отвечали требованиям о «качестве закона». Пункт 1 статьи 5 Конвенции в соответствующих частях предусматривает:

«1. Каждый имеет право на свободу и личную неприкосновенность. Никто не может быть лишен свободы иначе как в следующих случаях и в порядке, установленном законом:»

...f)... законное задержание или заключение под стражу... лица, против которого предпринимаются меры по его... выдаче».

A. Доводы сторон

234. Власти Российской Федерации признали, не излагая подробно, что имело место нарушение подпункта «f» пункта 1 статьи 5 Конвенции в части содержания под стражей в целях выдачи и домашнего ареста. Однако в тех же объяснениях они утверждали в контексте жалобы на нарушения пунктов 1 и 4 статьи 5 Конвенции в связи с домашним арестом, что заявитель не обжаловал в соответствии с частью 2 статьи 107 и частью 11 статьи 108 УПК РФ постановление суда от 13 мая 2011 г. о домашнем аресте, хотя такая жалоба составляла эффективное средство правовой защиты в этом отношении.

235. Заявитель настаивал на своей жалобе. Он считал, что имело место нарушение требований пункта 1 статьи 5 Конвенции в части его содержания под стражей в целях выдачи и его домашнего ареста. В ответ на довод о неисчерпании он отметил, что власти Российской Федерации не доказали, что жалоба на постановление от 13 мая 2011 г. составляла эффективное средство правовой защиты. Соответствующие положения УПК РФ не являлись достаточно ясными. Глава 45 УПК РФ не содержала конкретной нормы об обжаловании меры пресечения. Из части 11 статьи 108 УПК РФ неясно, что суд, рассматривающий жалобу, может распорядиться о немедленном освобождении заявителя. Он сослался на дело В., в котором суд кассационной инстанции признал незаконным продление срока его содержания под стражей в целях выдачи судом первой инстанции. Однако суд кассационной инстанции возвратил дело на новое рассмотрение и распорядился об освобождении заявителя, в результате нижестоящий суд вновь продлил срок содержания В. под стражей.

B. Мнение Европейского Суда

1. Приемлемость жалобы

236. Европейский Суд отметил, что жалоба заявителя на нарушение статьи 5 Конвенции затрагивает два различных периода: во-первых, содержание под стражей в целях выдачи с 14 ноября 2009 г. по 13 мая 2011 г. и, во-вторых, период его содержания под домашним арестом с 13 мая по 5 июля 2011 г.

(a) Что касается жалобы на домашний арест

(i) Применимость статьи 5 Конвенции

237. Европейский Суд напоминает, что при определении того, было ли лицо «лишено свободы» в значении пункта 1 статьи 5 Конвенции, отправной точкой должна быть его конкретная ситуация, и следует учитывать целый ряд критериев, таких как тип, длительность, последствия и способ исполнения спорной меры. Различие между лишением свободы и ограничением свободы является вопросом степени или интенсивности, а не природы или сущности. В вопросе о том, имело ли место лишение свободы, имеют значение конкретные факты дела (см. с дополнительными отсылками Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Остин и другие против Соединенного Королевства» (Austin and Others v. United Kingdom), жалобы № 39692/09, 40713/09 и 41008/09, §§ 57 и 61, ECHR 2012).

238. Европейский Суд отмечает, что власти Российской Федерации не оспаривали применимость статьи 5 Конвенции к домашнему аресту заявителя. Европейский Суд также учитывает, что в соответствии с постановлением суда от 13 мая 2011 г. заявителю было запрещено покидать место жительства по определенному адресу, а также использовать любые средства коммуникации, и эта мера сохраняла силу приблизительно один месяц и две недели. Европейский Суд также принимает во внимание позицию Конституционного Суда Российской Федерации о том, что ввиду применяемых ограничений домашний арест влечет прямое ограничение права на физическую свободу и безопасность лица, и процессуальные гарантии в случае домашнего ареста должны быть такими же, как в случае предварительного заключения (см. § 131 настоящего Постановления). Следовательно, и в отсутствие комментариев сторон по данному вопросу Европейский Суд признает, что домашний арест заявителя составлял лишение свободы в значении статьи 5 Конвенции (см. Постановление Европейского Суда по делу «Вачев против Болгарии» (Vachev v. Bulgaria), жалоба № 42987/98, § 62, ECHR 2004-VIII (извлечения), Постановление Европейского Суда по делу «Николова против Болгарии (N 2)» (Nikolova v. Bulgaria) (N 2) от 30 сентября 2004 г., жалоба № 40896/98, § 60, Постановление Европейского Суда по делу «N.C. против Италии» (N.C. v. Italy) от 11 января 2001 г., жалоба № 24952/94, § 33, и Постановление Европейского Суда по делу «Барканьи против Болгарии» ( Bárkányi v. Hungary) от 30 июня 2009 г., жалоба № 37214/05, § 27) для целей, предусмотренных в подпункте «f» пункта 1 этой статьи.

(ii) Вопрос исчерпания внутригосударственных средств правовой защиты

239. Европейский Суд учитывает, что решающий довод, выдвинутый заявителем во внутригосударственных органах и в Европейском Суде, заключался в том, что он был первоначально помещен под домашний арест в нарушение максимального срока, установленного в уголовно-процессуальном законодательстве страны (часть 4 и пункт 2 части 10 статьи 109, статья 110 УПК РФ). С учетом этого Европейский Суд далее рассмотрит вопрос о том, составляла ли жалоба на постановление суда о применении к нему домашнего ареста средство правовой защиты, требовавшее исчерпания.

240. Европейский Суд напоминает, что правило исчерпания внутригосударственных средств правовой защиты, упомянутое в пункте 1 статьи 35 Конвенции, обязывает заявителей предварительно использовать средства правовой защиты, которые доступны и достаточны во внутригосударственной правовой системе для получения возмещения в связи с предполагаемыми нарушениями. Государство-ответчик, ссылающееся на неисчерпание, обязано указать Европейскому Суду с достаточной ясностью средства правовой защиты и продемонстрировать, что эти средства в соответствующий период являлись эффективными и доступными теоретически и практически, то есть к ним имелся доступ, они могли обеспечить возмещение непосредственно в связи с жалобами заявителя и позволяли разумно рассчитывать на успех. Однако если эта обязанность доказывания исполнена, заявитель должен доказать, что средство правовой защиты, на которое ссылались власти Российской Федерации, было фактически использовано или по какой-то причине являлось неадекватным и неэффективным при конкретных обстоятельствах дела или что существовали особые обстоятельства, освобождающие его от этого требования (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Морен против Германии» (Mooren v. Germany) от 9 июля 2009 г., жалоба № 11364/03, § 118, с дополнительными отсылками). Наличие сомнений относительно перспектив конкретного средства правовой защиты, которое не является явно бесполезным, не является уважительной причиной для уклонения от исчерпания внутригосударственных средств правовой защиты (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Сейдович против Италии» (Sejdovic v. Italy), жалоба № 56581/00, § 45, ECHR 2006-II, с дополнительными отсылками).

241. Обращаясь к объяснениям властей Российской Федерации, Европейский Суд отмечает, что, как предусматривалось частью 2 статьи 107 УПК РФ в период, относящийся к обстоятельствам дела, домашний арест должен был применяться в порядке, установленном статьей 108 УПК РФ относительно содержания под стражей. Часть 11 статьи 108 УПК РФ устанавливала, что постановление судьи об избрании в качестве меры пресечения заключение под стражу может быть обжаловано в вышестоящий суд в кассационном порядке в течение трех суток со дня его вынесения. Жалоба на постановление о домашнем аресте должна была рассматриваться областным судом, судебным органом в значении статьи 5 Конвенции (см. Постановление Европейского Суда по делу «Е. против Норвегии» (E. v. Norway) от 29 августа 1990 г., § 50, Series A, № 181 A). Часть 1 статьи 378, входящая в главу УПК РФ, регулирующую порядок кассационного обжалования в период, относящийся к обстоятельствам дела, прямо предусматривала, что суд кассационной инстанции вправе не только отменить судебное решение и возвратить дело на новое рассмотрение в суд первой инстанции (как в случае с В., на который ссылался заявитель), но также полностью отменить судебное решение или изменить его. В частности, судебное решение могло быть отменено или изменено в случае нарушения уголовно-процессуального закона, на которое, по-видимому, ссылался заявитель при обжаловании применения к нему домашнего ареста. Суд кассационной инстанции мог проверять законность, обоснованность и справедливость решения, вынесенного судом первой инстанции, и рассматривать доказательства, в том числе дополнительные (см. § 141 настоящего Постановления). Наконец, часть 11 статьи 108 УПК РФ, применимая к случаям домашнего ареста, прямо и недвусмысленно предусматривала, что решение суда второй инстанции об отмене меры пресечения подлежит немедленному исполнению. Не оспаривалось, что предполагаемое средство правовой защиты было непосредственно доступно заявителю и не зависело от осуществления дискреции посредника.

242. По мнению Европейского Суда, указанных аргументов достаточно для заключения о том, что процедура кассационного обжалования, предусмотренная частью 11 статьи 108 УПК РФ в период, относящийся к обстоятельствам дела, по крайней мере, априори отвечала конвенционным требованиям, что касается полномочий суда по разрешению вопроса о законности первоначального постановления о домашнем аресте и последующего решения об освобождении заявителя. Соответственно, власти Российской Федерации исполнили обязанность доказывания доступности заявителю средства правовой защиты, способного предоставить возмещение в части его жалобы и имеющего разумные перспективы успеха. Напротив, заявитель не пояснил, почему жалоба на постановление о применении к нему домашнего ареста должна считаться явно бесполезной, он также не указал на конкретные обстоятельства, препятствовавшие подаче такой жалобы. Европейский Суд, в частности, отмечает, что заявитель и его представитель, профессиональный адвокат, присутствовали на слушании 13 мая 2011 г., и им была разъяснена возможность подачи жалобы в трехдневный срок.

243. Таким образом, Европейский Суд принимает возражение властей Российской Федерации о неисчерпании внутригосударственных средств правовой защиты и решает, что заявитель должен был подать жалобу на первоначальное постановление от 13 мая 2011 г. о его домашнем аресте до подачи жалобы на нарушение пункта 1 статьи 5 Конвенции в Европейский Суд. Следовательно, эта часть жалобы должна быть отклонена в соответствии с пунктами 1 и 4 статьи 35 Конвенции.

(b) Что касается жалоб относительно процедуры выдачи

(i) Что касается законности задержания и заключения под стражу заявителя

244. Заявитель жаловался на предполагаемую незаконность его задержания и первоначального периода его содержания под стражей, который был санкционирован прокурором. Европейский Суд отмечает, что обжалуемые нарушения прекратились 30 декабря 2009 г., когда суд вынес постановление о содержании под стражей, и окончательные решения в двух судебных разбирательствах по вопросу законности содержания под стражей заявителя, санкционированного прокурором, были вынесены 5 и 12 марта 2010 г. (см. §§ 43 и 48 настоящего Постановления). Однако соответствующие жалобы были впервые выдвинуты в Европейском Суде в формуляре жалобы 28 сентября 2010 г. Следовательно, жалоба в этой части подана за пределами срока и подлежит отклонению в соответствии с пунктами 1 и 4 статьи 35 Конвенции.

245. Насколько объяснения заявителя относятся к законности последующего содержания под стражей на основании постановлений, вынесенных судами страны, Европейский Суд напоминает, что подпункт «f» пункта 1 статьи 5 Конвенции не требует, чтобы заключение под стражу лица, в отношении которого принимаются меры по высылке или выдаче, разумно считалось необходимым, например, с целью не позволить лицу продолжить заниматься преступной деятельностью или скрыться. В этой связи подпункт «f» пункта 1 статьи 5 Конвенции устанавливает иной уровень защиты по сравнению с подпунктом «c» пункта 1 статьи 5 Конвенции: все, что требуется в соответствии с подпунктом «f», это чтобы действия совершались в отношении «лица, против которого принимаются меры по его высылке или выдаче» (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Саади против Соединенного Королевства» (Saadi v. United Kingdom), жалоба № 13229/03, § 74, ECHR 2008). Обращаясь к настоящему делу, Европейский Суд отмечает, что все продления срока содержания под стражей заявителя были санкционированы судами, включая продление срока до 14 ноября 2010 г. Нижегородским областным судом 8 июля 2010 г. Европейский Суд не может пренебречь тем фактом, что 8 июля 2010 г. Канавинский районный суд вынес еще одно постановление о продлении срока содержания заявителя под стражей на месяц. Европейский Суд находит такое наложение двух национальных решений достойным сожаления. Тем не менее оба решения ясно указывали, что заявитель подлежит содержанию под стражей. В любом случае нет оснований полагать, что суды страны, в том числе областной суд 8 июля 2010 г., не были уполномочены разрешать этот вопрос, или действовали недобросовестно, или неправильно применили закон. Постановления о продлении срока содержания под стражей указывали конкретные сроки в соответствии со статьей 109 УПК РФ. Преступления, в которых заявитель обвинялся в Узбекистане, рассматривались как «особо тяжкие» согласно законодательству Российской Федерации, на основании чего срок его содержания под стражей был продлен до 18 месяцев на основании части 3 статьи 109 УПК РФ (см. § 136 настоящего Постановления). Законность содержания под стражей проверялась и подтверждалась вышестоящими судами несколько раз (что касается пределов проверки постановления о продлении срока содержания под стражей от 8 июля 2010 г., этот вопрос будет рассмотрен ниже в соответствии с пунктом 4 статьи 5 Конвенции).

246. При таких обстоятельствах Европейский Суд полагает, что в этой части жалоба является явно необоснованной и подлежит отклонению в соответствии с подпунктом «a» пункта 3 и пунктом 4 статьи 35 Конвенции.

(ii) Что касается жалобы на длительность срока содержания и отсутствие старательности в соответствии с пунктом 1 статьи 5 Конвенции

247. Насколько заявитель жаловался в соответствии с пунктом 1 статьи 5 Конвенции на длительность непрерывного содержания под стражей в период разбирательства о выдаче и отсутствие старательности властей при проведении этого разбирательства, Европейский Суд полагает, что жалоба, поданная заявителем, относится в сущности ко всему периоду между 14 ноября 2009 г. и 13 мая 2011 г. Европейский Суд полагает, что этот период содержания под стражей составлял длящуюся ситуацию в той мере, в какой затронут вопрос о тщательности разбирательства в соответствии с подпунктом «f» пункта 1 статьи 5 Конвенции. Таким образом, Европейский Суд будет рассматривать этот период содержания под стражей в целях выдачи целиком (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Рустамов против Российской Федерации», § 157, см. также с необходимыми изменениями Постановление Европейского Суда по делу «Полонский против Российской Федерации» (Polonskiy v. Russia) от 19 марта 2009 г., жалоба № 30033/05, § 132 <33>, и Постановление Европейского Суда по делу «Солмаз против Турции» (Solmaz v. Turkey) от 16 января 2007 г., жалоба № 27561/02, §§ 34 - 37, в контексте пункта 3 статьи 5 Конвенции). Кроме того, Европейский Суд не может рассматривать период домашнего ареста в связи с уклонением заявителя от исчерпания внутригосударственных средств правовой защиты (см. §§ 241 - 243 настоящего Постановления, см. также в соответствующей части Постановление Европейского Суда по делу «Щеглюк против Российской Федерации» (Shcheglyuk v. Russia) от 14 декабря 2006 г., жалоба № 7649/02, § 37 <34>, и противоположный пример в контексте пункта 3 статьи 5 Конвенции — упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Николова против Болгарии» (N 2), §§ 60 - 69).

<33> Опубликовано в специальном выпуске «Российская хроника Европейского Суда» № 1/2010.

<34> Опубликовано в «Бюллетене Европейского Суда по правам человека» № 7/2007.

248. Таким образом, Европейский Суд считает, что жалоба в отношении периода с 14 ноября 2009 г. по 13 мая 2011 г. не является явно необоснованной в значении подпункта «a» пункта 3 статьи 35 Конвенции. Он также отмечает, что жалоба не является неприемлемой по каким-либо другим основаниям. Следовательно, она должна быть объявлена приемлемой.

2. Существо жалобы

249. В дополнение к принципам, изложенным в § 245 настоящего Постановления, Европейский Суд напоминает, что лишение свободы является оправданным согласно подпункту «f» пункта 1 статьи 5 Конвенции лишь в ходе разбирательства о выдаче. Если разбирательство не ведется с надлежащей тщательностью, содержание под стражей перестает быть допустимым с точки зрения подпункта «f» пункта 1 статьи 5 Конвенции. Другими словами, срок содержания под стражей по этому основанию не должен превышать разумного предела (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Саади против Соединенного Королевства»).

250. Обращаясь к настоящему делу, Европейский Суд отмечает, что власти Российской Федерации признали, не приводя дополнительных подробностей, что имело место нарушение требований подпункта «f» пункта 1 статьи 5 Конвенции в отношении всего периода содержания заявителя под стражей в целях выдачи и его домашнего ареста. Однако, как следует из § 247 настоящего Постановления, Европейский Суд вправе рассматривать лишь период содержания под стражей с 14 ноября 2009 г. по 13 мая 2011 г.

251. Не утверждалось, и Европейский Суд этого не находит, что имели место значительные неоправданные периоды бездействия, за которые несет ответственность государство, в течение содержания заявителя под стражей с 14 ноября 2009 г. по 22 сентября 2010 г., когда решение о выдаче вступило в силу. Из материалов дела следует, что разбирательство о выдаче и связанные разбирательства «продолжались» все это время.

252. Что касается последующего периода, заявитель оставался под стражей чуть меньше восьми месяцев. Европейский Суд отмечает, во-первых, что в соответствии с его прецедентной практикой этот период следует отличать от более раннего периода содержания заявителя под стражей (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Чахал против Соединенного Королевства», § 114, Постановление Европейского Суда по делу «Аль-Ханхи против Боснии и Герцеговины» (Al Hanchi v. Bosnia and Herzegovina) от 15 ноября 2011 г., жалоба № 48205/09, §§ 49 — 51). Действительно, разбирательство о выдаче было временно приостановлено в связи с запросом Европейского Суда в соответствии с правилом 39 Регламента Суда и, тем не менее, продолжалось (см. аналогичный подход в упоминавшемся выше Постановлении Европейского Суда по делу «Умиров против Российской Федерации» с дополнительными отсылками). Однако исполнение предварительной меры само по себе не влияет на то, соответствует ли пункту 1 статьи 5 Конвенции лишение свободы, которому может быть подвергнуто лицо. Иными словами, национальные власти в любом случае должны действовать в строгом соответствии с национальным законодательством (см. Постановление Европейского Суда по делу «Гебремезин [Габермазин] против Франции» (Gebremedhin [Gaberamadhien] v. France), жалоба № 25389/05, §§ 74 - 75, ECHR 2007-II). В свете его предшествующих заключений (см. §§ 245 - 246 настоящего Постановления), и насколько он имеет юрисдикцию для рассмотрения данного вопроса (см. § 244 настоящего Постановления), Европейский Суд признает, что содержание заявителя под стражей в течение этого периода соответствовало национальному законодательству (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Умиров против Российской Федерации», §§ 140 - 141), было ограничено по срокам, и возможность применения менее строгих мер пресечения была рассмотрена судами в разбирательстве о продлении срока содержания под стражей (см. §§ 58 и 60 настоящего Постановления, см. также противоположный пример в упоминавшемся выше Постановлении Европейского Суда по делу «Азимов против Российской Федерации», § 173).

253. Во-вторых, Европейский Суд отмечает, что разбирательство о признании беженцем, инициированное заявителем, продолжалось в течение всего рассматриваемого периода (см. §§ 37 - 42 настоящего Постановления). Принимая во внимание, что исход данного разбирательства мог иметь решающее значение в вопросе выдачи заявителя (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Чахал против Соединенного Королевства», § 115, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Рустамов против Российской Федерации», § 165, и, насколько относимо, Постановление Европейского Суда по делу «Ефимова против Российской Федерации» (Yefimova v. Russia) от 19 февраля 2013 г., жалоба № 39786/09, § 273 <35>), и не находя особенных задержек в этом разбирательстве, ответственность за которые могла бы быть возложена на власти, Европейский Суд убежден, что требование тщательности было соблюдено в настоящем деле.

<35> Там же. № 1/2014.

254. Соответственно, Европейский Суд заключает, что требования подпункта «f» пункта 1 статьи 5 Конвенции в части продолжительности содержания под стражей заявителя с целью обеспечения возможной выдачи нарушены не были.

V. Предполагаемое нарушение пункта 4 статьи 5 Конвенции

255. Заявитель жаловался в соответствии с пунктом 4 статьи 5 Конвенции на то, что рассмотрение его жалоб на постановления прокурора о содержании под стражей было длительным, что Верховный Суд Российской Федерации 22 сентября 2010 г. не рассмотрел его жалобу на продление срока содержания под стражей или не привел какого-либо обоснования по вопросу содержания под стражей, что объем рассмотрения его жалобы в разбирательстве о продлении срока содержания под стражей 2 ноября 2010 г. и 14 января 2011 г. был недостаточен и отсутствовала эффективная процедура, посредством которой он мог обжаловать содержание под стражей после 2 ноября 2010 г. Он также жаловался на то, что отсутствовала эффективная процедура, с помощью которой он мог бы добиться периодического рассмотрения правомерности его домашнего ареста. Пункт 4 статьи 5 Конвенции предусматривает следующее:

«4. Каждый, кто лишен свободы в результате ареста или заключения под стражу, имеет право на безотлагательное рассмотрение судом правомерности его заключения под стражу и на освобождение, если его заключение под стражу признано судом незаконным».

A. Доводы сторон

256. Власти Российской Федерации утверждали, что заявитель мог обжаловать судебные постановления о продлении срока его содержания под стражей и применении к нему домашнего ареста и что процедура проверки, предусмотренная статьями 108 и 109 УПК РФ, отвечала требованиям пункта 4 статьи 5 Конвенции.

257. Что касается его содержания под стражей в целях выдачи, заявитель настаивал на своей жалобе. Он, в частности, утверждал, что в разбирательстве о продлении срока 2 ноября 2010 г. и последующей процедуре обжалования в судах страны не рассматривался его основной довод о том, что он подлежит освобождению, поскольку разбирательство о выдаче более не осуществлялось. В объяснениях от 21 ноября 2011 г. он дополнительно указал, что его жалоба на постановление о продлении срока содержания под стражей от 2 ноября 2010 г. не была «безотлагательно» рассмотрена. В поддержку своей жалобы по поводу домашнего ареста он отметил, что прокуратура уклонилась от быстрого рассмотрения его ходатайства об освобождения и что его последующая жалоба на отказ в суд первой инстанции была отклонена по формальным основаниям. Заявитель не обжаловал это решение суда, поскольку считал такую жалобу неэффективной. Он указал, что внутригосударственное законодательство не предусматривало проверки в части домашнего ареста.

B. Мнение Европейского Суда

1. Приемлемость жалобы

(a) Что касается жалоб относительно содержания под стражей в целях выдачи

258. Что касается содержания под стражей на основании постановлений прокурора, последние решения в соответствующих разбирательствах на уровне страны были приняты 5 и 12 марта 2010 г., а жалоба впервые подана в Европейский Суд 28 сентября 2010 г. Отсюда следует, что настоящая жалоба подана за пределами срока и подлежит отклонению в соответствии с пунктами 1 и 4 статьи 35 Конвенции.

259. Жалоба в части чрезмерной длительности разбирательства по обжалованию постановления о продлении срока содержания под стражей от 2 ноября 2010 г. была подана в Европейский Суд 21 ноября 2011 г., также по истечении шестимесячного срока. Следовательно, эта часть жалобы должна быть отклонена в соответствии с пунктами 1 и 4 статьи 35 Конвенции.

260. С другой стороны, насколько заявитель жаловался в соответствии с пунктом 4 статьи 5 Конвенции на пределы проверки в кассационном разбирательстве 22 сентября 2010 г., разбирательстве о продлении срока 2 ноября 2010 г. и впоследствии при обжаловании 14 января 2011 г. на то, что он не мог добиться проверки содержания под стражей после 2 ноября 2010 г., Европейский Суд находит, что в этой части жалоба не является явно необоснованной в значении подпункта «a» пункта 3 статьи 35 Конвенции. Он также отмечает, что эта часть жалобы не является неприемлемой по каким-либо другим основаниям. Следовательно, она должна быть объявлена приемлемой.

(b) Жалобы на домашний арест

261. Заявитель жаловался на то, что вопреки пункту 4 статьи 5 Конвенции он не имел возможности возбудить разбирательство по проверке законности его домашнего ареста. Европейский Суд напоминает, что согласно пункту 4 статьи 5 Конвенции заключенное под стражу лицо имеет право инициировать судебное рассмотрение процессуальных и материально-правовых вопросов, которые являются существенными для определения «законности» (правомерности) лишения лица свободы (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «А. и другие против Соединенного Королевства» (A. and Others v. United Kingdom), жалоба № 3455/05, § 202, 19 февраля 2009 г., с дополнительными отсылками). Если решение принимается судом по завершении судебного разбирательства, надзор, требуемый пунктом 4 статьи 5 Конвенции, воплощается в решении (см. Постановление Европейского Суда по делу «Де Вилде, Омс и Версип против Бельгии» (De Wilde, Ooms and Versyp v. Belgium) от 18 июня 1971 г., § 76, Series A, № 12). Пункт 4 статьи 5 Конвенции не гарантирует заключенному право на полную проверку содержания под стражей со всеми сопутствующими гарантиями процессуальной справедливости в любое время по его требованию, но лишь через «разумные интервалы» (см. Постановление Европейского Суда по делу «Лебедев против Российской Федерации» (Lebedev v. Russia) от 25 октября 2007 г., жалоба № 4493/04, § 79 <36>).

<36> Опубликовано в специальном выпуске «Российская хроника Европейского Суда» № 2/2007.

262. Европейский Суд отмечает, что в настоящем деле домашний арест был применен судом, и общая длительность меры пресечения не превысила одного месяца и двух недель (см. § 70 настоящего Постановления). При таких обстоятельствах Европейский Суд признает, что надзор, требуемый пунктом 4 статьи 5 Конвенции, воплощался в судебном решении от 13 мая 2011 г. Кроме того, в этот период заявитель решил обратиться к прокурору 17 мая 2011 г., то есть в течение довольно непродолжительного трехдневного периода, с ходатайством об обращении в суд страны по поводу отмены домашнего ареста (см. § 64 настоящего Постановления). Данный период не может считаться разумным, особенно поскольку заявитель мог затронуть тот же вопрос формальной законности относительно домашнего ареста (довод, выдвинутый им в обращении к прокурору) в суде кассационной инстанции, уполномоченном разрешать этот вопрос, но не сделал этого (см. §§ 241 - 242 настоящего Постановления). Вместо этого он решил использовать процедуру, которая не была ему доступна непосредственно, но делала его явно зависимым от усмотрения прокурора, и, кроме того, он не обжаловал решение суда первой инстанции от 7 июля 2011 г. по поводу законности отказа в рассмотрении его ходатайства (см. § 69 настоящего Постановления). Принимая во внимание указанные конкретные обстоятельства, особенно сравнительно небольшую длительность оспариваемой меры пресечения и отсутствие окончательного решения по поводу домашнего ареста в любом разбирательстве, Европейский Суд находит, что он не располагает достаточным материалом, который позволил бы ему сделать вывод об отсутствии процедуры, допускавшей проверку законности домашнего ареста заявителя в настоящем деле.

263. Таким образом, Европейский Суд считает, что жалоба в этой части является явно необоснованной и подлежит отклонению в соответствии с подпунктом «a» пункта 3 и пунктом 4 статьи 35 Конвенции.

2. Существо жалобы

(a) Что касается пределов проверки жалоб

264. В дополнение к общим принципам, кратко изложенным в § 261 настоящего Постановления, Европейский Суд напоминает, что пункт 4 статьи 5 Конвенции не гарантирует права на проверку законности содержания под стражей в таком объеме, чтобы уполномочить суд во всех аспектах дела, включая вопросы лишь целесообразности, подменять своей дискрецией свободу усмотрения органа, принимающего решение. Проверка должна быть, тем не менее, достаточно широкой, чтобы соответствовать условиям, которые являются существенными для «законности» (правомерности) содержания под стражей лица согласно пункту 4 статьи 5 Конвенции. Осуществляющий проверку «суд» должен иметь полномочия «рассматривать» «правомерность» содержания под стражей и выносить постановление об освобождении, если содержание является незаконным (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «А. и другие против Соединенного Королевства», § 202). Хотя не всегда необходимо, чтобы предусмотренная пунктом 4 статьи 5 Конвенции процедура сопровождалась такими же гарантиями, которые действуют в соответствии со статьей 6 Конвенции, она должна быть судебной и предоставлять гарантии, соответствующие рассматриваемому виду лишения свободы (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «А. и другие против Соединенного Королевства», § 203). Пункт 4 статьи 5 Конвенции не требует от государств-участников создания второго уровня юрисдикции для проверки законности содержания под стражей. Тем не менее государство, учредившее подобную систему, должно в принципе обеспечивать заключенным при обжаловании те же гарантии, что и в суде первой инстанции (см. Постановление Европейского Суда по делу «Свипста против Латвии» (Svipsta v. Latvia), жалоба № 66820/01, § 129, ECHR 2006-III, с дополнительными отсылками). Пункт 4 статьи 5 Конвенции не устанавливает обязанности рассматривать каждый довод, содержащийся в объяснениях заключенного. Судья, рассматривающий жалобы на содержание под стражей, должен принять во внимание конкретные факты, указанные заключенным и способные поставить под сомнение наличие условий, имеющих существенное значение для «законности», в смысле Конвенции, лишения свободы (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Николова против Болгарии» (Nikolova v. Bulgaria), жалоба № 31195/96, § 61, ECHR 1999-I).

265. Что касается разбирательств 2 ноября 2010 г. и 14 января 2011 г., Европейский Суд учитывает, что заявитель обжаловал предполагаемое уклонение судов от рассмотрения его довода о том, что разбирательство о выдаче в момент событий не проводилось. Европейский Суд прежде всего отмечает, что, как можно видеть из протокола заседания суда первой инстанции, сторона защиты не выдвигала этот довод 2 ноября 2010 г., а настаивала на необходимости изменения меры пресечения в отношении заявителя в свете предполагаемых перспектив его дела в Европейском Суде (см. § 57 настоящего Постановления) и выдвинула данный довод лишь при обжаловании (см. § 59 настоящего Постановления). В любом случае 2 ноября 2010 г. суд первой инстанции рассмотрел доводы, выдвинутые заявителем, и отклонил их мотивированным решением. В частности, областной суд отметил, что разбирательство о выдаче было приостановлено в силу применения правила 39 Регламента Суда (см. § 58 настоящего Постановления). Суд кассационной инстанции согласился с этой мотивировкой, найдя, что суд первой инстанции провел тщательное рассмотрение дела на основе имеющихся материалов (см. § 60 настоящего Постановления). Европейский Суд считает, что пределы проверки законности содержания заявителя под стражей, проведенной судами страны в эти даты, соответствовали требованиям пункта 4 статьи 5 Конвенции.

266. Таким образом, по делу требования подпункта пункта 4 статьи 5 Конвенции нарушены не были, что касается пределов проверки в данных разбирательствах.

267. Напротив, что касается разбирательства 22 сентября 2010 г. по жалобе на постановление о продлении срока содержания под стражей от 8 июля 2010 г., Европейский Суд отмечает, что суд страны не рассматривал вопрос о содержании под стражей вообще. Верховный Суд Российской Федерации, подробно рассмотрев вопрос о выдаче, не только уклонился от рассмотрения доводов, выдвинутых заявителем в его письменных объяснениях по поводу длительного содержания под стражей, но вообще не рассмотрел вопроса о содержании под стражей (см. § 53 настоящего Постановления). Целесообразность продолжения содержания под стражей не получила оценки. Не приняв во внимание доводы заявителя против продолжения содержания под стражей, суд кассационной инстанции не обеспечил судебную проверку, имеющую пределы и характер, требуемые пунктом 4 статьи 5 Конвенции (см. с необходимыми изменениями упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Николова против Болгарии», см. также Постановление Европейского Суда по делу «Рафиг Алиев против Азербайджана» (Rafig Aliyev v. Azerbaijan) от 6 декабря 2011 г., жалоба № 45875/06, § 109).

268. Соответственно, имело место нарушение пункта 4 статьи 5 Конвенции в части уклонения суда кассационной инстанции от рассмотрения вопроса о содержании заявителя под стражей в разбирательстве 22 сентября 2010 г.

(b) Что касается доступности процедуры проверки после 2 ноября 2010 г.

269. Европейский Суд напоминает, что формы судебной проверки, удовлетворяющей требованиям пункта 4 статьи 5 Конвенции, могут различаться в разных странах и зависят от вида лишения свободы. Не исключено, что система автоматической периодической проверки судом может гарантировать соответствие требованиям пункта 4 статьи 5 Конвенции (см. Постановление Европейского Суда по делу «Медьери против Германии» (Megyeri v. Germany) от 12 мая 1992 г., § 22, Series A, № 237-A). Длительные интервалы в контексте автоматической периодической судебной проверки могут вызвать вопрос о нарушении пункта 4 статьи 5 Конвенции (см., в частности, Постановление Европейского Суда по делу «Херцегфалви против Австрии» (Herczegfalvy v. Austria) от 24 сентября 1992 г., § 77, Series A, № 244). В силу пункта 4 статьи 5 Конвенции заключенный вправе обратиться в «суд», уполномоченный «безотлагательно» разрешить вопрос о том, стало ли его лишение свободы «незаконным» в свете новых факторов, которые возникли после вынесения решения о первоначальном заключении под стражу (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Исмоилов и другие против Российской Федерации», § 146). Требования пункта 4 статьи 5 Конвенции относительно того, что может рассматриваться как «разумный» интервал в контексте периодической судебной проверки, неодинаковы в различных сферах и зависят от вида лишения свободы (см. краткий обзор прецедентной практики в контексте содержания под стражей для целей, указанных в подпунктах «a», «c», «e» и «f» пункта 1 статьи 5 Конвенции, в упоминавшемся выше Постановлении Европейского Суда по делу «Абдулхаков против Российской Федерации», §§ 212 - 214).

270. Европейский Суд учитывает довод властей Российской Федерации о том, что в перерыве между слушаниями по поводу продления срока содержания под стражей заявитель мог подать ходатайство об освобождении в соответствии со статьями 108 и 109 УПК РФ. Однако он уже установил, что данные положения не наделяли лицо, содержащееся под стражей, правом возбуждения разбирательства в целях проверки законности его содержания под стражей в отсутствие ходатайства прокурора о продлении срока содержания под стражей (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Абдулхаков против Российской Федерации», § 210, с дополнительными отсылками). В отсутствие доводов, способных вынудить сделать иное заключение, Европейский Суд считает, что между слушаниями о применении к нему меры пресечения заявитель не мог добиться судебной проверки законности его содержания под стражей.

271. Европейский Суд также отмечает, что 2 ноября 2010 г. срок содержания заявителя под стражей был продлен на шесть месяцев с 14 ноября 2010 г. (даты истечения срока действия более раннего постановления о продлении срока содержания, см. § 51 настоящего Постановления). Остается удостовериться, мог ли шестимесячный интервал между проверками законности содержания под стражей заявителя (проведенными 2 ноября 2010 г. и 13 мая 2011 г.) считаться совместимым с требованиями пункта 4 статьи 5 Конвенции.

272. Европейский Суд напоминает, что в его задачу не входит попытка указания максимального периода между проверками, который должен автоматически применяться к определенной категории заключенных. Вопрос о том, совместим ли период с этим требованием, должен решаться в свете обстоятельств каждого дела (см. Постановление Европейского Суда по делу «Санчес-Рейссе против Швейцарии» (Sanchez-Reisse v. Switzerland) от 21 октября 1986 г., § 55, Series A, № 107, и Постановление Европейского Суда по делу «Олдем против Соединенного Королевства» (Oldham v. United Kingdom), жалоба № 36273/97, § 31, ECHR 2000-X). Европейский Суд, в частности, должен рассмотреть вопрос о том, оценивались ли без необязательной задержки новые относимые факторы, возникавшие в интервале между периодическими проверками, судом, имевшим юрисдикцию для оценки того, являлось ли содержание под стражей «незаконным» с учетом этих новых факторов (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Абдулхаков против Российской Федерации», § 215). Например, в двух российских делах Европейский Суд установил, что интервалы от двух до четырех месяцев между периодическими проверками законности содержания под стражей совместимы с требованиями пункта 4 статьи 5 Конвенции (см. Постановление Европейского Суда по делу «Солиев против Российской Федерации» (Soliyev v. Russia) от 5 июня 2012 г., жалоба № 62400/10, §§ 57 — 62, Постановление Европейского Суда по делу «Ходжамбердиев против Российской Федерации» (Khodzhamberdiyev v. Russia) от 5 июня 2012 г., жалоба № 64809/10, §§ 108 — 114 <37>). В деле Абдулхакова Европейский Суд пришел к выводу, что в деле заявителя эффективность системы автоматической периодической судебной проверки была умалена тем фактом, что новый относимый фактор, возникший в интервале между проверками и способный повлиять на законность его содержания под стражей, то есть тот факт, что решение о выдаче заявителя вступило в силу, получил судебную оценку только через три месяца (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Абдулхаков против Российской Федерации», §§ 216 - 217).

<37> Опубликовано в «Бюллетене Европейского Суда по правам человека» № 6/2013.

273. Обращаясь к обстоятельствам настоящего дела, Европейский Суд отмечает, что к 2 ноября 2010 г., дате оспариваемого продления, решение о выдаче уже вступило в силу (см. противоположный пример в упоминавшемся выше Постановлении Европейского Суда по делу «Абдулхаков против Российской Федерации», § 216). На всем протяжении периода содержания под стражей, санкционированного 2 ноября 2010 г., разбирательство о выдаче было временно приостановлено вследствие применения предварительной меры (см. также в относимой части выводы Европейского Суда в § 252 настоящего Постановления). Не было установлено, что в интервале между последним решением о содержании под стражей и изменением меры пресечения 13 мая 2011 г. действительно возникли новые относимые факторы, требующие проверки законности содержания заявителя под стражей. С учетом вышеперечисленных обстоятельств настоящего дела и в отсутствие дополнительной информации или комментариев сторон Европейский Суд не считает, что длительность интервала между последним продлением срока 2 ноября 2010 г. и разбирательством 13 мая 2011 г., когда мера пресечения относительно заявителя была изменена, являлась неразумной.

274. Соответственно, по делу требования пункта 4 статьи 5 Конвенции нарушены не были.

VI. Предполагаемое нарушение статьи 34 Конвенции

275. Заявитель жаловался на то, что вследствие его высылки в Узбекистан в нарушение предварительной меры, указанной Европейским Судом в соответствии с правилом 39 Регламента Суда, государство-ответчик допустило несоблюдение своих обязательств, установленных статьей 34 Конвенции, которая предусматривает следующее:

«Суд может принимать жалобы от любого физического лица, любой неправительственной организации или любой группы частных лиц, которые утверждают, что явились жертвами нарушения одной из Высоких Договаривающихся Сторон их прав, признанных в настоящей Конвенции или в Протоколах к ней. Высокие Договаривающиеся Стороны обязуются никоим образом не препятствовать эффективному осуществлению этого права».

Правило 39 Регламента Суда предусматривает:

«1. По просьбе стороны в деле или любого другого заинтересованного лица, или по своей инициативе Палата или, в соответствующих случаях, ее председатель может указать сторонам на предварительные меры, которые, по мнению Палаты, следует принять в интересах сторон или надлежащего проведения разбирательства.»

2. Если это признано целесообразным, немедленное уведомление о мере, принятой в конкретном деле, может быть направлено Комитету министров.

3. Палата может запросить у сторон информацию по любому вопросу, связанному с выполнением любой указанной предварительной меры».

A. Доводы сторон

276. Со ссылкой на Постановление Европейского Суда по делу «Крус Варас и другие против Швеции» (Cruz Varas and Others v. Sweden) от 20 марта 1991 г. (§§ 95 — 96 и 104, Series A, № 201) власти Российской Федерации утверждали, что несоблюдение требования предварительной меры само по себе не составляет нарушения статьи 34 Конвенции. По их мнению, тот факт, что заявитель уже подал жалобу и его представители продолжают ее поддерживать, свидетельствует о том, что отсутствие заявителя в Российской Федерации не препятствует разбирательству дела в Европейском Суде. Кроме того, в соответствии с указаниями Европейского Суда на основании правила 39 Регламента Суда заявитель не был выдан.

277. Представители заявителя оспорили доводы властей Российской Федерации, указав на то, что факты данной жалобы в ключевых аспектах отличаются от дела Крус Вараса и других, в которых заявители оставались на свободе и могли поддерживать связи со своими представителями в Европейском Суде. В настоящем деле заявитель был перемещен против его воли в Узбекистан, где имелась серьезная угроза задержания и пытки при содержании под стражей, его местонахождение остается неизвестным и он лишен возможности связаться со своими представителями или иным образом участвовать в разбирательстве дела в Европейском Суде. В этом отношении факты настоящего дела близки фактам Постановления Большой Палаты Европейского Суда по делу «Маматкулов и Аскаров против Турции» (Mamatkulov and Askarov v. Turkey), (жалобы № 46827/99 и 46951/99, §§ 128 - 129, ECHR 2005-I), в котором нарушение требований статьи 34 Конвенции было установлено при сходных обстоятельствах. Дополнительно сославшись на недавние дела Абдулхакова (упоминавшееся выше, §§ 222 - 231) и Зохидова (упоминавшееся выше, §§ 201 - 211), они настаивали на том, что государство-ответчик допустило несоблюдение предварительной меры в нарушение статьи 34 Конвенции.

B. Мнение Европейского Суда

1. Общие принципы

278. Европейский Суд напоминает, что в силу статьи 34 Конвенции государства-участники обязываются воздерживаться от любого действия или бездействия, которое может воспрепятствовать эффективному осуществлению права на индивидуальную жалобу в Европейский Суд, которое последовательно признается краеугольным камнем конвенционной системы. Согласно последовательной прецедентной практике Европейского Суда уклонение государства-ответчика от соблюдения предварительной меры может составить нарушение этого права (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Маматкулов и Аскаров против Турции», §§ 102 и 125, и упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Абдулхаков против Российской Федерации», § 222).

279. Европейский Суд не перестает подчеркивать особое значение, придаваемое предварительным мерам в конвенционной системе. Их цель не только в обеспечении эффективного рассмотрения жалобы, но и в обеспечении эффективной защиты, предоставляемой заявителю Конвенцией. Такие меры впоследствии позволят Комитету министров контролировать исполнение окончательного постановления Европейского Суда. Предварительные меры позволяют государству соблюдать свое обязательство исполнять окончательное постановление Европейского Суда, которое имеет обязательную силу в соответствии со статьей 46 Конвенции (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Маматкулов и Аскаров против Турции», § 125, Постановление Европейского Суда по делу «Шамаев и другие против Грузии и Российской Федерации» (Shamayev and Others v. Georgia and Russia), жалоба № 6378/02, § 473, ECHR 2005-III, Постановление Европейского Суда по делу «Аульми против Франции» (Aoulmi v. France), жалоба № 50278/99, § 108, ECHR 2006-I (извлечения), и Постановление Европейского Суда по делу «Бен Хемаис против Италии» (Ben Khemais v. Italy) от 24 февраля 2009 г., жалоба № 246/07, § 82).

280. Решающее значение предварительных мер дополнительно подкрепляется тем фактом, что Европейский Суд указывает на них, как правило, действительно в исключительных случаях на основании тщательного рассмотрения всех относимых обстоятельств. В большинстве подобных случаев заявители сталкиваются с реальной угрозой жизни и здоровью и последующей реальной угрозой причинения тяжкого невосполнимого вреда в нарушение ключевых положений Конвенции. Важная роль предварительных мер в конвенционной системе не только подкрепляет правовое влияние на заинтересованные государства, как установлено последовательной прецедентной практикой, но также требует, чтобы максимальное значение придавалось вопросу о соблюдения государствами-участниками указаний Европейского Суда в этом отношении (см., в частности, твердую позицию по данному вопросу, выраженную Комитетом министров в его предварительной резолюции CM/ResDH(83)83 в упомянутом выше деле Бен Хемаиса). Любая неопределенность в этой сфере неприемлемо ослабляет защиту ключевых прав, предусмотренных Конвенцией, и была бы несовместимой с ее ценностями и духом, она была бы также несовместимой с фундаментальным значением права на индивидуальную жалобу и в целом умаляла бы авторитет и эффективность Конвенции как конституционного инструмента европейского публичного порядка (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Маматкулов и Аскаров против Турции», §§ 123 и 125, и с необходимыми изменениями Постановление Европейского Суда по делу «Лоизиду против Турции» (Loizidou v. Turkey) от 23 марта 1995 г. (предварительные возражения), § 75, Series A, № 310).

281. Статья 34 Конвенции будет нарушена, если власти государства-участника не примут все меры, которые могут быть разумно приняты для соблюдения предварительной меры, указанной Европейским Судом (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Палади против Молдавии» (Paladi v. Moldova) от 10 марта 2009 г., жалоба № 39806/05, § 88). При рассмотрении жалобы с точки зрения статьи 34 Конвенции на предполагаемое уклонение государства-участника от соблюдения предварительной меры Европейский Суд не пересматривает вопрос о том, было ли решение об указании на предварительные меры правильным. Государство-ответчик обязано продемонстрировать Европейскому Суду, что предварительная мера была соблюдена или, в исключительных случаях, что имелось объективное препятствие, которое помешало соблюдению, и что власти приняли все разумные меры для устранения препятствия и уведомления Европейского Суда о сложившейся ситуации (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Палади против Молдавии», § 92).

2. Применение вышеизложенных принципов в настоящем деле

282. Обращаясь к обстоятельствам настоящего дела, Европейский Суд принимает во внимание, что 22 сентября 2010 г. он указал властям Российской Федерации в соответствии с правилом 39 Регламента Суда в интересах сторон и надлежащего осуществления разбирательства в Европейском Суде на то, что заявитель не должен быть выдан Узбекистану до дополнительного уведомления (см. § 4 настоящего Постановления). 2 ноября 2012 г. заявитель был перемещен в Узбекистан.

283. Власти Российской Федерации указали, что перемещение заявителя в Узбекистан имело место не в рамках процедуры выдачи, которая была немедленно приостановлена после принятия решения Европейского Суда от 22 сентября 2010 г. Европейский Суд не убежден доводом властей Российской Федерации. Хотя меры, принятые для приостановления выдачи, могут свидетельствовать о первоначальном намерении властей Российской Федерации соблюдать предварительные меры, они, по мнению Европейского Суда, не могут освободить государство от его ответственности за дальнейшие события в деле заявителя. Власти Российской Федерации также не могут правомерно утверждать, что, по-видимому, следует из их довода, что принудительному возвращению заявителя в Узбекистан не препятствовали предварительные меры, указанные Европейским Судом в настоящем деле.

284. Кроме того, как установлено в §§ 180 и 182 настоящего Постановления, перемещение заявителя в Узбекистан не было бы возможным в отсутствие санкции или хотя бы попустительства властей Российской Федерации. Европейский Суд уже установил, что власти Российской Федерации несут ответственность за уклонение от защиты заявителя от реальной и непосредственной угрозы пытки и жестокого обращения в Узбекистане, которую сделала возможной его принудительная репатриация (см. §§ 218 - 222 настоящего Постановления). Это вынуждает Европейский Суд заключить, что ответственность за нарушение предварительной меры также возлагается на власти Российской Федерации. Европейский Суд считает невозможным позволить государству-ответчику обходить предварительную меру, такую как указанная в настоящем деле, с использованием другой национальной процедуры для перемещения заявителя в страну назначения или, что еще более тревожно, допустить его произвольное перемещение в эту страну незаконным образом (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Савриддин Джураев против Российской Федерации», § 217).

285. Тот факт, что представители заявителя и, по-видимому, его родственники не имели контактов с заявителем после его перемещения в Узбекистан и на всем протяжении периода его содержания под стражей в Андижане, вызывает озабоченность Европейского Суда и только подкрепляет вышеупомянутое заключение. При таких обстоятельствах Европейский Суд удивлен доводом властей Российской Федерации о том, что отсутствие заявителя в Российской Федерации не оказывает отрицательное влияние на разбирательство дела Европейским Судом. Тот факт, что Европейский Суд мог рассмотреть дело, не препятствует возникновению вопроса в соответствии со статьей 34 Конвенции (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Шамаев и другие против Грузии и Российской Федерации», § 517). Кроме того, не оспаривается, что в момент обмена дополнительными объяснениями сторон после рекоммуницирования дела заявитель не мог изложить свою версию происшествия 2 ноября 2012 г. В результате сбор сведений в отношении исчезновения заявителя был осложнен. Также не оспаривается, что он не мог давать указания представителям в разбирательстве дела Европейским Судом после 2 ноября 2012 г. Таким образом, заявителю препятствовали в эффективном осуществлении его права на индивидуальную жалобу, гарантированного статьей 34 Конвенции (см. Постановление Европейского Суда по делу «Лабси против Словакии» (Labsi v. Slovakia) от 15 мая 2012 г., жалоба № 33809/08, §§ 149 — 150).

286. Наконец Европейский Суд отмечает, что неоднократные случаи принудительной репатриации заявителей на родину доводились до сведения властей Российской Федерации Комитетом министров, чье решение от 8 марта 2012 г., вынесенное на 1136-м заседании постоянных представителей, отметило, что ситуация составляет «предмет глубокой обеспокоенности» властей Российской Федерации.

287. С учетом вышеизложенного Европейский Суд приходит к выводу, что перемещение заявителя в Узбекистан воспрепятствовало ему в обеспечении эффективной конвенционной защиты заявителя и, следовательно, помешало эффективному осуществлению его права на подачу жалобы. Соответственно, Европейский Суд считает, что Российская Федерация допустила несоблюдение предварительной меры, указанной в соответствии с правилом 39 Регламента Суда, в нарушение своего обязательства, предусмотренного статьей 34 Конвенции.

VII. Применение статьи 41 Конвенции

288. Статья 41 Конвенции предусматривает:

«Если Европейский Суд объявляет, что имело место нарушение Конвенции или Протоколов к ней, а внутреннее право Высокой Договаривающейся Стороны допускает возможность лишь частичного устранения последствий этого нарушения, Европейский Суд, в случае необходимости, присуждает справедливую компенсацию потерпевшей стороне».

A. Ущерб

289. Представители заявителя требовали 50 000 евро от имени заявителя в качестве компенсации морального вреда. Они, в частности, указывали, что в отличие от дела Абдулхакова (упоминавшегося выше, § 236), ситуация заявителя усугублялась фактом его содержания в одиночном заключении с 2 ноября 2012 г. Ни заявитель, ни впоследствии его представители не выдвинули требования о компенсации материального ущерба.

290. Власти Российской Федерации утверждали, что требуемая сумма не соответствовала прецедентной практике Европейского Суда по схожим делам и являлась чрезмерной.

291. Европейский Суд отмечает, что в настоящем деле он установил сочетание нарушений статьи 3 и пункта 4 статьи 5 Конвенции и решил, что государство-ответчик допустило несоблюдение своих обязательств в соответствии со статьей 34 Конвенции. Соответственно, он считает, что заявителю был причинен моральный вред, который не может быть достаточно компенсирован установлением факта нарушения Конвенции. Таким образом, осуществляя оценку на справедливой основе, он присуждает заявителю 30 000 евро в качестве компенсации морального вреда, а также любой налог, начисляемый заявителю на указанную сумму, и отклоняет оставшуюся часть требований по данному основанию.

292. Ввиду продолжающегося содержания заявителя под стражей в Узбекистане Европейский Суд обеспокоен тем, каким образом государство-ответчик исполнит свою обязанность выплаты справедливой компенсации. Европейский Суд уже сталкивался с подобными ситуациями с участием заявителей, которые оказались вне досягаемости после их выдворения из государства-ответчика. В некоторых из таких дел Европейский Суд указывал, что государство-ответчик должно обеспечить выплату справедливой компенсации путем содействия контактам заявителей, их представителей и Комитета министров (см. Постановление Европейского Суда по делу «Муминов против Российской Федерации» (Muminov v. Russia) от 4 ноября 2010 г. (справедливая компенсация), жалоба № 42502/06, § 19 <38> и пункт «c» резолютивной части, и Постановление Европейского Суда по делу «Камалиевы против Российской Федерации» (Kamaliyevy v. Russia) от 28 июня 2011 г. (справедливая компенсация), жалоба № 52812/07, § 14 и пункт «c» резолютивной части). В других делах Европейский Суд давал указания об удержании компенсаций представителями заявителей в порядке доверительной собственности в интересах заявителей (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Хирси Джамаа и другие против Италии», § 215 и пункт 12 резолютивной части, и упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Лабси против Словакии», § 155 и пункт 6 резолютивной части).

<38> Опубликовано в «Бюллетене Европейского Суда по правам человека» № 12/2011.

293. Обращаясь к настоящему делу и с учетом особенно уязвимого положения заявителя в Узбекистане, Европейский Суд находит целесообразным передать присужденную ему в порядке справедливой компенсации сумму его представителям в доверительную собственность (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Савриддин Джураев против Российской Федерации», § 251 и пункт 6 «a» и 6 «i» резолютивной части).

B. Судебные расходы и издержки

294. Представители заявителя требовали 14 950 евро в качестве компенсации расходов и издержек, понесенных в национальном разбирательстве и Европейском Суде, что включало 31,5 часа работы Е.З. Рябининой (в том числе 15,5 часа после исчезновения заявителя), 101 час работы Н.В. Ермолаевой (в том числе 55 часов после исчезновения) и 17 часов работы Ю.А. Сидорова (после событий 2 ноября 2012 г.) по часовой ставке 100 евро.

295. Власти Российской Федерации утверждали, что отсутствуют документы, подтверждающие, что эти расходы были в действительности понесены.

296. В соответствии с прецедентной практикой Европейского Суда заявитель имеет право на возмещение расходов и издержек только в той части, в которой они были действительно понесены, являлись необходимыми и разумными по размеру. В настоящем деле с учетом предоставленных документов и вышеизложенных критериев, а также того факта, что в части жалобы нарушения не были установлены, Европейский Суд находит разумным присудить 10 000 евро в качестве компенсации всех издержек, а также любой налог, обязанность уплаты которого может быть возложена на заявителя в связи с этой суммой, которые должны быть зачислены на банковский счет представителей заявителя, и отклонить остальные требования по данному основанию.

C. Процентная ставка при просрочке платежей

297. Европейский Суд полагает, что процентная ставка при просрочке платежей должна определяться исходя из предельной кредитной ставки Европейского центрального банка плюс три процента.

НА ОСНОВАНИИ ИЗЛОЖЕННОГО СУД ЕДИНОГЛАСНО:

признал приемлемой жалобу на нарушение статей 3 и 13 Конвенции в части угрозы жестокого обращения с заявителем в Узбекистане и отсутствия эффективных средств правовой защиты, подпункта «f» пункта 1 статьи 5 Конвенции в части длительности его содержания под стражей в целях выдачи и пункта 4 статьи 5 Конвенции в части предполагаемых недостатков судебной проверки содержания под стражей при рассмотрении жалобы 3 сентября 2010 г., в разбирательстве о продлении срока содержания под стражей 2 ноября 2010 г. и при рассмотрении жалобы 14 января 2011 г. и недоступности проверки его содержания под стражей после 2 ноября 2010 г., а в остальной части — неприемлемой;
постановил, что имело место нарушение требований статьи 3 Конвенции в части уклонения властей от защиты заявителя от реальной и непосредственной угрозы пытки и жестокого обращения путем воспрепятствования его принудительному перемещению из Российской Федерации в Узбекистан и отсутствия эффективного расследования происшествия;
постановил, что отсутствует необходимость обособленного рассмотрения жалобы на отсутствие эффективных средств правовой защиты на основании статьи 13 Конвенции;
постановил, что требования подпункта «f» пункта 1 статьи 5 Конвенции в части длительности содержания заявителя под стражей в целях выдачи нарушены не были;
постановил, что имело место нарушение пункта 4 статьи 5 Конвенции в части предположительно недостаточных пределов проверки 2 ноября 2010 г. и 14 января 2011 г.;
постановил, что имело место нарушение пункта 4 статьи 5 Конвенции в части уклонения суда страны от рассмотрения вопроса содержания под стражей в кассационном разбирательстве 22 сентября 2010 г.;
постановил, что по делу требования пункта 4 статьи 5 Конвенции в части невозможности добиться проверки содержания под стражей заявителя с 2 ноября 2010 г. по 13 мая 2011 г. нарушены не были;
постановил, что государством-ответчиком не соблюдены обязательства, вытекающие из статьи 34 Конвенции;
постановил, что:

(a) государство-ответчик обязано в течение трех месяцев со дня вступления настоящего Постановления в силу в соответствии с пунктом 2 статьи 44 Конвенции выплатить заявителю следующие суммы:

(i) 30 000 евро (тридцать тысяч евро), а также любой налог, который может быть начислен на указанную сумму, в качестве компенсации морального вреда, с удержанием этой суммы представителями заявителя в Европейском Суде в качестве доверительной собственности заявителя;

(ii) 10 000 евро (десять тысяч евро), а также любой налог, обязанность уплаты которого может быть возложена на заявителя, в качестве компенсации судебных расходов и издержек, подлежащие переводу в валюту государства-ответчика по курсу, который будет установлен на день выплаты, которые подлежат переводу на банковский счет представителей;

(b) с даты истечения указанного трехмесячного срока и до момента выплаты на эти суммы должны начисляться простые проценты, размер которых определяется предельной кредитной ставкой Европейского центрального банка, действующей в период неуплаты, плюс три процента; 10) отклонил оставшуюся часть требований заявителя о справедливой компенсации.

Совершено на английском языке, уведомление о Постановлении направлено в письменном виде 7 ноября 2013 г. в соответствии с пунктами 2 и 3 правила 77 Регламента Суда.

Председатель Палаты Суда
Изабель БЕРРО-ЛЕФЕВР

Секретарь Секции Суда
Серен НИЛЬСЕН

EUROPEAN COURT OF HUMAN RIGHTS

FIRST SECTION

CASE OF ERMAKOV v. RUSSIA (Application No. 43165/10)

JUDGMENT <*>

(Strasbourg, 7.XI.2013)

<*> This judgment will become final in the circumstances set out in Article 44 § 2 of the Convention. It may be subject to editorial revision.

In the case of Ermakov v. Russia,

The European Court of Human Rights (First Section), sitting as a Chamber composed of:

Isabelle Berro — Lefèvre , President,

Elisabeth Steiner,

Khanlar Hajiyev,

Linos-Alexandre Sicilianos,

Erik Møse ,

Ksenija Turkoviæ ,

Dmitry Dedov, judges,

and Søren Nielsen, Section Registrar,

Having deliberated in private on 15 October 2013,

Delivers the following judgment, which was adopted on that date:

PROCEDURE

1. The case originated in an application (No. 43165/10) against the Russian Federation lodged with the Court under Article 34 of the Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms («the Convention») by an Uzbek national, Mr Azamatzhon Erkaboyevich Ermakov («the applicant»), on 2 August 2010.

2. The applicant was represented by Ms Y.Z. Ryabinina, Ms N.V. Yermolayeva, a lawyer practising in Moscow, and Mr Yu.A. Sidorov, a lawyer practising in Nizhniy Novgorod. The Russian Government («the Government») were represented by Mr G. Matyushkin, Representative of the Russian Federation at the European Court of Human Rights.

3. The applicant alleged, in particular, that his extradition to Uzbekistan would entail a violation of Article 3 of the Convention, that no effective domestic remedy was available to him by which to challenge his extradition on that ground, and that his detention pending extradition and the ensuing house arrest had been unlawful, in breach of Article 5 of the Convention. The applicant's representatives further submitted that the applicant had been unlawfully and forcibly transferred to Uzbekistan. They referred to Articles 3 and 34 in respect of the latter complaint.

4. On 22 September 2010 the President of the First Section indicated to the respondent Government that the applicant should not be extradited to Uzbekistan for the duration of the proceedings before the Court (Rule 39 of the Rules of Court). On the same date the application was granted priority under Rule 41 of the Rules of Court.

5. On 4 July 2011 the application was communicated to the Government.

6. On 7 November and 4 December 2012 the President invited the parties to submit further information, and on 11 January 2013 requested further written observations in respect of the applicant's alleged abduction and transfer to Uzbekistan. The parties were also requested to provide information on the progress of the internal inquiry and the applicant's whereabouts once such information was available. In consequence, the parties provided the Court with several further submissions containing information about fresh developments in the case and further observations on the merits.

THE FACTS

I. The circumstances of the case

7. The applicant was born in 1972. Until 2 November 2012 he was detained in Nizhniy Novgorod. He is currently held in detention in Andijan, Uzbekistan.

A. The applicant's background and his arrival in Russia

8. Until 2009 the applicant and his family were living in the Zhalokuduk District of the Andijan Region, located in the Fergana Valley of Uzbekistan. He transported goods to the nearby villages in a cart pulled by a donkey. The applicant is a practising Muslim. In 1995 he started performing Salah and attending a mosque.

9. In 2007 the applicant's passport («the old passport») expired, and, to apply for its renewal, he completed a «form No. 1», a questionnaire containing his personal details and the old passport number. On 29 March 2007 he was issued with a new passport («the current passport»). The original form No. 1 was filed at the local branch of the Department of the Interior of the Andijan Region, Uzbekistan.

10. According to the applicant, in March 2009 he learned of the arrest of a neighbour with whom he had regularly performed Salah. Being aware of the widespread practice of torture in detention in Uzbekistan, he decided to leave the country for fear of arrest on fabricated charges and torture in custody.

11. On 11 March 2009 the applicant arrived in Russia via the Moscow Domodedovo International Airport («Domodedovo Airport»). On 23 July 2009 he was issued with a temporary residence permit valid until August 2012. He lived in Dzerzhinsk in the Nizhniy Novgorod Region, until his arrest. His wife and a minor daughter live in Andijan.

B. Criminal proceedings against the applicant in Uzbekistan

12. On 26 August 2009 the Investigative Unit of the Andijan Regional Department of the Interior brought criminal proceedings against a group of persons, apparently including the applicant, on suspicion of setting up a criminal group attempting to overthrow the constitutional order of the Uzbek State.

13. On 16 September 2009 the above-mentioned department issued two separate formal statements of charges against the applicant. Both decisions specified that he had been charged in absentia with involving minors in criminal activity (Article 127 § 3 (b) of the Criminal Code of the Republic of Uzbekistan («the UCC»)), terrorism (Article 155 § 1 of the UCC), incitement to hatred and hostility giving rise to discrimination on grounds of race and religion by an organised group and by means dangerous to the public (Article 156 § 3), conspiracy to overthrow the Uzbek State's constitutional order (Article 159 § 4), unlawful crossing of the State border (Article 223 § 3 (b)), repeated forgery of official documents and use of the fabricated documents (Article 228 § 2 (a), (b)), setting up a criminal group (Article 242 § 1), producing and disseminating documents containing ideas of religious extremism, separatism and fundamentalism, and threats to national security and public order (Article 244 (1) § 3 (a) of the UCC), setting up, managing and participating in extremist, separatist, fundamentalist and other banned organisations (Article 244 (2) § 1 of the UCC), and smuggling material disseminating extremist, separatist and radical fundamentalist ideas (Article 246 of the UCC).

14. The first statement of charges, issued in respect of the applicant only, began with an outline of Uzbek State policy in the sphere of the fight against religious extremism and, in particular, referred to the events of 2005 in the Fergana Valley as an armed attempt to seize State power conducted by members of the extremist movement «Akromiya» with the assistance of international terrorist forces and «under the influence of certain States acting on the basis of double standards and seeking to achieve their own geopolitical aims». It further described actions allegedly committed by various individuals identified as members of the criminal group the applicant belonged to. The actions imputed directly to the applicant were described as follows:

«Ermakov, with a view to studying the works of the leader of the criminal association „the Islamic Movement of Uzbekistan“... and having chosen the path of jihad, met in January 2000 with residents of the Dzhalakuduk District of the Andijan Region [six names quoted] and others... studied the ideas of the religious extremist movement and became member of the extremist movement „Wahhabi“.»

15. In the second statement of charges the investigator listed various actions the applicant had participated in «as a member of a criminal group» or «on the basis of a criminal conspiracy». In particular, he was suspected of membership of the banned religious movement «Wahhabism», studying materials by the Islamic Movement of Uzbekistan, spreading ideas of religious extremism, disseminating and storing video-materials by the above-mentioned banned religious movements, and providing financial support to members of the criminal group.

16. On 16 September 2009 the Andijan Town Court ordered the applicant's arrest. On the same date his name was put on the cross-border list of wanted persons by the decision of an investigator of the Andijan Regional Department of the Interior. It appears that at some point the applicant was placed on the Interpol Wanted Fugitives List (in the absence of further information, see paragraph 96 below).

C. The extradition proceedings

17. On 14 November 2009 the police arrested the applicant in the Nizhniy Novgorod Region of Russia as a person on the cross-border wanted list. On the same date the Anti-Terrorism Criminal Investigation Unit of the Uzbekistan Department of the Interior confirmed to the Russian authorities the applicant's placement on the cross-border wanted list and its intention to request his extradition, enclosing a petition for the applicant's arrest and placement in custody, the first statement of charges, his passport details, and a copy of the form No. 1.

18. On 1 December 2009 the applicant wrote a letter to the prosecutor's office of the Nizhniy Novgorod Region stating that he had left Uzbekistan after the arrest of his neighbour, out of fear that he would also be arrested, tortured and convicted on fabricated charges. He stated that he had gone to Russia in order to earn money, firmly denied all charges against him as fabricated and asked the Russian authorities not to send him to Uzbekistan, referring to the risk of torture in detention.

19. On 10 December 2009 the Deputy Prosecutor General of Uzbekistan sent a request for the applicant's extradition to Uzbekistan to the Russian Prosecutor General's Office. The request contained assurances that the applicant would be prosecuted only for the offences for which he was being extradited, that he would be able to freely leave Uzbekistan when he had stood trial and served any sentence, and that he would not be expelled or extradited to a third State without the consent of the Russian authorities. The second statement of charges was enclosed with the request.

20. On 18 March 2010 the Deputy Prosecutor General of Uzbekistan reiterated the earlier assurances provided in respect of the case and further assured his Russian counterpart that the applicant would not be prosecuted on political, racial or religious grounds, that he would not be subjected to torture or other inhuman or degrading treatment, and that the guarantees of a fair trial would be observed in the criminal proceedings against him.

21. On 12 April 2010 the Russian Prosecutor General's Office ordered the extradition of the applicant to Uzbekistan on account of the charges under Articles 159 § 3 (b) and 242 § 1 of the Criminal Code of the Republic of Uzbekistan (attempt to overthrow the Uzbek State's constitutional order, participation in and direction of religious, extremist, separatist and other prohibited organisations), Article 127 § 3 (b) (involvement of minors in criminal activity), Article 155 § 1 (terrorism), Article 156 § 3 (incitement to hatred and hostility giving rise to discrimination on grounds of race and religion by an organised group and by means dangerous to the public), Article 159 § 4 (conspiracy to overthrow the Uzbek State's constitutional order), Article 223 § 3 (b) (unlawful crossing of the State border), Article 242 § 1 (setting up a criminal group), and Article 244 (1) § 3 (a) of the UCC (producing and disseminating documents containing ideas of religious extremism, separatism and fundamentalism, and threats to national security and public order). By the same decision the Prosecutor General's Office refused the extradition request in so far as it concerned the charges under Article 246 of the UCC (forgery), stating that the alleged offence had been committed by a different person, Article 228 § 2 (a) and (b) (smuggling material disseminating extremist, separatist and radical fundamentalist ideas), since the offence was not punishable under Russian law, and Article 244 (2) § 1 of the UCC (participating in extremist, separatist, fundamentalist and other banned organisations), since the charge was subsumed by another one in accordance with Russian law.

22. On 26 April 2010 the applicant and his lawyer sought judicial review of the extradition order. They submitted, in particular, that it was unlawful since it had been issued before the applicant's request for refugee status had been determined by the domestic authorities. They argued that the «Wahhabism» movement was not an organisation banned in Russia and the documents submitted by the Uzbek authorities lacked information on the applicant's membership of a religious organisation after 2009. They pointed out that, according to the decision of 16 September 2009, the applicant was charged with several offences as the perpetrator. However, the facts outlined in the statement of charges concerned acts allegedly committed by several other persons, but not by the applicant. They stated that the applicant had been charged with an attempt to overthrow the State order of his home country and therefore his criminal prosecution was politically motivated. Finally, referring to the Court's extensive case-law on the matter and various reports by international observers, the defence stressed that the use of torture and ill-treatment against detainees in Uzbekistan was systematic and went unpunished by the law-enforcement and security authorities, and that the applicant ran an individualised risk of ill-treatment in the event of extradition.

23. On 8 July 2010 the Nizhniy Novgorod Regional Court upheld the extradition order as lawful and well-founded. The applicant was present, represented, and assisted by an interpreter. During the hearing the applicant maintained that he had a limited command of Russian, and that he had decided to leave Uzbekistan after his neighbour's arrest out of fear of arrest and torture. He had not applied for refugee status in Russia immediately after his arrival there, since he had at first been unaware of the charges against him and then he had thought that such information would lead to his expulsion from Russia. He had only made such an application after receiving his lawyer's advice. The lawyer maintained his grounds for appeal and pointed out that the case-file did not contain the first statement of charges but only the second, which was different from the initial one.

24. The defence further requested the admission of Ms Ryabinina as the applicant's defender («защитник»), since she could provide an expert opinion on the situation in Uzbekistan and law-enforcement practice in similar cases. The court rejected that request, finding that the applicant was represented by a professional lawyer, and that Ms Ryabinina was not a member of the applicant's family, had only a technical education and did not practise «in the law-enforcement sphere on extradition matters».

25. The Regional Court observed that the applicant did not have refugee status in Russia; he had failed to either apply for it in a timely manner or to advance a plausible explanation for that omission. The court observed that on 19 April 2010 the Nizhniy Novgorod Federal Migration Service (FMS) had refused to accept his request for an examination on the merits (see paragraph 33 below), noting that the decision «was, in substance, correct» and that it had not been appealed against within the time-limits set out in the domestic law. The court noted, without giving further details, that there was no evidence that the applicant had been, or would be, prosecuted in Uzbekistan on political or religious grounds. Turning specifically to the allegation of persecution on political grounds, the court rejected it as having no legal basis. The court noted that, in accordance with the reservation of the Russian Federation on ratification of the European Convention on Extradition, Russian law did not contain a definition of a «political offence» and the list of offences the Russian Federation would not consider as «political» or «connected with political offences» was not exhaustive. Finally, the court found no formal obstacles to the applicant's extradition and noted that the Uzbek authorities had provided assurances in the applicant's case.

26. On 14 July 2010 the defence appealed against the Regional Court's decision, arguing that the first-instance court had omitted to make a legal assessment of the evidence submitted in support of the argument concerning the risk of ill-treatment in custody. The defence pointed to various discrepancies between the two statements of charges constituting the basis for the arrest request and the formal extradition request, respectively, and concluded that the charges had been fabricated. They further argued, on the basis of the first statement of charges, that it did not contain information about offences committed by the applicant but referred to suspicions in respect of other persons. They maintained that the decision to extradite the applicant had been taken unlawfully in the absence of a final ruling in the refugee status proceedings, and also challenged the refusal to admit Ms Ryabinina as the applicant's defender.

27. On 19 July 2010 the applicant's lawyer lodged objections regarding the court hearing transcript, stating, in particular, that the following information had not been included therein: the applicant's request for a letter from the United Nations High Commissioner for Refugees to be admitted to the case file (see paragraph 35 below), submissions regarding the applicant's limited command of Russian, and a request for a legal assessment of the charges against the applicant. At some point the Regional Court rejected these objections.

28. At some point the applicant' lawyer lodged a request with the office of the Prosecutor General of the Russian Federation for clarifications as regards the significant discrepancies in the two statements of charges against the applicant. On 27 July and 16 August 2010 the Prosecutor General's Office informed the applicant that, inter alia, it had requested clarifications on the matter from the office of the of the Privolzhskiy Department of Transport prosecutor. In the meantime, on 3 August 2010 the Office of the Prosecutor General office of the Russian Federation received a letter dated 26 July 2010 from their Uzbek counterpart specifying that the applicant's extradition was sought only in connection with the offences listed in the formal request for extradition (apparently, those listed in the second statement of charges) and asking for the first statement of charges forwarded by the Uzbek authorities on the date of the applicant's arrest in Russia to be disregarded.

29. On 22 September 2010 the Supreme Court of the Russian Federation rejected the applicant's appeal against the judgment of 8 July 2010 and upheld the extradition order and the Regional Court's decision as lawful and well-founded. In reaching that conclusion, the Supreme Court referred to the assurances by the Uzbek authorities and noted that the Ministry of Foreign Affairs of the Russian Federation had not pointed out any obstacles to the applicant's extradition to Uzbekistan. The court found no evidence that the applicant had been, or would be, prosecuted on political or religious grounds and observed that the applicant neither had refugee status nor could be regarded as a person seeking such status in the Russian Federation. As regards the alleged discrepancies in the statements of charges provided by the Uzbek authorities to their Russian counterparts, the Supreme Court rejected that argument as irrelevant, since it was not the task of the domestic courts, or the prosecutor's office, to decide on the applicant's guilt in the extradition proceedings. The Supreme Court rejected the request for Ms Ryabinina to be admitted as a defender and questioned as a specialist, upheld the Regional Court's refusal to do so and endorsed its reasoning in that respect. The extradition order became final.

D. Refugee status proceedings

30. On 10 December 2009 the applicant lodged a request for refugee status in Russia with the Nizhniy Novgorod FMS on the ground of fear of persecution because of his religious beliefs. He submitted that the accusations against him were unfounded and that he faced torture and other forms of ill-treatment if extradited to Uzbekistan. He had left Uzbeksitan after the arrest of a neighbour with whom he had regularly attended the mosque. He referred to reports by the UN agencies issued in 2006 — 2007 and reports by respected international NGOs demonstrating that torture was widespread in Uzbekistan and confessions were often extracted from defendants under duress. He also referred to the Court's case-law, in particular the case of Ismoilov and Others v. Russia (No. 2947/06, 24 April 2008), concerning extradition to Uzbekistan. He specified that he had not applied for refugee status immediately after his arrival in Russia because of his poor command of Russian and also because he had «not been aware of such a possibility».

31. By a letter of 25 December 2009 the Nizhniy Novgorod FMS advised the applicant that it could not examine his application since he did not meet the «refugee» criteria set out in the domestic law. On 15 January 2010 the applicant challenged that refusal before the Federal Migration Service of the Russian Federation («the Russian FMS»), submitting that the Nizhniy Novgorod FMS had failed to establish the facts of the case and, furthermore, that he had left Uzbekistan before the opening of the criminal case against him in his home country.

32. On 8 April 2010 the Russian FMS notified the applicant that it had instructed the Nizhniy Novgorod FMS to examine his request.

33. By a letter of 21 April 2010 the Nizhniy Novgorod FMS informed the applicant that on 19 April 2010 it had refused to examine the complaint, since the applicant did not meet the «refugee» definition.

34. On 14 May 2010 the applicant appealed against that decision to the Russian FMS, referring to the regional migration authority's failure to assess the risk of ill-treatment. In addition to his earlier submissions he provided references to articles from the local press published in January — May 2010 concerning the continuing practice of ill-treatment of detainees in Uzbekistan. The appeal was received by the Russian FMS on 15 June 2010. On 12 July 2010 the Russian FMS accepted the applicant's complaint and remitted it to the regional migration authority for examination on the merits.

35. In the meantime, on 6 July 2010 the Moscow Office of the United Nations High Commissioner for Refugees (UNHCR) informed the defence that the applicant met the criteria established by its statute and was eligible for international protection under its mandate.

36. On 12 August 2010 the Nizhniy Novgorod FMS rejected the applicant's request for refugee status by a letter received by the applicant on 16 August 2010, citing two grounds for the refusal: (1) failure to meet the «refugee» definition; and (2) the inapplicability of the Refugee Act to individuals who had «committed a serious criminal offence of a non-political nature outside the Russian Federation before being admitted to the Russian Federation as a person requesting refugee status».

37. On 23 September 2010 the applicant appealed against that refusal, maintaining that the charges had been fabricated and pointing to the risk of ill-treatment, with extensive references to reports by the UN Committee against Torture, Human Rights Watch and Amnesty International, and information from the Russian Ministry of the Foreign Affairs. He also requested an extension of the one month time-limit for lodging his appeal, since he had allegedly not been able to understand the contents of the letter of 12 August 2010 because of his poor command in Russian, and his lawyer had explained the grounds for the refusal to him only on 21 September 2010.

38. On 20 October 2010 the Russian FMS rejected the appeal. It noted that, according to information from the Russian Ministry of Foreign Affairs, the human rights situation in Uzbekistan was «ambiguous». The dissemination of ideas of religious extremism and separatism constituted a criminal offence in that country. After the defeat of the Andijan uprising the importing of Islamic literature had been proscribed. The Uzbekistan leadership had an expressed intention to fine and put in jail individuals who worshipped outside the areas designated for that purpose. The Uzbek authorities considered that members of the Islamic Movement of Uzbekistan and Akromiya, a branch of Hizb-ut-Tahrir, had actively participated in the Andijan events of 2005, and criminal proceedings against 121 persons, including ten members of Akromiya, were underway. Turning to the applicant's case, the FMS noted that the applicant had failed to apply for asylum in due time after his arrival in Russia and had referred to his poor command in Russian to justify that failure. However, the migration authority noted that, first, the applicant had performed military service in Sakhalin, Russia, in 1990 — 1992, which would have been impossible without an adequate knowledge of Russian, and second, he had received a temporary resident permit for Russia in July 2009. Thus, the Russian FMS concluded that the applicant had provided false information about his language proficiency and that fact «undermined confidence in the applicant and in the remainder of his submissions». The FMS concluded as follows:

«Having analysed the applicant's submissions and the information provided by the Ministry of Foreign Affairs and the Federal Migration Service of the Russian Federation on the situation in Uzbekistan and the activities of banned religious organisations, [the Russian FMS] finds no grounds to consider that the applicant would be persecuted on racial, religious, nationality, social or political grounds in the event of his return [to the requesting country].»

39. On 7 December 2010 the applicant challenged that decision in court. In written submissions and an oral statement made during the court hearing the defence reiterated the applicant's fear that, in the event of extradition to Uzbekistan, he would be subjected to torture with a view to extracting a confession from him in respect of offences he had not committed. He further stated that the FMS had failed to duly assess that risk. As to his limited command of Russian, he stated that he had performed his military service 18 — 20 years prior to his arrest, that fluent Russian had not been necessary for obtaining the temporary residence permit and, furthermore, that his difficulty in understanding Russian had been confirmed in several hearings concerning his extradition and the extensions of his pre-trial detention, where the courts had heard him in person and had agreed that he needed an interpreter's assistance.

40. On 5 March 2011 the Basmnnyy District Court of Moscow rejected that appeal. The court reiterated that the applicant had not complained of a risk of persecution in Uzbekistan and had not raised his wish to remain in Russia as a refugee until his arrest. His allegations of persecution for attending a mosque were ill-founded, given that the majority of the population of the destination country freely practised Islam. In addition, the court noted that the destination country had signed various international human rights treaties concerning, in particular, the protection of refugees. The court further endorsed the Russian FMS's decision as lawful, noting the applicant's failure to adduce «convincing arguments to support his allegations of fear of unlawful persecution on religious grounds».

41. The applicant appealed, maintaining the claims summarised in paragraph 39 above and submitting in addition that the first-instance court had failed to assess the risk on the basis of all available information, as well as to address his counter-arguments to the FMS's conclusion regarding his command of the Russian language.

42. On 24 June 2011 the Moscow City Court upheld the judgment of 5 March 2011. The appeal court found that the migration authority had taken its decision in compliance with the existing procedure and that the first-instance court had duly assessed the circumstances of the case. The City Court endorsed the conclusion that no evidence of the applicant's persecution on religious grounds had been adduced, and noted that the defence had not referred to any new facts capable of altering that conclusion. The court also referred to several international human rights treaties signed by Uzbekistan and noted that on 22 October 2009 the European Union had lifted various sanctions, including an arms embargo, against that country on account of progress achieved in the human rights sphere and the abolition of the death penalty there.

E. The applicant's arrest, detention and house arrest pending extradition

1. The applicant's detention pending extradition

(a) Arrest and detention up to 8 July 2010

43. Following the applicant's arrest on 14 November 2009 (see paragraph 17 above), on 15 November 2009 the Nizhniy Novgorod transport prosecutor ordered his placement in custody pending extradition. On 18 December 2009 the Nizhniy Novgorod Kanavinskiy District Court rejected the applicant's appeal against the detention order. On 12 March 2010 the Nizhniy Novgorod Regional Court upheld decision on appeal.

44. On 17 December 2009, upon receipt of the formal request for the applicant's extradition (see paragraph 19 above), the Nizhniy Novgorod deputy transport prosecutor, by a separate decision, again ordered the applicant's detention pending extradition. It is unclear whether the decision was appealed against.

45. It appears that at some point the Nizhniy Novgorod transport prosecutor's office asked the court to extend the applicant's detention.

46. On 30 December 2009 the Kanavinskiy District Court examined that request, found that the latest extension of the applicant's detention had been granted on 15 November 2009 [sic], and the applicant could be held in custody on the basis of a prosecutor's order for a period not exceeding two months. The court noted the receipt of the formal extradition request from the Uzbek authorities (see paragraph 19 above), observed that the extradition proceedings had not been completed, and decided that the applicant should remain in custody until 14 March 2010.

47. The applicant's lawyer appealed, arguing, inter alia, that the applicant had been held in custody unlawfully since 14 November 2009.

48. On 5 March 2010 the Nizhniy Novgorod Regional Court dismissed the appeal and endorsed the extension of 30 December 2009.

49. On 4 March 2010 the Kanavinskiy District Court of Nizhniy Novgorod Nizhniy Novgorod extended the applicant's detention pending extradition until 14 May 2010. On 26 May 2010 the Nizhniy Novgorod Regional Court rejected the applicant's appeal of 9 March 2010 and upheld the extension order.

50. On 7 May 2010 the Kanavinskiy District Court further extended the applicant's detention until 14 July 2010. The decision was upheld on appeal by the Nizhniy Novgorod Regional Court on 15 June 2010.

(b) The extension order of 8 July 2010 of the Nizhniy Novgorod Regional Court and the appeal proceedings

51. On 8 July 2010 the Nizhniy Novgorod Regional Court, when examining the applicant's appeal against the extradition order (see paragraphs 23 — 25 above), authorised the extension of the applicant's detention until 14 November 2010. The court found no reason to apply a preventive measure other than detention, since it was necessary to ensure the applicant's extradition.

52. On 3 September 2010, by an additional statement of appeal against the judgment of 8 July 2010, the defence challenged the Regional Court's findings in so far as they concerned the extension of the detention. He complained, in particular, about the overlap of the extension with the ruling of the Kanavinskiy District Court of 8 July 2010 (see paragraph 54 below).

53. On 22 September 2010 the Supreme Court of Russia, deciding on the applicant's appeal against the extradition order (see paragraph 29 above), upheld the entirety of the lower court's findings without addressing the detention issue separately.

54. On 8 July 2010 the Kanavinskiy District Court, by a separate decision, extended the applicant's detention until 14 September 2010.

55. On 10 August 2010 the Nizhniy Novgorod Regional Court upheld the extension on appeal. The Regional Court found there was no contradiction between the two decisions of 8 July 2010 issued by the District Court and the Regional Court since the first one concerned the applicant's detention pending extradition, whilst the second one dealt with the lawfulness of the extradition order.

(d) The extension order of 2 November 2010 and the appeal against it

56. On 19 October 2010 the transport prosecutor's office lodged an application for a further extension of the applicant's detention with the Nizhniy Novgorod Regional Court.

57. On 2 November 2010 the Nizhniy Novgorod Regional Court examined the matter and granted an extension until 14 May 2011. According to the hearing transcript, the applicant requested the court to change the preventive measure in respect of him to one of house arrest, and gave the address of a relative in Nizhniy Novgorod where he could reside pursuant to the application of such a measure. He stated that before his arrest he had lived in Nizhniy Novgorod and not in Dzershinsk, the place of his formal residence registration. He did not remember the exact address in Nizhniy Novgorod he had resided at. The applicant's lawyer stated at the hearing that the applicant had introduced an application with the Court and that an interim measure had been applied to his case under Rule 39 of the Rules of Court. The lawyer pointed to the similarly between the applicant's case and several others previously examined by the Court (for instance, the case of Ismoilov and Others, cited above) and stated that the applicant had a good chance of winning his case in Strasbourg. The lawyer submitted that «there exist[ed] legal grounds for decreasing the amount of compensation, and even reducing it to zero» if the preventive measure in respect of the applicant was changed to a milder one. The lawyer provided a full address in Nizhniy Novgorod where the applicant could be placed under house arrest and specified that the applicant himself had by mistake cited the wrong street name.

58. When granting the extension, the Regional Court observed that the circumstances requiring the applicant's detention remained unchanged. The court noted that the extradition order in respect of the applicant had indeed become final but the extradition had been suspended pursuant to the application of Rule 39 by the Court, and therefore the extradition order could not be enforced. However, there existed a risk of the applicant's absconding if he was released. The court noted that the applicant was wanted for particularly serious offences, had been hiding from the Uzbek authorities, and measures were being taken to ensure his extradition which involved the application of international treaties; therefore his case should be considered exceptional. His detention was in accordance with the domestic law. Various case documents demonstrated the reasonableness of the suspicion against him as regarded the well-foundedness of the accusations brought by the Uzbek authorities, but the Regional Court was not competent to decide on that matter. It concluded that the extension of the applicant's detention was in compliance with Article 5 § 1 (f) of the Convention. The court further rejected the possibility of changing the preventive measure to house arrest, since the applicant had been unable to indicate a specific address where he could reside if such a measure was applied, or to provide any further details in support of his petition.

59. On 8 November 2010 the applicant appealed against the decision. In particular, he challenged the Regional Court's reference to the gravity of the charges against him and the exceptional nature of the case as immaterial. With reference to the Chahal case (see Chahal v. the United Kingdom, 15 November 1996, § 112, Reports of Judgments and Decisions 1996-V), he stated that no action had been taken with a view to his extradition since 2 September 2010, when the extradition order had become final, and the Regional Court had failed to indicate any specific measures to be taken to enforce the extradition order after that date. He drew the court's attention to contradictory documents submitted by the Uzbek authorities and submitted that the charges were fabricated and unfounded.

60. On 14 January 2011 the Supreme Court of the Russian Federation dismissed the applicant's appeal. The court endorsed the first-instance court's reasoning as lawful and well-founded. In particular, it upheld the Regional Court's findings as to the gravity of the charges against the applicant, the possibility of his absconding or obstructing justice, and the exceptional nature of his case. The Supreme Court observed that the lower court had reached its conclusions on the basis of all available material, including the information on the application pending before the European Court. The court further upheld as reasonable the refusal to place the applicant under house arrest, since the address of his registration was no longer his place of residence, he had failed to give his latest place of residence in Nizhniy Novgorod, and he had been unable to provide either an address where he could he held under house arrest or any other details.

2. The applicant's house arrest

61. On 13 May 2011 the Kanavinskiy District Court changed the preventive measure in respect of the applicant to house arrest, on account of the expiry of the maximum term for his detention pending extradition and in order to ensure the applicant's extradition, which was suspended at the time pursuant to the application of the interim measure by the Court. The applicant and his representative were present at the hearing. The court referred, in particular, to Articles 107 and 109 of the Code of Criminal Procedure of the Russian Federation («the CCrP»). The house arrest order read as follows:

«...to prohibit [the applicant] from leaving his permanent place of residence at the address [...], communicating, without an investigator's prior consent, with suspects, accused, victims or other participants in the criminal case, and from sending and receiving correspondence, or using any means of communication.»

62. The court specified that the local transport prosecutor's office and the Nizhniy Novgorod Department of the Federal Security Service was to ensure supervision of the applicant's compliance with the restrictions imposed. The court further ordered the applicant's immediate release from detention and specified that the decision could be appealed against in the Nizhniy Novgorod Regional Court within three days, and that the applicant could participate in the appeal hearing if he chose to appeal.

63. The applicant did not appeal against the house arrest order.

64. On 17 May 2011 the applicant's lawyer lodged a petition (ходатайство) under Articles 119 and 120 of the CCrP with the Nizhniy Novgorod transport prosecutor asking him «to lodge a petition with a court» for the discontinuation of the applicant's house arrest. Referring to Articles 107, 108 and 109 of the CCrP, the lawyer submitted that the period the applicant had spent in detention should be counted towards the term of the house arrest, pointed out that the maximum period for the applicant's detention had expired on 14 May 2011, and claimed that further application of the preventive measure to him was therefore unlawful.

65. On 20 May 2011 the transport prosecutor's office notified the applicant of an extension of the time-limit for the examination of his request until 26 May 2011.

66. On 26 May 2011 Ms L., the deputy transport prosecutor of the Privolzhskiy Region, rejected the applicant's request — which she referred to as «a request to bring an extraordinary appeal» («ходатайство о принесении протеста») — against the judgment of 13 May 2011. She noted that the court had examined all available material on the extradition procedure and taken a reasonable and lawful decision to place the applicant under house arrest in order to ensure his extradition, that there was no reason to change the preventive measure, and that the domestic law did not specify a maximum time-limit for house arrest. A copy of the decision was submitted to the Court by the Government. It appears that the applicant and his lawyer did not receive it.

67. By a letter of 26 May 2011 Mr D., Head of the Supervision Department of the Privolzhskiy transport prosecutor's office, informed the applicant that there were no grounds to bring an extraordinary appeal and cited the same reasons as in the above decision.

68. On 15 June 2011 the applicant challenged D.'s refusal to request his release in the Kanavinskiy District Court under Article 125 of the CCrP.

69. On 7 July 2011 the Kanavinskiy District Court rejected a complaint by the applicant about «the refusal to bring an application for a change of the preventive measure in respect of the applicant», noting that the applicant had complained about the actions of D., who had not taken any decisions in the applicant's case, the refusal having in fact been issued by L. The applicant did not appeal against that decision.

70. On 1 August 2011 the Nizhniy Novgorod deputy transport prosecutor discontinued the applicant's house arrest on account of his placement in custody on 5 July 2011 in connection with a criminal case against him in Russia (see paragraphs 73 — 74 below).

71. On 6 September 2011 the applicant brought a civil action against the transport prosecutor's office under Articles 254 — 256 of the Code of Civil Procedure, requesting the court to order the transport prosecutor's office to quash the refusal of 26 May 2011.

72. On 13 September 2011 the Kanavinskiy District Court refused to examine the civil complaint against the impugned prosecutor's decision, finding that the dispute at stake fell within the province of criminal rather than civil procedural law. It appears that the applicant did not appeal.

F. Criminal case against the applicant in Russia and his new arrest and detention

73. According to the official account of the events, on 1 July 2011 the applicant was stopped by police on the street in Nizhniy Novgorod while carrying a hand grenade in the pocket of his jeans. According to the applicant, the grenade had been planted on him by the police. Criminal proceedings were brought against him on suspicion of the illegal procurement, storage and possession of arms. On 1 and 4 July he was questioned in respect of the incident.

74. On 5 July 2011 the applicant was arrested and placed in pre-trial detention in the Nizhniy Novgorod IZ 52/1 detention facility («SIZO-1») pending the investigation of the above criminal case. His detention was extended several times by the domestic courts.

75. According to the applicant's representatives' submissions to the domestic authorities (see paragraph 104 below), the applicant's personal belongings, including his money, were held in trust for him by Mr Sidorov, his representative in the domestic proceedings and before this Court.

76. On 7 September 2011 the Nizhniy Novgorod Kanavinskiy District Court convicted the applicant as charged and sentenced him to one year and four months' imprisonment.

77. The applicant appealed against the conviction and the appeal hearing was scheduled for 23 November 2012. He remained in detention in SIZO-1 pending the examination of his appeal. On 2 November 2012 the applicant was released from detention (see paragraphs 83 — 88 below).

78. On two occasions, that is, on 23 November and 25 December 2012, the Nizhniy Novgorod Regional Court adjourned the appeal hearings because of the applicant's absence and because he had not been properly notified of the examination of his case (see paragraph 124 below for details). On 29 January 2013 the Regional Court upheld the conviction in the applicant's absence.

G. The applicant's alleged abduction and transfer to Uzbekistan

1. Background information and the underlying context

(a) Measures taken by the Government in response to the application of Rule 39

79. In the wake of the application of the interim measure under Rule 39 in the applicant's case on 22 September 2010 (see paragraph 4 above), the Government submitted on 4 October 2010 that the Russian authorities had taken steps to ensure that the applicant would not be extradited to Uzbekistan until further notice. On 30 November 2012 the Government submitted that at some point the Privolzhskiy regional transport prosecutor's office and the prosecutor's office of the Nizhniy Novgorod Region had received all necessary orders to take additional measures for non-admission of the forced transfer of the applicant to Uzbekistan.

(b) The applicant's written statement of 2 July 2011

80. On 2 July 2011 the applicant produced a written statement to his lawyer to the effect that he wished to maintain his case before the Court and if ever he claimed otherwise, it would mean that he had changed his position under pressure.

81. On 25 January 2012 the Registrar of the Court sent a letter to the Russian Government on behalf of the President of the Court in connection with another case, expressing his profound concern at the repeated allegations concerning the secret transfer of applicants from Russia to Tajikistan in breach of interim measures applied under Rule 39 of the Rules of Court. Referring to this situation as worrying and unprecedented, the letter invited the Russian Government to provide the Court with exhaustive information about any follow-up given to the incidents in Russia. It also drew the authorities' attention to the fact that interim measures continued to apply in twenty-five other cases concerning extradition and expulsion, including the present case. As an indication of the seriousness with which he viewed this turn of events, the President asked that the Chairman of the Committee of Ministers, the President of the Parliamentary Assembly and the Secretary General of the Council of Europe be informed immediately (see the full text of the letter quoted in Savriddin Dzhurayev v. Russia, No. 71386/10, § 52, 25 April 2013).

82. According to the Government's submissions in reply to that letter made in another case pending before this Court, on 3 February 2012 the Office of the Representative of the Russian Federation at the Court informed the Prosecutor's General's Office, the Ministry of the Interior, the FMS and the Federal Security Service of the interim measures issued by the Court.

2. The applicant's disappearance following his release from SIZO-1 in Nizhniy Novgorod on 2 November 2012

83. On 26 October 2012 Mr Sidorov, the applicant's lawyer, visited the applicant in SIZO-1, where he was serving his sentence of imprisonment (see paragraph 76 above). According to Mr Sidorov, the applicant expressed a fear of being apprehended and transferred to Uzbekistan immediately after release from custody. Allegedly, he had expressed similar concerns in his earlier conversations with the lawyer. The applicant promised to telephone Mr Sidorov immediately after his release.

84. The applicant's term of imprisonment was due to end on 5 November 2012. In accordance with Article 173 of the Code of Execution of Sentences of the Russian Federation, in cases where a detainee's term of imprisonment ends on a national holiday, the person is to be released on the day immediately before the holiday. Thus, the applicant's release was due on 2 November 2012, the last day before a long week-end and national holiday.

85. At 6 a.m. on 2 November 2012, the applicant was released from SIZO-1. According to the release certificate, the applicant's current passport was returned to him upon release.

86. The office hours of the remand facility started at 8 a.m. At some point on 2 November 2012 Mr Sidorov went to SIZO-1 to meet his client. The remand prison authorities did not allow him to see the applicant, explaining that that day was a professional holiday for officers of the prison service <*>. They did not inform the lawyer of the applicant's release.

<*> 1. According to the order of 14 September 2006 № 617 by the Head of the Penitentiary System of the Russian Federation, a professional holiday for officers of remand centres and prisons is celebrated on 31 October each year.

87. Having received no telephone call from the applicant on the date of his expected release or later, on 6 November 2012 (the next working day after the national holiday and long week-end in Russia) Mr Sidorov again went to SIZO-1 to enquire about his client. He was informed by the detention facility officers that the applicant had been released from custody on 2 November 2012.

88. The applicant never contacted his representatives after his release, and they have not seen him or been unable to contact him ever since.

3. The applicant's crossing of the State border at Domodedovo Airport in Moscow and his departure for Tashkent

89. In the evening of 2 November 2012, apparently at 11.45 p.m. (Moscow time), the applicant departed Domodedovo Airport for Tashkent, Uzbekistan, on board regular flight No. HY-602 operated by Uzbek Airlines (O'zbekiston havo yo'llari). The distance between Nizhniy Novgorod and Domodedovo Airport is approximately 420 kilometres. Information provided by the parties about the events of that day may be summarised as follows.

(a) Information submitted by the Government

90. According to a certificate issued on 15 November 2012 by the Border Control Department of the Federal Security Service of Russia, on 2 November 2012 the applicant left Russia by the above-mentioned flight, having «used his Uzbek passport, No. [the number of the current passport] to buy plane tickets».

91. On 30 November 2012 the Government submitted that, according to the «Central Database of Aliens» of the Federal Migration Service, the applicant crossed the Russian State border at the checkpoint in Domodedovo Airport. They have not furnished any document in support of that submission.

92. On 4 December 2012 the Court asked the Government to specify the means of transport used by the applicant to get from Nizhniy Novgorod to Moscow on 2 November 2012, to provide the exact times of his transfers on that date, and to submit documents in support, such as, for instance, the relevant records from an airline company, or the train company, used by the applicant. No such information has been provided by the Government to date. On 11 February 2013 they submitted, without providing further details or documents, that the applicant's name was not in the electronic database of persons on federal and local wanted lists — the «Search-Highway» («Розыск-Магистраль»).

93. On 3 May 2013 the Government submitted that the plane ticket had been issued in Tashkent on the basis of the «form No. 1». The applicant had checked in for the flight and departed for Tashkent alone. There was no information that he had been escorted by any other person.

(b) Information submitted by the applicant's representatives

94. Referring to the release certificate of 2 November 2012 (see paragraph 85 above), the applicant's representatives submitted that the only document in the applicant's possession on the date of his release had been his Uzbek travel passport, and that he had had no money, credit cards or winter clothes with him.

95. According to the information provided by Uzbek Airlines, as summarised in the decision not to bring criminal proceedings of 11 March 2013 (see paragraph 122 below):

«...the flight ticket for Mr Ermakov was issued in Tashkent on the basis of a „registration list form No. 1“ for Uzbek nationals issued by the Zhalokudukskiy District Department of the Interior of the Andijan Region of Uzbekistan, [on the basis of] the Republic of Uzbekistan passport No. [the old passport number cited].»

96. According to an undated reply by the Russian National Central Interpol Bureau, summarised in the decision of 11 March 2013 (see paragraph 122 below),

«...on 1 December 2012 the applicant's name was deleted from the Interpol Wanted Fugitives list because of his arrest. On the basis of that information, the search for the applicant in Russia was also discontinued.»

4. Other developments and information on the applicant's current whereabouts

(a) The Government

97. The Government in their observations, including their latest submissions of 3 May 2013, have not provided any information about the applicant's whereabouts.

(b) The applicant's representatives

98. The representatives have been unable to contact the applicant since his release and they have not had any information on his whereabouts. They attempted to contact the applicant's relatives in Uzbekistan, but received no reply. They submitted that the relatives could have been intimidated or the applicant could be detained incommunicado. On 18 December 2012 they submitted, with reference to a «confidential source whose identity has not been disclosed because of fears for his security», that the applicant was being held in detention in Andijan, Uzbekistan, but stressed that no official confirmation of that information was available.

99. On 13 March 2013 Amnesty International launched an «urgent action campaign» and issued a statement expressing concerns about the applicant's alleged unlawful abduction, stating that the applicant faced a serious risk of torture. According to the statement, the applicant was «allegedly held in pre-trial detention in Andijan, eastern Uzbekistan».

100. On 17 June 2013 the applicant's representatives submitted a copy of a letter of 4 April 2013 from the Ministry of the Interior of the Republic of Uzbekistan confirming, in reply to a request by an unspecified person or authority, that the applicant was being held in pre-trial detention in remand facility No. UYa-64/14 (Следственный изолятор УЯ 64/14) in the Andijan Region of Uzbekistan.

H. Official inquiry and repeated refusals to institute criminal proceedings in respect of the impugned events

1. Information on the progress of the inquiry as submitted by the Government

101. On 30 November and 18 December 2012 the Government informed the Court that an inquiry into the applicant's disappearance was pending and that the authorities did not have any information on the applicant's forced transfer across the Russian border. They enclosed copies of the release certificate and the judgment of 7 September 2012.

102. On 11 February 2013 the Government stated that in December 2012 and on 9 January 2013 the Russian authorities had requested unspecified law-enforcement bodies and the Ministry of the Interior of Uzbekistan to provide them with information on the applicant's whereabouts. Further, at some point in course of the internal inquiry the video-records from Domodedovo Airport cameras had been requested by the investigators, but the footage was «not available yet». They further stated, without enclosing any documents, that the material in the inquiry file did not contain any information on the applicant's transfer to Uzbekistan against his will and that his name had not been found in the Search-Highway system (see paragraph 147 below).

103. In their latest observations, dated 3 May 2013, the Government stated that the domestic inquiry was still in progress. In particular, at some point the Airline and Water Service of the Moscow Transport Inter-District Investigative Department of the Russian Federation Investigative Committee had been requested to obtain submissions from the crew members of the flight by which the applicant had left Moscow for Tashkent. The Court has received no update on the progress of that request. The Government enclosed copies of the refusals to bring criminal proceedings of 8 February and 11 March 2013 and the respective decisions ordering the quashing of those refusals (see paragraphs 116 and 122 below).

2. The applicant's representatives' complaints to various authorities and the pre-investigation inquiry into the circumstances of the applicant's disappearance

(a) The representatives' complaints to various authorities and the replies they received

104. On 6 November 2012 Mr Sidorov applied to the local police and prosecutor's office requesting the opening of an investigation into the applicant's disappearance. On the same date the applicant's other representatives before the Court informed the Prosecutor General's office, the Federal Security Service and the Ministry of the Interior about the incident and asked the authorities to take urgent measures to establish the applicant's whereabouts, to provide information on the applicant's crossing of the Russian State border, and to open an investigation into the circumstances of his disappearance.

105. On 15 November 2012 the Federal Security Service of the Russian Federation advised Ms Ryabinina that domestic law did not provide for keeping a record of persons crossing State borders. However, the border control services were under an obligation to inform the migration authorities of the entry and departure of foreign nationals to and from the Russian Federation each day. That information constituted the basis for the federal migration record system.

106. Decision No. 94 of the Russian Government of 14 February 2007 on the State Information System of Migration Records did not list the legal representative of an individual among those entitled to request access to that information system (sections 18 — 27 of the Decision).

107. On 12 December 2012 Ms Yermolayeva sent an enquiry as to the applicant's whereabouts to the office of the Prosecutor General of Uzbekistan, referring to the information on the applicant's departure for Tashkent provided by the Government. It appears that she did not receive a reply.

(b) First refusal to open criminal proceedings and its quashing

108. On an unspecified date an investigator from police department No. 7 of the Ministry of Internal Affairs in Nizhniy Novgorod opened a pre-investigation inquiry into the circumstances of the applicant's disappearance.

109. On 6 December 2012 the investigator decided not to bring criminal proceedings in respect of the incident. The applicant's representatives have not received a copy of the refusal.

110. On 10 December 2012 the Department of the Interior of the Nizhniy Novgorod Region advised Ms Ryabinina that her complaint about the applicant's disappearance had been examined and it had been decided «not to bring criminal proceedings and not to open a search file (розыскное дело) in respect of Mr Ermakov». The Department further noted that measures for establishing the applicant's whereabouts were «being taken in connection with the already existing search file».

111. On 12 December 2012 Mr Sidorov requested the administration of SIZO-1 to produce the footage of the surveillance cameras of the detention facility in order to confirm the exact time of the applicant's release on 2 November 2012, to inform him of the progress of the inquiry, and to provide him with copies of any decisions taken during it.

112. On 14 December 2012 the prosecutor of the Sovetskiy District of Nizhniy Novgorod quashed the decision of 10 December 2012 on the ground that the inquiry had not been complete, and ordered an additional inquiry into the circumstances of the applicant's disappearance. The parties did not provide a copy of that decision.

113. On 24 December 2012 the case was assigned to the Sovetskiy District Investigative Department of the Nizhniy Novgorod Regional Investigative Committee («the Sovetskiy investigative department»).

114. On 29 December 2012 the Sovetskiy investigative department requested the «Domodedovo Airport Aviation Security» company to provide the video footage taken by the airport surveillance cameras on 2 November 2012.

115. On 23 January 2013 the above-mentioned company informed the investigators that their request needed to be directed to a different company, «Domodedovo IT Services» — and that, in any event, in accordance with the internal regulations, video records were only kept for thirty days.

116. On 8 February 2013 the Sovetskiy investigative department refused to open criminal proceedings in respect of the incident, for lack of a criminal event. The decision was taken on the basis of the following evidence:

submissions by D., an acquaintance of the applicant from Nizhniy Novgorod, who stated that he had not seen the applicant for more than a year;
submissions by Kh., living in Nizhniy Novgorod and referred to in the decision as the applicant's sister; she stated in a telephone conversation with an investigator that neither she nor her relatives in Uzbekistan had any information about the applicant's whereabouts;
information by the Federal Security Service on the applicant's border crossing at Domodedovo Airport and his departure for Tashkent;
statements by the police officers in charge of the investigation of the criminal case against the applicant in Russia. The officers submitted that the applicant had not complained of a fear of abduction or any threats to his life before his release;
submissions by the SIZO-1 officer on duty at the checkpoint of the detention facility on 2 November 2012. She clearly remembered the applicant, since he had been released early in the morning on that date, which had not been the usual practice of the detention facility. She was unaware whether any person had come to meet the applicant on his release, since the window shutters at the checkpoint had been closed at that time of the day and she could not see anything outside her workstation.

117. The applicant's representatives submit that they did not receive a copy of that decision. It was furnished to the Court by the Government on 3 May 2013.

118. On 11 February 2013 the deputy head of the Sovetskiy investigative department quashed the above decision, noting that it was necessary to obtain information from the Moscow office of Uzbek Airlines, as well as materials from the Moscow transport prosecutor's office. An additional inquiry was ordered.

119. On 12 February 2012 the office of the prosecutor of the Nizhniy Novgorod Region, in response to the applicant's representative's request of 12 December 2012 (see paragraph 111 above), stated that the video surveillance records of the detention facility were kept for only thirty days, and therefore the video footage for the date in issue was no longer available, and that all copies of the decisions taken in the course of the inquiry had been sent to the representatives in due time.

(d) Third refusal to open criminal proceedings and the latest information on the state of the inquiry

120. On 17 February 2013 the Domodedovo Airport Customs Service inspector in charge of the spot checks of passengers going through the «Green Channel» on 2 November 2012 filed written submissions in reply to the Sovetskiy investigative department's request. He stated that he did not remember the applicant and reported that there had not been any unusual situations on that date. Having analysed its records for the said date, the Customs Service further specified that the applicant had not declared any goods before his departure.

121. On 27 February 2013 the Border Control Department of the Federal Security Service submitted, in reply to the investigators' inquiry, that the departmental officer in charge of border control on 2 November 2012 did not remember the applicant. The officer specified that as a rule any person crossing the State border at the airport approached the border control point unaccompanied. If, exceptionally, a person was escorted (for instance, for medical reasons or in the case of the expulsion of a foreign national by the law-enforcement agencies), the controller had to inform his superior at the control service thereof. However, no such report had been made on that date.

122. On 11 March 2013 the Sovetskiy District Investigative Department issued a new refusal to bring criminal proceedings, for the lack of the event of the crime. In addition to the evidence cited in the decision of 8 February 2013 (see paragraph 116 above), the investigator referred to a statement by the assistant to the Head of the remand prison, who stated that he had released the applicant but did not remember him. The decision further contained a reference to the reply of Uzbek Airlines (see paragraph 95 above), the information obtained from the Border Control Department of the Federal Security Service and the Customs Service of Domodedovo Airport (see paragraphs 120 — 121 above), and the information provided by the National Interpol Bureau (see paragraph 96 above). Having examined all the above material, the investigator concluded that there was no evidence that the applicant had been abducted. On 28 March 2013 Mr Sidorov was notified of the refusal.

123. On 15 March 2013 the Deputy Head of the Sovetskiy Investigative Department ordered that the inquiry be resumed, and stated that it was necessary to question the applicant. The inquiry is apparently still pending to date.

(e) Procedural steps taken within the criminal proceedings against the applicant in Russia

124. On two occasions, 23 November 2012 and 25 December 2012, the Nizhniy Novgorod Regional Court adjourned hearings concerning the applicant's appeal against the conviction of 7 September 2012, on account of the applicant's absence. The court found no evidence that the applicant had been properly notified of the examination of his case, and scheduled a new examination of the case for 25 December 2012, sending the summons to the address of the applicant's house arrest in Nizhniy Novgorod, as well as to his permanent address in the village of Zhalolkuduk in the Andijan Region of Uzbekistan. On 25 December 2012 the applicant's lawyer asked the Nizhniy Novgorod Regional Court to request the Office of the Prosecutor General of Uzbekistan to provide information on the applicant's whereabouts, so that the summons concerning the appeal proceedings against his conviction in Russia could be sent to him, but the request was refused by the court.

125. Once the conviction was upheld on appeal (see paragraph 78 above), on 10 February 2013 the Nizhniy Novgorod Regional Court sent a copy of the appeal judgment to the military commission of the Zhalokudukskiy District in the Andijan Region of Uzbekistan, for information.

II. Relevant domestic law and practice

A. Extradition proceedings and refugee status proceedings

126. Article 3 of the European Convention on Extradition of 13 December 1957 (CETS No. 024), to which Russia is a party, provides as follows:

«Extradition shall not be granted if the offence in respect of which it is requested is regarded by the requested Party as a political offence or as an offence connected with a political offence.»

The same rule shall apply if the requested Party has substantial grounds for believing that a request for extradition for an ordinary criminal offence has been made for the purpose of prosecuting or punishing a person on account of his race, religion, nationality or political opinion, or that that person's position may be prejudiced for any of these reasons...

This article shall not affect any obligations which the Contracting Parties may have undertaken or may undertake under any other international convention of a multilateral character.»

127. When depositing the instrument of ratification on 10 December 1999, the Russian Federation made the following declaration:

«The Russian Federation proceeds from the understanding that the provisions of Article 3 of the Convention should be so applied as to ensure inevitable responsibility for offences under the provisions of the Convention.»

The Russian Federation proceeds from the understanding that legislation of the Russian Federation does not provide for the notion @political offences@. In all cases when deciding on extradition the Russian Federation will not consider as «political offences» or «offences connected with political offences» along with offences, specified in Article 1 of the 1975 Additional Protocol to the 1957 European Convention on Extradition, in particular, the following acts:

...

h....other comparable crimes specified in the multilateral international treaties which the Russian Federation is a party to.»

128. For a summary of other relevant provisions concerning extradition proceedings and refugee status proceedings, see Zokhidov v. Russia, No. 67286/10, §§ 77 — 83 and 102 — 06 respectively, 5 February 2013.

B. Preventive measures and appeal against them

1. House arrest

(a) CCrP provisions in force at the material time

129. Article 107 § 1 of the CCrP, as in force at the material time, provided that house arrest consisted of restricting a suspect's or an accused's freedom of movement, as well as forbidding him or her to (1) communicate with certain persons, (2) receive and send correspondence, and (3) conduct conversations using any means of communication. A suspect or an accused could be put under house arrest on the grounds and in accordance with the procedure set out in Article 108 of the CCrP (placement in custody — see paragraphs 135 and 140 below), with due regard for the person's age, health, family status and other circumstances (Article 107 § 2). A decision to place a suspect or an accused under house arrest was to specify the restrictions imposed and designate a supervisory authority to ensure that the restrictions were observed (Article 107 § 3).

(b) Constitutional Court's case-law and subsequent amendment of Article 107 of the CCrP

130. In Decision (Определение) № 9-O-O of 27 January 2011 the Constitutional Court found that the applicable criminal procedure law, in so far as it provided that house arrest was an alternative to detention on remand, implied that a court decision on placement under house arrest should contain a specific and reasonable time-limit for the application of that preventive measure (§ 2.1 of the Decision)

131. By Ruling (Постановление) № 27-П of 6 December 2011, the Constitutional Court of the Russian Federation reiterated the Court's case-law to the effect that the difference between deprivation of and restriction upon liberty is one of degree or intensity, and not one of nature or substance (§ 2 of the Ruling). Having analysed the relevant provisions of the CCrP governing house arrest and detention, taken together, as well as the nature of the restrictions applied to an individual in the case of house arrest, the Constitutional Court found, in particular, that house arrest, like detention on remand, implied the compulsory isolation of an accused or a suspect from society, in a limited space, and the prevention of the person from working, moving freely and communicating with other persons. Thus, in view of the restrictions suffered, house arrest involved a direct restriction of a person's right to physical liberty and security. Therefore, the procedural guarantees in the case of house arrest should be the same as those applicable to detention on remand (§ 3 of the Ruling).

132. The Constitutional Court observed that Article 107 of the CCrP, as in force at the material time, did not specify either the maximum period for house arrest, or instructions on how it should be applied or extended. The Constitutional Court held as follows (§ 4 of the Ruling):

«Therefore, the provisions of Article 107 of the CCrP, taken alone or in conjunction with other provisions of the Code, create uncertainty as regards the duration of house arrest, its extension, and the maximum time limit precluding any further extension of [that preventive measure], and thus allow for the establishment of time-limits in respect of a restriction of the constitutional right to liberty and security of a person in an arbitrary manner and solely upon the decision [of a law-enforcement authority].»

133. The Constitutional Court declared Article 107 of the CCrP unconstitutional in so far as it did not specify the period for which house arrest could be applied, the grounds and procedure for the extension or the maximum period for placement under house arrest.

134. On 7 December 2011 and 11 March 2013 Article 107 of the CCrP was amended. Article 107 § 2 now stipulates that a period of house arrest may not exceed two months. Where it is impossible to complete a preliminary investigation, and in the absence of grounds for amendment or annulment of the preventive measure, a court may extend that period within the procedure provided for in Article 109 of the CCrP. Article 107 § 2.1 stipulates that a period of detention on remand should be counted toward the period of the house arrest and the total length of house arrest and detention on remand may not exceed the maximum time-limit set out in Article 109, irrespective of the order of application of these two preventive measures.

2. Placement in custody

135. Custody may be ordered by a court on application by an investigator or a prosecutor if a person is charged with an offence carrying a sentence of at least two years' imprisonment, provided that a less restrictive preventive measure cannot be used (Article 108 §§ 1 and 3).

136. A period of detention pending investigation may not exceed two months (Article 109 § 1). A judge may extend that period up to six months (Article 109 § 2). Further extensions up to twelve months, or in exceptional circumstances, up to eighteen months, may only be granted if the person is charged with serious or particularly serious criminal offences (Article 109 § 3). No extension beyond eighteen months is permissible and the detainee must be released immediately (Article 109 § 4).

137. A period spent under house arrest should be counted towards the total period of detention (Article 109 § 10 (2)).

138. If the grounds serving as the basis for a preventive measure have changed, the preventive measure must be cancelled or amended. A decision to cancel or amend a preventive measure may be taken by an investigator, a prosecutor or a court (Article 110).

139. For a summary of other relevant CCrP provisions see Zokhidov, cited above, § 94.

3. Appeal against a preventive measure

140. Article 108 § 11 of the CCrP provides that a judge's decision on detention is amenable to appeal before a higher court within three days of its delivery. Having received the file, the second-instance court must examine the appeal lodged against the judge's detention decision within three days. A decision by the second-instance court to annul the detention is to be executed immediately.

141. Chapter 45 of the CCrP, as in force at the material time, set out the appeal procedure. Article 373 of the CCrP, as in force at the material time, established the scope for the examination of a case by an appeal court. It provided that the appeal court was to examine appeals with a view to verifying the lawfulness, validity and fairness of the judgment or other judicial decision of the first-instance court. An appeal court could also directly examine evidence, including additional material submitted by the parties (Article 377 §§ 4 and 5, as in force at the material time).

142. Article 378 § 1, as in force at the material time, provided that the appeal court could take the following decisions: (1) to dismiss the appeal and uphold the judgment or other judicial decision taken by the first-instance court; (2) to quash the judgment or other judicial decision and discontinue the criminal proceedings; (3) to quash the judgment and remit the case for fresh examination to the first-instance court, or (4) to amend the judgment or other judicial decision taken by the first-instance court.

143. A violation of procedural law where a party to the proceedings had been deprived of or restricted in the exercise of his or her procedural rights, or where a procedure had not been complied with, or where there had been another defect which had influenced or could have influenced the fairness of the proceedings, constituted a ground for the quashing or amendment of a judicial decision (Article 381 of the CCrP, as in force at the material time).

C. Petitions

144. Chapter 15 of the CCrP provides that suspects, defendants and their representatives may petition officials for taking procedural decisions that would secure rights and legitimate interests of the petitioner (Article 119 § 1). A petition may be lodged at any stage of the criminal proceedings (Article 120 § 1), in particular, with the court (Article 120 § 1). It may be also lodged by a prosecutor (Article 120 § 3).

D. Complaints about officials' unlawful actions

145. Chapter 16 of the CCrP («Complaints about the acts and decisions of courts and officials involved in criminal proceedings») provides for judicial review of decisions and acts or failures to act by an investigator or a prosecutor that are capable of adversely affecting the constitutional rights or freedoms of parties to criminal proceedings (Article 125 § 1).

146. Chapter 25 of the Code of Civil Procedure sets out the procedure for judicial review of complaints about decisions, acts or omissions of State authorities and officials. A citizen may lodge a complaint about an act or decision by any State authority which he believes has breached his rights or freedoms either with a court of general jurisdiction or by sending it to the directly superior official or authority (Article 254). The complaint may concern, in particular, any decision, act or omission which has violated rights or freedoms, or has impeded the exercise of rights or freedoms, of the citizen (Article 255).The complaint must be lodged within three months of the date on which the citizen learnt of the breach of his rights.

E. Legal provisions governing police databases

147. For a summary of the legal provisions concerning the database code-named «Search-Highway» («Розыск-Магистраль») and establishing the procedure for its operation, see Shimovolos v. Russia, No. 30194/09, §§ 40 — 41, 21 June 2011.

F. Procedure for leaving the Russian Federation

148. Section 28 § 1 of Federal Law No. 114-FZ of 15 August 1996 on the Procedure for Entering and Leaving the Russian Federation («the Entry Procedure Act») provides that a foreign national's leaving of the Russian Federation may be restricted where criminal proceedings are pending against him or her, until a final decision in those proceedings is adopted.

III. International material

A. Reports on Uzbekistan

149. For a summary of the recent reports on Uzbekistan by the UN institutions and by NGOs, see Zokhidov, cited above, §§ 107 — 13.

B. Interim measures and the duty to cooperate with the Court

150. For a summary of the Council of Europe texts on the duty to cooperate with the Court, the right to individual petition, and interim measures, see Savriddin Dzhurayev, cited above, §§ 108 — 20.

C. Committee of Ministers' decisions under Article 46 on related cases concerning Russia

151. For a summary of the Committee of Ministers' decisions under Article 46 on related cases concerning Russia adopted between 8 March 2012 and 7 March 2013, see Savriddin Dzhurayev, cited above, §§ 121 — 26.

152. At the 1176th meeting of the Ministers' Deputies held on 10 July 2013, the Committee of Ministers adopted the following decision in the wake of yet another incident involving allegations of disappearance of the applicant in respect of whom the interim measure was indicated by the Court (CM/Del/Dec(2013)1176/H46-2E):

«The Deputies,»

Recalling the decisions adopted at their 1164th meeting (5 — 7 March 2013) (DH) and 1172nd meeting (4 — 6 June 2013) (DH) in the Garabayev group of cases against the Russian Federation (see the list below),

1. noted with grave concern that a further incident involving allegations of kidnapping and illegal transfer of an applicant protected by an interim measure indicated by the Court under Rule 39 has been reported [...]

2. strongly insisted that light be shed on this incident and on the fate of the applicant as quickly as possible;

3. consequently insisted again on the pressing need to adopt as of now measures to ensure an immediate and effective protection of the applicants in a similar situation against kidnappings and irregular removals from the national territory;

4. recalled in this context the letter sent by the Chairman of the Committee of Ministers to the Minister of Foreign Affairs of the Russian Federation;

5. agreed that a draft interim resolution will be considered in the light of progress that would have been made, including the updated action plan submitted by the Russian authorities; this text will be circulated in the draft revised order of business of their 1179th meeting (24 — 26 September 2013) (DH).»

THE LAW

I. Establishment of the facts

153. Given the lack of agreement between the parties on the events that took place on 2 November 2012, the Court must start its examination by establishing the relevant facts.

A. The parties' submissions

154. The applicant's representatives contended that the applicant had been abducted and transferred to Uzbekistan against his will. Referring to the nature of the charges against the applicant and his fears of abduction and ill-treatment if transferred to his home country, they found it implausible that the applicant would have willingly travelled to Tashkent without saying a word to his lawyers. They found it alarming that the applicant had not telephoned his lawyer after his release, as agreed, and suggested that his freedom of movement and communication must have been restricted. Furthermore, they pointed to several circumstances indicating that he had not travelled to Uzbekistan voluntarily: the plane tickets had been bought in Tashkent using the applicant's old passport; it would have been impossible for him to travel from Nizhniy Novgorod to Moscow, since at the time of the events he was on the wanted list, and therefore would have been stopped by the authorities if he had attempted to buy any kind of travel ticket from an airline or railway company. Furthermore, he had been released from detention without any money or winter clothes. They concluded that the applicant could only have been transferred to Moscow and then to Tashkent by unknown persons and against his will.

155. They also argued that the Russian authorities' conduct both prior to and after the applicant's disappearance demonstrated their knowledge of and involvement in his abduction and forced repatriation. They referred, in particular, to the way in which the applicant had been released from detention. His release had been under the total control of the State agents, and the authorities had organised it in a deviation from the ordinary procedure and had deliberately prevented the lawyer's attendance on the day of the applicant's disappearance. Furthermore, as regards the events at Domodedovo Airport, it was clear that the applicant could not have crossed the State border freely and unaccompanied. He had been on the Interpol wanted list, and the search for him in Russia had not been discontinued; furthermore, he was a foreign national against whom criminal proceedings were pending in Russia. Any of these factors, taken alone, would prompt the authorities to arrest the applicant or at least to stop him for a further check in the normal course of events. Furthermore, they stated, with reference to the Registrar's letter of 25 January 2012 and the Government's reply thereto, that all competent authorities, including the border control services, had been well aware of the risks faced by the applicant, and his crossing the Russian border should have alerted the competent authorities to stop the applicant for a further check. They concluded that either the authorities had knowingly let the applicant through the border without applying the required formalities, or he had been taken on board a plane to Uzbekistan without complying with the regular formalities.

156. Lastly, they invited the Court to draw the following inferences from the following conduct of the authorities. First, the authorities had not undertaken a thorough investigation in the wake of the applicant's disappearance, since several months after the incident its crucial circumstances had not been addressed, and important evidence had not been secured. Second, the Government had failed to provide the Court with timely updates on the progress of the inquiry, or even information the applicant's whereabouts. They challenged as inaccurate the Government's statements that the applicant's name had not been found in the «Search-Highway» database and that the Border Service did not keep a register of individuals crossing the State border. They pointed out that the Government had not addressed certain crucial aspects of the case, such as, for instance, the means of transport used by the applicant for the internal journey to Moscow, or the document used by the applicant to cross the border.

157. The Government contested that account of the events. They submitted that on 2 November 2012 the applicant had been released from detention, as required by the domestic law. They denied having any responsibility for the applicant's fate following his release and affirmed that the applicant had not been handed over to Uzbekistan through the extradition procedure. They stressed that an investigation into the circumstances of the applicant's disappearance was under way and that no evidence had been found which demonstrated that the applicant had left Russia for Uzbekistan against his will.

B. The Court's assessment

1. General principles

158. In cases in which there are conflicting accounts of events, the Court is inevitably confronted, when establishing the facts, with the same difficulties as those faced by any first-instance court (see El Masri v. «the former Yugoslav Republic of Macedonia» [GC], No. 39630/09, § 151, 13 December 2012). The Court is sensitive to the subsidiary nature of its role and must be cautious in taking on the role of a first-instance tribunal of fact, where this is not rendered unavoidable by the circumstances of a particular case. Nonetheless, where allegations are made under Article 3 of the Convention, the Court must apply a particularly thorough scrutiny even if certain domestic proceedings and investigations have already taken place (see, with further references, El Masri, cited above, § 155).

159. In assessing evidence, the Court adopts the standard of proof «beyond reasonable doubt» (see Orhan v. Turkey, No. 25656/94, § 264, 18 June 2002). However, it has never been its purpose to borrow the approach of the national legal systems that use that standard. Its role is not to rule on criminal guilt or civil liability but on Contracting States' responsibility under the Convention. The specificity of its task under Article 19 of the Convention — to ensure the observance by the Contracting States of their engagement to secure the fundamental rights enshrined in the Convention — conditions its approach to the issues of evidence and proof. In the proceedings before the Court, there are no procedural barriers to the admissibility of evidence or pre-determined formulae for its assessment. It adopts the conclusions that are, in its view, supported by the free evaluation of all evidence, including such inferences as may flow from the facts and the parties' submissions. According to its established case-law, proof may follow from the coexistence of sufficiently strong, clear and concordant inferences or of similar unrebutted presumptions of fact. Moreover, the level of persuasion necessary for reaching a particular conclusion and, in this connection, the distribution of the burden of proof, are intrinsically linked to the specificity of the facts, the nature of the allegation made and the Convention right at stake (see, with further references, Nachova and Others v. Bulgaria [GC], Nos. 43577/98 and 43579/98, § 147, ECHR 2005-VII; Iskandarov v. Russia, No. 17185/05, § 107, 23 September 2010; and El Masri, cited above, § 151).

160. The Court has also recognised that Convention proceedings do not in all cases lend themselves to a rigorous application of the principle affirmanti incumbit probatio (he who alleges something must prove that allegation). In certain circumstances, where the events at issue lie wholly, or in large part, within the exclusive knowledge of the authorities, the burden of proof may be regarded as resting on the authorities to provide a satisfactory and convincing explanation (see, among others, Salman v. Turkey [GC], No. 21986/93, § 100, ECHR 2000-VII, and Iskandarov, cited above, § 108). Where a party fails to adduce evidence or provide information requested by the Court or to divulge relevant information of its own motion, or otherwise fails to participate effectively in the proceedings, the Court may draw such inferences as it deems appropriate (Rule 44C § 1 of the Rules of Court).

2. Application to the present case

161. The Court observes that the parties disagree as to how the applicant made his way to Uzbekistan on 2 November 2012 on two major points: the voluntary nature of his travel to his home country, and the involvement of the Russian authorities in his transfer to Uzbekistan.

162. The Court notes at the outset that the parties were not able to contact the applicant and he was thus unable to provide a description of the events of 2 November 2012 (see, by contrast, Abdulkhakov v. Russia, No. 14743/11, §§ 54 — 60 and 120, 2 October 2012, and Savriddin Dzhurayev, cited above, § 37 — 41 and 131), and that no eye-witnesses to the applicant's alleged apprehension after his release have been identified to date. However, it is undisputed that the representatives lost contact with the applicant after his release from detention at 6 a.m. in Nizhniy Novgorod, and that in the evening of the same date the applicant took the flight from Moscow to Tashkent.

163. As to the applicant's situation after his departure from Russia, the Court notes that the Government were unable to provide information on his whereabouts. However, according to the letter of the Uzbek authorities of 4 April 2013, the applicant was being held in a remand prison in Andijan (see paragraph 100 above). In the absence of any further clarifications, the Court finds no reason to distrust that document and finds it established that at some point shortly after his return to his home country, no later than 1 December 2012, the applicant was arrested and placed in custody in Uzbekistan. Against this background, the Court will now address the core elements of the case.

164. The applicant's representatives firmly ruled out the possibility that he had voluntarily travelled to Uzbekistan and surrendered himself to the Uzbek authorities. The Government did not provide any argument or evidence to dispute that statement, but merely referred to the lack of information on the applicant's leaving Russia against his will.

165. The Court notes that the applicant faced serious charges in Uzbekistan, where an arrest warrant had been issued in respect of him (see paragraphs 13 — 16 above). He consistently raised the argument that he feared he would be subjected to ill-treatment in custody in the event of his return to Uzbekistan in various sets of domestic proceedings (see paragraphs 22, 26, 30, 34, 37, 39 and 41 above and 190 below). In 2010 he submitted a request for an interim measure to this Court, requesting the suspension of his extradition (see paragraph 4 above). His interest in maintaining his application before the Court is further confirmed by his handwritten note of 2 July 2011 (see paragraph 80 above). Finally, turning to the events directly preceding his release from custody in Russia, the Court finds no reason to distrust the applicant's representative's statement that on 26 October 2011, less than a week before his disappearance, the applicant expressed a fear of being apprehended and transferred to Uzbekistan after his release from custody. Against this background, the Court is not prepared to accept the Government's allegation that he had suddenly changed his mind and travelled voluntarily to Uzbekistan unless it is corroborated by other evidence.

166. The Court cannot but find that the Government's version of events sits ill with the information and evidence gathered by the parties in respect of various important aspects of this case, as addressed below.

(a) The placement of the applicant's name on the wanted list

167. The Court considers it important to note at the outset that, according to the information obtained from the Russian National Central Interpol Bureau, referred to in the domestic proceedings and at no point disputed by the parties, the applicant's name was not taken off the Interpol Wanted Fugitives' list until 1 December 2012. The search for the applicant in Russia was not discontinued until receipt of the information about his arrest (see paragraph 96 above). The Court also takes note of the letter by the Department of the Interior of 10 December 2012 to the effect that the search for the applicant was being conducted within the existing search profile (see paragraph 110 above). In the absence of any further clarifications, the Court finds no reason to doubt that information and considers it established that on the date of the applicant's release from custody and journey to Uzbekistan on 2 November 2012 his name was still on the cross-border wanted list, and the search for him in Russia on the basis of the valid arrest warrant of the Uzbek authorities had not been discontinued.

(b) Contradictory information on the purchase of the plane tickets

168. At the initial stage of the proceedings the Government could be understood to argue, with reference to the certificate issued by the Federal Security Service, that the applicant himself bought the plane tickets (in plural, as stated in the above-mentioned certificate) to Tashkent using his current Uzbek passport (see paragraph 90 above). However, this information was in contradiction with the findings made at a later stage in the domestic proceedings — and not disputed by the Government at that point — that the plane ticket for the applicant had been issued in Tashkent, Uzbekistan, on the basis of the form No. 1 for Uzbek nationals originating from the Zhalokudukskiy District Department of the Interior of the Andijan Region (see paragraph 95 above). The Government did not address the apparent contradiction between the two versions. In any event, if the second one is accepted, and even bearing in mind that a copy of the impugned form No. 1 was available both to the Russian authorities and the representatives (see paragraph 17 above), the Government have failed to explain how the applicant, a detainee in Russia until the early morning of 2 November 2012, could possibly have bought the tickets in Tashkent using that form, an internal questionnaire for the passport exchange and, moreover, done so on the basis of his old passport, which had expired in 2007 and had been returned by him to the Uzbek authorities in exchange for the current one (see paragraph 9 above). Similarly, if the Government's initial submission is accepted, it remains unclear how the applicant could have bought tickets for an international flight immediately after his release on the basis of his current passport while having no money (see paragraphs 75 and 85 above) and without being identified by the police at the time of the purchase of the tickets (see paragraph 166 above). Taking the foregoing into account, the Court is inclined to accept the representatives' submissions that the plane tickets were not bought by the applicant. That circumstance, taken alone, already casts doubt on the consistency of the Government's account of the events.

169. The circumstances of the applicant's release on 2 November 2012 raise further suspicions about the accuracy of the Government's account. The Government may be understood to argue that, once released, the applicant was no longer under the control of the authorities. The Court is unable to accept that line of reasoning.

170. First, it notes that the release took place exceptionally early in the morning, at 6 a.m. (see paragraph 85 above), that is, outside the office hours of the facility. In fact, the remand prison officer clearly remembered the applicant for exactly the reason that such an early release was rare and exceptional for the detention facility (see paragraph 116 above). Second, it has not been disputed between the parties that the applicant's lawyer went to SIZO-1 on that date to meet his client and was neither admitted to the premises of the detention facility, nor allowed to meet the applicant, or even informed that he had been released (see paragraphs 86 — 87 above). In such circumstances, the Court cannot but find that the applicant's release was deliberately organised by the Russian authorities without his lawyer or, for instance, relatives, being either present or at least timeously notified thereof.

171. The fact that all contact with the applicant was lost immediately after his release only strengthens the above suspicions, and the Government have failed to provide a reasonable explanation in that respect. For instance, the authorities, when confronted with allegations of the applicant's abduction and disappearance in suspicious circumstances, could at least have timeously obtained and secured the video footage of the surveillance cameras in and around the detention facility, but they omitted to do so (see paragraph 119 above). The Court draws strong inferences from the authorities' failure to secure valuable evidence which could have elucidated the circumstances of the incident, or to make any other meaningful attempt to verify whether the applicant was met by anyone outside the remand centre once he had left the prison, at least for as long as he remained in the immediate vicinity of the detention facility.

(d) The authorities' failure to collect or submit information on the applicant's journey from Nizhniy Novgorod to Moscow

172. It is undisputed that in the evening of the same day the applicant reappeared at Domodedovo Airport, more than four hundred kilometres away from Nizhniy Novgorod. Again, the applicant's representatives firmly rejected the possibility that the applicant could have travelled to Moscow on his own, without any money or winter clothes and without being stopped by the police when he attempted to buy rail or airline tickets. Thus, they maintained that the applicant must have been transferred to Moscow by another person or persons, against his will.

173. The Government did not deny these allegations with any degree of substantiation or did not put forward their own version of events, even though they had ample opportunities and resources to do so. Indeed, on 4 December 2012 they were explicitly asked by the Court to specify the means of transport used by the applicant to get from Nizhniy Novgorod to Moscow on 2 November 2012 and to submit documents in this regard, such as, for instance, the relevant airline companies' or railway company's records (see paragraph 92 above). Again, it is undisputed that the requested information was in the exclusive possession of the authorities. However, the Court received no reply to its request. Instead, the Government confined themselves to stating that the applicant's name was not in the «Search-Highway» database. The Court notes with concern that the Government failed to submit any document in support of their statement. Moreover, that submission proves all the more surprising given that, as submitted by the Government in one of the earlier cases before the Court (see paragraph 147 above), the «Search-Highway» system was conceived specifically to facilitate discovery of those suspected of criminal offences whose names were on the wanted persons' list. In those circumstances, an admission that the applicant's name for some reason was not present in the database at the time of the events — a hypothesis favourable to the Government — cannot but raise further suspicions as regards the circumstances of the incident of 2 November 2012. Furthermore, it appears that the question of how the applicant had travelled from Nizhniy Novgorod to Domodedovo Airport was not addressed by the investigators at the domestic level. Again, the Court attaches great importance to — and draws inferences from — the authorities' continued failure to clarify the circumstances of the applicant's journey to Moscow.

(e) Crossing of the Russian State border at Domodedovo Airport

174. Bearing the above in mind, the Court will now turn to another crucial aspect of the incident, namely the applicant's journey from Russia to Tashkent via Domodedovo Airport. The Government stated, with reference to the certificate issued by the Border Control Department of the Federal Security Service of Russia, that the applicant had taken a regular Uzbek Airlines flight on that date.

175. Although the applicant's representatives were unable to adduce any witness statements to that effect, they argued that the applicant's transfer to Uzbekistan through Moscow's Domodedovo Airport could not have happened without the knowledge and either passive or active involvement of the Russian authorities. They cited several reasons why the applicant, in the normal course of events, would not have been allowed to cross the State border without being stopped by the border control officers if he had indeed attempted to cross the State border freely and in accordance with the existing procedure.

176. The Court is mindful of the objective difficulties the applicant's representatives must have faced in producing evidence in support of their allegation, since the events at issue lay within the exclusive knowledge of the authorities. Their allegations were largely supported by the unrebutted presumption, which was upheld by the Court in Iskandarov (cited above, §§ 113 — 15,) and Abdulkhakov (cited above, §§ 125 — 27), that a forcible transfer of an individual to a State that was not a party to the Convention by aircraft from Moscow or the surrounding region could not happen without the knowledge and either passive or active involvement of the Russian authorities. The Court does not discern any reason to reach a different conclusion in the present case. Indeed, it cannot be disputed that any airport serving international flights is subject to heightened security measures, remaining under the permanent control of the respondent State's authorities and notably, the State border service (see Savriddin Dzhurayev, cited above, §§ 201 — 02, with further references). In fact, it is obvious that in order to be able to board a plane the applicant must have crossed the Russian State border and thus should have undergone passport and customs checks by the Russian authorities.

177. The Government confirmed, referring to the «Central Database of Aliens» of the Federal Migration Service, that the applicant had crossed the Russian State border at the checkpoint in Domodedovo Airport. The airport officers on duty at the time of the events submitted that they did not remember either the applicant or «any unusual situation» on that date.

178. The Government failed to provide an extract from the border control register, despite the Court's request. They stated, with reference to the Federal Security Service, that no such database existed. The Court does not need to address that submission separately, in view of the following. First, it has already established that the applicant's name at the time of the events was on the cross-border wanted list, and the search for him in Russia pursuant to an arrest order issued in Uzbekistan had not been discontinued. Second, the Court notes the Government's firm assurances that all necessary measures were taken in the wake of the application of the interim measure in the present case to ensure that the applicant was not extradited to Uzbekistan (see paragraphs 79 and 82 above). In fact, they confirmed on several occasions that the competent authorities, presumably including the border control services, had been timeously instructed on the matter.

179. In these circumstances, the Court is struck by the Government's failure to provide any plausible explanation of how the applicant, who was on the cross-border wanted list, and in respect of whom an interim measure had been applied by this Court, was able to pass freely through the airport border control at the checkpoint of a major Moscow airport without at least being stopped by the authorities. It is surprising that such a border crossing should not have warranted a further check by the border control officers, called for any form of report, or otherwise amounted to an «unusual situation», contrary to the account given by the authorities.

180. That apparent lacuna in the Government's argument is coupled with an alarming failure on the part of the authorities to timeously secure relevant evidence capable of corroborating the Government's account of the events. It is sufficient to mention that the first request for the footage of the airport's video surveillance cameras was made by the investigators on 29 December 2012, that is, manifestly outside the thirty-day storage time-limit (see paragraph 114 above), and that the airport officers on duty in a busy international airport made their submissions about the events of 2 November 2012 almost three months after the impugned incident (see paragraphs 120 and 121 above). The information concerning a document used by the applicant to cross the border has never been disclosed, and the crew members on the flight have not been interviewed. The Court is prompted to draw further inferences from the authorities' conduct in the present case. Indeed, it finds nothing in the Government's submissions to rebut the applicant's representatives' assertion that either the authorities knowingly let the applicant through the border formalities in defiance of the fact that his name was on the wanted list and of the instructions given to them in the wake of the application of the interim measure by this Court, or he was in fact taken on board a plane to Uzbekistan without complying with the regular formalities. While the Court is obviously unable to accept any of the above versions beyond reasonable doubt in the absence of any further information about the events which unfolded at the airport in the evening of 2 November 2012, it finds it impossible to accept that the applicant's transfer on board an aircraft through the Russian State border could have taken place without the authorisation, or at least acquiescence, of the State agents in charge of Domodedovo Airport.

(f) Context of the present case

181. Lastly, the Court must consider the present case in its context, having regard in particular to the recurrent disappearances of individuals subject to extradition from Russia to Tajikistan or Uzbekistan, and their subsequent resurfacing in police custody in their home country (see paragraph 81 above). The regular recurrence of such incidents, for which the authorities have not provided any adequate explanation, lends further support to the version of the facts presented to the Court by the applicant's representatives.

(g) Conclusion

182. In view of the above, the Court is satisfied that there is prima facie evidence in favour of the applicant's account of events and that the burden of proof should shift to the respondent Government. Since, as shown above, the Government have not rebutted the applicant's representatives' version of the incident, the Court finds it established that (a) the applicant did not travel from Russia to Uzbekistan of his own free will but was forcibly transferred to Uzbekistan by an unknown person or persons following his release from SIZO-1 in Nizhniy Novgorod on 2 November 2012, and (b) his transfer through the Russian State border at Domodedovo Airport took place with the authorisation, or at least acquiescence, of the State agents in charge of the airport. The Court again emphasises that it draws strong inferences in support of this version from the Russian authorities' refusal to conduct a meaningful investigation (see also paragraphs 223 — 227 below) and their ensuing failure to refute the applicant's representatives' account or provide a plausible alternative explanation of the events of that day.

II. Alleged violations of Article 3 of the Convention

183. The applicant initially complained under Article 3 of the Convention that if returned to Uzbekistan he would run a real risk of being subjected to ill-treatment in breach of Article 3 of the Convention. His representatives further supplemented his complaint, submitting that there had been a violation of Article 3, as his illegal transfer to Uzbekistan could only have been achieved with the active or passive involvement of the Russian authorities, and that the authorities had failed to conduct an effective investigation.

184. Following those developments, the Court asked the Government to submit additional observations on the merits with regard to two further issues arising under Article 3 of the Convention. The first concerned the authorities' apparent failure to comply with their positive obligation to do all that could be reasonably expected of them to protect the applicant against a real and immediate risk of transfer to Uzbekistan. The second concerned their procedural obligation to conduct a thorough and effective investigation into the applicant's abduction and transfer to Uzbekistan. Article 3 reads as follows:

«No one shall be subjected to torture or to inhuman or degrading treatment or punishment.»

A. The parties' submissions

1. The Government

185. The Government initially submitted that the applicant had failed to exhaust domestic remedies in respect of his complaint concerning the risk of ill-treatment in the case of his extradition. He had not requested refugee status immediately on his arrival in Russia, had stated during the hearing of 8 July 2010 that he had come to the respondent State to earn money, and had also omitted to raise the issue of the risk of ill-treatment before the appeal court on 22 September 2010. To demonstrate the effectiveness of the remedy and the existence of a «well-established practice» in that regard, they referred to the case of Zokhidov (see Zokhidov, cited above, communicated to the Government at the time of the events), where the applicant had brought his ill-treatment argument to the attention of the domestic authorities and the extradition order had been set aside.

186. They submitted that, in any event, the applicant had failed to provide any reliable evidence demonstrating that in the event of his extradition to Uzbekistan he would run the risk of being subjected to ill-treatment. The domestic authorities had carefully examined the potential risk of treatment contrary to Article 3 in the refugee status proceedings and dismissed the applicant's allegations. According to the information from the Ministry of the Foreign Affairs and the Federal Security Service of Russia, there had been no obstacles to his extradition. Uzbekistan had ratified various international human rights treaties, it was making democratic improvements, and the Uzbek authorities had provided assurances that the applicant would not be ill-treated if extradited.

187. Subsequently, the Government contested the assertion that the applicant had been abducted and forcibly transferred to Uzbekistan, considering that it was not corroborated by any evidence (see paragraph 157 above). They maintained that an internal inquiry was in progress.

2. The applicant and his representatives

188. The applicant initially submitted, in reply to the non-exhaustion argument, that he had consistently raised the grievance concerning the risk of ill-treatment at all stages of both the extradition and the refugee status proceedings and had requested the admission of several international reports and the questioning of an expert on the matter in the extradition proceedings. He maintained that the domestic authorities had failed to examine the possible risk of ill-treatment in the event of his extradition to the requesting country. In particular, the extradition order did not address that issue at all, and the domestic courts had omitted to examine the said argument in detail. The authorities had relied only on the material obtained from Russian governmental agencies. The Court had previously confirmed that the ill-treatment of detainees was a pervasive and enduring problem in Uzbekistan, especially in respect of detainees charged with politically motivated criminal offences, as in his case. That finding had been corroborated by other independent sources. If extradited, he would be placed in detention and thus run an increased risk of torture in view of the charges against him. The applicant submitted that the Uzbek assurances should be disregarded, in view of the overall climate of impunity for human rights abuses in Uzbekistan and the absence of a control mechanism in respect of the assurances.

189. Following the applicant's disappearance on 2 November 2012, his representatives argued that the Russian authorities had been aware of the applicant's forcible transfer to Uzbekistan and failed to take measures to protect him. As a result, the applicant had been arrested and detained incommunicado in Uzbekistan and ran a particularly serious risk of ill-treatment there. Furthermore, they argued, the authorities were responsible for the failure to conduct an effective investigation into the matter. The authorities in charge of the inquiry had failed to secure valuable evidence which would have been capable of shedding light on the circumstances of the applicant's disappearance (for example, the video footage of the surveillance cameras at the remand facility and Domodedovo airport). The investigators had omitted to follow such obvious lines of inquiry as, for instance, establishing whether the applicant had been met by anyone on his release from the detention facility; where the plane tickets to Tashkent had actually been bought; and how the applicant had got to Moscow on the date of his disappearance. The investigation had lacked transparency since the representatives had only been granted delayed and limited access to the material gathered in the inquiry. They further submitted that the Government had failed to disclose crucial information on the case, such as the means of transport used by the applicant, and the names of the person or persons who had accompanied him. They also expressed strong doubts as to the reliability of certain information submitted by the Government (see paragraph 156 above) and considered that the absence of a final decision in the domestic proceedings could not be accepted as a valid reason for a failure to provide important information to the Court.

B. The Court's assessment

1. Admissibility

190. As regards the Government's non-exhaustion argument submitted in the initial round of the observations, the Court observes that the applicant raised the issue of his risk of being subjected to ill-treatment if returned to Uzbekistan both in the extradition and refugee status proceedings. The Court is satisfied that his submissions remained consistent and that he advanced a number of specific and detailed arguments in support of his grievance. Among other things, he claimed that the Uzbek law-enforcement authorities systematically resorted to the use of torture and ill-treatment against detainees, and stressed that persons accused of membership of proscribed religious organisations that were considered extremist, as well as those suspected of crimes against State security, ran an increased risk of being subjected to treatment in breach of Article 3. In support of his allegations, the applicant relied on reports by reputable international organisations and the findings of this Court in cases concerning similar situations (see paragraphs 22, 26, 30, 34, 37, 39 and 41 above). The Court considers that the applicant duly brought his complaint to the attention of the authorities, and therefore rejects the Government's objection.

191. The Court further notes that the complaints under Article 3 are not manifestly ill-founded within the meaning of Article 35 § 3 (a) of the Convention and they are not inadmissible on any other grounds. They must therefore be declared admissible.

2. Merits

192. The Court notes at the outset that the present case raises two distinct issues under Article 3 of the Convention, namely the authorities' apparent failure to comply with their positive obligation to protect the applicant against a real and immediate risk of forcible transfer to Uzbekistan, and their failure to comply with the procedural obligation to conduct a thorough and effective investigation into his abduction and transfer. The Court also notes that its determination of these issues will bear upon, notably, the existence at the material time of a well-founded risk that the applicant might be subjected to ill-treatment in Uzbekistan. The parties disagreed on the latter point. The Court will therefore start its examination by assessing whether the applicant's forcible return to Uzbekistan exposed him to such a risk. It will subsequently examine the other issues arising under Article 3 mentioned above.

(a) Whether the applicant's return to Uzbekistan exposed him to a real risk of treatment contrary to Article 3

(i) General principles

193. The Court will examine the merits of this part of the applicant's complaint under Article 3 in the light of the applicable general principles, as reiterated in, among others, Umirov v. Russia (No. 17455/11, §§ 92 — 100, 18 September 2012, with further references).

(ii) Application to the present case

194. Having found that the applicant made detailed submissions as regards the risk of treatment contrary to Article 3 in the event of his return to Uzbekistan in both the extradition and refugee status proceedings (see paragraph 190 above), the Court considers that the applicant has satisfied the requirement «to adduce evidence capable of proving that there are substantial grounds for believing that, if the measure complained of were to be implemented, he would be exposed to a real risk of being subjected to treatment contrary to Article 3» (see N. v. Finland, No. 38885/02, § 167, 26 July 2005). It will now assess whether the applicant's complaint received an adequate response at the national level (see Muminov v. Russia, No. 42502/06, § 86, 11 December 2008).

(\alpha) The domestic court's assessment of the risk

195. As regards the refugee status proceedings, the Court observes that the migration authorities in their decisions refusing to grant the applicant asylum mainly referred to two key arguments: that he had waited too long before applying for refugee status, and that he had submitted incorrect information about his limited command of Russian.

196. As regards the applicant's failure to apply for refugee status in due time, it is not in dispute between the parties that the applicant had arrived in Russia in March 2009, when no charges had been pending against him, and applied for refugee status seven months later, after his arrest. The Court observes that, in any event, the main thrust of the applicant's grievance was his persecution by the Uzbek authorities in connection with charges of serious criminal offences punishable by long prison terms, and a risk of ill-treatment in custody. The Court reiterates in this connection that, whilst a person's failure to seek asylum immediately after arrival in another country may be relevant for the assessment of the credibility of his or her allegations, it is not possible to weigh the risk of ill-treatment against the reasons put forward for the expulsion (see Abdolkhani and Karimnia v. Turkey, No. 30471/08, § 91, 22 September 2009). The Court notes that in the present case the domestic authorities' findings as regards the failure to apply for refugee status in due time did not, as such, refute his allegations under Article 3 of the Convention.

197. As regards the dispute concerning the applicant's proficiency in Russian, the Court notes at the outset that the applicant's detailed counter-argument in reply to the FMS's findings on his language proficiency did not receive an assessment by the domestic court. In any event, the Court further emphasises that the task of the domestic courts in such cases is not to search for flaws in the alien's account, but to assess, on the basis of all the elements in their possession, whether the alien's fears as to the possible ill-treatment in the country of destination are objectively justified. The mere fact that the applicant failed to submit accurate information on some points does not mean that his central claim, namely that he faces a risk of ill-treatment in Uzbekistan, is unsubstantiated. The Court stresses that the Russian courts in the present case failed to explain how the flaws detected by them undermined the applicant's central claim (see Azimov v. Russia, No. 67474/11, §§ 121 — 22, 18 April 2013).

198. However, despite the applicant's detailed submissions concerning his risk of being subjected to ill-treatment if he was returned to his home country, supported with reference to information stemming from various international organisations and judgments of this Court, the decisions of the migration authorities and the courts were silent on his specific arguments (see paragraphs 36, 38, 40 and 42 above). Although the impugned decisions contained vague statements to the effect that there were no circumstances indicating that the applicant would be unlawfully persecuted in Uzbekistan on religious grounds (see paragraphs 40 and 42 above), in the absence of further elaboration by either the migration authorities or the reviewing courts, the Court is unable to accept that they carried out a thorough assessment of the applicant's allegations concerning the risk of ill-treatment.

199. Similarly, in the extradition proceedings the courts placed specific emphasis on the failure to apply for refugee status in a timely manner, and otherwise summarily rejected the applicant's detailed arguments for lack of evidence of the risk of ill-treatment, without providing any additional details in support of their arguments. The applicant's submissions concerning the general human rights situation in Uzbekistan received no assessment by the courts. Instead, the domestic courts in the extradition proceedings readily accepted the assurances provided by the Uzbek authorities as a firm guarantee against any risk of the applicant being subjected to ill-treatment after his extradition (see paragraphs 25 and 29 above). In the Court's view, it was incumbent on the domestic courts to verify that such assurances were reliable and practicable enough to safeguard the applicant's right not to be subjected to ill-treatment by the authorities of that State (see, mutatis mutandis, Saadi v. Italy [GC], No. 37201/06, § 148, ECHR 2008). However, no such assessment was made in the extradition proceedings.

200. Having regard to the foregoing, the Court is not persuaded that the applicant's grievance was thoroughly examined by the domestic authorities. The Court has therefore to conduct its own scrutiny of whether, on the facts submitted to it, the applicant's return to Uzbekistan subjected him to a risk of treatment in breach of Article 3 of the Convention

(\beta) The Court's assessment of the risk

201. As regards the general situation in the receiving country, the Court has on several occasions noted the alarming reports on the human rights situation in Uzbekistan in the period between 2002 and 2007 (see, for instance, Ismoilov and Others, cited above, § 121, and Muminov, cited above, § 93). In recent judgments concerning the same subject and covering the period after 2007 until recently, after examining the latest available information, the Court has found that there was no concrete evidence to demonstrate any fundamental improvement in that area (see, among others, Garayev v. Azerbaijan, No. 53688/08, § 71, 10 June 2010; Yakubov v. Russia, No. 7265/10, §§ 81 and 82, 8 November 2011; and Rustamov v. Russia, No. 11209/10, § 125, 3 July 2012).

202. At the same time, the Court has consistently emphasised that a reference to a general problem concerning human rights observance in a particular country is normally insufficient to bar extradition (see Kamyshev v. Ukraine, No. 3990/06, § 44, 20 May 2010, and Shakurov v. Russia, No. 55822/10, § 135, 5 June 2012). The applicant's specific allegations in a particular case require corroboration by other evidence with reference to the individual circumstances substantiating his fear of ill-treatment. The latter should be assessed by the Court having regard, where appropriate, to information which came to light subsequent to the applicant's forcible return to Uzbekistan (see Savriddin Dzhurayev, cited above, § 169).

203. As to the applicant's personal situation, the Court notes that he was wanted by the Uzbek authorities on charges of membership of an extremist religious organisation and attempted overthrow of the constitutional order of Uzbekistan. The charges were based on his alleged participation in the activities of banned religious organisations, including the «Wahhabism» movement, and dissemination of the ideas of and information about that movement, as well as the Islamic Movement of Uzbekistan. The above constituted the basis for the extradition request in respect of the applicant and the arrest warrant issued in respect of him. It shows that his situation is similar to that of those Muslims who, because they practised their religion outside official institutions and guidelines, were charged with religious extremism or membership of banned religious organisations and, on this account, as noted in the reports and the Court's judgments cited above, were at an increased risk of ill-treatment (see and Abdulkhakov, cited above, § 145). The Court also takes into account that the office of the UN High Commissioner for Refugees found that the applicant's fear of being persecuted and ill-treated if extradited to Uzbekistan was well-founded and granted him protection under its mandate (see paragraph 35 above).

204. The Court further notes the summary and unspecific reasoning used by the domestic authorities, and the Government before the Court, in an attempt to dispel the alleged risk of ill-treatment on account of the above considerations, including the evident pre-existing adverse interest the Uzbek authorities had in the applicant. The Court is bound to observe that the existence of domestic laws and the ratification of international treaties guaranteeing respect for fundamental rights are not in themselves sufficient to ensure adequate protection against the risk of ill-treatment where, as in the present case, reliable sources have reported practices resorted to or tolerated by the authorities which are manifestly contrary to the principles of the Convention (see Hirsi Jamaa and Others v. Italy [GC], No. 27765/09, § 128, ECHR 2012). Furthermore, it is noted that the courts conducting the judicial review in the present case limited their findings to a summary and vague statements that there was no evidence that the applicant would be persecuted in Uzbekistan, without further elaboration on the matter. In such circumstances, the Court doubts that the issue of the risk of ill-treatment was subjected to rigorous scrutiny in the extradition proceedings. No fair attempt was made at the domestic level to assess materials originating from reliable sources other than those provided by the Russian public authorities.

205. As to the assurances given by the Uzbek authorities and relied on by the Government, the Court considers that they were couched in general terms and no evidence has been put forward to demonstrate that they were supported by any enforcement or monitoring mechanism (see, among many others, Abdulkhakov, cited above, § 150; see also, by contrast, Othman (Abu Qatada) v. the United Kingdom, No. 8139/09, §§ 188 — 89, ECHR 2012 (extracts)).

206. Moreover, the events following the applicant's forcible return to Uzbekistan can be seen as confirming the well-foundedness of his fears. In particular, it was submitted by his representatives — and not disputed by the Government — that neither his lawyers nor his relatives have been able to contact the applicant during his detention in Andijan. The Court notes that that situation is in line with the concerns voiced by, in particular, Amnesty International (as quoted in Zokhidov, cited above, § 111) that individuals returned to Uzbekistan from other countries pursuant to extradition requests were held in incommunicado detention, which increased their risk of being ill-treated.

207. In view of the foregoing, the Court concludes that the applicant's forcible return to Uzbekistan exposed him to a real risk of treatment contrary to Article 3 of the Convention.

(b) Whether the Russian authorities are responsible for a breach of Article 3 on account of the applicant's forcible transfer to Uzbekistan

(i) General principles

208. The Court reiterates that the obligation on Contracting Parties, under Article 1 of the Convention, to secure to everyone within their jurisdiction the rights and freedoms defined in the Convention, taken in conjunction with Article 3, requires States to take measures designed to ensure that individuals within their jurisdiction are not subjected to torture or inhuman or degrading treatment, including such ill-treatment administered by private individuals (see El Masri, cited above, § 198, and Mahmut Kaya v. Turkey, No. 22535/93, § 115, ECHR 2000-III). Those measures should provide effective protection, in particular, of vulnerable persons and include reasonable steps to prevent ill-treatment of which the authorities have or ought to have knowledge (see Z and Others v. the United Kingdom [GC], No. 29392/95, § 73, ECHR 2001-V, and, mutatis mutandis, Osman v. the United Kingdom, 28 October 1998, § 115, Reports of Judgments and Decisions 1998-VIII).

209. Furthermore, the above provisions require by implication that there should be an effective official investigation into any arguable claim of torture or ill-treatment by State agents. Such an investigation should be capable of leading to the identification and punishment of those responsible. Otherwise, the general legal prohibition of torture and inhuman and degrading treatment and punishment would, despite its fundamental importance, be ineffective in practice and it would be possible in some cases for agents of the State to abuse the rights of those within their control with virtual impunity (see Assenov and Others v. Bulgaria, 28 October 1998, § 102, Reports of Judgments and Decisions 1998-VIII, and El Masri, cited above, § 182).

210. The investigation into serious allegations of ill-treatment must be both prompt and thorough. That means that the authorities must always make a serious attempt to find out what happened and should not rely on hasty or ill-founded conclusions to close their investigation or to use as the basis of their decisions (see Assenov and Others, cited above, § 103; Batý and Others v. Turkey, Nos. 33097/96 and 57834/00, § 136, ECHR 2004-IV (extracts); and El Masri, cited above, § 183). They must take all reasonable steps available to them to secure the evidence concerning the incident, including, inter alia, eyewitness testimony and forensic evidence (see Tanrýkulu v. Turkey [GC], No. 23763/94, § 104, ECHR 1999-IV; Gül v. Turkey, No. 22676/93, § 89, 14 December 2000; and El Masri, cited above, § 183). The investigation should be independent from the executive in both institutional and practical terms (see Ergi v. Turkey, 28 July 1998, §§ 83 — 84, Reports of Judgments and Decisions 1998-IV; Oður v. Turkey [GC], No. 21594/93, §§ 91 — 92, ECHR 1999-III; and Mehmet Emin Yüksel v. Turkey, No. 40154/98, § 37, 20 July 2004) and allow the victim to participate effectively in the investigation in one form or another (see, mutatis mutandis, Oður , cited above, § 92, and El Masri, cited above, §§ 184 — 85).

211. In the Court's view, all the above principles apply to the situation of an individual's exposure to a real and imminent risk of torture and ill-treatment through his transfer by any person to another State (see Savriddin Dzhurayev, cited above, §§ 180 and 190, with further references). Where the authorities of a State party are informed of such a real and immediate risk, they have an obligation under the Convention to take, within the scope of their powers, such preventive operational measures as, judged reasonably, might be expected to avoid that risk (see, mutatis mutandis, Osman, cited above, § 116), and to conduct an effective investigation into any such incident in accordance with the principles set out in paragraphs 209 — 210 above.

(ii) Application to the present case

212. The applicant's representatives argued that the highly suspicious events surrounding the applicant's disappearance in Russia, his crossing of the Russian State border, and his ensuing return to Uzbekistan demonstrated that Russian State officials had been passively or actively involved in that operation. They concluded that Russia should be found responsible for a violation of Article 3 of the Convention on that account.

213. The Court agrees with the applicant's representatives that the circumstances of his release in Nizhniy Novgorod on 2 November 2012, which immediately led to his forcible transfer to Uzbekistan via Domodedovo Airport, and the authorities' failure to elucidate the incident could lead to the inference that the applicant was transferred to Uzbekistan in accordance with a plan involving Russian State officials.

214. At the same time, the Court notes that the possible involvement of State agents is not easily traceable in the circumstances of the present case, given in particular the lack of a specific credible account of the applicant's forcible transfer to Moscow and then to Tashkent. The applicant's movements between the time he left the remand centre in Nizhniy Novgorod at 6 a.m. on 2 November 2012 and when he resurfaced, first at Domodedovo Airport, and then in the hands of the Uzbek authorities, are unknown. Having found the version of the applicant's voluntary return implausible (see paragraph 182 above), the Court has never been provided with an alternative credible account of the role which Russian State officials might have played in that regard.

215. While the applicant's representatives cannot be blamed for not adducing further evidence, the alleged involvement of Russian State officials in the transfer needs nonetheless to be corroborated by information from other sources.

216. Bearing in mind the natural limits, as an international court, on its ability to conduct effective fact-finding, the Court reiterates that the proceedings in the present case were largely contingent on Russia's cooperation in furnishing all necessary facilities for the establishment of the facts. The Court has already found that the only genuine way for Russia to honour its undertaking in cases such as the present one is to ensure that an exhaustive investigation of the incident is carried out and to inform the Court of its results (see Savriddin Dzhurayev, cited above, § 200). The Government's failure to comply with their obligations in that respect (see paragraphs 171, 173, 179 — 180 above and 223 — 226 below) has made it difficult for the Court to elucidate the exact circumstances of the applicant's forcible return to Uzbekistan, and compels the Court to draw strong inferences in favour of the applicant's position (Rule 44C § 1 of the Rules of Court). In this regard, the Court also attaches great weight to the way in which the official inquiries were conducted (see El Masri, cited above, §§ 191 — 93).

217. Even though the authorities' attitude allows it to draw additional inferences in favour of the assertion made by the applicants' representatives, the Court does not find it necessary to pursue further the issue of Russian State agents' involvement in the impugned abduction and forcible transfer to Uzbekistan, as in any event the respondent State has to be found responsible for a breach of its positive obligations under Article 3 for the reasons set out below.

(\alpha) Whether the authorities complied with their positive obligation to protect the applicant against the real and immediate risk of forcible transfer to Uzbekistan

218. It goes beyond any doubt that the Russian authorities were well aware — or ought to have been aware — of the real and immediate risk of forcible transfer to Uzbekistan in the wake of the applicant's release from SIZO-1 in Nizhniy Novgorod. The applicant's background, and not least the recurrent similar incidents of unlawful transfers from Russia to States not parties to the Convention (in particular Tajikistan and Uzbekistan) — to which the Russian authorities had been insistently alerted by both the Court and the Committee of Ministers (see paragraphs 81 and 151 above) — were worrying enough to trigger the authorities' special vigilance and require appropriate measures of protection in response to this special situation. The Government confirmed that the warning message had been duly conveyed to all competent law-enforcement authorities (see paragraphs 79, 82 and 151 above).

219. Nonetheless, first, the authorities failed to take any measure to protect the applicant at the critical moment of his release from the remand centre on 2 November 2012. On the contrary, that release was deliberately organised in such a way as to exclude the presence of the applicant's representative or, for instance, his relatives, and, as a result, deprived him of any chance of being protected at least by a representative (see paragraph 170 above).

220. Second, the authorities failed in their protection duty at the moment of the applicant's crossing of the Russian border at Domodedovo Airport in the evening of 2 November 2012. Indeed, the Court has found it established that the applicant's forced transfer through the State border was in any event impossible without the authorisation of the Russian authorities or at least their acquiescence, in disregard of their obligation to protect the applicant. Those authorities were aware — or ought to have been aware — of the real and immediate risk of the applicant's forcible transfer to Uzbekistan (see paragraphs 82 and 178 — 179 above). However, the Government did not inform the Court of any timely preventive measure taken by competent State authorities to avert that risk.

221. As a result, the applicant was removed from Russian jurisdiction, only to re-appear in detention in Uzbekistan where he ran a risk of being exposed to ill-treatment (as established in paragraphs 201 — 07 above).

222. Therefore, the Court finds that the Russian authorities did not respect their positive obligation to protect the applicant against the real and immediate risk of forcible transfer to Uzbekistan and ill-treatment in that country.

(\beta) Whether the authorities conducted an effective investigation

223. The Court notes from the documents submitted by the parties that several investigative actions were taken in the present case. However, in the Court's view, the investigation into the applicant's disappearance and unlawful transfer from Moscow to Uzbekistan was not effective, for the following reasons.

224. First, the Court is unable to find that the authorities took all reasonable steps available to them to secure the evidence (see the case-law cited in paragraph 210 above). The Court reiterates that the authorities did not obtain the video footage from the remand centre of their own motion at the initial and crucial stage of the investigation, within the time-limit set out in the domestic regulations (see paragraphs 119 and 171 above). Similarly, the request for the footage from Domodedovo Airport was not made by the authorities until late December 2012, that is, outside the thirty-day time-limit for the storage of such evidence (see paragraphs 114 and 180 above), of which the authorities were, or ought to have been, aware.

225. Second, several contradictory aspects of the case were not addressed by the investigators. For instance, the applicant's early release from detention — an issue entirely within the authorities' competence — has remained unexplained (see paragraph 171 above). At no point did the investigators address the circumstances of applicant's journey from Nizhniy Novgorod to Moscow. There is nothing in the case file to suggest that any request for the logs of, for instance, local transport companies was made (see paragraph 173 above). Similarly, the contradictory information on the purchase of the plane tickets for the applicant's flight to Tashkent has remained without any assessment (see paragraph 168 above). Further, the applicant's flight number was known to the authorities, and it would have been possible to obtain witness statements from the crew members on the flight by which the applicant left Moscow for Tashkent on the date of his disappearance. However, the need to interview the crew members was mentioned for the first time in the Government's submissions of 3 May 2013, that is, six months after the events. Further, even the exact date of the applicant's arrest in Uzbekistan remains unknown. These considerations lead the Court to conclude that the investigation has been ineffective in that it failed to promptly follow several obvious lines of inquiry to an extent which undermined its ability to establish the circumstances of the case, and that the authorities have thus failed to carry out a thorough, objective and impartial analysis of all relevant elements (see Tsechoyev v. Russia, No. 39358/05, § 153, 15 March 2011).

226. Finally, the Court notes the belated and summary information provided by the respondent Government in respect of the progress of the investigation. In fact, the Government did not submit copies of the refusals to bring criminal proceedings until 3 May 2013, despite the Court's repeated requests for updates on the progress of the inquiry once the information was available (see paragraphs 6 and 103 above). They have not submitted documents requested by the Court which could have elucidated the circumstances of the applicant's travel to Moscow (see paragraphs 92 and 173 above). Further, they have not updated the Court on the applicant's whereabouts even though the Court has on several occasions invited them to do so. The Court finds no arguments to support a hypothesis that the official information of the Ministry of the Interior of Uzbekistan on the applicant's placement in custody obtained by the applicant's representatives at some point before 16 June 2013 (see paragraphs 100 and 163 above) was not accessible to the respondent Government.

227. That being so, and given the Government's attitude on the aforementioned points and the scarce information they provided, the Court accepts the view of the applicants' representatives that the authorities did not conduct an effective investigation in their arguable complaint, as required by Article 3 of the Convention.

228. Consequently, the Court concludes that there has been a violation of Article 3 of the Convention on account of the authorities' failure to protect the applicant against a forcible transfer to Uzbekistan, where he faced a real and imminent risk of ill-treatment, and the lack of an effective investigation into the incident.

229. In the Court's view, Russia's compliance with the above obligations was of particular importance in the present case, as it would have disproved an egregious situation that so far tends to reveal a practice of deliberate circumvention of the domestic extradition procedure and of interim measures issued by the Court (see paragraph 81 above; see also, for the Committee of Ministers' decisions under Article 46 on related cases concerning Russia, Savriddin Dzhurayev, cited above, §§ 121 — 26). The Court reiterates that the continuation of such incidents in the respondent State amounts to a disregard for the rule of law and has serious implications for the Russian domestic legal order, the effectiveness of the Convention system and the authority of the Court (see Savriddin Dzhurayev, cited above, § 257).

230. Regard being had to the foregoing, the Court finds that there has been a violation of Article 3 of the Convention in respect of the applicant's forced repatriation to Uzbekistan.

III. Alleged violation of Article 13 of the Convention in conjunction with Article 3

231. The applicant complained under Article 13 of the Convention of a lack of effective domestic remedies in Russia in respect of his complaint under Article 3 of the Convention. Article 13 reads as follows:

«Everyone whose rights and freedoms as set forth in [the] Convention are violated shall have an effective remedy before a national authority notwithstanding that the violation has been committed by persons acting in an official capacity.»

232. While considering this complaint admissible, the Court notes that it raises the same issues as those already examined under Article 3 of the Convention. In view of its reasoning and findings made under the latter provision (see notably paragraphs 195 — 200 and 218 — 27 above), the Court does not consider it necessary to deal separately with the applicant's complaint under Article 13 of the Convention.

IV. Alleged violations of Article 5 § 1 of the Convention

233. The applicant complained under Article 5 § 1 (f) that the initial period of his detention had been ordered by a prosecutor, that his detention pending extradition had been excessively long, and that on 8 July 2010 his detention had been extended by two different courts for different periods of time, in breach of the legal certainty principle. He further complained that his house arrest constituted a deprivation of liberty within the meaning of Article 5 and was unlawful, since the aggregate time he had spent in custody and under house arrest manifestly exceeded the maximum of eighteen months established in the domestic law, and that the domestic law governing house arrest fell short of the «quality of law» requirements. Relevant parts of Article 5 § 1 read as follows:

«1. Everyone has the right to liberty and security of person. No one shall be deprived of his liberty save in the following cases and in accordance with a procedure prescribed by law:»

...

(f)....the lawful arrest or detention of... a person against whom action is being taken with a view to... extradition.»

A. The parties' submissions

234. The Government acknowledged, without further details, that there had been a violation of Article 5 § 1 (f) in respect of both the detention pending extradition and the house arrest. However, in the same set of observations they argued, as regards the complaints under Article 5 §§ 1 and 4 about house arrest, that the applicant had failed to lodge an ordinary appeal under Articles 107 § 2 and 108 § 11 of the CCrP against the court decision of 13 May 2011 ordering his house arrest, despite the fact that such an appeal constituted an effective remedy in respect of the complaint.

235. The applicant maintained his complaint. He agreed that there had been a violation of Article 5 § 1 in respect of his detention pending extradition and his house arrest. In response to the non-exhaustion argument, he submitted that the Government had failed to demonstrate that an ordinary appeal against the decision of 13 May 2011 constituted an effective remedy. The relevant CCrP provisions were not clear enough. Chapter 45 of the CCrP did not contain specific provisions on appeals against a preventive measure. It was not clear from Article 108 § 11 of the CCrP that an appeal court could order an applicant's immediate release. He referred to the case of a Mr V., where an extension of Mr V.'s detention pending extradition by the first-instance court had been found unlawful by the appeal instance. However, the appeal court had remitted the case for fresh consideration and had not ordered the applicant's release; as a result, V.'s detention had been again extended by the lower court.

B. The Court's assessment

1. Admissibility

236. The Court notes that the applicant's complaint under Article 5 concerns two distinct periods: first, the detention pending extradition between 14 November 2009 and 13 May 2011 and, second, the period of his placement under house arrest between 13 May and 5 July 2011.

(a) As regards the complaints concerning the house arrest

(i) Applicability of Article 5

237. The Court reiterates that, in order to determine whether someone has been «deprived of his liberty» within the meaning of Article 5 § 1, the starting point must be his concrete situation and account must be taken of a whole range of criteria such as the type, duration, effects and manner of implementation of the measure in question. The difference between deprivation of and restriction upon liberty is one of degree or intensity, and not of nature or substance. The question whether there has been a deprivation of liberty is based on the particular facts of the case (see, with further references, Austin and Others v. the United Kingdom [GC], Nos. 39692/09, 40713/09 and 41008/09, §§ 57 and 61, ECHR 2012).

238. The Court notes that the Government did not dispute applicability of Article 5 to the applicant's house arrest. The Court further observes that, pursuant to the court's order of 13 May 2011, the applicant was prohibited from leaving his place of residence at a specific address, as well as using any means of communication, and the measure remained in force for approximately one month and two weeks. The Court also notes the position of the Constitutional Court of Russia that, in view of the restrictions imposed, the house arrest involves a direct restriction of the right to physical liberty and security of the person, and the procedural guarantees in the case of house arrest should be similar to those applicable to pre-trial detention (see paragraph 131 above). Therefore, and in the absence of any comments by the parties on the matter, the Court accepts that the applicant's house arrest amounted to a deprivation of liberty within the meaning of Article 5 of the Convention (see Vachev v. Bulgaria, No. 42987/98, § 62, ECHR 2004-VIII (extracts); Nikolova v. Bulgaria (No. 2), No. 40896/98, § 60, 30 September 2004; N.C. v. Italy, No. 24952/94, § 33, 11 January 2001; and Bárkányi v. Hungary, No. 37214/05, § 27, 30 June 2009) for the purposes set out in sub-paragraph (f) of that Article.

(ii) Exhaustion issue

239. The Court notes that the crucial argument advanced by the applicant before the domestic authorities and this Court is that he was initially placed under house arrest in violation of the maximum time-limit established in the domestic criminal procedure law (Articles 109 §§ 4 and 10 (2) and 110 of the CCrP). Bearing that in mind, the Court will now examine whether an ordinary appeal against the court decision ordering his placement under house arrest constituted a remedy to be exhausted.

240. The Court reiterates that the rule of exhaustion of domestic remedies referred to in Article 35 § 1 of the Convention obliges applicants to use first the remedies that are available and sufficient in the domestic legal system to afford redress for the violation complained of. It is incumbent on the Government claiming non-exhaustion to convince the Court that the remedy was an effective one available in theory and in practice at the relevant time, that is to say, that it was accessible, was capable of providing redress directly in respect of the applicant's complaints and offered reasonable prospects of success. However, once this burden of proof has been discharged, it falls to the applicant to establish that the remedy advanced by the Government was in fact exhausted or was for some reason inadequate and ineffective in the particular circumstances of the case or that there existed special circumstances absolving him or her from the requirement (see Mooren v. Germany [GC], No. 11364/03, § 118, 9 July 2009, with further references). The existence of mere doubts as to the prospects of success of a particular remedy which is not obviously futile is not a valid reason for failing to exhaust domestic remedies (see Sejdovic v. Italy [GC], No. 56581/00, § 45, ECHR 2006-II, with further references).

241. Turning to the Government's submissions, the Court observes that, as provided for in Article 107 § 2 at the material time, house arrest was to be applied in accordance with the procedure set out in Article 108 of the CCrP dealing with detention. Article 108 § 11 of the CCrP provides that a judge's decision on detention is amenable to appeal before a higher court within three days of its delivery date. The appeal against the house arrest order was to be examined by the regional court, a judicial body within the meaning of Article 5 (see E. v. Norway, 29 August 1990, § 50, Series A No. 181 A). Article 378 § 1, constituting a part of the CCrP chapter dealing with the cassation appeal procedure in force at the material time, clearly provided that the appeal court was competent not only to quash a judicial decision and remit the case for fresh examination to the first-instance court (as in the case of V., cited by the applicant) but also either to purely quash the judicial decision or amend it. In particular, the judicial decision could be quashed or amended in the event of a violation of the law of criminal procedure, which appears to be the crux of the applicant's complaint about his placement under house arrest. The appeal court was competent to verify the lawfulness, validity and fairness of the decision taken by the first-instance court and to examine evidence, including additional material submitted (see paragraph 141 above). Finally, Article 108 § 11 of the CCrP, applicable to the case of house arrest, provided, in clear and unambiguous terms, that the second-instance court's decision to annul the preventive measure was to be executed immediately. It is not disputed that the suggested remedy was directly accessible to the applicant and was not dependent on the exercise of discretion by an intermediary.

242. In the Court's view, those considerations are sufficient to demonstrate that the cassation appeal procedure set out in Article 108 § 11 of the CCrP at the material time satisfied, at least a priori, the Convention requirements in so far as it concerned the court's competence to decide on the lawfulness of the initial house arrest order and, eventually, order the applicant's release. Thus, the Government have discharged the burden upon them of proving the availability to the applicant of a remedy capable of providing redress in respect of his complaint and offering reasonable prospects of success. On the contrary, the applicant did not explain why an ordinary appeal against the decision to place him under house arrest had to be considered obviously futile, nor did he point to any specific circumstances precluding him from making such an appeal. The Court notes, in particular, that both the applicant and his representative, a professional advocate, were present at the hearing of 13 May 2011 and they were advised of the possibility to lodge their appeal within three days.

243. Therefore, the Court accepts the Government's objection of non-exhaustion of domestic remedies and concludes that it was incumbent on the applicant to lodge an ordinary appeal against the initial decision of 13 May 2011 ordering his house arrest before raising his grievance under Article 5 § 1 before the Court. It follows that this part of the application must be rejected pursuant to Article 35 §§ 1 and 4 of the Convention.

(b) As regards the complaints concerning the extradition proceedings

(i) As regards legality of the applicant's arrest and detention

244. The applicant complained of the alleged unlawfulness of his arrest and the initial period of his detention, which had been authorised by a prosecutor. The Court observes that the violations complained of ended on 30 December 2009 when a court issued a detention order, and the final decisions in the two rounds of court proceedings in which the issue of the lawfulness of the applicant's detention ordered by the prosecutor was addressed, were taken on 5 and 12 March 2010 (see paragraphs 43 and 48 above). However, the related complaints were first raised before the Court in the application form of 28 September 2010. It follows that these complaints were introduced out of time and must be rejected in accordance with Article 35 §§ 1 and 4 of the Convention.

245. In so far as the applicant's submissions relate to the legality of his subsequent detention on the basis of detention orders issued by domestic courts, the Court reiterates that Article 5 § 1 (f) of the Convention does not require that the detention of a person against whom action is being taken with a view to deportation or extradition be reasonably considered necessary, for example to prevent his committing an offence or absconding. In this connection, Article 5 § 1 (f) provides a different level of protection from Article 5 § 1 (c): all that is required under sub-paragraph (f) is that «action is being taken with a view to deportation or extradition» (see Saadi v. the United Kingdom [GC], No. 13229/03, § 74, ECHR 2008). Turning to the present case, the Court notes that all the extensions of the applicant's detention were ordered by courts, including the extension until 14 November 2010 granted by the Nizhniy Novgorod Regional Court on 8 July 2010. The Court cannot overlook the fact that on 8 July 2010 the Kanavinskiy District court issued yet another decision authorising an extension of the applicant's detention for a month. The Court considers such an overlap between two domestic rulings regrettable. Nonetheless, both decisions clearly provided that the applicant was to be remanded in custody. In any event, there is nothing to suggest that the domestic courts, including the Regional Court on 8 July 2010, did not have competence to decide on the matter, or acted in bad faith, or that they neglected to apply the relevant legislation correctly. The extension orders contained specific time-limits, in compliance with Article 109 of the CCrP. The offences the applicant was charged with in Uzbekistan were regarded as «particularly serious» under Russian law, on which basis his detention was extended to eighteen months, in accordance with Article 109 § 3 of the CCrP (see paragraph 136 above). The lawfulness of the detention was reviewed and confirmed by appellate courts on several occasions (as regards the scope of review of the extension order of 8 July 2010, that issue will be addressed under Article 5 § 4 below).

246. In these circumstances, the Court considers that this part of the application is manifestly ill-founded and must be rejected in accordance with Article 35 §§ 3 (a) and 4 of the Convention.

(ii) As regards the length and diligence complaint under Article 5 § 1

247. In so far as the applicant complained under Article 5 § 1 about the length of his uninterrupted period of detention during the extradition proceedings and the authorities' diligence in the conduct of those proceedings, the Court considers that the complaint, as submitted by the applicant, relates, in substance, to the entire period between 14 November 2009 and 13 May 2011.The Court considers that that period of detention constituted a continuing situation in so far as the issue of diligence under Article 5 § 1 (f) is concerned. Therefore, the Court will assess this period of detention pending extradition in its entirety (see Rustamov, cited above, § 157; see also, mutatis mutandis, Polonskiy v. Russia, No. 30033/05, § 132, 19 March 2009; and Solmaz v. Turkey, No. 27561/02, §§ 34 — 37, 16 January 2007, in the context of Article 5 § 3 of the Convention). Further, the Court is prevented from examining the period of the house arrest on account of the applicant's failure to exhaust domestic remedies (see paragraphs 241 — 43 above; see also, in so far as relevant, Shcheglyuk v. Russia, No. 7649/02, § 37, 14 December 2006; and, by way of contrast, in the context of Article 5 § 3, Nikolova (No. 2), cited above, §§ 60 — 69).

248. Therefore, the Court considers that the complaint, in so far as the period between 14 November 2009 and 13 May 2011 is concerned, is not manifestly ill-founded within the meaning of Article 35 § 3 (a) of the Convention. No other ground for declaring it inadmissible has been established. Therefore, it must be declared admissible.

2. Merits

249. In addition to the principles cited in paragraph 245 above, the Court reiterates that deprivation of liberty under Article 5 § 1 (f) will be acceptable only for as long as extradition proceedings are in progress. If such proceedings are not conducted with due diligence, the detention will cease to be permissible under Article 5 § 1 (f). In other words, the length of the detention for this purpose should not exceed what is reasonably required (see Saadi v. the United Kingdom, cited above).

250. Turning to the present case, the Court notes that the Government conceded, without providing any further details, that there had been a violation of Article 5 § 1 (f) in so far as the entire period of the applicant's detention pending extradition and his house arrest was concerned. However, as shown in paragraph 247 above, the Court is only competent to deal with the period of detention between 14 November 2009 and 13 May 2011.

251. It has not been substantiated, and the Court does not consider, that there were any significant unjustified periods of inaction attributable to the State during the applicant's detention between 14 November 2009 and 22 September 2010, when the extradition order became final. It appears that the extradition and related proceedings were «in progress» all that time.

252. As regards the subsequent period, the applicant remained in detention for slightly less than eight months. The Court notes, first, that in accordance with its case-law, this period should be distinguished from the earlier period of the applicant's detention (see Chahal, cited above, § 114, and Al Hanchi v. Bosnia and Herzegovina, No. 48205/09, §§ 49 — 51, 15 November 2011). Indeed, the extradition proceedings were temporarily suspended pursuant to the request made by the Court under Rule 39 of the Rules of Court and were, nevertheless, in progress (see, for a similar approach, Umirov, cited above, with further references). However, the implementation of an interim measure does not in itself have any bearing on whether the deprivation of liberty to which that individual may be subjected complies with Article 5 § 1. In other words, the domestic authorities must still act in strict compliance with domestic law (see Gebremedhin [Gaberamadhien] v. France, No. 25389/05, §§ 74 — 75, ECHR 2007-II). In the light of its earlier conclusions (see paragraphs 245 — 46 above), and in so far as it is competent to decide on the matter (see paragraph 244 above), the Court is satisfied that the applicant's detention during that period was in compliance with the domestic law (see Umirov, cited above, §§ 140 — 41), was subject to time-limits, and less strict preventive measures were considered by the courts in the extension proceedings (see paragraphs 58 and 60 above; see also, by contrast, Azimov, cited above, § 173).

253. Second, the Court observes that the refugee status proceedings initiated by the applicant were pending throughout the entire period in question (see paragraphs 37 — 42 above). Bearing in mind that the outcome of those proceedings could be decisive for the question of the applicant's extradition (see Chahal, cited above, § 115; Rustamov, cited above, § 165; and, in so far as relevant, Yefimova v. Russia, No. 39786/09, § 273, 19 February 2013), and finding no particular delays in those proceedings which could be attributable to the authorities, the Court is satisfied that the requirement of diligence was complied with in the present case.

254. The Court therefore concludes that there has been no violation of Article 5 § 1 (f) of the Convention in relation to the length of the applicant's detention with a view to extradition.

V. Alleged violations of Article 5 § 4 of the Convention

255. The applicant complained under Article 5 § 4 of the Convention that the examination of his appeals against the prosecutor's arrest orders had been lengthy, that the Supreme Court on 22 September 2010 had failed to deal with his appeal against the extension of his detention or to adduce any reasoning on the detention matter, that the scope of the examination of his complaint in the extension proceedings of 2 November 2010 and 14 January 2011 had been insufficient and that there had not been an effective procedure by which he could challenge his detention after 2 November 2010. He further complained that there had not been an effective procedure by which he could obtain a periodic review of his house arrest. Article 5 § 4 of the Convention reads as follows:

«4. Everyone who is deprived of his liberty by arrest or detention shall be entitled to take proceedings by which the lawfulness of his detention shall be decided speedily by a court and his release ordered if the detention is not lawful.»

A. The parties' submissions

256. The Government submitted that the applicant had been able to appeal against the judicial decisions both extending his detention and ordering his house arrest, and that the review procedure provided for in Articles 108 and 109 of the CCrP complied with the requirements of Article 5 § 4 of the Convention.

257. As regards his detention pending extradition, the applicant maintained his complaints. He argued, in particular, that in the extension proceedings of 2 November 2010 and the ensuing appeal proceedings the domestic courts had failed to examine his main argument that he should have been released since the extradition proceedings had no longer been in progress. In his observations of 21 November 2011 he submitted in addition that his appeal against the extension order of 2 November 2010 had not been examined «speedily». In support of his complaint concerning house arrest he argued that the prosecutor's office had failed to speedily examine his motion for release, and that his subsequent appeal against the refusal in the first instance court had been rejected on formal grounds. He had decided not to appeal against that court's decision, since he had considered such an application to be ineffective. He submitted that the domestic law did not provide for a review procedure in respect of house arrest.

B. The Court's assessment

1. Admissibility

(a) Complaints concerning the detention pending extradition

258. As regards the detention on the basis of the prosecutor's orders, the latest domestic decisions in the respective sets of proceedings were taken on 5 and 12 March 2010, and the complaint was first raised before the Court on 28 September 2010. It follows that this complaint was introduced out of time and must be rejected in accordance with Article 35 §§ 1 and 4 of the Convention.

259. Similarly, the complaint concerning the excessive length of the appeal proceedings against the extension order of 2 November 2010 was introduced with the Court on 21 November 2011, after the expiry of the six month time-limit. It follows that this part of the application must be rejected pursuant to Article 35 §§ 1 and 4 of the Convention.

260. On the other hand, in so far as the applicant complained under Article 5 § 4 about the scope of review in the appeal proceedings of 22 September 2010, the extension proceedings of 2 November 2010 and subsequently on appeal on 14 January 2011, and that he had been unable to obtain review of the detention after 2 November 2010, the Court finds that these complaints are not manifestly ill-founded within the meaning of Article 35 § 3 (a) of the Convention. No other ground for declaring them inadmissible has been established. Therefore, they must be declared admissible.

(b) Complaints concerning house arrest

261. The applicant complained that, contrary to Article 5 § 4 of the Convention, he had not had an opportunity to take proceedings by which the lawfulness of his house arrest could be reviewed. The Court reiterates that Article 5 § 4 of the Convention entitles detained persons to institute proceedings for a review of compliance with the procedural and substantive conditions which are essential for the «lawfulness» of their deprivation of liberty (see A. and Others v. the United Kingdom [GC], No. 3455/05, § 202, 19 February 2009, with further references). When the decision is made by a court at the close of judicial proceedings, the supervision required by Article 5 § 4 is incorporated in the decision (see De Wilde, Ooms and Versyp v. Belgium, 18 June 1971, § 76, Series A No. 12). Article 5 § 4 does not guarantee to the detainee a right to obtain a full review of the detention, with all concomitant guarantees of procedural fairness, whenever he wants it, but only at «reasonable intervals» (see Lebedev v. Russia, No. 4493/04, § 79, 25 October 2007).

262. The Court notes that in the present case the house arrest was ordered by a court and the overall duration of the preventive measure in question did not exceed one month and two weeks (see paragraph 70 above). In these circumstances, the Court is satisfied that the supervision required by Article 5 § 4 was incorporated in the judicial decision of 13 May 2011. Furthermore, during that period the applicant chose to apply to a prosecutor on 17 May 2011, that is, within a very short period — three days — of the initial house arrest order, requesting him to petition a domestic court to discontinue the house arrest (see paragraph 64 above). That period cannot be said to be reasonable, especially given that the applicant could have raised exactly the same issue of formal lawfulness in respect of the house arrest — the argument advanced by him in his petition to the prosecutor — before the appeal court competent to deal with the matter, but failed to do so (see paragraphs 241 — 242 above). Instead, he decided to use a procedure which was not directly accessible to him but was clearly dependent on the discretion of a prosecutor, and, furthermore, he did not appeal against the first-instance court's decision of 7 July 2011 on the lawfulness of the refusal to deal with his request (see paragraph 69 above). Taking into account these specific circumstances, notably the relatively short overall duration of the impugned preventive measure and the absence of a final decision concerning the house arrest in any of the sets of proceedings, the Court finds that it does not have sufficient material at its disposal to enable it to draw a conclusion regarding the absence of a procedure by which the lawfulness of the applicant's house arrest in the present case could be reviewed.

263. Therefore, the Court considers that this part of the application is manifestly ill-founded and must be rejected in accordance with Article 35 §§ 3 (a) and 4 of the Convention.

2. Merits

(a) As regards the scope of review complaints

264. In addition to the general principles summarised in paragraph 261 above, the Court reiterates that Article 5 § 4 does not guarantee a right to judicial review of such a scope as to empower the court, on all aspects of the case including questions of pure expediency, to substitute its own discretion for that of the decision-making authority. The review should, however, be wide enough to bear on those conditions which are essential for the detention of a person to be «lawful» according to Article 5 § 1. The reviewing «court» must have the competence to «decide» the «lawfulness» of the detention and to order release if the detention is unlawful (see A. and Others, cited above, § 202). Although it is not always necessary that an Article 5 § 4 procedure be attended by the same guarantees as those required under Article 6, it must have a judicial character and provide guarantees appropriate to the type of deprivation of liberty in question (see A. and Others, cited above, § 203). Article 5 § 4 does not compel the Contracting States to set up a second level of jurisdiction for the examination of the lawfulness of detention. Nevertheless, a State which institutes such a system must in principle accord to the detainees the same guarantees on appeal as at first instance (see Svipsta v. Latvia, No. 66820/01, § 129, ECHR 2006-III, with further references). Article 5 § 4 does not impose an obligation to address every argument contained in the detainee's submissions. The judge examining appeals against detention must take into account concrete facts invoked by the detainee and capable of putting in doubt the existence of the conditions essential for the «lawfulness», in the sense of the Convention, of the deprivation of liberty (see Nikolova v. Bulgaria [GC], No. 31195/96, § 61, ECHR 1999-II).

265. As regards the proceedings of 2 November 2010 and 14 January 2011, the Court notes that applicant complained about the courts' alleged failure to address his argument that the extradition proceedings had no longer been in progress at the time of the events. The Court observes at the outset that, as can be seen from the first-instance hearing record, the defence did not raise that argument on 2 November 2010, insisting rather on the need to change the preventive measure in respect of the applicant in the light of the alleged prospects of his case before the Court (see paragraph 57 above), and they only advanced the impugned reasoning on appeal (see paragraph 59 above). In any event, on 2 November 2010 the first instance-court examined the arguments actually submitted by the applicant and rejected them by a reasoned decision. In particular, the Regional Court noted that the extradition proceedings had been suspended pursuant to the application of Rule 39 (see paragraph 58 above). The appeal court endorsed that reasoning, finding that the first-instance court had carried out a thorough examination of the case on the basis of the available material (see paragraph 60 above). The Court is satisfied that the scope of the review of the lawfulness of the applicant's detention carried out by the domestic courts on those dates complied with the requirements of Article 5 § 4.

266. Therefore, there has been no violation of Article 5 § 4 in respect of the scope of review in the above set of proceedings.

267. By contrast, as regards the proceedings of 22 September 2010 concerning the appeal against the extension order of 8 July 2010, the Court observes that the domestic court did not address the detention issue at all. The Supreme Court, while having dealt in detail with the extradition matter, not only omitted to address the arguments advanced by the applicant in his written submissions challenging his continued detention, but remained silent on the detention issue (see paragraph 53 above). Thus, no evaluation of the appropriateness of continuing the detention was made. By not taking into account the applicant's arguments against his continued detention, the appeal court failed to carry out a judicial review of the scope and nature required by Article 5 § 4 of the Convention (see, mutatis mutandis, Nikolova [GC], cited above; see also Rafig Aliyev v. Azerbaijan, No. 45875/06, § 109, 6 December 2011).

268. There has accordingly been a violation of Article 5 § 4 of the Convention on account of the appeal court's failure to address the detention issue in the proceedings of 22 September 2010.

(b) As regards the availability of the review procedure after 2 November 2010

269. The Court reiterates that the forms of judicial review satisfying the requirements of Article 5 § 4 may vary from one domain to another, and will depend on the type of deprivation of liberty in issue. It is not excluded that a system of automatic periodic review of the lawfulness of detention by a court may ensure compliance with the requirements of Article 5 § 4 (see Megyeri v. Germany, 12 May 1992, § 22, Series A No. 237-A). Long intervals in the context of automatic periodic review may give rise to a violation of Article 5 § 4 (see, among others, Herczegfalvy v. Austria, 24 September 1992, § 77, Series A No. 244). By virtue of Article 5 § 4, a detainee is entitled to apply to a «court» having jurisdiction to «speedily» decide whether or not his or her deprivation of liberty has become «unlawful» in the light of new factors which have emerged subsequently to the decision on his or her initial placement in custody (see Ismoilov and Others, cited above, § 146). The requirements of Article 5 § 4 as to what may be considered a «reasonable» interval in the context of periodic judicial review varies from one domain to another, depending on the type of deprivation of liberty in issue (see, for a summary of the court's case-law in the context of detention for the purposes set out in sub-paragraphs (a), (c), (e) and (f) of Article 5 § 1, Abdulkhakov, cited above, §§ 212 — 14).

270. The Court takes note of the Government's argument that between the extension hearings the applicant was entitled to lodge an application for release under Articles 108 and 109 of the CCrP. However, it has already found that these provisions do not entitle a detainee to initiate proceedings for examination of the lawfulness of his detention, a prosecutor's application for an extension of the custodial measure being the required element for the institution of such proceedings (see Abdulkhakov, cited above, § 210, with further references). In the absence of any arguments capable of persuading it to reach a different conclusion, the Court finds that in the interval between the hearings concerning the application of a preventive measure to him, the applicant was unable to obtain judicial review of the lawfulness of his detention.

271. The Court further notes that on 2 November 2010 the applicant's detention was extended for six months as from 14 November 2010 (the expiry date of the earlier extension order, see paragraph 51 above). It remains to be ascertained whether the interval of six months between the reviews of the lawfulness of the applicant's detention — conducted on 2 November 2010 and 13 May 2011 — can be considered compatible with the requirements of Article 5 § 4.

272. The Court reiterates that it is not its task to attempt to rule as to the maximum period of time between reviews which should automatically apply to a certain category of detainees. The question of whether periods comply with the requirement must be determined in the light of the circumstances of each case (see Sanchez-Reisse v. Switzerland, 21 October 1986, § 55, Series A No. 107, and Oldham v. the United Kingdom, No. 36273/97, § 31, ECHR 2000-X). The Court must, in particular, examine whether any new relevant factors arisen in the interval between periodic reviews were assessed, without unreasonable delay, by a court having jurisdiction to decide whether or not the detention has become «unlawful» in the light of these new factors (see Abdulkhakov, cited above, § 215). For instance, in two Russian cases the Court has found that intervals between periodic reviews of detention ranging from two to four months were compatible with the requirements of Article 5 § 4 (see Soliyev v. Russia, No. 62400/10, §§ 57 — 62, 5 June 2012, and Khodzhamberdiyev v. Russia, No. 64809/10, §§ 108 — 14, 5 June 2012). In Abdulkhakov the Court has considered that the efficiency of the system of automatic periodic judicial review was undermined by the fact that a new relevant factor arisen in the interval between reviews and capable of affecting the lawfulness of his detention — that is, the fact that the extradition order in respect of the applicant had become final — was assessed by a reviewing court only three months later (see Abdulkhakov, cited above, §§ 216 — 17).

273. Turning to the circumstances of the present case, the Court observes that by 2 November 2010, the date of the impugned extension, the extradition order had already become final (see, by contrast, Abdulkhakov, cited above, § 216). Throughout the entire period of detention authorised on 2 November 2010 the extradition proceedings were temporarily suspended pursuant to the application of the interim measure (see further, in so far as relevant, the Court's findings in paragraph 252 above). Otherwise, it was not demonstrated that any new, relevant factors requiring the review of the lawfulness of the applicant's detention had actually arisen in the interval between the latest extension order and the change of the preventive measure on 13 May 2011. Having regard to the above circumstances of the present case, and in the absence of further information or comments by the parties, the Court does not consider that the length of the interval between the latest extension granted on 2 November 2010 and the proceedings of 13 May 2011, when the preventive measure in respect of the applicant was changed, was unreasonable.

274. Accordingly, there has been no violation of Article 5 § 4 of the Convention.

VI. Alleged violation of Article 34 of the Convention

275. The applicant complained that, as a result of his removal to Uzbekistan in breach of the interim measure indicated by the Court under Rule 39, the respondent Government had failed to comply with their obligations under Article 34 of the Convention, which reads as follows:

«The Court may receive applications from any person, non-governmental organisation or group of individuals claiming to be the victim of a violation by one of the High Contracting Parties of the rights set forth in the Convention or the Protocols thereto. The High Contracting Parties undertake not to hinder in any way the effective exercise of this right.»

Rule 39 of the Rules of Court provides:

«1. The Chamber or, where appropriate, its President may, at the request of a party or of any other person concerned, or of its own motion, indicate to the parties any interim measure which it considers should be adopted in the interests of the parties or of the proper conduct of the proceedings before it.»

2. Where it is considered appropriate, immediate notice of the measure adopted in a particular case may be given to the Committee of Ministers.

3. The Chamber may request information from the parties on any matter connected with the implementation of any interim measure it has indicated.»

A. The parties' submissions

276. With reference to Cruz Varas and Others v. Sweden (20 March 1991, §§ 95 — 96 and 104, Series A No. 201), the Government argued that failure to comply with a request for interim measures did not per se entail a violation of Article 34 of the Convention. According to them, the fact that the applicant had already introduced the application and his representatives continued to pursue the case demonstrated that the applicant's absence from the Russian Federation did not infringe the proceedings before the Court. Furthermore, in accordance with the Court's indications under Rule 39, the applicant had not been extradited.

277. The applicant's representatives contested the Government's arguments, pointing out that the facts of the present application were different in crucial respects from the aforementioned case of Cruz Varas and Others, since in Cruz Varas the applicant had remained at liberty and had been able to contact his representatives before the Court. In the present case, on the contrary, the applicant had been transferred to Uzbekistan against his will, there had existed a serious risk of him being subjected to arrest and torture in the detention of the destination country, his whereabouts had remained unknown, and he had been deprived of any opportunity to contact his representatives or otherwise to participate in the Court proceedings. To that extent, the facts of the present case were similar to Mamatkulov and Askarov v. Turkey [GC], (Nos. 46827/99 and 46951/99, §§ 128 — 29, ECHR 2005-I), where a violation of Article 34 was found in similar circumstances. Referring further to the recent cases of Abdulkhakov (cited above, §§ 222 — 31), and Zokhidov (cited above, §§ 201 — 11), they maintained that the respondent State had failed to comply with the interim measure, in breach of Article 34 of the Convention.

B. The Court's assessment

1. General principles

278. The Court reiterates that, by virtue of Article 34 of the Convention, Contracting States undertake to refrain from any act or omission that may hinder the effective exercise of the right of individual application, and this has been consistently reaffirmed as a cornerstone of the Convention system. According to the Court's established case-law, a respondent State's failure to comply with an interim measure may entail a violation of that right (see Mamatkulov and Askarov, cited above, §§ 102 and 125, and Abdulkhakov, cited above, § 222).

279. The Court cannot emphasise enough the special importance attached to interim measures in the Convention system. Their purpose is not only to enable an effective examination of the application to be carried out but also to ensure that the protection afforded to the applicant by the Convention is effective; such measures subsequently allow the Committee of Ministers to supervise the execution of the final judgment. Interim measures thus enable the State concerned to discharge its obligation to comply with the final judgment of the Court, which is legally binding by virtue of Article 46 of the Convention (see Mamatkulov and Askarov, cited above, § 125; Shamayev and Others v. Georgia and Russia, No. 6378/02, § 473, ECHR 2005-III; Aoulmi v. France, No. 50278/99, § 108, ECHR 2006-I (extracts); and Ben Khemais v. Italy, No. 246/07, § 82, 24 February 2009).

280. The crucial significance of interim measures is further highlighted by the fact that the Court issues them, as a matter of principle, in truly exceptional cases and on the basis of a rigorous examination of all the relevant circumstances. In most of them, the applicants face a genuine threat to life and limb, with the ensuing real risk of grave, irreversible harm in breach of the core provisions of the Convention. The vital role played by interim measures in the Convention system not only underpins their binding legal effect on the States concerned, as upheld by the established case-law, but also commands that the utmost importance be attached to the question of the States Parties' compliance with the Court's indications in that regard (see, inter alia, the firm position on that point expressed by the Committee of Ministers in its Interim Resolution CM/ResDH(2010)83 in the above-mentioned case of Ben Khemais). Any laxity on this question would unacceptably weaken the protection of the core rights in the Convention and would not be compatible with its values and spirit; it would also be inconsistent with the fundamental importance of the right to individual petition and, more generally, undermine the authority and effectiveness of the Convention as a constitutional instrument of European public order (see Mamatkulov and Askarov, cited above, §§ 100 and 125, and, mutatis mutandis, Loizidou v. Turkey (preliminary objections), 23 March 1995, § 75, Series A No. 310).

281. Article 34 will be breached if the authorities of a Contracting State fail to take all steps which could reasonably have been taken in order to comply with the interim measure indicated by the Court (Paladi v. Moldova [GC], No. 39806/05, § 88, 10 March 2009). In examining a complaint under Article 34 concerning the alleged failure of a Contracting State to comply with an interim measure, the Court will not re-examine whether its decision to apply interim measures was correct. It is for the respondent Government to demonstrate to the Court that the interim measure was complied with or, in an exceptional case, that there was an objective impediment which prevented compliance and that the Government took all reasonable steps to remove the impediment and to keep the Court informed about the situation (Paladi, cited above, § 92).

2. Application to the present case

282. Turning to the circumstances of the present case, the Court notes that on 22 September 2010 it indicated to the Russian Government, under Rule 39 of the Rules of Court, in the interests of the parties and the proper conduct of the proceedings before the Court, that the applicant should not be extradited to Uzbekistan until further notice (see paragraph 4 above). On 2 November 2012 he was transferred to Uzbekistan.

283. The Government pointed out that the applicant's transfer to Uzbekistan had not taken place through the extradition procedure, which had been immediately stayed following the Court's decision of 22 September 2010. The Court is not convinced by the Government's argument. While the measures taken to stay the extradition may be indicative of the Government's initial willingness to comply with the interim measures, they cannot, in the Court's view, relieve the State of its responsibility for subsequent events in the applicant's case. Nor can the Government legitimately pretend, as their argument may suggest, that the applicant's forcible return to Uzbekistan was not prevented by the interim measures which were formulated by the Court in the present case.

284. Further, as established in paragraphs 180 and 182 above, the applicant's transfer to Uzbekistan would not have been possible without authorisation, or at least acquiescence, of the Russian authorities. The Court has already found the Russian authorities responsible for the failure to protect the applicant against his exposure to a real and immediate risk of torture and ill-treatment in Uzbekistan which made possible his forced repatriation (see paragraphs 218 — 22 above). This leads the Court to conclude that the responsibility for the breach of the interim measure also lies with the Russian authorities. Indeed, the Court cannot conceive of allowing the respondent State to circumvent an interim measure such as the one indicated in the present case by using another domestic procedure for the applicant's removal to the country of destination or, even more alarming, by allowing him to be arbitrarily removed to that country in an unlawful manner (see Savriddin Dzhurayev, cited above, § 217).

285. The fact that the applicant's representatives and, apparently, his relatives have not been able to contact the applicant since his transfer to Uzbekistan and throughout the period of his detention in Andijan, is a matter of concern for the Court and only strengthens the above conclusion. Against this background, the Court is struck by the Government's argument that the applicant's absence from the Russian Federation did not adversely affect the proceedings before the Court. The fact that the Court has been able to examine a case does not prevent an issue from arising under Article 34 (see Shamayev and Others, cited above, § 517). Moreover, it is not disputed that the applicant was unable, at the time of the parties' exchange of their additional observations pursuant to the re-communication of the case, to give his account of the incident of 2 November 2012. As a result, the gathering of evidence in respect of the circumstances of applicant's disappearance has proved more complex. It is also undisputed that he was unable to give instructions to the representatives in the proceedings before this Court after 2 November 2012. Therefore, the applicant has been hindered in the effective exercise of his right of individual application guaranteed by Article 34 of the Convention (see Labsi v. Slovakia, No. 33809/08, §§ 149 — 50, 15 May 2012).

286. Finally, the Court observes that repeated incidents of the forced repatriation of applicants to their home countries have been brought to the attention of the Russian Government by the Committee of Ministers, whose decision adopted on 8 March 2012 at the 1136th meeting of the Ministers' Deputies noted that the situation constituted «a source of great concern» for the Russian authorities.

287. In view of the above, the Court concludes that the applicant's transfer to Uzbekistan prevented it from ensuring the applicant's effective protection under the Convention and therefore hindered the effective exercise of his right of application. Accordingly, it finds that Russia failed to comply with the interim measure indicated under Rule 39 of the Rules of Court, in breach of its obligation under Article 34 of the Convention.

VII. Application of Article 41 of the Convention

288. Article 41 of the Convention provides:

«If the Court finds that there has been a violation of the Convention or the Protocols thereto, and if the internal law of the High Contracting Party concerned allows only partial reparation to be made, the Court shall, if necessary, afford just satisfaction to the injured party.»

A. Damage

289. The applicant's representatives claimed 50,000 euros (EUR) on behalf of the applicant in respect of non-pecuniary damage. They submitted, in particular, that, by contrast to the Abdulkhakov case (cited above, § 236), the applicant's situation was aggravated by the fact that he had been held incommunicado since 2 November 2012. Neither the applicant nor, subsequently, his representatives made any claims in respect of pecuniary damage.

290. The Government submitted that the amount claimed was not in accordance with the Court's case-law in similar cases and was excessive.

291. The Court observes that in the present case it has found a combination of violations of Articles 3 and 5 § 4 of the Convention, and established that the respondent Government has failed to comply with its obligations under Article 34 of the Convention. Accordingly, it finds that the applicant has suffered non-pecuniary damage which cannot be compensated solely by the above findings of violation. Therefore, deciding on an equitable basis, it awards the applicant EUR 30,000 in respect of non-pecuniary damage, plus any tax that may be chargeable to the applicant, and rejects the remainder of the claims under that head.

292. In view of the applicant's continuing detention in Uzbekistan, the Court is concerned about how the respondent State will discharge its obligation of payment of just satisfaction. The Court has already been confronted with similar situations involving applicants that happened to be out of reach after their removal from the respondent State. In some of those cases the Court indicated that the respondent State was to secure payment of the just satisfaction by facilitating contacts between the applicants, their representatives and the Committee of Ministers (see Muminov v. Russia (just satisfaction), No. 42502/06, § 19 and point (c) of the operative part, 4 November 2010, and Kamaliyevy v. Russia (just satisfaction), No. 52812/07, § 14 and point 1 (c) of the operative part, 28 June 2011). In other cases the Court ordered the awards to be held by the applicants' representatives in trust for the applicants (see Hirsi Jamaa and Others, cited above, § 215, and point 12 of the operative part, and Labsi, cited above, § 155 and point 6 of the operative part).

293. Turning to the present case, and given the applicant's extremely vulnerable situation in Uzbekistan, the Court considers it appropriate that the amount awarded to him by way of just satisfaction should be held in trust for him by his representatives (see Savriddin Dzhurayev, cited above, § 251 and point 6 (a) (i) of the operative part).

B. Costs and expenses

294. The applicant's representatives claimed EUR 14,950 for the costs and expenses incurred in the domestic proceedings and before the Court, which included 31.5 hours of work by Ms Ryabinina (including 15.5 after the applicant's disappearance), 101 hours of work by Ms Yermolayeva (including 55 hours of work following the disappearance) and 17 hours of work by Mr Sidorov (all after the events of 2 November 2012) at the hourly rate of EUR 100.

295. The Government argued that the claim should be rejected, since there were no documents to prove that those expenses had actually been incurred.

296. According to the Court's case-law, an applicant is entitled to the reimbursement of costs and expenses only in so far as it has been shown that these have been actually and necessarily incurred and are reasonable as to quantum. In the present case, regard being had to the documents in its possession and the above criteria, as well as to the fact that no violation was found in respect of the part of the application, the Court considers it reasonable to award the sum of EUR 10,000 to cover costs under all heads, plus any tax that may be chargeable to the applicant, to be paid into the applicant's representatives' bank account, and to reject the remainder of the claims under that head.

C. Default interest

297. The Court considers it appropriate that the default interest rate should be based on the marginal lending rate of the European Central Bank, to which should be added three percentage points.

FOR THESE REASONS, THE COURT, UNANIMOUSLY,

1. Declares the complaints under Articles 3 and 13 concerning the risk of the applicant's ill-treatment in Uzbekistan and the lack of effective remedies, under Article 5 § 1 (f) about the length of his detention pending extradition, and under Article 5 § 4 concerning the alleged defects in the judicial review of detention in the appeal proceedings of 3 September 2010, the extension proceedings of 2 November 2010 and the appeal proceedings of 14 January 2011, and the unavailability of a review procedure in respect of his detention after 2 November 2010 admissible and the remainder of the application inadmissible;

2. Holds that there has been a violation of Article 3 of the Convention on account of the authorities' failure to protect the applicant against a real and imminent risk of torture and ill-treatment by preventing his forcible transfer from Russia to Uzbekistan, and the lack of an effective investigation into the incident;

3. Holds that there is no need for a separate examination of the complaint about the lack of effective remedies under Article 13 of the Convention;

4. Holds that there has been no violation of Article 5 § 1 (f) of the Convention on account of the length of the applicant's detention pending extradition;

5. Holds that there has been no violation of Article 5 § 4 of the Convention on account of allegedly insufficient scope of review on 2 November 2010 and 14 January 2011;

6. Holds that there has been a violation of Article 5 § 4 of the Convention on account the domestic court's failure to address the detention issue in the appeal proceedings of 22 September 2010;

7. Holds that there has been no violation of Article 5 § 4 of the Convention on account of the applicant's inability to obtain a review of his detention between 2 November 2010 and 13 May 2011;

8. Holds that the respondent State has failed to comply with its obligations under Article 34 of the Convention;

9. Holds

(a) that the respondent State is to pay the applicant, within three months of the date on which the judgment becomes final in accordance with Article 44 § 2 of the Convention, the following amounts:

(i) EUR 30,000 (thirty thousand euros), plus any tax that may be chargeable, in respect of non-pecuniary damage, which sum is to be held by the applicant's representatives before the Court in trust for the applicant;

(ii) EUR 10,000 (ten thousand euros), plus any tax that may be chargeable to the applicant, in respect of costs and expenses, to be converted into the currency of the respondent State at the rate applicable at the date of settlement and paid into the representatives' bank account;

(b) that from the expiry of the above-mentioned three months until settlement simple interest shall be payable on the above amounts at a rate equal to the marginal lending rate of the European Central Bank during the default period plus three percentage points;

10. Dismisses the remainder of the applicant's claim for just satisfaction.

Done in English, and notified in writing on 7 November 2013, pursuant to Rule 77 §§ 2 and 3 of the Rules of Court.

Isabelle BERRO — LEFÈVRE
President

Søren NIELSEN
Registrar