Постановление ЕСПЧ от 03.07.2012

«Дело „Рустамов (Rustamov) против Российской Федерации“ (жалоба № 11209/10) [рус., англ.]»

ЕВРОПЕЙСКИЙ СУД ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА

ПЕРВАЯ СЕКЦИЯ

ДЕЛО «РУСТАМОВ (RUSTAMOV) ПРОТИВ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ» (Жалоба № 11209/10)

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

(Страсбург, 3 июля 2012 года)

---

<*> Перевод с английского Г.А. Николаева.

По делу «Рустамов против Российской Федерации» Европейский Суд по правам человека (Первая Секция), заседая Палатой в составе:

Нины Ваич, Председателя Палаты,

Анатолия Ковлера,

Пэра Лоренсена,

Элизабет Штейнер,

Ханлара Гаджиева,

Линоса-Александра Сисилианоса,

Эрика Месе, судей,

а также при участии Серена Нильсена, Секретаря Секции Суда,

заседая за закрытыми дверями 12 июня 2012 г.,

вынес в указанный день следующее Постановление:

ПРОЦЕДУРА

1. Дело было инициировано жалобой № 11209/10, поданной против Российской Федерации в Европейский Суд по правам человека (далее — Европейский Суд) в соответствии со статьей 34 Конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее — Конвенция) гражданином Узбекистана Собиром Аминовичем Рустамовым (далее — заявитель) 25 февраля 2010 г.

2. Интересы заявителя, которому была предоставлена юридическая помощь, представлял Х.М. Хадисов, адвокат, практикующий в деревне Черное Московской области. Власти Российской Федерации были представлены Уполномоченным Российской Федерации при Европейском Суде по правам человека Г.О. Матюшкиным.

3. Заявитель, в частности, утверждал, что его выдача Узбекистану составит нарушение статьи 3 Конвенции и что он не располагал эффективными внутренними средствами правовой защиты, позволявшими оспорить свою выдачу по этому основанию. Он также утверждал, что его содержание под стражей в период разбирательства о выдаче было незаконным и нарушающим статью 5 Конвенции и что выдача составит вмешательство в его право на уважение семейной жизни в нарушение требований статьи 8 Конвенции.

4. 30 августа 2010 г. Председатель Первой Секции решил применить правила 39 и 41 Регламента Суда и указать властям Российской Федерации на то, что заявитель не должен быть выдан Узбекистану до дополнительного уведомления, и рассмотреть жалобу в приоритетном порядке.

5. 27 января 2011 г. жалоба была коммуницирована властям Российской Федерации. В соответствии с пунктом 1 статьи 29 Конвенции было также решено рассмотреть данную жалобу одновременно по вопросу приемлемости и по существу.

ФАКТЫ

I. Обстоятельства дела

6. Заявитель родился в 1966 году. До 2005 года он проживал в Узбекистане, в настоящее время проживает в Москве.

A. Предварительная информация

7. До 2005 года заявитель проживал в Самарканде (Узбекистан). Он женат и имеет шестерых несовершеннолетних детей.

8. Как утверждает заявитель, в 1999 — 2005 годах он несколько раз допрашивался самаркандской милицией в связи с предполагаемым членством в «Хизб-ут-Тахрир» (далее — ХТ), транснациональной исламистской организации, запрещенной в России, Германии и ряде среднеазиатских республик. Заявитель указывал, что не являлся членом ХТ.

9. Он утверждал, что несколько раз подвергался жестокому обращению и угрозам со стороны милиции и должен был подписывать различные документы и что один раз его дом обыскали в отсутствие ордера.

10. В августе 2005 года заявитель бежал в Россию. Он не обращался за регистрацией в Федеральную миграционную службу.

11. В неустановленную дату в апреле 2007 года заявитель вернулся в Узбекистан для возобновления паспорта, срок действия которого истекал. Он успешно получил новый документ и возвратился в Россию.

12. С конца апреля 2007 года заявитель проживал в Москве с женой и тремя малолетними детьми. Трое других детей проживают в Узбекистане с родственницей заявителя.

B. Разбирательство в Узбекистане

13. 8 июня 2009 г. Департамент национальной безопасности Самаркандской области Узбекистана возбудил уголовное дело против заявителя по подозрению в попытке свержения конституционного строя узбекского государства.

14. 24 июня 2009 г. Самаркандский городской суд (Узбекистан) решил заключить заявителя под стражу по подозрению в попытке свержения конституционного строя узбекского государства (пункт «б» части 3 статьи 159 Уголовного кодекса Республики Узбекистан), а также в участии и руководстве религиозными, экстремистскими, сепаратистскими и иными запрещенными организациями (часть 1 статьи 244.2 Кодекса). Суд отметил со ссылкой на материалы национального расследования, что заявитель подозревается в принадлежности к ХТ и имел книги и брошюры, содержавшие публичные призывы к свержению узбекского правительства и созданию исламского государства, которые были у него изъяты.

15. В ту же дату Департамент национальной безопасности Самаркандской области Узбекистана объявил заявителя в розыск.

16. 26 июня 2009 г. узбекские власти формально предъявили заявителю заочное обвинение в попытке свержения конституционного строя узбекского государства, в участии, руководстве религиозными, экстремистскими, сепаратистскими и иными запрещенными организациями и в организации вооруженного преступного сообщества или банды для совершения преступлений, а равно в осуществлении властных полномочий в таком сообществе или банде <*> (пункт «б» части 3 статьи 159, часть 1 статьи 242 и часть 1 статьи 244.2 Уголовного кодекса Республики Узбекистан).

---

<*> В тексте данной статьи указано: «руководство преступным сообществом либо его подразделениями, а равно деятельность, направленная на обеспечение их существования и функционирования» (прим. переводчика).

C. Содержание заявителя под стражей и разбирательство по поводу выдачи

1. Разбирательство по поводу выдачи

17. 4 февраля 2010 г. заявитель был задержан российской милицией в Москве на том основании, что он был объявлен в международный розыск узбекскими властями. В ту же дату Управление внутренних дел Самаркандской области направило в отдел внутренних дел района Вешняки (Москва) запрос о содержании заявителя под стражей. В запросе содержалась, в частности, следующая фраза:

«Преступник Рустамов Собир Аминович разыскивается... Управлением внутренних дел Самаркандской области...».

18. 16 февраля 2010 г. узбекская Генеральная прокуратура направила в Генеральную прокуратуру Российской Федерации запрос о выдаче заявителя Узбекистану. В запросе высказывались заверения о том, что заявитель будет преследоваться только за те преступления, в связи с которыми требуется его выдача, что он сможет свободно покинуть Узбекистан после того, как предстанет перед судом и отбудет наказание и что он не будет выслан или выдан третьему государству без согласия российских властей.

19. 8 апреля 2010 г. российское Министерство иностранных дел направило в связи с делом заявителя письмо в Генеральную прокуратуру Российской Федерации. Текст документа состоял из трех строчек и указывал следующее:

«Российское Министерство иностранных дел не имеет данных, препятствующих выдаче... Рустамова правоохранительным органам Узбекистана для уголовного преследования».

(a) Решение о выдаче заявителя

20. 4 августа 2010 г. Генеральная прокуратура Российской Федерации приняла решение о выдаче заявителя Узбекистану в связи с обвинениями на основании пункта «б» части 3 статьи 159 и части 1 статьи 242 Уголовного кодекса Республики Узбекистан (попытка свержения конституционного строя узбекского государства, участие и руководство религиозными, экстремистскими, сепаратистскими и иными запрещенными организациями) <*>. Тем же решением Генеральная прокуратура Российской Федерации отклонила запрос о выдаче в связи с обвинением на основании части 1 статьи 244.2 Уголовного кодекса запрашивающего государства, которая соответствует части 2 статьи 282.2 Уголовного кодекса Российской Федерации (далее — УПК РФ <**>) (членство в организации, в отношении которой судом принято вступившее в законную силу решение о ликвидации или запрете деятельности в связи с осуществлением экстремистской деятельности), поскольку сроки давности для привлечения к ответственности в соответствии с российским законодательством истекли.

---

<*> Генеральная прокуратура Российской Федерации, по-видимому, перепутала статьи узбекского УК (далее — УУК). Статья 242 УУК преследует за «организацию преступного сообщества, то есть создание или руководство преступным сообществом либо его подразделениями, а равно деятельность, направленную на обеспечение их существования и функционирования», тогда как статья 244.2 УУК — за «создание, руководство, участие в религиозных экстремистских, сепаратистских, фундаменталистских или иных запрещенных организациях» (прим. переводчика).

<**> Имеется в виду Уголовный кодекс Российской Федерации (прим. переводчика).

21. 20 августа 2010 г. заявитель обжаловал решение Генерального прокурора Российской Федерации в суде, утверждая, что уже подвергся побоям и угрозам в 1999 — 2005 годах в Самарканде, и ему угрожают дополнительные жестокое обращение и пытки в Узбекистане. Он также указывал, что, по мнению независимых международных наблюдателей, жестокое обращение широко распространено в узбекской пенитенциарной системе, а гарантии справедливого судебного разбирательства не соблюдаются. Со ссылкой на прецедентную практику Европейского Суда по данному вопросу заявитель утверждал, что эти выводы были оставлены без внимания Генеральной прокуратурой Российской Федерации, и настаивал на том, что не совершал никаких преступлений в Узбекистане.

(b) Применение правила 39 Регламента Суда

22. 30 августа 2010 г. Европейский Суд удовлетворил требование заявителя о применении предварительных мер в соответствии с правилом 39 Регламента Суда и указал властям Российской Федерации на необходимость приостановления его выдачи Узбекистану.

(c) Разбирательство в Московском городском суде

23. 10 сентября 2010 г. Московский городской суд отклонил жалобу заявителя на решение о выдаче, вынесенное Генеральной прокуратурой Российской Федерации. Суд не усмотрел обстоятельств, препятствующих выдаче.

24. Прежде всего суд установил, что заявитель не получил российского гражданства и не обращался за ним в соответствии с законом. Он также отметил, что 16 июня 2010 г. его обращение о признании беженцем было отклонено Управлением Федеральной миграционной службы по Москве (далее — ФМС). Суд сослался на решение ФМС (см. § 57 настоящего Постановления) о том, что заявитель не отвечает критериям для предоставления статуса беженца в отсутствие обоснованного опасения преследования по мотивам расы, религии, гражданства, этнического происхождения, принадлежности к конкретной социальной группе или политических взглядов. Суд напомнил, что действия, вменяемые заявителю, наказываются в соответствии с УК РФ.

25. Суд также отметил со ссылкой на выводы ФМС и Министерства иностранных дел Российской Федерации, что:

«...Не (имеется) данных о политически мотивированном преследовании заявителя или обстоятельствах, препятствующих его выдаче Узбекистану. Выдача заявителя Узбекистану не причинит ущерба интересам или безопасности Российской Федерации».

26. Суд подчеркнул, что в запросе о выдаче узбекская Генеральная прокуратура дала заверения в том, что заявитель будет преследоваться только за те преступления, в связи с которыми требуется его выдача, что он сможет свободно покинуть Узбекистан после того, как предстанет перед судом и отбудет наказание и что он не будет выслан или выдан третьему государству без согласия российских властей. Таким образом, суд не усмотрел в международных договорах или законодательстве Российской Федерации оснований, препятствующих выдаче заявителя.

27. Суд также отклонил довод заявителя о том, что он прибыл в Россию с целью избежать угрозы жестокого обращения. Он установил, что на допросе в дату задержания заявитель сообщил, что прибыл в Москву в поисках работы, и отрицал, что против него выдвинуты политические обвинения. Суд принял к сведению показания заявителя от 4 февраля 2010 г. о том, что в 2007 году он имел возможность посетить Узбекистан, а затем возвратиться в Москву. Заявитель не преследовался и не подвергался обыску на своей родине.

28. Суд заключил, что доводы заявителя о том, что он может подвергнуться угрозе жестокого обращения в случае выдачи стране своего происхождения, имели «предположительный характер» и «составляли его личное мнение», которое не подтверждалось «результатами проверок, проведенных ФМС и Генеральной прокуратурой Российской Федерации в ходе разбирательства по поводу выдачи».

29. Также подчеркивалось, что вопрос о виновности заявителя в совершении преступлений, в связи с которыми узбекские власти требуют его выдачи, может быть решен только судом запрашивающего государства с рассмотрением по существу уголовного дела, которое возбуждено против него. Следовательно, доводы заявителя о том, что он не виновен и что обвинения против него сфабрикованы, не могут быть предметом рассмотрения в данном разбирательстве. Суд заключил, что решение о выдаче являлось законным и обоснованным.

(d) Слушание в Верховном Суде Российской Федерации

30. 17 сентября 2010 г. заявитель подал жалобу на решение Московского городского суда, утверждая, что решение о его выдаче было принято в нарушение статей 3, 5, 6 и 8 Конвенции. Со ссылкой на прецедентную практику Европейского Суда и, в частности, на дело «Исмоилов и другие против Российской Федерации» (Ismoilov and Others v. Russia) (жалоба № 2947/06, Постановление от 24 апреля 2008 г. <*>) заявитель утверждал, что подвергнется угрозе жестокого обращения в Узбекистане. Заявитель указывал, что с 1999 года он несколько раз допрашивался милицией Самарканда с целью получения признания в членстве в ХТ. Во время одного из таких допросов, который имел место в неустановленную дату, местная милиция надела на него наручники, сильно избила его и угрожала ему пыткой. Когда он находился в помещении милиции, заявитель видел молодого человека, подвергаемого пытке милиционерами. В результате заявитель подписал неуказанные документы. Квартира заявителя несколько раз подвергалась обыскам, а его родственникам поступали многочисленные угрозы со стороны представителей государства. Заявитель ссылался на письменные показания свидетелей обысков квартиры и допросов своих родственников, проведенных в связи с его ходатайством о признании беженцем (см. § 56 настоящего Постановления). Наконец, заявитель упоминал доклады Специального докладчика ООН по вопросу о пытках, датированные 2002 — 2006 годами, а также доклад Международной Хельсинкской Федерации по правам человека, датированный 2007 годом, из которых следует, что распространенная практика жестокого обращения с заключенными остается проблемой в Узбекистане.

---

<*> Опубликовано в специальном выпуске «Российская хроника Европейского Суда» № 2/2009.

31. 11 ноября 2010 г. Верховный Суд Российской Федерации рассмотрел жалобу заявителя с участием его адвоката. Суд установил, что решение о выдаче вынесено в соответствии с законом. По поводу жалоб заявителя на угрозу жестокого обращения и пытки в Узбекистане суд указал, что в российских органах власти заявитель никогда не ссылался на угрозу преследования и жестокого обращения до своего задержания 4 февраля 2010 г. Кроме того, будучи допрошенным прокурором в эту дату, он утверждал, что прибыл в Россию в поисках работы. Он не просил о признании беженцем после прибытия в Москву в 2005 году, но сделал это только после заключения под стражу.

32. Суд также подчеркнул, что в 2007 году заявитель возвращался в Узбекистан для возобновления своего паспорта. Власти его не разыскивали. Он не подвергался жестокому обращению, угрозам или иному преследованию и имел возможность возобновить свой паспорт и вернуться в Москву свободно и беспрепятственно. Суд дополнительно отметил, что трое детей заявителя проживают в Узбекистане.

33. Наконец, Верховный Суд Российской Федерации отклонил ссылку заявителя на ряд докладов международных правозащитных организаций, включая доклады, упомянутые в деле Исмоилова (упоминавшемся выше), как устаревшую. Суд подчеркнул, что компетентные национальные органы провели проверки по дипломатическим каналам и сделали вывод об отсутствии препятствий для выдачи заявителя. Он нашел, что Генеральный прокурор Российской Федерации не располагал информацией о нарушениях прав человека в Узбекистане в 2010 году, при разрешении вопроса о выдаче. Суд заключил, что опасения заявителя по поводу жестокого обращения и преследования в случае выдачи являлись необоснованными и оставил без изменения решение Московского городского суда от 10 сентября 2010 г. Решение о выдаче вступило в силу.

(e) Дальнейшее развитие событий

34. 19 апреля 2011 г. заместитель Генерального прокурора Республики Узбекистан направил письмо заместителю Генерального прокурора Российской Федерации в дополнение к запросу о выдаче от 16 февраля 2010 г. В письме содержались заверения по поводу того, что заявитель не будет преследоваться в Узбекистане по политическим мотивам и что уголовное дело против него будет рассмотрено с соблюдением национального законодательства Узбекистана и международных договоров, участником которых является Узбекистан. В письме подчеркивалось, что в запрашивающем государстве запрещены все формы бесчеловечного и унижающего достоинство обращения.

2. Содержание под стражей в целях выдачи

(a) Задержание заявителя и его содержание под стражей до 25 марта 2010 г.

35. 4 февраля 2010 г. заявитель был задержан российской милицией в Москве на том основании, что он был объявлен узбекскими властями в международный розыск. В ту же дату отдел внутренних дел района Вешняки (Москва) получил запрос от Управления внутренних дел Самаркандской области (Узбекистан) о содержании заявителя под стражей.

36. 5 февраля 2010 г. прокурор Перовской межрайонной прокуратуры санкционировал содержание заявителя под стражей. Прокурор отметил, что 24 июня 2009 г. заявитель был объявлен в розыск, и Самаркандский городской суд принял решение о его заключении под стражу и что 26 июня 2009 г. заявитель был обвинен в совершении ряда преступлений в стране своего происхождения. Таким образом, прокуратура имела сведения о том, что заявитель совершил преступления на территории Узбекистана. Следовательно, заявитель мог быть заключен под стражу в соответствии со статьей 61 Конвенции СНГ о правовой помощи и правовых отношениях по гражданским, семейным и уголовным делам (Минской конвенции 1993 года). Сроки содержания под стражей этим решением установлены не были.

37. 16 февраля 2010 г. узбекская Генеральная прокуратура направила Генеральной прокуратуре Российской Федерации запрос о выдаче заявителя Узбекистану. Узбекский орган приложил копии соответствующих документов, по-видимому, включая копию решения Самаркандского городского суда от 24 июня 2009 г. Как утверждали власти Российской Федерации, запрос был получен Генеральной прокуратурой России 1 марта 2010 г.

38. Согласно решению Перовского районного суда Москвы от 25 марта 2010 г. (см. § 40 настоящего Постановления) 2 марта 2010 г. прокурор Перовской межрайонной прокуратуры вынес новое постановление о содержании заявителя под стражей до 4 апреля 2010 г. Прокурор сослался на часть 2 статьи 466 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации (далее — УПК РФ) и статью 60 Минской конвенции 1993 года. Стороны не предоставили копию этого постановления.

(b) Первое продление срока содержания под стражей

39. В неустановленную дату Перовская межрайонная прокуратура ходатайствовала о продлении срока содержания заявителя под стражей, так как необходимые проверки в рамках разбирательства по поводу выдачи не были завершены, требовалось получить дополнительные сведения о личности заявителя и поскольку разбирательство по поводу выдачи являлось длительным по своей природе.

40. 25 марта 2010 г. Перовский районный суд продлил срок содержания заявителя под стражей до 4 августа 2010 г. Интересы заявителя представлял на слушании назначенный государством адвокат. Суд сослался на то, что заявитель обвинялся в Узбекистане в совершении тяжких преступлений, был заключен под стражу на основании судебного решения, вынесенного в иностранном государстве, не имеет постоянного места жительства в России и, следовательно, может скрыться в случае освобождения. Суд отметил, что заявитель не обращался за получением российского гражданства. Суд также указал, что в ходе разбирательства по поводу выдачи необходимы дополнительные проверки, которые потребуют времени «по объективным причинам». Принимая решение о продлении срока, суд сослался на положения статьи 109 УПК РФ.

41. Заявитель не обжаловал решение в обычном порядке. Позднее он пытался обжаловать решение в порядке надзора, но безрезультатно.

(c) Второе продление срока содержания под стражей

42. В июле 2010 года Перовская межрайонная прокуратура ходатайствовала о дополнительном продлении срока содержания заявителя под стражей в целях выдачи до 4 февраля 2011 г. со ссылкой на статью 109 УПК РФ и на § 34 Постановления № 22 от 29 октября 2009 г. Верховного Суда Российской Федерации.

43. 28 июля 2010 г. Перовский районный суд со ссылкой на статью 109 УПК РФ продлил срок содержания заявителя под стражей до 4 февраля 2011 г. в целях обеспечения выдачи заявителя Узбекистану. Суд установил, что заявитель обвинялся в Узбекистане в совершении тяжких преступлений, которые наказываются также в соответствии с уголовным законодательством Российской Федерации. Он не обращался за российским гражданством и не имел статуса беженца в России. Суд также принял во внимание личность заявителя, упомянул тот факт, что он не был трудоустроен и не имел постоянного места жительства в России. Суд решил, что заявитель может скрыться в случае освобождения. Суд также отметил, что разбирательство по поводу выдачи продолжается, и установил, что продление срока содержания под стражей объективно оправданно необходимостью завершения процедуры выдачи.

44. Заявитель не обжаловал это решение.

(d) Третье продление срока содержания под стражей

45. В неустановленную дату прокурор Москвы ходатайствовал о дополнительном продлении срока содержания заявителя под стражей. Заявитель возражал на это, утверждая, что не совершал преступлений в Узбекистане. Адвокат заявителя подчеркнул, что заявитель подал жалобу в Европейский Суд, и в настоящее время она находится на рассмотрении, просил об освобождении заявителя. Стороны не предоставили копий этих ходатайств.

46. 27 января 2011 г. Московский городской суд продлил срок содержания заявителя под стражей еще на шесть месяцев. Суд согласился с доводом прокурора о том, что продление срока является необходимым для обеспечения выдачи заявителя Узбекистану. Суд нашел срок содержания заявителя под стражей разумным, поскольку он оправдывался необходимостью соблюдения процедуры выдачи. Суд пришел к выводу о том, что обстоятельства дела заявителя, требующие его заключения под стражу, не изменились. Суд подчеркнул, что довод заявителя о применении предварительной меры в соответствии с правилом 39 Регламента Суда не может быть принят во внимание, так как Европейский Суд на тот момент не рассмотрел дело заявителя по существу, и, в любом случае, применение предварительной меры не является основанием для освобождения. Суд также отклонил довод заявителя о том, что он не совершал вменяемых ему преступлений, указав, что «такой довод опровергается (вышеупомянутыми) документами», и этот вопрос не подлежит рассмотрению в разбирательстве о продлении срока содержания под стражей. Суд далее отметил, что заявитель не имеет постоянного места жительства в России и не признан беженцем. Он принял к сведению, что заявитель обвинялся в Узбекистане в совершении тяжких и особо тяжких преступлений, которые также наказываются в соответствии с российским законодательством. Суд учел, что заявитель ранее скрылся от узбекских властей, поэтому имелись основания полагать, что в случае освобождения он скроется от правосудия. Суд также отметил без указания дополнительных подробностей, что семейная ситуация заявителя, состояние его здоровья и возраст не препятствуют его содержанию под стражей. Суд заключил со ссылкой на статью 109 и часть 1 статьи 466 УПК РФ, что срок содержания заявителя под стражей должен быть продлен до 4 августа 2011 г., то есть в общей сложности до 18 месяцев.

47. Адвокат заявителя обжаловал продление срока. Он просил освободить заявителя из-под стражи, указывая на решение Европейского Суда о применении правила 39 Регламента в его деле, ссылаясь на то, что в Узбекистане заявителю угрожает жестокое обращение. Представитель заявителя также утверждал, что заявитель не составит угрозы для Российской Федерации в случае освобождения из-под стражи. Наконец, представитель указал, что преследование заявителя в Узбекистане не соответствует закону.

48. 2 марта 2011 г. Верховный Суд Российской Федерации согласился с продлением срока. Суд нашел, что решение о выдаче заявителя было законным и что оно вступило в силу. Суд не мог рассматривать разумность решения о выдаче в рамках данного разбирательства. Санкционируя продление срока содержания под стражей, нижестоящий суд правильно установил, что приостановление разбирательства по поводу выдачи в связи с применением правила 39 Регламента Суда не является основанием для освобождения заявителя. Верховный Суд Российской Федерации отметил, что мера пресечения, связанная с содержанием под стражей, была применена в целях обеспечения выдачи заявителя и в связи с тем, что он не имел постоянного места жительства в России.

(e) Освобождение заявителя из-под стражи 4 августа 2011 г.

49. 4 августа 2011 г. Перовская межрайонная прокуратура приняла решение об освобождении заявителя из-под стражи под подписку о невыезде. Прокуратура отметила, что срок содержания заявителя под стражей ранее несколько раз продлевался и что национальные суды признали законным решение Генерального прокурора Российской Федерации о выдаче заявителя Узбекистану. Суд также учел, что жалоба заявителя рассматривается Европейским Судом, и указал, что заявитель «может проживать на территории Российской Федерации в ожидании (его) выдачи».

50. 4 августа 2011 г. заявитель был освобожден из-под стражи. По-видимому, постановление об освобождении не было обжаловано.

D. Допрос 4 февраля 2010 г. и ходатайства заявителя о предоставлении убежища и признании беженцем

1. Обращение в УВКБ

51. Как следует из решения ФМС от 16 июня 2010 г., 22 декабря 2009 г. заявитель обратился в российское представительство Управления Верховного комиссара ООН по делам беженцев (далее — УВКБ) в качестве лица, ищущего убежища на территории Российской Федерации. В неустановленную дату представительство УВКБ в Москве выдало ему сертификат статуса беженца, действительный до 22 марта 2010 г. (подробности не указаны). Как утверждает представитель заявителя, заявитель был признан беженцем в соответствии с мандатом УВКБ. Стороны не предоставили документов и не сообщили дополнительных подробностей в этом отношении.

2. Допрос 4 февраля 2010 г. Перовским межрайонным прокурором

52. 4 февраля 2010 г. на допросе у помощника прокурора Перовской межрайонной прокуратуры сразу после задержания заявитель сообщил, что ищет работу и должен оказывать семье финансовую поддержку, и дал эти показания, чтобы мотивировать свой приезд в Россию. Заявитель утверждал, что с 2005 года, даты его прибытия в Россию, он не регистрировался в качестве иностранного гражданина, временно проживающего в стране. Заявитель пояснил, что не знал о том, что в Узбекистане против него выдвинуты обвинения, он не преследовался по политическим мотивам в стране происхождения и не обращался за признанием в качестве беженца в России.

53. Заявитель не пользовался помощью адвоката во время этого допроса. Он сделал рукописную отметку о том, что не нуждается в помощи адвоката или переводчика.

3. Разбирательство по обращению заявителя о признании беженцем

54. 9 февраля 2010 г. заявитель обратился в ФМС с ходатайством о признании беженцем в России. В своем обращении заявитель, в частности, указывал, что с 1999 года он преследуется в Узбекистане по политическим мотивам. Заявитель является мусульманином. Он неоднократно задерживался самаркандской милицией и допрашивался в связи с предполагаемым членством в экстремистских организациях. Милиция не раз обыскивала его квартиру в Самарканде в отсутствие документов, санкционирующих обыски. Милиция обязала его являться в местный отдел милиции каждые два месяца. Полагая, что его преследование продолжится, в августе 2005 года заявитель выехал из Узбекистана в Россию, где начал работать водителем. Он обосновался в России с семьей, включая трех из шестерых его несовершеннолетних детей. Он утверждал, что не совершал преступлений, в которых обвинялся, никогда не был членом запрещенных религиозных организаций и не пытался свергнуть правительство. Заявитель указывал, не сообщая дополнительных подробностей, что «все его ближайшие родственники и друзья» преследовались в Узбекистане по политическим мотивам. Он решил, что подвергнется реальной угрозе жестокого обращения в случае возвращения на родину.

55. 15 марта 2010 г. заявитель был допрошен помощником прокурора Перовской межрайонной прокуратуры и утверждал, что преследовался в Узбекистане в связи с предполагаемым членством в ХТ.

56. 14 апреля 2010 г. заявитель при содействии адвоката и переводчика был допрошен сотрудниками ФМС. Он рассказал, что разыскивается узбекскими властями за политические преступления и покинул Узбекистан из опасения жестокого обращения со стороны местной милиции. Заявитель пояснил, что исповедует ислам и во время нахождения в Узбекистане преследовался властями за свои религиозные убеждения. Представляется, что адвокат заявителя ссылался на ряд показаний очевидцев обысков квартиры заявителя. Эти показания были даны на узбекском языке. Заявитель не предоставил перевода или краткого содержания этих показаний.

57. 16 июня 2010 г. Управление ФМС по Москве отклонило ходатайство заявителя о признании беженцем, отметив, что он не предоставил достаточных доказательств того, что в случае выдачи Узбекистану ему угрожает жестокое обращение. Он не обращался за предоставлением убежища в надлежащий срок после прибытия в Россию. ФМС приняла к сведению, что 22 декабря 2009 г. заявитель обратился в российское представительство УВКБ и получил «сертификат, действительный до 22 марта 2010 г.». В то же время ФМС учла, что заявитель подал ходатайство о признании беженцем только после его задержания. Кроме того, будучи допрошен в дату его задержания в Москве, заявитель сообщил, что не знал о выдвинутых против него обвинениях и прибыл в Москву в поисках работы.

58. ФМС также отметила со ссылкой на постановление узбекских властей о привлечении в качестве обвиняемого от 24 июня 2009 г., что заявитель был объявлен в розыск и обвиняется в Узбекистане в тяжких преступлениях. ФМС сослалась на показания бывшего коллеги заявителя М., который предположительно убедил его примкнуть к ХТ. В 1999 — 2005 годах заявитель предположительно распространял идеи ХТ среди узбекской молодежи и активно организовывал местные отделения ХТ, несмотря на многочисленные предупреждения со стороны местных правоохранительных органов.

59. Миграционный орган заключил, что заявитель своевременно не обратился с ходатайством о признании беженцем и что факторы, на которые ссылался заявитель, не были достаточными, чтобы подтвердить наличие обоснованного опасения преследования на родине.

60. Заявитель подал в Замоскворецкий районный суд Москвы жалобу на решение от 16 июня 2010 г., утверждая, что узбекские власти преследуют его по религиозным мотивам в связи с предполагаемым членством в ХТ, запрещенной религиозной организации. Он настаивал на том, что с учетом характера выдвинутых против него обвинений он подвергнется угрозе жестокого обращения под стражей в случае выдачи Узбекистану, и его семья также станет объектом преследования.

61. 12 ноября 2010 г. Замоскворецкий районный суд рассмотрел жалобу заявителя с участием его адвоката и отклонил ее. Суд отметил, что до его задержания заявитель проживал в Москве с женой и тремя несовершеннолетними детьми. Суд не усмотрел данных о том, что прибытие заявителя в Россию было обусловлено какой-либо формой политического преследования. Он подчеркнул, что заявитель не обратился за предоставлением убежища в день пересечения российской границы в 2005 году, как того требует национальное законодательство, и ходатайство о признании беженцем было им подано только после задержания. Суд согласился с заключением ФМС о том, что причина подачи заявителем ходатайства о предоставлении убежища заключалась в стремлении избежать уголовной ответственности в Узбекистане.

62. 4 февраля 2011 г. (согласно заявителю) или 22 февраля 2011 г. (согласно властям) адвокат заявителя подал жалобу на это решение. Представитель заявителя, в частности, утверждал, что заявитель незаконно преследовался в Узбекистане в нарушение его права, гарантированного статьей 9 Конвенции. ФМС не учла доводы заявителя относительно опасения преследования и жестокого обращения с ним и его семьей, а также свидетельские показания. Обвинения против него были сфабрикованы, а позиция прокуратуры чрезвычайно слаба. Заявитель не совершал вменяемых ему преступлений. Тем не менее он допрашивался местными правоохранительными органами, а его квартира несколько раз обыскивалась. Он покинул Узбекистан, опасаясь дальнейших преследований. Вопреки доводам ФМС, в 2009 году заявитель обратился в российское представительство УВКБ. В момент задержания заявитель не знал, что против него возбуждено уголовное дело. По этой причине он не подал ходатайство о признании беженцем в дату его задержания и сделал это только в феврале 2010 года.

63. Представляется, что в определенный момент национальный суд продлил 10-дневный срок на подачу жалобы и принял к рассмотрению жалобу заявителя на решение. Слушание по жалобе заявителя было первоначально назначено на 18 апреля 2011 г., но было впоследствии отложено на 4 мая 2011 г. в связи с неявкой сторон.

64. 4 мая 2011 г. Московский городской суд рассмотрел дело с участием адвоката заявителя и оставил без изменения решение суда первой инстанции. Он отметил, что суд первой инстанции правильно установил факты дела. Суд указал, что в период, относящийся к обстоятельствам дела, старший брат заявителя, его сестра и трое несовершеннолетних детей заявителя проживали в Узбекистане. Суд далее воспроизвел вывод суда первой инстанции о том, что заявитель своевременно не просил о признании беженцем и не представил достаточных доказательств того, что он подвергнется преследованию в случае выдачи Узбекистану.

4. Разбирательство по поводу ходатайства о предоставлении временного убежища

65. 7 июля 2011 г. заявитель подал ходатайство о предоставлении временного убежища в ФМС Москвы. В ходатайстве подчеркивалась угроза того, что заявитель подвергнется пытке вследствие политически мотивированного преследования в случае выдачи.

66. Как утверждал заявитель, 18 июля 2011 г. (или 16 июля 2011 г., как указано в решении Замоскворецкого районного суда от 22 февраля 2012 г., см. § 68 настоящего Постановления) ФМС Москвы отказала в предоставлении ему временного убежища в России. Стороны не представили копии решения. Жалоба заявителя и решение суда первой инстанции (см. § 67 - 68 настоящего Постановления) свидетельствуют о том, что жалоба была отклонена в связи с отсутствием гуманных оснований для предоставления временного убежища. Отсутствовали данные о том, что заявитель нуждается в медицинской помощи или что в случае его выдачи Узбекистану ему угрожают пытки или жестокое обращение. Как указывалось в жалобе заявителя, ФМС установила, что в Узбекистане проводится реформа системы правосудия и что государство происхождения заявителя подписало различные международные правозащитные договоры и осуществляет динамичную социальную, экономическую и культурную политику.

67. Заявитель обжаловал решение ФМС в Замоскворецкий районный суд. Он, в частности, утверждал, что последовательно информировал власти об имевшем место ранее жестоком обращении в Узбекистане. Он отметил, что в дату его задержания он сообщил властям, что прибыл в Россию в поисках работы, а не в качестве искателя убежища, поскольку не был уведомлен о цели допроса. Наконец, заявитель оспорил выводы ФМС относительно правозащитных договоров, подписанных Узбекистаном, и недавних событий в социально-экономической политике страны его происхождения как не имеющие отношения к делу.

68. 22 февраля 2012 г. Замоскворецкий районный суд отклонил жалобу заявителя за отсутствием гуманных оснований, которые требовали бы предоставления ему временного убежища. Суд, в частности, отметил, что решение ФМС было основано на информации, предоставленной органами самаркандской милиции в Узбекистане, относительно обвинений против него в стране его происхождения. Кроме того, по мнению суда, ФМС надлежащим образом учла задержание заявителя и его заключение под стражу 4 февраля 2010 г. в целях выдачи. Суд заключил, что отказ ФМС в предоставлении временного убежища являлся законным, поскольку, во-первых, состояние здоровья заявителя являлось удовлетворительным и он не представил медицинского документа, подтверждающего, что он нуждается в медицинской помощи. Во-вторых, суд установил, что заявитель не ссылался на «конкретные данные о наличии реальной угрозы безопасности заявителя» или о том, что он преследовался узбекскими властями.

69. 26 февраля 2012 г. заявитель обжаловал решение суда первой инстанции. Представляется, что жалоба до сих пор рассматривается Московским городским судом.

E. События 19 ноября 2010 г.

70. В факсограмме от 19 ноября 2010 г. представитель заявителя в Европейском Суде утверждал, что в эту дату заявитель предположительно «подписал неизвестные документы» в отсутствие представителя или переводчика. Представитель утверждал, что заявителя могли вынудить к подписанию этих документов. Ни в письме, ни в объяснениях от 11 июля 2011 г. представитель заявителя не сообщил дополнительных подробностей о содержании документов или обстоятельствах встречи заявителя с неуказанными властями.

II. Применимое национальное законодательство и практика

A. Конституция Российской Федерации 1993 года

71. Каждый имеет право на свободу и личную неприкосновенность (часть 1 статьи 22). Арест, заключение под стражу и содержание под стражей допускаются только по судебному решению. До судебного решения лицо не может быть подвергнуто задержанию на срок более 48 часов (часть 2 статьи 22).

B. Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации

72. Термин «суд» раскрывается в Уголовно-процессуальном кодексе Российской Федерации 2002 года как «любой суд общей юрисдикции, рассматривающий уголовное дело по существу и выносящий решения, предусмотренные настоящим Кодексом» (пункт 48 статьи 5). Термин «судья» определяется УПК РФ как «должностное лицо, уполномоченное осуществлять правосудие» (пункт 54 статьи 5).

73. Районному суду подсудны уголовные дела о всех преступлениях, за исключением уголовных дел, подсудных мировому судье, региональному суду или Верховному Суду Российской Федерации (часть 2 статьи 31).

74. Глава 13 УПК РФ регулирует применение мер пресечения. Содержание под стражей применяется по судебному решению в отношении подозреваемого или обвиняемого в совершении преступлений, за которые уголовным законом предусмотрено наказание в виде лишения свободы на срок свыше двух лет при невозможности применения иной, более мягкой, меры пресечения (часть 1 статьи 108). Постановление о возбуждении ходатайства об избрании в качестве меры пресечения заключения под стражу подлежит рассмотрению судьей районного суда или военного суда соответствующего уровня (часть 4 статьи 108). Постановление судьи об избрании в качестве меры пресечения заключения под стражу может быть обжаловано в вышестоящий суд в кассационном порядке в течение трех суток со дня его вынесения (часть 11 статьи 108). Содержание под стражей при расследовании преступлений не может превышать двух месяцев (часть 1 статьи 109), но этот срок может быть продлен до шести месяцев судьей районного суда или военным судом соответствующего уровня. Срок содержания под стражей может быть продлен только в отношении лиц, обвиняемых в совершении тяжких и особо тяжких преступлений (часть 2 статьи 109). В дальнейшем срок содержания под стражей может быть продлен до 18 месяцев только в отношении лиц, обвиняемых в совершении особо тяжких преступлений (части 2 и 3 статьи 109).

75. Глава 16 УПК РФ предусматривает судебную проверку решений и действий суда или должностных лиц. Действия (бездействие) и решения дознавателя, следователя, прокурора и суда могут быть обжалованы «участниками уголовного судопроизводства», а также «иными лицами в той части, в которой (производимые) процессуальные действия и принимаемые процессуальные решения затрагивают их интересы» (статья 123). Эти действия или бездействие могут быть обжалованы прокурору (статья 124). Решения и действия или бездействие следователя или прокурора, которые способны причинить ущерб конституционным правам и свободам «участников уголовного судопроизводства» либо «затруднить доступ граждан к правосудию», могут быть обжалованы в суд (статья 125).

76. При получении от иностранного государства запроса о выдаче лица, если при этом не представлено решение судебного органа об избрании в отношении данного лица меры пресечения в виде заключения под стражу, прокурор в целях обеспечения возможности выдачи лица решает вопрос о необходимости избрания ему меры пресечения в порядке, предусмотренном УПК РФ (часть 1 статьи 466).

77. Если к запросу о выдаче лица прилагается решение судебного органа иностранного государства о заключении лица под стражу, то прокурор вправе подвергнуть это лицо домашнему аресту или заключить его под стражу без подтверждения указанного решения судом Российской Федерации (часть 2 статьи 466).

78. В выдаче лица может быть отказано <*>, если деяние, послужившее основанием для запроса о выдаче, в соответствии с уголовным законодательством Российской Федерации не является преступлением (пункт 1 части 2 статьи 464).

---

<*> В настоящее время данный пункт утратил силу. Пунктом 6 части 1 той же статьи установлено, что при указанных обстоятельствах выдача не допускается (прим. переводчика).

C. Прецедентная практика Конституционного Суда Российской Федерации

1. Постановление от 17 февраля 1998 г.

79. Проверяя соответствие Конституции положения, содержащегося в части 2 статьи 31 Закона СССР «О правовом положении иностранных граждан в СССР» 1981 года, Конституционный Суд постановил, что иностранный гражданин, в отношении которого принято решение о выдворении из пределов Российской Федерации, не может быть задержан на срок свыше 48 часов без вынесения судебного решения.

2. Определение от 4 апреля 2006 г. № 101-О

80. Проверяя соответствие Конституции России части 1 статьи 466 УПК РФ, Конституционный Суд напомнил свою последовательную прецедентную практику о недопустимости избыточного, неограниченного по продолжительности, произвольного содержания под стражей, несовместимого со статьей 22 Конституции Российской Федерации и пунктом 3 статьи 14 Международного пакта о гражданских и политических правах, во всех делах, в том числе при разрешении вопросов, связанных с содержанием под стражей лиц, в отношении которых рассматривается запрос иностранного государства об их выдаче для уголовного преследования.

81. По мнению Конституционного Суда, отсутствие в части 1 статьи 466 УПК РФ положений, которые прямо устанавливали бы основания применения заключения под стражу в качестве меры пресечения, не указывает на неопределенность в вопросе о ее соответствии Конституции Российской Федерации. Пункт 1 статьи 8 Минской конвенции прямо предусматривает, что при исполнении поручения об оказании правовой помощи запрашиваемое учреждение применяет законодательство своей страны, то есть порядок, который установлен УПК РФ. Этот порядок установлен, в частности, частью 1 статьи 466 УПК РФ и нормами его главы 13 «Меры пресечения», действие которых как общих норм, предусмотренных частью первой УПК РФ, распространяется на все стадии и формы уголовного судопроизводства, в том числе — на производство по запросам иностранных государств об оказании им по уголовным делам правовой помощи путем выдачи лиц для уголовного преследования.

82. Конституционный Суд подчеркнул, что гарантии права на свободу и личную неприкосновенность, предусмотренные статьей 22 и главой 2 Конституции Российской Федерации, полностью применимы при разрешении вопросов, связанных с содержанием под стражей лиц, в отношении которых рассматривается запрос иностранного государства об их выдаче для уголовного преследования. Соответственно, статья 466 УПК РФ не позволяет властям применять меру пресечения в виде заключения под стражу вне предусмотренного уголовно-процессуальным законодательством порядка и сверх установленных им сроков.

3. Определение Конституционного Суда от 11 июля 2006 г. № 158-О по ходатайству Генерального прокурора Российской Федерации об официальном разъяснении

83. Генеральный прокурор Российской Федерации обратился в Конституционный Суд с ходатайством об официальном разъяснении Определения от 4 апреля 2006 г. № 101-О (см. выше) с целью, в частности, получения ответа на вопрос, в каком порядке должно осуществляться продление сроков содержания под стражей лиц, к которым содержание под стражей как мера пресечения применено в целях обеспечения их возможной выдачи.

84. Конституционный Суд отклонил ходатайство, установив, что он не имеет полномочий по определению конкретных положений уголовного закона, регулирующих процедуру или сроки содержания лица под стражей с целью дальнейшей выдачи. Этот вопрос относится к компетенции судов общей юрисдикции.

4. Определение от 1 марта 2007 г. № 333-О-П

85. Конституционный Суд напомнил свой последовательный подход, согласно которому объем конституционного права на свободу и личную неприкосновенность является одинаковым для иностранных граждан и лиц без гражданства и граждан Российской Федерации. К иностранным гражданам и лицам без гражданства не может быть применено без судебного решения задержание на срок более 48 часов. Данное конституционное требование служит гарантией не только от произвольного продления срока задержания свыше 48 часов, но и от неправомерного задержания как такового, поскольку суд в любом случае оценивает законность и обоснованность применения задержания к конкретному лицу.

86. Конституционный Суд указал, что часть 1 статьи 466 УПК РФ во взаимосвязи с положениями Минской конвенции не может быть истолкована как обеспечивающая возможность задержания лица на основании ходатайства иностранного государства на срок свыше 48 часов без судебного решения. Мера пресечения в виде заключения под стражу может применяться к такому лицу только в порядке, предусмотренном уголовно-процессуальным законодательством, и с соблюдением установленных им сроков.

5. Определение от 19 марта 2009 г. № 383-О-О

87. Конституционный Суд отказал в принятии жалобы на нарушение конституционных прав положением части 2 статьи 466 УПК РФ, указав, что она «не устанавливает сроки содержания под стражей и не определяет основания и порядок избрания меры пресечения, она лишь закрепляет правомочие прокурора на исполнение уже состоявшегося решения компетентного судебного органа иностранного государства о заключении под стражу лица, обвиняемого в совершении преступления. Таким образом, оспариваемая... норма не может рассматриваться как нарушающая конституционные права (заявителя)...»

D. Практика Верховного Суда Российской Федерации

1. Постановление Верховного Суда Российской Федерации от 10 февраля 2009 г. № 1

88. В Постановлении № 1, утвержденном Пленумом Верховного Суда Российской Федерации 10 февраля 2009 г. (далее — Постановление от 10 февраля 2009 г.), Пленум дал судам ряд разъяснений относительно применения статьи 125 УПК РФ. Пленум напомнил, что любой участник уголовного судопроизводства или иное лицо, чьи права и свободы затронуты действиями или бездействием органов следствия или прокуратуры в уголовном разбирательстве, вправе на основании статьи 125 УПК РФ обжаловать решение об отказе в возбуждении или прекращении уголовного дела. Пленум отметил, что в то время как в соответствии со статьей 125 УПК РФ также подлежат обжалованию постановления о возбуждении уголовного дела, об отказе в назначении защитника или о признании потерпевшим, лицо не вправе обжаловать на основании статьи 125 УПК РФ решение суда о применении залога, домашнего ареста и заключения под стражу. В Постановлении от 10 февраля 2009 г. подчеркивалось, что суд, признав конкретное действие или бездействие незаконным или необоснованным, не вправе отменять обжалуемое решение или обязывать должностное лицо отменить его, но может лишь указать, что данное должностное лицо обязано устранить указанное нарушение. Если заинтересованный орган не исполняет указания суда, заявитель вправе обратиться в суд с жалобой на его бездействие, и в этих случаях суд может выносить частное определение (постановление) с целью привлечения внимания должностных лиц к данной ситуации. Наконец, в Постановлении от 10 февраля 2009 г. разъяснялось, что постановление прокурора о помещении лица под домашний арест или о заключении его или ее под стражу для обеспечения возможной выдачи может быть обжаловано в суд на основании статьи 125 УПК РФ.

2. Постановление Верховного Суда Российской Федерации от 29 октября 2009 г. № 22

89. В Постановлении № 22, утвержденном Пленумом Верховного Суда Российской Федерации от 29 октября 2009 г. (далее — Постановление от 29 октября 2009 г.), указано, что в соответствии с частью 1 статьи 466 УПК РФ применение заключения под стражу к лицу, в отношении которого решается вопрос о его выдаче по запросу иностранного государства для уголовного преследования, если не представлено решение судебного органа этого государства об избрании в отношении данного лица меры пресечения в виде заключения под стражу, допускается лишь по судебному постановлению. Суд санкционирует заключение под стражу в указанной ситуации в соответствии со статьей 108 УПК РФ на основании ходатайства прокурора о применении меры пресечения в виде заключения под стражу. При принятии решения о применении меры пресечения в виде заключения под стражу судье надлежит проверить фактические и правовые основания для избрания подобной меры пресечения. Если к запросу о выдаче прилагается решение судебного органа иностранного государства о заключении такого лица под стражу, то прокурор вправе заключить его под стражу без подтверждения судом указанного решения (часть 2 статьи 466 УПК РФ) на срок, не превышающий два месяца. Решение прокурора может быть обжаловано в суд в соответствии со статьей 125 УПК РФ. Продлевая срок содержания под стражей в отношении такого лица, суд должен руководствоваться положениями статьи 109 УПК РФ.

III. Международные инструменты и иные документы

90. Соответствующие доклады об Узбекистане за период 2002 — 2007 годов, и в частности относительно ситуации с лицами, обвиняемыми в членстве в «Хизб ут-Тахрир», см. в Постановлении Европейского Суда от 11 декабря 2008 г. по делу «Муминов против Российской Федерации» (Muminov v. Russia), жалоба № 42502/06, § 67 — 72 и 73 — 74 <*>.

---

<*> Опубликовано в «Бюллетене Европейского Суда по правам человека» № 12/2011.

91. В докладе организации «Международная амнистия» 2009 года по Узбекистану, опубликованном в мае 2009 года, указывалось, что организация продолжает получать постоянные сообщения о распространении пыток и жестокого обращения, исходящие от лиц, подозреваемых в принадлежности к запрещенным исламским группам или в совершении террористических актов. В докладе подчеркивалось, что узбекские власти продолжают активно добиваться экстрадиции этих лиц, и в частности предполагаемых членов «Хизб ут-Тахрир» из соседних государств, включая Россию, и что большинство лиц, возвращаемых в Узбекистан, содержатся в одиночном заключении, что повышает угрозу пыток или жестокого обращения.

92. В январе 2011 года «Хьюман райтс уотч» опубликовала ежегодный Всемирный доклад за 2010 год. В соответствующих частях главы «Узбекистан» указывалось:

«Ситуация с правами человека в Узбекистане остается очень плохой в отсутствие существенных улучшений в 2010 году. Власти продолжают преследовать правозащитников, оппозиционеров и независимых журналистов, а также верующих, избегающих строгого государственного контроля...»

Уголовная юстиция, пытки и жестокое обращение

Пытки по-прежнему чрезвычайно распространены в Узбекистане. Права заключенных нарушаются на всех стадиях расследования и судебного разбирательства, несмотря на изменения законодательства о личной свободе, вступившие в силу в 2008 году. Узбекское правительство не реализовало значимым образом рекомендации о борьбе с пыткой, предложенные специальным докладчиком ООН в 2003 году.

Подозреваемые не имеют доступа к адвокатам, что является важнейшей гарантией против пыток в предварительном заключении. Милиция использует пытки и другие незаконные средства для принуждения заключенных к даче показаний и признаниям. Власти традиционно отказываются расследовать утверждения заключенных о злоупотреблениях...

20 июля 37-летний Шавкат Алимходжаев, лишенный свободы за религиозные преступления, скончался под стражей. Официальной причиной смерти была указана анемия, но Алимходжаев никогда не страдал ею. Как утверждают родственники, лицо Алимходжаева имело возможные следы жестокого обращения, включая заплывший глаз. Власти вернули его тело в семейный дом ночью. Они настаивали на его погребении до восхода солнца и находились там до похорон. Власти не приступали к расследованию смерти...

Свобода религии

Хотя Конституция Узбекистана гарантирует свободу религии, узбекские власти продолжают безжалостную многолетнюю кампанию произвольного заключения под стражу, задержания и пыток мусульман, которые совершают богослужения вне государственного контроля или принадлежат к незарегистрированным религиозным организациям. Свыше 100 человек были задержаны или осуждены в 2010 году по обвинениям, связанным с религиозным экстремизмом...

Основные международные контакты

Сотрудничество узбекского правительства с международными организациями остается неудовлетворительным. Оно продолжает отказывать в доступе ко всем восьми специальным процедурам ООН, требующим приглашения, включая связанные с пытками и правозащитниками...»

93. В соответствующих частях главы «Узбекистан 2011» Ежегодного доклада «Международной амнистии» за 2011 год, опубликованного в мае того же года, указывалось следующее:

«Сообщения о пытках и других видах жестокого обращения продолжали поступать так же часто, как и прежде. Десятки последователей малых течений ислама были приговорены к длительным срокам лишения свободы по итогам несправедливых процессов...»

Пытки и другие виды жестокого обращения

Несмотря на утверждения властей о том, что применение пыток значительно сократилось, сообщения о пытках и других видах жестокого обращения продолжали поступать с той же частотой. В большинстве случаев власти не проводили незамедлительных, тщательных и беспристрастных расследований этих утверждений.

Несколько тысяч человек, осужденных за принадлежность к исламским партиям и движениям, запрещенным в Узбекистане, а также критики и политические противники правительства продолжали отбывать длительные сроки лишения свободы в условиях, равносильных жестокому, бесчеловечному и унижающему достоинство обращению.

Узбекистан вновь отказал специальному докладчику ООН по вопросу о попытках в посещении страны, несмотря на многократные просьбы с его стороны...

Борьба с терроризмом и общественная безопасность

В январе начались закрытые судебные процессы по делам почти 70 лиц, обвиняемых в причастности к нападениям в Ферганской долине и столице страны Ташкенте в мае и августе 2009 года, а также к убийству лояльного правительству имама и высокопоставленного сотрудника органов внутренних дел в Ташкенте в июле 2009 года. Власти обвиняли в нападениях и убийствах «Исламское движение Узбекистана» (далее — ИДУ), «Союз исламского джихада» (далее — СИД) и исламистскую партию «Хизб-ут-Тахрир» (все эти организации запрещены в Узбекистане). В числе множества задержанных в качестве подозреваемых или сочувствующих ИДУ, СИД и «Хизб-ут-Тахрир» в 2009 году оказались лица, которые посещали незарегистрированные мечети, учились у независимых имамов и ездили за границу либо подозревались в связях с запрещенными исламскими организациями. Считается, что многих длительное время содержали под стражей без суда и следствия. Поступали сообщения о пытках и несправедливых процессах.

В апреле Кашкадарьинский областной суд по уголовным делам приговорил Зульхумор Хамдамову, ее сестру Мехринисо Хамдамову и их родственницу Шахло Пахматову к лишению свободы на сроки от шести до семи с половиной лет за попытку свержения конституционного строя и создание угрозы общественной безопасности. Их задержали силовики в ноябре 2009 года в ходе антитеррористических операций в городе Карши вместе с еще примерно 30 женщинами. Насколько известно, женщины посещали религиозные занятия, которые проводила Зульхумор Хамданова в одной из местных мечетей. Власти обвинили Зульхумор Хамданову в организации незаконной религиозной группы. Ее сторонники отрицали это обвинение. Правозащитники сообщили, что с женщинами жестоко обращались во время содержания под стражей. Как утверждалось, сотрудники милиции раздели женщин донага и угрожали им изнасилованием.

В январе узбекскую беженку Дилором Абдукадирову, бежавшую из страны после беспорядков в Андижане в 2005 году, по возвращении на родину задержали на четыре дня. Перед возвращением она получила гарантии властей, что ей не предъявят никаких обвинений. В марте ее повторно задержали и две недели удерживали в ИВС, не допуская к ней ни родственников, ни адвоката. 30 апреля ее признали виновной в антигосударственной деятельности в связи с участием в андижанских демонстрациях, а также в незаконном пересечении границы в обоих направлениях. Ее приговорили к десяти годам и двум месяцам лишения свободы по итогам несправедливого судебного процесса. Родственники сообщили, что на суде она выглядела истощенной, а лицо у нее было в синяках...

Свобода вероисповедания

Правительство сохраняло жесткий контроль над религиозными общинами, препятствуя им осуществлять право на свободу вероисповедания. Наиболее болезненно это коснулось представителей незарегистрированных течений, таких, как христиане-евангелисты и мусульмане, посещающие неподконтрольные государству мечети.

Подозреваемых последователей турецкого мусульманского богослова Саида Нурси осудили по итогам серии судебных процессов, которые начались в 2009 году и продолжались в 2010 году. Помимо прочего, их обвинили в участии или создании незаконной религиозной экстремистской организации, а также в публикации и распространении материалов, угрожающих общественному порядку. По состоянию на декабрь 2010 года не менее 114 мужчин приговорили к лишению свободы на сроки от шести до 12 лет по итогам несправедливых процессов. Как сообщалось, основанием для отдельных приговоров послужили признания, выбитые под пытками в СИЗО. Кроме того, свидетелей защиты и свидетелей-экспертов в суд не вызывали, в ряде случаев доступу наблюдателей в зал суда препятствовали, а некоторые заседания проходили в закрытом режиме...»

ПРАВО

I. Предполагаемое нарушение статей 3 и 13 Конвенции

94. Заявитель жаловался на то, что в случае выдачи он подвергнется в Узбекистане жестокому обращению в нарушение требований статьи 3 Конвенции, которая предусматривает следующее:

«Никто не должен подвергаться ни пыткам, ни бесчеловечному или унижающему достоинство обращению или наказанию».

95. Он также жаловался на то, что не располагал эффективными средствами правовой защиты в отношении его жалобы на нарушение статьи 3 Конвенции вопреки требованиям статьи 13 Конвенции. Это положение предусматривает следующее:

«Каждый, чьи права и свободы, признанные в настоящей Конвенции, нарушены, имеет право на эффективное средство правовой защиты в государственном органе, даже если это нарушение было совершено лицами, действовавшими в официальном качестве».

A. Доводы сторон

1. Власти Российской Федерации

96. Прежде всего власти Российской Федерации подчеркивали, что заявитель подал жалобу на решение Замоскворецкого районного суда за пределами 10-дневного срока, предусмотренного национальным законодательством. Однако национальные суды продлили срок на подачу жалобы. Они рассмотрели жалобу на отказ в признании заявителя беженцем. В то же время заявитель воспользовался процедурой обжалования решения Генерального прокурора Российской Федерации о выдаче. В каждом разбирательстве его доводы рассматривались судами двух инстанций. Таким образом, заявитель располагал эффективными внутренними средствами правовой защиты в отношении его жалобы на нарушение статьи 3 Конвенции и мог использовать их.

97. Кроме того, власти Российской Федерации указывали, что заявитель не затрагивал вопроса о потенциальной угрозе жестокого обращения при задержании 4 февраля 2010 г. Он не сообщил российским властям о выдвинутых против него политических обвинениях во время допросов у следователя милиции и местного прокурора в эту дату. Заявитель затронул этот вопрос только 9 февраля 2010 г., когда ходатайствовал о признании беженцем.

98. Власти Российской Федерации также утверждали, что национальные органы, включая ФМС и суды, внимательно рассмотрели утверждения заявителя о том, что в случае выдачи Узбекистану ему угрожает жестокое обращение. В частности, ФМС рассмотрела довод заявителя об угрозе жестокого обращения в случае выдачи Узбекистану 16 июня 2010 г., то есть до принятия решения о выдаче заявителя Генеральной прокуратурой Российской Федерации. Выводы ФМС были впоследствии поддержаны национальными судами. Вместе с тем версия о жестоком обращении была надлежащим образом рассмотрена в разбирательстве по жалобе на решение о выдаче. Суды правомерно отклонили утверждения заявителя как необоснованные. Они также приняли во внимание доклады органов ООН 2002 и 2006 годов об Узбекистане. В рамках разбирательства по жалобе заявителя на решение о выдаче национальные суды пришли к мотивированному заключению о том, что Генеральная прокуратура Российской Федерации не располагала сведениями о нарушениях прав человека в Узбекистане в 2010 году.

99. Со ссылкой на справку Генерального прокурора Российской Федерации по делу заявителя, датированную 24 апреля 2011 г., власти Российской Федерации отмечали, что преступления, в совершении которых заявитель обвинялся у себя на родине, не наказываются смертной казнью, что Узбекистан ратифицировал различные международные правозащитные договоры, включая Конвенцию ООН против пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания, что запрашивающее государство осуществляет развитие по пути демократии и что узбекские власти представили заверения о том, что заявитель не подвергнется жестокому обращению в случае выдачи.

2. Заявитель

100. Что касается статьи 3 Конвенции, заявитель поддержал свою жалобу. В ответ на доводы властей Российской Федерации он утверждал, что не затрагивал вопрос об угрозе жестокого обращения в Узбекистане 4 февраля 2010 г., поскольку не пользовался помощью адвоката или переводчика. Он не владел всей информацией об основаниях его задержания и содержания под стражей. В эту дату он подписал несколько документов, которые в действительности не прочел. После получения дополнительной информации о своем деле от адвоката он сообщил российским властям об угрозе политического преследования и жестокого обращения в Узбекистане без задержки, уже 9 февраля 2010 г.

101. Заявитель также утверждал, что он и его представитель последовательно ссылались на происшествия, имевшие место с заявителем в Узбекистане, в своих жалобах в национальные суды двух инстанций. Они также упоминали доклады международных наблюдателей, но их доводы были отклонены. Что касается отказа национальных судов от принятия этих докладов на том основании, что они устарели, заявитель утверждал, что национальные суды могли получить более свежую информацию о ситуации с правами человека в Узбекистане, находящуюся в открытом доступе.

102. Заявитель также оспорил ссылку властей Российской Федерации на заверения о том, что судебное разбирательство по делу заявителя будет справедливым. Он, в частности, указал, что с самого начала разбирательства против него узбекские власти уже рассматривали его как преступника в нарушение презумпции невиновности. Они сообщили российским коллегам, что заявитель являлся преступником, в письме от 4 февраля 2010 г., в отсутствие обвинительного приговора, вынесенного компетентным судом. Таким образом, вопреки доводам властей Российской Федерации, гарантии справедливого судебного разбирательства не соблюдались Узбекистаном на самой ранней стадии процесса. Кроме того, прокуратура Узбекистана требовала выдачи заявителя в феврале 2010 года, а их заверения о том, что заявитель не подвергнется какой-либо форме запрещенного обращения, были получены российскими властями 19 апреля 2011 г. Следовательно, на начальной стадии разбирательства по поводу выдачи существовала угроза выдачи заявителя Узбекистану в отсутствие каких-либо заверений со стороны узбекских властей.

103. Наконец, что касается статьи 13 Конвенции, заявитель утверждал, что внутренние средства правовой защиты в отношении его жалобы на нарушение статьи 3 Конвенции не были эффективными. Национальные суды отклонили ссылку на многочисленные доклады международных наблюдателей, а также на собственный опыт заявителя в Узбекистане. Суды не приняли во внимание ряд подробных докладов, на которые ссылалась защита и которые имелись в открытом доступе.

B. Мнение Европейского Суда

1. Статья 3 Конвенции

104. Европейский Суд отмечает, что настоящая жалоба не является явно необоснованной в значении подпункта «a» пункта 3 статьи 35 Конвенции. Он также отмечает, что жалоба не является неприемлемой по каким-либо другим основаниям. Следовательно, жалоба должна быть объявлена приемлемой.

2. Существо жалобы

(a) Общие принципы

105. Европейский Суд, прежде всего, напоминает, что государства-участники в соответствии с актами международного права и с учетом своих договорных обязательств, включая Конвенцию, вправе контролировать въезд, пребывание и высылку иностранцев (см. Постановление Европейского Суда от 28 мая 1985 г. по делу «Абдулазиз, Кабалес и Балкандали против Соединенного Королевства» (Abdulaziz, Cabales and Balkandali v. United Kingdom), § 67, Series A, № 94) и право на политическое убежище прямо не защищено Конвенцией или Протоколами к ней (см. Постановление Европейского Суда от 11 января 2007 г. по делу «Салах Шеех против Нидерландов» (Salah Sheekh v. Netherlands, жалоба № 1948/04, § 135, ECHR 2007-I (извлечения)). Однако осуществление государством-участником выдачи лица может повлечь возникновение вопроса по статье 3 Конвенции и, таким образом, обусловить ответственность указанного государства согласно Конвенции, если имеются серьезные основания полагать, что данное лицо в случае депортации будет подвергаться реальной угрозе обращения, запрещенного статьей 3 Конвенции. В таком случае статья 3 Конвенции предполагает обязанность не высылать заинтересованное лицо в данную страну (см. Постановление Большой Палаты по делу «Саади против Италии» (Saadi v. Italy), жалоба № 37201/06, § 125). При этом вопросы рассмотрения или установления ответственности принимающего государства на основании международного права в целом, Конвенции или иным образом не возникают (см. Постановление Европейского Суда от 7 июля 1989 г. по делу «Серинг против Соединенного Королевства» (Soering v. United Kingdom), § 91, Series A, № 161).

106. Оценка того, имеются ли серьезные опасения, что заявитель будет подвергаться реальной угрозе обращения, запрещенного статьей 3 Конвенции, неизбежно предусматривает оценку Европейским Судом условий в принимающей стране с точки зрения стандартов положений Конвенции (см. Постановление Большой Палаты по делу «Маматкулов и Аскаров против Турции» (Mamatkulov and Askarov v. Turkey), жалобы № 46827/99 и 46951/99, § 67, ECHR 2005-I). Эти стандарты подразумевают, что для отнесения к сфере действия статьи 3 Конвенции жестокое обращение, с которым заявитель, по его утверждению, может столкнуться при возвращении, должно достигнуть минимального уровня суровости. Его оценка является относительной, зависящей от всех обстоятельств дела (см. Постановление Европейского Суда по делу «Хилаль против Соединенного Королевства» (Hilal v. United Kingdom), жалоба № 45276/99, § 60, ECHR 2001-II).

107. При определении того, доказано ли наличие реальной угрозы подвергнуться в случае высылки обращению, запрещенному статьей 3 Конвенции, Европейский Суд оценивает вопрос в свете всех материалов, представленных ему или в случае необходимости, полученных по собственной инициативе (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты по делу «Саади против Италии», § 128). Поскольку характер ответственности государств-участников по статье 3 Конвенции в делах подобного вида обусловлен действием, подвергающим лицо угрозе жестокого обращения, наличие риска должно оцениваться преимущественно с учетом фактов, которые государство-участник знало или должно было знать на момент высылки (см. Постановление Европейского Суда от 30 октября 1991 г. по делу «Вилвараджа и другие против Соединенного Королевства» (Vilvarajah and Others v. United Kingdom), § 107, Series A, № 215).

108. В принципе заявитель обязан представить доказательства, подтверждающие наличие серьезных оснований полагать, что в случае исполнения оспариваемой меры он подвергнется реальной угрозе обращения, запрещенного статьей 3 Конвенции (см. Постановление Европейского Суда от 26 июля 2005 г. по делу «N. против Финляндии» (N. v. Finland), жалоба № 38885/02, § 167). Если такие доказательства представлены, государство-ответчик обязано рассеять любые сомнения в связи с ними (см. Постановление Европейского Суда от 19 июня 2008 г. по делу «Рябикин против Российской Федерации» (Ryabikin v. Russia), жалоба № 8320/04, § 112 <*>).

---

<*> Опубликовано в специальном выпуске «Российская хроника Европейского Суда» № 1/2009.

109. Что касается общей ситуации в конкретной стране, Европейский Суд ранее неоднократно указывал, что может принимать во внимание информацию из недавних докладов независимых международных правозащитных организаций или из государственных источников (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты по делу «Саади против Италии», § 131 с дополнительными отсылками). В то же время одна лишь возможность жестокого обращения вследствие нестабильной ситуации в принимающем государстве не свидетельствует о нарушении статьи 3 Конвенции (см. там же).

110. Если доступные Европейскому Суду источники описывают общую ситуацию, конкретные утверждения заявителя по делу должны подтверждаться иными доказательствами (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты по делу «Маматкулов и Аскаров против Турции», § 73).

(b) Применение вышеизложенных принципов в настоящем деле

111. Власти Российской Федерации утверждали, что национальные органы правомерно отклонили утверждение заявителя о том, что он подвергнется угрозе жестокого обращения или пытки в случае выдачи Узбекистану. Ссылаясь на различные доклады международных организаций и собственный опыт, заявитель оспорил довод властей Российской Федерации. Европейский Суд напоминает, что в делах, в которых заявитель представляет аргументированные основания, ставящие под сомнение точность информации, представленной государством-ответчиком, Европейский Суд должен убедиться в том, что оценка, осуществленная властями государства-участника, является адекватной и в достаточной степени подкреплена национальными документами, а также материалами, полученными из иных достоверных и объективных источников, такими, как другие Договаривающиеся Государства или иные государства, учреждения Организации Объединенных Наций и авторитетные неправительственные организации (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Исмоилов и другие против Российской Федерации», § 120). Прежде всего Европейский Суд оценит, получили ли претензии заявителя адекватный ответ на национальном уровне (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Муминов против Российской Федерации», § 86).

(i) Национальное разбирательство

112. Принимая во внимание представленные материалы, Европейский Суд отмечает, что заявитель жаловался на угрозу обращения, нарушающего статью 3 Конвенции, в ходе разбирательств о выдаче, признании беженцем, предоставлении временного убежища, и во всех этих разбирательствах национальные власти были осведомлены о его доводах. Разбирательство о предоставлении временного убежища в настоящее время продолжается в суде кассационной инстанции, тогда как решения в разбирательствах о выдаче и признании заявителя беженцем вступили в силу. Соответственно, при оценке того, получили ли претензии заявителя адекватный ответ, Европейский Суд будет учитывать главным образом два последних разбирательства. Однако при необходимости он также примет во внимание мотивировку национальных властей в разбирательстве о предоставлении временного убежища.

113. Со ссылкой на протокол допроса заявителя от 4 февраля 2010 г. власти Российской Федерации утверждали, что заявитель своевременно не сообщил властям об опасении преследования в Узбекистане. Европейский Суд отмечает, что информация, содержащаяся в письменном объяснении, подписанном заявителем в эту дату, действительно не была особенно подробной. В то же время уже 9 февраля 2010 г. заявитель в своем ходатайстве о признании беженцем прямо сослался на опасение жестокого обращения и преследования по политическим мотивам в случае выдачи Узбекистану. Кроме того, во всех рассматриваемых разбирательствах заявитель направлял в национальные суды, а также в ФМС подробные объяснения об угрозе того, что он подвергнется обращению, нарушающему требования статьи 3 Конвенции (см. § 21, 30, 54 - 56, 60, 62 и 67 настоящего Постановления). В частности, заявитель описывал свой опыт нахождения у должностных лиц узбекских правоохранительных органов и ссылался на систематическое применение жестокого обращения против заключенных, и в частности лиц, обвиняемых в членстве в запрещенных религиозных организациях, таких как ХТ. В поддержку своих утверждений заявитель ссылался на доклады международных организаций и органов ООН относительно ситуации с правами человека в Узбекистане. Он также ссылался на свидетельские показания. Таким образом, Европейский Суд находит, что заявитель последовательно сообщал национальным властям свои опасения подвергнуться обращению, нарушающему требования статьи 3 Конвенции, выдвигая ряд конкретных и подробных доводов.

114. Тем не менее Европейский Суд не убежден в том, что национальные власти дали адекватную оценку угрозы жестокого обращения в случае выдачи заявителя стране его происхождения, по следующим причинам.

115. Прежде всего, Европейский Суд сомневается в том, что национальные суды подвергли тщательной проверке личные обстоятельства заявителя. Европейский Суд учитывает в этом отношении, что в разбирательствах о выдаче, признании заявителя беженцем и предоставлении временного убежища национальные суды отклонили утверждения заявителя о наличии угрозы жестокого обращения со ссылкой на два ключевых элемента: во-первых, национальные власти указали, что заявитель не ходатайствовал о признании беженцем непосредственно после прибытия в Россию. По сути, в обоих разбирательствах они прямо указывали, что доводы заявителя относительно преследования не являются уважительными, поскольку он не ходатайствовал о предоставлении убежища своевременно. Во-вторых, национальные суды последовательно подчеркивали, что в 2007 году заявитель совершил поездку в Узбекистан и беспрепятственно вернулся в Россию.

116. Что касается уклонения заявителя от своевременной подачи ходатайства о признании беженцем, сторонами не оспаривается, что заявитель прибыл в Россию в 2005 году в поисках работы, тогда как ходатайство о признании беженцем было подано лишь в 2010 году. Однако Европейский Суд отмечает, что суть претензий заявителя заключалась в его преследовании узбекскими властями в связи с обвинением в совершении тяжких преступлений, наказываемых длительными сроками лишения свободы. В этом отношении Европейский Суд напоминает, что, в то время как уклонение лица от незамедлительного ходатайства о предоставлении убежища сразу после прибытия в другую страну может иметь значение для оценки достоверности его утверждений, невозможно сопоставить риск жестокого обращения с мотивами, выдвинутыми для высылки (см. Постановление Европейского Суда от 22 сентября 2009 г. по делу «Абдолхани и Каримниа против Турции» (Abdolkhani and Karimnia v. Turkey), жалоба № 30471/08, § 91). Последовательный подход Европейского Суда заключается в том, что поведение заинтересованного лица, даже нежелательное или опасное, не должно учитываться в силу того, что защита, предоставляемая статьей 3 Конвенции, шире защиты в соответствии со статьями 32 и 33 Конвенции ООН о статусе беженцев 1951 года (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты по делу «Саади против Италии», § 138 с дополнительными отсылками). Точно так же, что касается событий 2007 года, Европейский Суд отмечает, что основной довод заявителя заключается в том, что, поскольку он будет заключен под стражу в случае выдачи Узбекистану, ему угрожает жестокое обращение в контексте уголовного дела, возбужденного против него в запрашивающем государстве. Это разбирательство было начато в 2009 году, то есть через два года после того, как заявитель посещал страну своего происхождения. Следовательно, по мнению Европейского Суда, простая ссылка на события 2007 года сама по себе не может рассматриваться как достаточное основание для отклонения жалобы заявителя на наличие реальной личной угрозы жестокого обращения в случае его выдачи и заключения под стражу в Узбекистане в контексте уголовного разбирательства против него.

117. Европейский Суд также отмечает, что в разбирательстве по поводу выдачи прочие доводы заявителя об угрозе жестокого обращения были отклонены как «имеющие предположительный характер» и составляющие «личное мнение» заявителя (см. § 28 настоящего Постановления). В разбирательстве о признании заявителя беженцем суды указали, что заявитель не представил достаточных доказательств того, что он подвергнется жестокому обращению в случае выдачи Узбекистану (см. § 64 настоящего Постановления). Европейский Суд также учитывает выводы разбирательства о предоставлении временного убежища в Замоскворецком районном суде 22 февраля 2012 г., согласно которым заявитель не представил «конкретных данных о наличии реальной угрозы (его) безопасности» (см. § 68 настоящего Постановления). В отсутствие уточнений национальных судов точное значение подобных выводов в трех разбирательствах остается неясным. Европейский Суд напоминает, что предъявление заявителю требования представить «бесспорные» доказательства риска жестокого обращения в запрашивающем государстве означало бы требовать от него доказать существование будущих событий, что невозможно и возлагало бы на него явно несоразмерное бремя. В этом отношении он напоминает свою постоянную прецедентную практику о том, что оценке в таком виде дел подлежат предсказуемые последствия отправки заявителя в принимающую страну (см. в числе других примеров упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Вилвараджа и другие против Соединенного Королевства», § 108).

118. В этом контексте Европейский Суд учитывает, что национальные суды пренебрегли доводом заявителя о том, что он подвергался особой угрозе пытки в качестве лица, обвиняемого в участии и управлении религиозными, экстремистскими, сепаратистскими и иными запрещенными организациями. Например, в разбирательстве по поводу выдачи Московский городской суд не усмотрел доказательств политически мотивированного преследования заявителя (см. § 25 настоящего Постановления), а Верховный Суд Российской Федерации согласился с этим выводом. В разбирательстве о признании заявителя беженцем суд первой инстанции также указал, что причиной ходатайства заявителя являлась попытка избежать уголовной ответственности в запрашивающем государстве (см. § 61 настоящего Постановления, см. также § 64 настоящего Постановления, что касается рассмотрения жалобы). Эти выводы расходились с утверждением заявителя, упомянутым ранее в том же решении, о том, что он боится возвращения в Узбекистан из-за угрозы пытки в контексте уголовного разбирательства по обвинениям в политически мотивированных действиях (см. § 60 настоящего Постановления).

119. Вместе с тем Европейский Суд полагает, что национальные власти не уделили достаточного внимания данным о ситуации с правами человека в запрашивающем государстве. Например, что касается разбирательства по поводу выдачи заявителя, доклады, предоставленные органами ООН за 2002 — 2006 годы, а также выводы Европейского Суда в упоминавшемся выше деле «Исмоилов и другие против Российской Федерации», были отклонены Верховным Судом Российской Федерации как устаревшие (см. § 33 настоящего Постановления). Что касается довода заявителя о том, что национальные суды были обязаны получить новейшую информацию, находящуюся в открытом доступе, по своей инициативе, Европейский Суд напоминает, что в принципе заявитель обязан предоставить доказательства, подтверждающие наличие серьезных оснований полагать, что в случае исполнения оспариваемой меры он подвергнется реальной угрозе обращения, запрещенного статьей 3 Конвенции (см. § 108 настоящего Постановления). Однако в то же время Европейский Суд учитывает, что исследование национальными судами ситуации с правами человека в Узбекистане по существу ограничивалось результатами проверок различных органов страны без указания дополнительных подробностей. Например, в разбирательстве по поводу выдачи национальные суды сослались на результаты расследований ФМС и Министерства иностранных дел без разъяснений данного вопроса (см. § 25 настоящего Постановления). В отсутствие дополнительных подробностей в этой части Европейский Суд полагает, что краткая ссылка на вышеупомянутые результаты проверок не может считаться достаточной для целей анализа ситуации с правами человека в запрашивающей стране.

120. Наконец, Европейский Суд отмечает, что национальные суды в разбирательстве по поводу выдачи с готовностью приняли заверения, предоставленные узбекскими властями в качестве твердой гарантии против угрозы того, что заявитель может подвергнуться жестокому обращению после его выдачи (см. § 26 настоящего Постановления). Однако Европейский Суд констатирует, что только 19 апреля 2011 г., то есть через несколько месяцев после окончания разбирательства по жалобе на решение о выдаче, узбекские власти предоставили дополнительные заверения о том, что заявитель не преследовался в Узбекистане по политическим мотивам, и что все формы бесчеловечного и унижающего достоинство обращения в стране его происхождения запрещены (см. § 34 настоящего Постановления), в то время как заверения, предоставленные 16 февраля 2010 г. и принятые национальными судами, подобных данных не содержали. В любом случае, по мнению Европейского Суда, национальные суды были обязаны проверить, являются ли такие гарантии достоверными и достаточно практическими, чтобы обеспечить право заявителя не подвергаться жестокому обращению со стороны властей этого государства (см. с необходимыми изменениями упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты по делу «Саади против Италии», § 148). Европейский Суд вынужден заключить, что Московский городской суд и Верховный Суд Российской Федерации уклонились от оценки заверений с точки зрения требований Конвенции (см. § 131 настоящего Постановления в части оценки Европейского Суда).

121. С учетом вышеизложенного и, в частности, отсутствия тщательного и взвешенного рассмотрения общей ситуации с правами человека в Узбекистане безоговорочное доверие к гарантиям, предоставленным узбекскими властями, и уклонения от значимого рассмотрения личных обстоятельств заявителя Европейский Суд находит, что власти не дали «надлежащей оценки» угрозе того, что заявитель подвергнется пытке или иным формам жестокого обращения в случае выдачи Узбекистану.

(ii) Мнение Европейского Суда относительно угрозы

122. Власти Российской Федерации утверждали, что преступления, в совершении которых заявитель обвинялся в стране происхождения, не наказывались смертной казнью. Однако Европейский Суд учитывает, что основной довод заявителя заключается не в опасении осуждения к смерти, но в угрозе быть подвергнутым жестокому обращению или пытке в случае высылки в Узбекистан. Задача Европейского Суда заключается в установлении того, имеется ли реальная угроза жестокого обращения в случае выдачи заявителя Узбекистану. Поскольку он еще не был выдан по причине применения Европейским Судом предварительной меры на основании правила 39 Регламента Суда, оценка этой угрозы осуществляется Европейским Судом по состоянию на момент рассмотрения им дела (см., в частности, Постановление Европейского Суда от 21 октября 2010 г. по делу «Гафоров против Российской Федерации» (Gaforov v. Russia), жалоба № 25404/09, § 128 <*>).

---

<*> Опубликовано в «Бюллетене Европейского Суда по правам человека» № 9/2011.

123. Согласно объяснениям властей Российской Федерации национальные органы не нашли подтверждения версии заявителя об угрозе жестокого обращения или пытки. Тем не менее Европейский Суд напоминает, что в делах иностранцев, которым угрожает высылка или выдача, он вправе сопоставлять материалы, предоставленные властями государства-ответчика, с данными, полученными из иных достоверных и объективных источников (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Гафоров против Российской Федерации», § 129).

124. Европейский Суд отмечает, что, во-первых, в нескольких постановлениях относительно высылки или выдачи в Узбекистан он отмечал со ссылкой на материалы независимых источников в период с 2002 по 2007 год, что практика пыток в отделении милиции была «систематической» и «неизбирательной» (см., например, упоминавшиеся выше Постановление Европейского Суда по делу «Муминов против Российской Федерации» и упоминавшиеся выше Постановление Европейского Суда по делу «Исмоилов и другие против Российской Федерации», § 93 и 121 соответственно с дополнительными отсылками). В своих последних постановлениях по тому же предмету, рассмотрев последнюю имеющуюся информацию, Европейский Суд отметил, что отсутствуют конкретные доказательства фундаментальных улучшений в этой области (см. Постановление Европейского Суда от 8 июля 2010 г. по делу «Абдулажон Исаков против Российской Федерации» (Abdulazhon Isakov v. Russia), жалоба № 14049/08, § 109 <*>, Постановление Европейского Суда от 8 июля 2010 г. по делу «Юлдашев против Российской Федерации» (Yuldashev v. Russia), жалоба № 1248/09, § 93 <**>, и Постановление Европейского Суда от 4 ноября 2010 г. по делу «Султанов против Российской Федерации» (Sultanov v. Russia), жалоба № 15303/09, § 71 <***>).

---

<*> Там же. № 3/2011.

<**> Опубликовано в «Бюллетене Европейского Суда по правам человека» № 5/2011.

<***> Там же. № 11/2011.

125. Можно также понять, что власти Российской Федерации выдвигают утверждение о том, что ситуация в Узбекистане улучшилась за период, рассматриваемый в настоящем деле. При рассмотрении последних материалов из надежных и объективных источников (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Салах Шеех против Нидерландов», § 136) Европейскому Суду не удалось усмотреть элементы, которые указывали бы на такие улучшения. Наоборот, из последних докладов «Хьюман райтс уотч», «Международной амнистии», а также информации других организаций, на которые упомянутые неправительственные организации ссылались в своих документах, следует, что применение пыток и жестокого обращения должностными лицами правоохранительных органов и органов безопасности против заключенных в Узбекистане является систематическим и безнаказанным. Согласно этим источникам, несмотря на утверждения узбекских властей о том, что подобная практика значительно сократилась, количество сообщений о пытках и жестоком обращении в отношении задержанных и заключенных не уменьшается (см. § 91 - 93 настоящего Постановления). При таких обстоятельствах Европейский Суд вынужден сделать вывод о том, что жестокое обращение с заключенными остается широко распространенной и стойкой проблемой в Узбекистане.

126. Что касается личной ситуации заявителя, Европейский Суд считает необходимым отметить, что заявитель объявлен в розыск узбекскими властями по обвинению в попытке свергнуть конституционный строй узбекского государства, а также в участии и управлении религиозными, экстремистскими, сепаратистскими и иными запрещенными организациями по причине предполагаемой причастности к деятельности ХТ, запрещенной религиозной организации. В упоминавшемся выше Постановлении по делу Муминова Европейский Суд указал, что имелись серьезные основания верить в наличие практики преследования членов или сторонников этой организации. Он установил, что достоверные источники подтвердили существование практики пыток лиц, обвиняемых в членстве в запрещенной организации ХТ, с целью склонения к признанию и наказания тех лиц, которых государственные органы считали причастными к религиозной или политической деятельности, противоречащей государственным интересам (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Муминов против Российской Федерации», § 95).

127. С учетом последних докладов по этому вопросу Европейский Суд отмечает, что все они подтверждают продолжение преследования узбекскими властями лиц, подозреваемых или обвиняемых в религиозном экстремизме, включая предполагаемых членов ХТ, и указывает, что имеются достоверные сообщения о применении пыток в отношении этих лиц, случаях смерти в заключении (см. § 91 - 93 настоящего Постановления). В этой связи Европейский Суд также придает значение тому, что узбекские власти неоднократно отказывались разрешить независимым наблюдателям доступ к местам содержания под стражей (см. § 92 - 93 настоящего Постановления). Соответственно, принимая во внимание доказательства сохранения практики преследования обвиняемых членов ХТ, включая пытки и жестокое обращение, Европейский Суд считает, что не было предоставлено никаких конкретных элементов, указывающих на какие-либо фундаментальные улучшения в положении указанной группы (см. для сравнения Постановление Европейского Суда от 15 ноября 1996 г. по делу «Чахал против Соединенного Королевства» (Chahal v. United Kingdom), § 102 - 103, Reports of Judgments and Decisions 1996-V).

128. С учетом таких обстоятельств Европейский Суд напоминает, что в деле Саади (упоминавшемся выше, § 132) он установил, что в делах, где заявитель указывает на свою принадлежность к группе, которая систематически подвергается жестокому обращению, защита статьи 3 Конвенции действует, если заявитель докажет, при необходимости на основе информации, содержащейся в последних докладах независимых правозащитных организаций или государственных источников, что имеются серьезные основания верить в существование подобной практики, а также свою принадлежность к указанной группе. Европейский Суд считает, что данный вывод применим в настоящем деле, где заявитель обвиняется в причастности к группе, в отношении которой надежные источники подтверждают сохраняющуюся практику жестокого обращения со стороны властей, как уже было указано в настоящем Постановлении. Хотя при таких обстоятельствах Европейский Суд, как правило, не требует, чтобы заявитель дополнительно продемонстрировал наличие особых характерных подробностей (см. Постановление Европейского Суда от 17 июля 2008 г. по делу «NA. против Соединенного Королевства» (NA. v. United Kingdom), жалоба № 25904/07, § 116), он, тем не менее, считает важным отметить неоднократное указание заявителя российским властям на то, что он уже подвергался преследованию и жестокому обращению, находясь в руках правоохранительных органов Узбекистана в связи с его предполагаемым членством в ХТ. В разбирательстве по жалобе на решение о выдаче заявитель предоставил подробное описание предполагаемого жестокого обращения (см. § 30 настоящего Постановления) и сослался на свидетельские показания. При таких обстоятельствах Европейский Суд полагает, что доводы заявителя относительно преследования его властями и предполагаемого опыта жестокого обращения не могут быть отброшены как полностью безосновательные.

129. Европейский Суд также находит существенным довод заявителя, который не оспаривался властями Российской Федерации, о том, что представительство УВКБ после рассмотрения его дела установило, что он имел право на международную защиту в рамках его мандата (см. § 51 и 57 настоящего Постановления).

130. Насколько власти Российской Федерации могут быть поняты как выдвигающие утверждение о том, что риск устраняется в связи с присоединением Узбекистана к Конвенции ООН против пыток, следует напомнить, что существование национального законодательства и присоединение к международным договорам, гарантирующим соблюдение основных прав, в принципе, сами по себе недостаточны для обеспечения адекватной защиты против угрозы жестокого обращения, если, как в настоящем деле, надежные источники сообщают о практике, применяемой или допускаемой властями, которая явно противоречит принципам Конвенции (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты по делу «Саади против Италии», § 147).

131. Наконец, что касается довода властей Российской Федерации о получении гарантий со стороны узбекских властей, Европейский Суд уже предупреждал о невозможности полагаться на дипломатические заверения о неприменении пыток со стороны стран, где пытки являются широко распространенной или устойчивой проблемой (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Чахал против Соединенного Королевства», и упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты по делу «Саади против Италии», § 147 - 148). В любом случае Европейский Суд учитывает, что Узбекистан не является государством — участником Конвенции (см. для сравнения в числе многих примеров Постановление Европейского Суда от 17 февраля 2009 г. по делу «Гасаев против Испании» (Gasayev v. Spain), жалоба № 48514/06), и его власти не продемонстрировали наличие эффективной системы правовой защиты от пытки, которая могла бы действовать в качестве эквивалента системы, требуемой от государств-участников. Напротив, многочисленные доклады, предоставленные Европейскому Суду, сходятся в том, что Узбекистан оказывает противодействие расследованию утверждений о пытке и наказанию виновных, а также сотрудничеству с международными механизмами мониторинга (см. § 91 - 93 настоящего Постановления). При этих обстоятельствах Европейский Суд не убежден в том, что заверений узбекских властей достаточно для обеспечения адекватной защиты от угрозы жестокого обращения в настоящем деле (см., например, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Гафоров против Российской Федерации», § 138, и упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Юлдашев против Российской Федерации», § 85).

132. С учетом вышеизложенного Европейский Суд находит, что установлены достаточные основания полагать, что заявитель подвергнется реальной угрозе обращения, запрещенного статьей 3 Конвенции, в случае выдачи Узбекистану. Соответственно, Европейский Суд заключает, что исполнение решения о выдаче заявителя составит нарушение требований статьи 3 Конвенции.

3. Статья 13 Конвенции во взаимосвязи со статьей 3 Конвенции

(a) Приемлемость жалобы

133. Европейский Суд отмечает, что настоящая жалоба не является явно необоснованной в значении подпункта «a» пункта 3 статьи 35 Конвенции. Он также отмечает, что жалоба не является неприемлемой по каким-либо другим основаниям. Следовательно, жалоба должна быть объявлена приемлемой.

(b) Существо жалобы

134. С учетом доводов заявителя Европейский Суд полагает, что суть его жалобы на нарушение статьи 13 Конвенции, которую он считает «доказуемой» (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Муминов против Российской Федерации», § 99), заключается в предполагаемом уклонении национальных властей от проведения тщательной проверки угрозы жестокого обращения, которой он мог подвергнуться в случае выдачи Узбекистану (см. § 103 настоящего Постановления).

135. В этом отношении Европейский Суд учитывает, что он уже рассмотрел данное утверждение в контексте статьи 3 Конвенции. Принимая во внимание выводы, сделанные в § 112 - 121 настоящего Постановления, Европейский Суд полагает, что этот довод не требует обособленного рассмотрения по существу (см. с необходимыми изменениями Постановление Большой Палаты по делу «Макарадзис против Греции» (Makaratzis v. Greece), жалоба № 50385/99, § 84 - 86, ECHR 2004-XI, и упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Гафоров против Российской Федерации», § 143 - 144).

II. Предполагаемые нарушения пункта 1 статьи 5 Конвенции

136. Заявитель, во-первых, утверждал, что его содержание под стражей с целью выдачи нарушало требование законности, предусмотренное статьей 5 Конвенции. Во-вторых, заявитель жаловался на то, что власти не проявили достаточной старательности при проведении разбирательства по поводу выдачи. Европейский Суд рассмотрит указанные доводы с точки зрения пункта 1 статьи 5 Конвенции. В соответствующих частях этого положения предусматривается следующее:

«1. Каждый имеет право на свободу и личную неприкосновенность. Никто не может быть лишен свободы иначе как в следующих случаях и в порядке, установленном законом:»

...f) законное задержание или заключение под стражу лица с целью предотвращения его незаконного въезда в страну или лица, против которого принимаются меры по его высылке или выдаче...».

A. Доводы сторон

1. Заявитель

137. В формуляре жалобы от 16 августа 2010 г. заявитель указывал, не сообщая дополнительных подробностей, что он считает решение Перовского районного суда о продлении срока его содержания под стражей от 25 марта 2010 г. незаконным и немотивированным.

138. Письмом от 31 января 2011 г. заявитель также жаловался на то, что продление срока его содержания под стражей 27 января 2011 г. было незаконным и необоснованным.

139. Впоследствии в объяснениях от 11 июля 2011 г. заявитель утверждал, что он или его представитель не могли обжаловать решение от 25 марта 2010 г., поскольку в этом разбирательстве заявитель был представлен назначенным государством адвокатом, а не адвокатом по его выбору. Заявитель также подчеркивал, что российские власти получили запрос о его выдаче только через 18 дней после задержания. Таким образом, по крайней мере, в течение 18 дней он содержался под стражей в отсутствие правового основания. При таких обстоятельствах заявитель не мог предвидеть общую длительность своего содержания под стражей или дальнейшие действия российских властей. Он напомнил об отсутствии оснований для его задержания или длительного содержания под стражей в Российской Федерации. Однако он был заключен под стражу в отсутствие какой-либо информации со стороны узбекских властей.

140. Заявитель также утверждал в своих объяснениях, что не имелось оснований для его заключения под стражу в России. Заявитель считал, что при принятии решения о мере пресечения прокуратура и национальные суды не учли тот факт, что заявитель являлся единственным кормильцем своей семьи и имел шестерых несовершеннолетних детей, из которых трое проживали в России. Он утверждал, что не обвинялся в совершении преступления в России и не совершил преступления на российской территории. Заявитель не мог скрыться от правосудия, так как был объявлен в международный розыск и ждал исхода разбирательства о признании заявителя беженцем. Кроме того, заявитель не имел оснований для совершения преступлений в России, поскольку этим ухудшил бы свою ситуацию в стране пребывания. Таким образом, не имелось причин для его задержания и заключения под стражу в России. Наконец, он утверждал, что мотивировка нескольких решений национальных судов о продлении срока содержания заявителя под стражей ограничивалась доводом о том, что обстоятельства дела не изменились с даты задержания. Следовательно, по мнению заявителя, национальные суды, продлевая срок его содержания под стражей, уклонились от оценки развития личных обстоятельств дела заявителя и пренебрегли угрозой жестокого обращения и несправедливого судебного разбирательства, которая возникала в случае его выдачи.

2. Власти Российской Федерации

141. Власти Российской Федерации настаивали на том, что задержание заявителя и его содержание под стражей в целях выдачи являлись законными, поскольку были основаны на решении Самаркандского городского суда от 24 июня 2009 г. и полностью соответствовали нормам национального законодательства.

142. Они утверждали, что 4 февраля 2010 г. заявитель был задержан местными милиционерами в соответствии с частью 2 статьи 91 УПК РФ. По сути информация, предоставленная узбекскими властями и, в частности, содержавшаяся в решении Самаркандского городского суда от 24 июня 2009 г., являлась достаточным основанием полагать, что заявитель совершил преступления.

143. Что касается периода, непосредственно следовавшего за задержанием, власти Российской Федерации указывали, что постановления Перовской межрайонной прокуратуры от 5 февраля и 2 марта 2010 г. полностью соответствовали национальному законодательству, в частности, положениям части 2 статьи 466 УПК РФ. Со ссылкой на Постановление № 22 Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 29 октября 2009 г. (см. § 89 настоящего Постановления) они утверждали, что в настоящем деле к запросу о выдаче прилагалось постановление о содержании под стражей иностранного суда, в связи с чем прокурор имел право заключить заявителя под стражу в отсутствие санкции российского суда (часть 2 статьи 466 УПК РФ) на срок не свыше двух месяцев. Власти Российской Федерации также подчеркивали, что постановление прокурора могло быть обжаловано в суды на основании статьи 125 УПК РФ.

144. Относительно последующего периода Перовский районный суд санкционировал продление срока содержания заявителя под стражей, так как заявитель обвинялся в совершении особо тяжких преступлений в Узбекистане и не имел постоянного места жительства в России или официального источника дохода. Таким образом, по мнению властей Российской Федерации, национальный суд пришел к обоснованному выводу о том, что заявитель может скрыться в случае освобождения. Наконец, 28 июня 2010 г. и 27 января 2011 г. срок содержания заявителя под стражей был законно продлен национальными судами в соответствии с требованиями статьи 109 УПК РФ, поскольку обстоятельства, обусловившие первоначальное решение об избрании меры пресечения в отношении заявителя, не изменились.

145. Власти Российской Федерации также подчеркивали, что заявитель мог обжаловать в Перовский районный суд постановление Перовского межрайонного прокурора от 5 февраля 2010 г., но не использовал это средство правовой защиты. Они утверждали, что заявитель мог обжаловать решения Перовского районного суда о продлении срока от 25 марта и 28 июля 2010 г., но не сделал этого.

146. Власти Российской Федерации также полагали, в отношении всего периода содержания под стражей, что заявитель мог предвидеть максимальную предусмотренную законом продолжительность своего содержания под стражей в целях выдачи, то есть до принятия Генеральной прокуратурой Российской Федерации решения по запросу о выдаче или до истечения сроков, указанных в постановлении о содержании под стражей. Заявитель должен был сознавать, что окончательное решение о его выдаче не может быть принято до рассмотрения его ходатайства о признании беженцем и его жалоб на решение о выдаче. Власти Российской Федерации утверждали, что на всем протяжении периода содержания под стражей национальные власти проводили разбирательство по поводу выдачи с надлежащей тщательностью. Наконец, они утверждали, что с 30 августа 2010 г. российские власти были обязаны содержать заявителя под стражей, так как Европейский Суд указал согласно правилу 39 Регламента Суда о необходимости приостановления его выдачи. Они утверждали в заключение, что заявитель мог предвидеть период его содержания под стражей до приостановления разбирательства по поводу выдачи вследствие применения предварительной меры, и общая длительность содержания под стражей соответствовала требованиям подпункта «f» пункта 1 статьи 5 Конвенции.

B. Мнение Европейского Суда

1. Что касается довода о незаконности содержания под стражей

(a) Приемлемость жалобы

147. Европейский Суд учитывает, что в своих объяснениях заявитель выдвинул ряд конкретных доводов относительно законности его содержания под стражей с 4 февраля по 25 марта 2010 г., основанных на постановлениях перовского межрайонного прокурора от 5 февраля и 2 марта 2010 г. (см. § 36 и 38 настоящего Постановления). Насколько власти Российской Федерации утверждали, что заявитель не исчерпал внутренние средства правовой защиты, поскольку постановления перовского межрайонного прокурора могли быть обжалованы, Европейский Суд учитывает свои выводы по делу «Джураев против Российской Федерации» (Dzhurayev v. Russia) (жалоба № 38124/07, Постановление от 17 декабря 2009 г. <*>), в котором обсуждался вопрос исчерпания, и Европейский Суд не нашел, что существование средств правовой защиты, на которые указывалось в том деле, а также в настоящем деле, было достаточно определенным в теории и на практике (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Джураев против Российской Федерации», § 67). Однако Европейскому Суду не требуется рассматривать вопрос исчерпания средств в настоящем деле по следующей причине. Европейский Суд отмечает, что период содержания под стражей, санкционированный постановлениями межрайонного прокурора от 5 февраля и 2 марта 2010 г., истек 25 марта 2010 г. (см. § 40 настоящего Постановления), когда дальнейшее содержание заявителя под стражей было санкционировано Перовским районным судом (см. противоположный пример в упоминавшемся выше Постановлении Европейского Суда по делу «Джураев против Российской Федерации», § 11 - 20 и 75, в котором судебное решение о продлении срока содержания заявителя под стражей не принималось). Последнее решение вступило в силу через десять дней. Однако заявитель в своих объяснениях от 11 июля 2011 г. выдвигал доводы только относительно недостатков первоначального заключения под стражу. Таким образом, в силу правила шестимесячного срока в соответствии с пунктом 1 статьи 35 Конвенции Европейский Суд не имеет юрисдикции для рассмотрения вопроса о законности задержания заявителя и первоначального периода содержания под стражей на основании постановления о содержании под стражей от 4 февраля 2010 г. (с 4 февраля по 25 марта 2010 г.) (см., насколько это применимо, Постановление Европейского Суда от 24 мая 2007 г. по делу «Соловьев против Российской Федерации» (Solovyev v. Russia), жалоба № 2708/02, § 83 <**>, Постановление Европейского Суда от 4 марта 2010 г. по делу «Савенкова против Российской Федерации» (Savenkova v. Russia), жалоба № 30930/02, § 62 <***>, и Постановление Европейского Суда от 15 июля 2010 г. по делу «Владимир Кривоносов против Российской Федерации» (Vladimir Krivonosov v. Russia), жалоба № 7772/04, § 109 <****>).

---

<*> Опубликовано в «Бюллетене Европейского Суда по правам человека» № 5/2010.

<**> Опубликовано в «Бюллетене Европейского Суда по правам человека» № 12/2007.

<***> Там же. № 7/2010.

<****> Там же. № 5/2011.

148. Европейский Суд также усматривает из формуляра жалобы, датированного 16 августа 2010 г., что заявитель считал решение Перовского районного суда от 25 марта 2010 г. незаконным и немотивированным. Он не указал дополнительных подробностей в этом отношении. Даже если предположить, что заявитель, интересы которого в Европейском Суде были представлены с 25 февраля 2010 г., дал некоторые сведения о фактическом основании своей претензии и характере предполагаемого нарушения (см. насколько это относимо Решение Европейского Суда от 28 августа 2001 г. по делу «Аллан против Соединенного Королевства» (Allan v. United Kingdom), жалоба № 48539/99) — гипотеза, благоприятная для заявителя, — Европейский Суд принимает довод властей Российской Федерации о том, что заявитель не подавал жалобу на постановление о содержании под стражей от 25 марта 2010 г. Вместе с тем решение от 25 марта 2010 г. содержало недвусмысленное указание на возможность его обжалования в течение десяти дней с момента вынесения. Европейский Суд также учитывает объяснения заявителя от 11 июля 2011 г. о том, что он не мог обжаловать решение от 25 марта 2010 г., поскольку в этом разбирательстве был представлен назначенным государством адвокатом, а не адвокатом по его выбору. Однако в отсутствие дополнительных подробностей Европейский Суд не убежден в том, что существовали исключительные обстоятельства, которые могли воспрепятствовать заявителю или назначенному государством защитнику в подаче такой жалобы или, в качестве альтернативы, воспрепятствовать представителю заявителя в Европейском Суде в подаче ходатайства о продлении срока на подачу подобной жалобы (см. также § 172 настоящего Постановления). Кроме того, Европейский Суд учитывает, что заявитель не подал жалобу на решение Перовского районного суда от 28 июля 2010 г. (см. § 43 - 44 настоящего Постановления). Исходя из изложенного Европейский Суд находит, что жалоба в части законности его содержания под стражей в период до 27 января 2011 г. должна быть отклонена в связи с неисчерпанием внутренних средств правовой защиты в соответствии с пунктом 1 статьи 35 Конвенции.

149. Что касается законности содержания заявителя под стражей после 4 февраля 2011 г., Европейский Суд отмечает, что настоящая жалоба не является явно необоснованной в значении подпункта «а» пункта 3 статьи 35 Конвенции. Он также отмечает, что жалоба не является неприемлемой по каким-либо другим основаниям. Следовательно, жалоба должна быть объявлена приемлемой.

(b) Существо жалобы

(i) Общие принципы

150. Европейский Суд отмечает, что лишение свободы в соответствии с подпунктом «f» пункта 1 статьи 5 Конвенции должно быть «законным» (см. Постановление Большой Палаты по делу «A. и другие против Соединенного Королевства» (A. and Others v. United Kingdom), жалоба № 3455/05, § 164, ECHR 2009). Если возникает вопрос о законности содержания под стражей, включая вопрос о том, был ли соблюден «порядок, установленный законом», Конвенция в значительной степени отсылает к национальному законодательству и устанавливает обязанность соблюдения его материальных и процессуальных норм. Однако соблюдение национального законодательства не является достаточным: пункт 1 статьи 5 Конвенции дополнительно требует, чтобы любое лишение свободы учитывало цель защиты лица от произвола. Фундаментальным принципом является то, что произвольное заключение под стражу не может быть совместимо с пунктом 1 статьи 5 Конвенции, и понятие «произвол» в контексте пункта 1 статьи 5 Конвенции не сводится к несоответствию национальному законодательству, таким образом, лишение свободы может быть законным с точки зрения национального законодательства, но оставаться произвольным и, следовательно, противоречащим Конвенции. Для исключения квалификации произвола содержание под стражей в соответствии с подпунктом «f» пункта 1 статьи 5 Конвенции должно осуществляться добросовестно, быть тесно связано с основанием содержания под стражей, на которое сослались власти, место и условия содержания под стражей должны быть целесообразными, и длительность содержания под стражей не должна превышать разумно требуемого времени для преследуемых целей (см. там же).

(ii) Применение вышеизложенных принципов в настоящем деле

151. Европейский Суд отмечает, что с 4 февраля 2010 г. по 4 августа 2011 г. заявитель содержался под стражей с целью его выдачи Узбекистану. Он уже установил, что жалоба заявителя в части первоначального периода содержания под стражей и продления срока является неприемлемой (см. § 147 - 148 настоящего Постановления). Соответственно, Европейский Суд примет во внимание только период с 4 февраля по 4 августа 2011 г.

152. Действительно, в ряде ранее рассмотренных дел относительно законности содержания под стражей в целях выдачи в России Европейский Суд установил нарушение указанного положения Конвенции. При этом Европейский Суд учитывал отсутствие ясных правовых норм, устанавливающих порядок принятия решений о заключении под стражу и продлении срока содержания под стражей с целью выдачи и определение сроков такого содержания под стражей, а также отсутствие адекватных гарантий против произвола (см., например, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Джураев против Российской Федерации», § 68, и упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Султанов против Российской Федерации», § 86).

153. Обращаясь к рассматриваемому периоду, Европейский Суд подчеркивает, что в отличие от вышеупомянутых дел содержание заявителя под стражей с 4 февраля по 4 августа 2011 г. было санкционировано компетентным судом, и решение о продлении срока предусматривало сроки в соответствии с требованиями статьи 109 УПК РФ (см. для сравнения Постановление Европейского Суда от 11 октября 2007 г. по делу «Насруллоев против Российской Федерации» (Nasrulloyev v. Russia), жалоба № 656/06, § 73 - 75 <*>). Европейский Суд отмечает, что заявителю были предъявлены обвинения в совершении особо тяжких преступлений в Узбекистане, которые также считаются «особо тяжкими» в соответствии с российским законодательством, на основании чего срок его содержания под стражей был продлен до 18 месяцев, согласно части 2 статьи 109 УПК РФ (см. § 46 настоящего Постановления). После очередного ходатайства о продлении срока со ссылкой на применение правила 39 Регламента Суда в отношении заявителя национальные суды продлили срок его содержания под стражей. Московский городской суд и Верховный Суд Российской Федерации проверили законность и иные обстоятельства, которые были расценены как относимые к содержанию заявителя под стражей, включая состояние разбирательства по поводу выдачи. Заявителю было прямо указано на возможность обжалования. Законность содержания под стражей была проверена и подтверждена судом кассационной инстанции. По истечении установленного законом 18-месячного срока заявитель был освобожден по требованию прокурора. Со ссылкой на часть 2 статьи 109 УПК РФ прокурор мотивировал это тем, что максимальный срок содержания под стражей истек, и в деле применено правило 39 Регламента Суда (см. § 49 настоящего Постановления).

---

<*> Опубликовано в специальном выпуске «Российская хроника Европейского Суда» № 3/2008.

154. Заявитель не выдвинул иных доводов в национальных судах и Европейском Суде, которые вынудили бы Европейский Суд полагать, что его содержание под стражей нарушало требования пункта 1 статьи 5 Конвенции. При таких обстоятельствах Европейский Суд не находит, что национальные суды действовали недобросовестно и неправильно применили действующее законодательство или что содержание заявителя под стражей в соответствующий период было незаконным или произвольным.

155. Наконец, насколько заявителя можно понять как утверждающего, что он содержался под стражей на основании сфабрикованных обвинений, Европейский Суд напоминает, что для целей подпункта «f» пункта 1 статьи 5 Конвенции не имеет значения, было ли решение о высылке или выдаче оправданным с точки зрения национального законодательства или Конвенции (см. с необходимыми изменениями Постановление Европейского Суда по делу «Чонка против Бельгии» ( Èonka v. Belgium), жалоба № 51564/99, § 38, ECHR 2002-I).

156. Вышеизложенные соображения являются достаточными для того, чтобы Европейский Суд мог заключить, что по делу требования пункта 1 статьи 5 Конвенции нарушены не были, что касается законности содержания заявителя под стражей с 4 февраля по 4 августа 2011 г.

2. Что касается длительности содержания заявителя под стражей с целью выдачи и старательности властей в проведении разбирательства по поводу выдачи

(a) Приемлемость жалобы

157. Насколько заявителя можно понять как жалующегося на длительность непрерывного периода его содержания под стражей в течение разбирательства по поводу выдачи и старательности властей в проведении этого разбирательства, его жалоба по существу затрагивает весь период с 4 февраля 2010 г. по 4 августа 2011 г. Европейский Суд полагает, что данный период содержания под стражей образует длящуюся ситуацию, что касается вопроса о старательности с точки зрения подпункта «f» пункта 1 статьи 5 Конвенции. Таким образом, Европейский Суд оценит этот период содержания под стражей в совокупности (см. с необходимыми изменениями Постановление Европейского Суда от 19 марта 2009 г. по делу «Полонский против Российской Федерации» (Polonskiy v. Russia), жалоба № 30033/05, § 132 <*>, Постановление Европейского Суда от 23 апреля 2009 г. по делу «Губкин против Российской Федерации» (Gubkin v. Russia), жалоба № 36941/02, § 134 <**>, и Постановление Европейского Суда от 16 января 2007 г. по делу «Солмаз против Турции» (Solmaz v. Turkey), жалоба № 27561/02, § 34 - 37, в контексте пункта 3 статьи 5 Конвенции).

---

<*> Опубликовано в специальном выпуске «Российская хроника Европейского Суда» № 1/2010.

<**> Там же. № 4/2011.

158. Европейский Суд полагает, что настоящая жалоба не является явно необоснованной в значении подпункта «a» пункта 3 статьи 35 Конвенции. Он также отмечает, что жалоба не является неприемлемой по каким-либо другим основаниям. Следовательно, жалоба должна быть объявлена приемлемой.

(b) Существо жалобы

(i) Общие принципы

159. Европейский Суд напоминает, что подпункт «f» пункта 1 статьи 5 Конвенции не требует, чтобы содержание под стражей лица, против которого возбуждено разбирательство с целью выдачи, разумно считалось необходимым, например, чтобы воспрепятствовать лицу в совершении преступления или лишить его возможности скрыться. В этой связи подпункт «f» пункта 1 статьи 5 Конвенции устанавливает иной уровень защиты по сравнению с подпунктом «c» пункта 1 статьи 5 Конвенции: все, что требуется в соответствии с подпунктом «f» пункта 1 статьи 5 Конвенции, это чтобы действия совершались в отношении «лица, против которого принимаются меры по его высылке или выдаче». Таким образом, не важно в значении подпункта «f» пункта 1 статьи 5 Конвенции, обосновано ли указанное выше решение о выдворении национальным законодательством или Конвенцией (см. упоминавшееся выше Постановление по делу «Исмоилов и другие против Российской Федерации», § 135 с дополнительными отсылками). Лишение свободы является оправданным согласно подпункту «f» пункта 1 статьи 5 Конвенции лишь в ходе разбирательства о выдаче. Если разбирательство не ведется с надлежащей тщательностью, содержание под стражей перестает быть допустимым с точки зрения этого положения. Другими словами, срок содержания под стражей по данному основанию не должен превышать разумного предела (см. Постановление Большой Палаты по делу «Саади против Соединенного Королевства» (Saadi v. United Kingdom), жалоба № 13229/03, § 74, ECHR 2008).

(ii) Применение вышеизложенных принципов в настоящем деле

160. Обращаясь к настоящему делу, Европейский Суд отмечает, что обжалуемый период начал течь 4 февраля 2010 г., когда заявитель был заключен под стражу с целью выдачи, и окончился 4 августа 2011 г., когда он был освобожден. В результате заявитель провел под стражей ровно 18 месяцев, то есть максимальный период, допускаемый законом.

161. Прежде всего Европейский Суд указывает, что Московский городской суд и Верховный Суд Российской Федерации в своих соответствующих решениях от 27 января и 2 марта 2011 г., а также власти Российской Федерации в своих объяснениях ссылались на предварительную меру, указанную Европейским Судом в соответствии с правилом 39 Регламента Суда. Действительно, после 30 августа 2010 г., когда предварительная мера была применена согласно правилу 39 Регламента Суда, существовало правовое препятствие для выдачи заявителя Узбекистану. В этом отношении Европейский Суд напоминает, что государства-участники обязаны в соответствии со статьей 34 Конвенции соблюдать предварительные меры, указанные на основании правила 39 Регламента Суда (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты по делу «Маматкулов и Аскаров против Турции», § 99 - 129). Однако исполнение предварительной меры после указания Европейского Суда государству-участнику о недопустимости возвращения лица в конкретную страну само по себе не имеет значения для вопроса о соответствии лишения свободы, которому может подлежать лицо, требованиям пункта 1 статьи 5 Конвенции (см. Постановление Европейского Суда по делу «Гебремезин (Габермазин) против Франции» (Gebremedhin (Gaberamadhien) v. France), жалоба № 25389/05, § 74, ECHR 2007-II). Иными словами, национальные власти по-прежнему должны действовать в строгом соответствии с национальным законодательством (см. там же, § 75).

162. С учетом более ранних выводов (см. § 153 - 156 настоящего Постановления), и насколько он компетентен рассматривать данный вопрос (см. § 147 - 149), Европейский Суд признает, что содержание заявителя под стражей в этот период соответствовало национальному законодательству. Далее следует удостовериться, продолжалось ли с 4 февраля 2010 г. по 4 августа 2011 г. разбирательство по поводу выдачи, оправдывающее содержание заявителя под стражей с целью выдачи, и осуществлялось ли оно с надлежащей старательностью. Европейский Суд должен установить, превышала ли длительность содержания под стражей разумно требуемую для преследуемых целей, и было ли содержание под стражей тесно связано с основанием содержания под стражей, на которую ссылались власти Российской Федерации (см. § 159 настоящего Постановления).

163. Европейский Суд отмечает, что разбирательство по поводу выдачи в настоящем деле началось 16 февраля 2010 г. и продолжалось до 4 августа 2010 г., когда было вынесено решение о выдаче. Заявитель был допрошен, Генеральная прокуратура Российской Федерации получила запрос о выдаче и дипломатические заверения от надлежащего узбекского органа, ФМС и Министерство иностранных дел утверждали, что препятствия для его выдачи Узбекистану отсутствуют. Европейский Суд также учитывает, что с 4 августа по 11 ноября 2010 г. решение о выдаче было пересмотрено судами двух инстанций. Таким образом, Европейский Суд признает, что разбирательство по поводу выдачи в то время также продолжалось. Он полагает, что власти и суды, на рассмотрении которых находилось дело, вынесли решения в разумный срок.

164. Что касается последующего периода, Европейский Суд отмечает, что после подтверждения решения о выдаче при рассмотрении жалобы 11 ноября 2010 г. заявитель был заключен под стражу до 4 августа 2011 г.

165. В то же время Европейский Суд принимает во внимание, что в течение большей части этого периода продолжалось разбирательство по ходатайству заявителя о признании беженцем. Поскольку исход данного разбирательства мог иметь решающее значение для вопроса о выдаче заявителя, Европейский Суд примет во внимание развитие этого разбирательства для целей установления того, совершались ли действия «с целью выдачи». Европейский Суд отмечает, что в этом разбирательстве дело рассматривалось национальными судами в двух инстанциях. Кроме того, Европейский Суд не может не учитывать тот факт, что собственное поведение заявителя вызвало совокупную задержку в три месяца (см., насколько это относимо, Постановление Европейского Суда от 24 сентября 1992 г. по делу «Коломпар против Бельгии» (Kolompar v. Belgium), § 42, Series A, № 235-C), так как заявитель обжаловал решение суда первой инстанции от 12 ноября 2010 г. лишь в феврале 2011 года (см. § 62 настоящего Постановления). Европейский Суд также принимает к сведению, что рассмотрение жалобы заявителя, первоначально назначенное на 18 апреля 2011 г., было впоследствии отложено до 4 мая 2011 г. вследствие неявки сторон. Наконец, Европейский Суд отмечает, что с 7 июля 2011 г. в национальных органах продолжалось разбирательство по ходатайству заявителя о предоставлении временного убежища (см. § 65 - 69 настоящего Постановления). При таких обстоятельствах Европейский Суд признает, что власти совершали действия в разбирательстве, которое могло иметь значение для вопроса о выдаче, и власти и суды, на рассмотрении которых находилось дело, вынесли решения в разумный срок.

166. В итоге Европейский Суд полагает, что в настоящем деле требование старательности соблюдалось, и общая длительность содержания заявителя под стражей не была чрезмерной (см. для сравнения Постановление Европейского Суда от 15 ноября 2011 г. по делу «Аль Ханхи против Боснии и Герцеговины» (Al Hanchi v. Bosnia and Herzegovina), жалоба № 48205/09, § 49 — 51, Решение Европейского Суда от 14 июня 2011 г. по делу «S.P. против Бельгии» (S.P. v. Belgium), жалоба № 12572/08, и упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Абдолхани и Каримниа против Турции», § 134 — 135). Соответственно, по делу требования пункта 1 статьи 5 Конвенции в этой части нарушены не были.

III. Предполагаемое нарушение пункта 4 статьи 5 Конвенции

167. Заявителя можно также понять как жалующегося в соответствии с Конвенцией на то, что он был лишен права проверки судом правомерности его содержания под стражей.

168. Европейский Суд рассмотрит эту жалобу с точки зрения пункта 4 статьи 5 Конвенции, который предусматривает следующее:

«4. Каждый, кто лишен свободы в результате ареста или заключения под стражу, имеет право на безотлагательное рассмотрение судом правомерности его заключения под стражу и на освобождение, если его заключение под стражу признано судом незаконным».

A. Доводы сторон

1. Власти Российской Федерации

169. Власти Российской Федерации утверждали, что заявитель мог воспользоваться эффективной процедурой обжалования своего содержания под стражей. В частности, он мог обжаловать постановление прокурора от 5 февраля 2010 г. в районный суд в соответствии со статьей 125 УПК РФ, но заявитель и его представитель не использовали эту возможность. В то же время власти Российской Федерации утверждали, что заявитель или его защитник могли подать жалобы на постановления Перовского районного суда о содержании под стражей от 25 марта и 28 июня 2010 г., но не сделали этого. В то же время они отметили, что представитель заявителя обжаловал постановление о продлении срока от 27 января 2011 г., и его жалоба была рассмотрена по существу Верховным Судом Российской Федерации.

2. Заявитель

170. Заявитель утверждал в своих объяснениях, датированных 11 июля 2011 г., что доступная процедура обжалования содержания под стражей не была эффективной по следующим причинам. Во-первых, в разбирательстве о продлении срока содержания заявителя под стражей национальные суды всех инстанций фактически воспроизводили одну и ту же мотивировку, что отсутствовали новые обстоятельства, требующие применения более мягкой, чем содержание под стражей, меры пресечения. Кроме того, разбирательство по жалобе было неэффективным, поскольку 25 марта 2010 г. Перовский районный суд принял решение о содержании заявителя под стражей в отсутствие гарантий узбекских властей по поводу того, что заявитель не подвергнется жестокому обращению в случае его выдачи. Наконец, заявитель или его представитель не могли обжаловать решение от 25 марта 2010 г., так как в рамках этого разбирательства заявитель был представлен назначенным государством адвокатом, а не адвокатом по своему выбору.

B. Мнение Европейского Суда

1. Приемлемость жалобы

171. Европейский Суд отмечает, что заявитель выдвинул доводы в соответствии с пунктом 4 статьи 5 Конвенции в своих объяснениях от 11 июля 2011 г.

172. Европейский Суд напоминает, что течение шестимесячного срока для доводов, не включенных в первоначальную жалобу, не прерывается до даты, в которую эти доводы впервые представлены Европейскому Суду (см. § 147 настоящего Постановления, см. также, в частности, Постановление Европейского Суда от 1 апреля 2010 г. по делу «Павленко против Российской Федерации» (Pavlenko v. Russia), жалоба № 42371/02, § 94 <*>). Вместе с тем претензии в соответствии с пунктом 4 статьи 5 Конвенции, будучи довольно конкретными, не могут рассматриваться как развитие первоначальной общей жалобы относительно законности содержания заявителя под стражей в целях выдачи. Заявитель, интересы которого были представлены в Европейском Суде с 25 февраля 2010 г., не ссылался на какие-либо исключительные обстоятельства, которые не позволяли ему затронуть эти вопросы и, в частности, обжаловать предполагаемые недостатки юридической помощи в разбирательстве 25 марта 2010 г. на более ранней стадии разбирательства дела в Европейском Суде. Имея в виду требование о шестимесячном сроке, содержащееся в пункте 1 статьи 35 Конвенции, Европейский Суд полагает, что не имеет юрисдикции для рассмотрения жалобы в соответствии с пунктом 4 статьи 5 Конвенции, насколько она касается продления срока, санкционированного 25 марта и 28 июля 2010 г. Отсюда следует, что настоящая жалоба подана за пределами срока и подлежит отклонению согласно пунктам 1 и 4 статьи 35 Конвенции.

---

<*> Опубликовано в «Бюллетене Европейского Суда по правам человека» № 10/2010.

173. В то же время Европейский Суд отмечает, что заявителем соблюдено правило шестимесячного срока в отношении его претензии по поводу разбирательства по жалобе на постановление о содержании под стражей от 27 января 2011 г., оставленное без изменения 3 марта 2011 г. Что касается довода заявителя о том, что национальные суды продлили срок его содержания под стражей 27 января 2011 г. со ссылкой на тот факт, что обстоятельства дела не изменились, Европейский Суд полагает, что претензия заявителя касается пределов рассмотрения в разбирательстве по поводу его содержания под стражей. Европейский Суд также считает, что настоящая жалоба не является явно необоснованной в значении подпункта «a» пункта 3 статьи 35 Конвенции. Он также отмечает, что жалоба не является неприемлемой по каким-либо другим основаниям. Следовательно, жалоба должна быть объявлена приемлемой.

2. Существо жалобы

174. Прежде всего Европейский Суд учитывает, что довод, выдвинутый заявителем в соответствии с пунктом 4 статьи 5 Конвенции, является довольно специфическим. Он указывал, что требования пункта 4 статьи 5 Конвенции не были соблюдены, поскольку национальные суды по существу поддержали первоначальные выводы Перовского районного суда от 25 марта 2010 г., в то время как он не выдвигал конкретных доводов, оспаривающих эффективность доступной процедуры (см., например, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Насруллоев против Российской Федерации», § 79 и 84 - 90, и упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Рябикин против Российской Федерации», § 134 - 141) или не обосновал несправедливость такого разбирательства (см., например, Постановление Европейского Суда от 8 января 2009 г. по делу «Худякова против Российской Федерации» (Khudyakova v. Russia), жалоба № 13476/04, § 84 и 96 - 101 <*>). Таким образом, Европейский Суд рассмотрит жалобу в том виде, в каком она представлена заявителем.

---

<*> Опубликовано в специальном выпуске «Российская хроника Европейского Суда» № 4/2009.

175. Европейский Суд напоминает, что понятие «законность» в соответствии с пунктом 4 статьи 5 Конвенции имеет то же значение, что и в пункте 1 той же статьи, то есть заключенное под стражу лицо наделено правом на судебное рассмотрение «законности» его содержания под стражей не только с учетом требований национального законодательства, но и Конвенции, ее общих принципов и цели ограничений, установленных пунктом 1 статьи 5 Конвенции. Пункт 4 статьи 5 Конвенции не гарантирует права на судебную проверку с достаточной сферой действия, позволяющей суду во всех аспектах дела, включая вопросы чистой целесообразности, подменять своей дискрецией свободу усмотрения органа, принимающего решение. Проверка должна быть, тем не менее, достаточно широкой, чтобы соответствовать тем условиям, которые являются существенными для «законности» (правомерности) <*> содержания под стражей лица согласно пункту 4 статьи 5 Конвенции. Контролирующий «суд» должен иметь полномочия, чтобы «устанавливать» «правомерность» содержания и выносить постановление об освобождении, если такое содержание является незаконным. Требование процессуальной справедливости в соответствии с пунктом 4 статьи 5 Конвенции не создает единого неизменного стандарта, которому необходимо следовать независимо от контекста, фактов и обстоятельств. Хотя не всегда необходимо, чтобы предусмотренная пунктом 4 статьи 5 Конвенции процедура сопровождалась такими же гарантиями, которые действуют при рассмотрении уголовного дела или гражданско-правового спора согласно пункту 1 статьи 6 Конвенции, она должна быть судебной и предоставлять гарантии, соответствующие рассматриваемому виду лишения свободы (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты по делу «A. и другие против Соединенного Королевства», § 202 — 203 с дополнительными отсылками).

---

<*> В официальном переводе пункта 4 статьи 5 Конвенции соответствующий английский термин передан двумя способами (прим. переводчика).

176. Обращаясь к настоящему делу, Европейский Суд полагает, что разбирательство, в рамках которого содержание заявителя под стражей было санкционировано и продлевалось, составляло форму периодической проверки судебного характера (см. Постановление Большой Палаты от 17 января 2012 г. по делу «Станев против Болгарии» (Stanev v. Bulgaria), жалоба № 36760/06, § 171). Не оспаривалось, что суд первой инстанции имел возможность оценить условия, которые являлись существенными для определения «законности» лишения лица свободы с целью выдачи по смыслу подпункта «f» пункта 1 статьи 5 Конвенции. Кроме того, заявитель в соответствии с российским законодательством не был лишен права обжаловать постановление о содержании под стражей в вышестоящий суд, который мог пересмотреть его по различным основаниям. Что касается процедуры, применявшейся в суде первой инстанции, не имелось причин ставить под сомнение, что суд кассационной инстанции мог оценить законность содержания заявителя под стражей с целью выдачи.

177. Европейский Суд также отмечает, что заявитель мог выдвинуть в судах двух инстанций различные доводы, относящиеся к его содержанию под стражей, которые он считал целесообразными. Национальные суды рассмотрели доводы, выдвинутые заявителем, а также оценили разумность его содержания под стражей в контексте стадии разбирательства по поводу выдачи (см. § 46 и 48 настоящего Постановления). По мнению Европейского Суда, заявитель, таким образом, мог возбудить разбирательство, за счет которого суд мог эффективно рассмотреть вопрос правомерности его заключения под стражу, и, кроме того, пределы рассмотрения в данном разбирательстве были достаточно широкими, чтобы иметь отношение к условиям, существенным для законности содержания заявителя под стражей в значении пункта 1 статьи 5 Конвенции.

178. При таких обстоятельствах и в отношении довода о нарушении пункта 4 статьи 5 Конвенции, представленного в объяснениях заявителя, Европейский Суд находит, что в настоящем деле требования пункта 4 статьи 5 Конвенции нарушены не были.

IV. Предполагаемое нарушение статьи 8 Конвенции

179. Заявитель указывал в первоначальной жалобе, что его выдача Узбекистану из России, где он проживал с женой и тремя несовершеннолетними детьми, нарушала бы требования статьи 8 Конвенции, которая предусматривает следующее:

«1. Каждый имеет право на уважение его личной и семейной жизни, его жилища и его корреспонденции.»

2. Не допускается вмешательство со стороны публичных властей в осуществление этого права, за исключением случаев, когда такое вмешательство предусмотрено законом и необходимо в демократическом обществе в интересах национальной безопасности и общественного порядка, экономического благосостояния страны, в целях предотвращения беспорядков или преступлений, для охраны здоровья или нравственности или защиты прав и свобод других лиц».

A. Доводы сторон

180. Власти Российской Федерации подтвердили, что в дату задержания заявителя с целью выдачи он проживал в Москве с женой и тремя из шестерых малолетних детей, а остальные трое детей оставались в Узбекистане. Они утверждали, что решение о выдаче заявителя в страну его происхождения не составляло вмешательство в значении пункта 1 статьи 8 Конвенции. Решение было предусмотрено законом, а именно частью 2 статьи 466 УПК РФ и пунктом 1 статьи 61 Минской конвенции 1993 года. Оно отвечало законной цели и было необходимо в демократическом обществе. Во-первых, решение о выдаче было оправдано неотложной общественной потребностью в обеспечении проведения разбирательства против заявителя в Узбекистане при наличии разумных оснований подозревать его в совершении особо тяжких преступлений в Узбекистане. Решение о выдаче было пропорционально преследуемой законной цели, поскольку ни жена заявителя, ни его дети не имели российского гражданства. Они являлись гражданами Узбекистана. Жена заявителя и трое его детей могли последовать за ним в Узбекистан в случае выдачи заявителя.

181. В своих объяснениях заявитель указывал в общих выражениях, что его задержание с целью выдачи составляло вмешательство в право на уважение семейной жизни. До задержания он проживал в Москве с женой и тремя детьми. Он был единственным кормильцем семьи. Однако заявитель не мог оказывать семье финансовую поддержку по причине своего задержания и разбирательства по поводу выдачи. После задержания заявителя «воссоединение семьи» было уже невозможно для него и его родственников. Он утверждал, что российские власти могли «контролировать въезд, проживание и высылку иностранцев» без его задержания. Наконец, заявитель подчеркивал, что его доводы о вмешательстве в право на уважение семейной жизни в случае задержания и выдачи были оставлены российскими судами без внимания.

B. Мнение Европейского Суда

182. Признавая, что настоящая жалоба должна быть признана приемлемой, Европейский Суд напоминает свой вывод о том, что выдача заявителя Узбекистану составит нарушение статьи 3 Конвенции (см. § 132 настоящего Постановления). С учетом вышеизложенного вывода о нарушении статьи 3 Конвенции Европейский Суд полагает, что не обязательно рассматривать гипотетический вопрос о том, возникло ли бы в случае выдачи Узбекистану нарушение статьи 8 Конвенции (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Хилаль против Соединенного Королевства», § 71, упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты по делу «Саади против Италии», § 170, Постановление Европейского Суда от 17 июня 2010 г. по делу «Колесник против Российской Федерации» (Kolesnik v. Russia), жалоба № 26876/08, § 96 <*>).

---

<*> Опубликовано в «Бюллетене Европейского Суда по правам человека» № 7/2011.

V. Иные предполагаемые нарушения Конвенции

183. Заявитель жаловался со ссылкой на статьи 3, 5, 9, 13 Конвенции на незаконное задержание, жестокое обращение и преследование в связи с его религиозными взглядами в Узбекистане в 1999 — 2005 годах и на то, что он не располагал эффективными средствами правовой защиты в отношении этих нарушений.

184. Европейский Суд отмечает, что, насколько эти претензии направлены против Узбекистана, который не является Высокой Договаривающейся Стороной Конвенции, они несовместимы ratione personae <*> с положениями Конвенции и должны быть отклонены в соответствии с подпунктом «a» пункта 3 и пунктом 4 статьи 35 Конвенции.

---

<*> Ratione personae (лат.) — «ввиду обстоятельств, относящихся к лицу, о котором идет речь», критерий, применяемый при оценке приемлемости жалобы Европейским Судом (прим. переводчика).

185. Кроме того, заявитель жаловался со ссылкой на статью 9 Конвенции на то, что его ходатайство о признании беженцем было отклонено ФМС. Он также ссылался в общих выражениях на Протокол № 7 к Конвенции.

186. С учетом предоставленных ему материалов, и насколько эти жалобы относятся к его компетенции, Европейский Суд находит, что доказательства не свидетельствуют о наличии признаков нарушения прав и свобод, предусмотренных Конвенцией или Протоколами к ней. Отсюда следует, что эта часть жалобы является явно необоснованной и подлежит отклонению в соответствии с подпунктом «a» пункта 3 и пунктом 4 статьи 35 Конвенции.

187. Наконец, заявитель может быть понят как жалующийся на неоправданное вмешательство в его право индивидуальной жалобы согласно статье 34 Конвенции со ссылкой на события 19 ноября 2010 г.

188. Однако Европейский Суд не усматривает в объяснениях заявителя оснований для заключения о наличии такого неоправданного вмешательства. Соответственно, он полагает, что по делу несоблюдение требований статьи 34 Конвенции допущено не было.

VI. Правило 39 Регламента Суда

189. Европейский Суд отмечает, что в соответствии с пунктом 2 статьи 44 Конвенции настоящее Постановление станет окончательным, если (a) стороны заявят, что они не будут просить о передаче дела в Большую Палату, или (b) по истечении трех месяцев с даты вынесения Постановления не поступит обращение о передаче дела в Большую Палату, или (c) Комитет Большой Палаты отклонит обращение о передаче дела в соответствии со статьей 43 Конвенции.

190. Европейский Суд полагает, что указание, данное властям Российской Федерации на основании правила 39 Регламента Суда, должно оставаться в силе, пока настоящее Постановление не станет окончательным.

VII. Применение статьи 41 Конвенции

191. Статья 41 Конвенции предусматривает:

«Если Европейский Суд объявляет, что имело место нарушение Конвенции или Протоколов к ней, а внутреннее право Высокой Договаривающейся Стороны допускает возможность лишь частичного устранения последствий этого нарушения, Европейский Суд, в случае необходимости, присуждает справедливую компенсацию потерпевшей стороне».

A. Ущерб

192. Заявитель требовал 702 000 рублей, или примерно 17 532 евро, в качестве компенсации материального ущерба. В составе этой суммы 270 000 рублей составляли расходы на проживание семьи заявителя в Москве за период его содержания под стражей, 324 000 рублей — расходы по найму квартиры в Москве и 108 000 рублей — расходы по содержанию других членов семьи заявителя, проживающих в Узбекистане, за тот же период. Заявитель указал, что не может предоставить каких-либо документов в поддержку своего требования. Он также требовал 1 000 000 рублей (примерно 24 974 евро) в качестве компенсации морального вреда в связи с предполагаемым нарушением статьи 8 Конвенции в настоящем деле и 1 000 000 рублей в качестве компенсации морального вреда в связи с жалобой на нарушение статей 3 и 5 Конвенции.

193. Власти Российской Федерации утверждали, что требования заявителя являются чрезмерными, и в случае установления Европейским Судом нарушения его конвенционных прав установление факта нарушения Конвенции само по себе составит достаточную справедливую компенсацию.

194. Европейский Суд отмечает, что нарушение требований статьи 3 Конвенции еще не имело места в настоящем деле. Однако он указал, что в случае исполнения решения о выдаче заявителя возникнет нарушение этого положения. Он полагает, что установление факта нарушения статьи 3 Конвенции само по себе составит адекватную справедливую компенсацию для целей статьи 41 Конвенции (см. Постановление Европейского Суда от 3 декабря 2009 г. по делу «Дауди против Франции» (Daoudi v. France), жалоба № 19576/08, § 82, и упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Чахал против Соединенного Королевства», § 158).

B. Судебные расходы и издержки

195. Заявитель также требовал 635 евро в качестве компенсации юридических издержек, понесенных в период национального разбирательства, из которых 300 евро составляли гонорар адвоката за участие в слушаниях дела в Московском городском суде и Верховном Суде Российской Федерации, 160 евро составляли транспортные расходы в связи с участием в разбирательстве и 175 евро — «выплату в связи с явкой в устное слушание». Заявитель не предоставил подтверждающих документов в отношении этих требований.

196. Власти Российской Федерации утверждали, что эти требования являются необоснованными.

197. В соответствии с прецедентной практикой Европейского Суда заявитель имеет право на возмещение расходов и издержек только в той части, в которой они были действительно понесены, являлись необходимыми и разумными по размеру. С учетом вышеизложенного и того факта, что 850 евро уже были выплачены заявителю в порядке освобождения от оплаты юридической помощи, Европейский Суд не находит нужным присуждать дополнительную сумму по данному основанию.

1. признал жалобу на нарушение статьи 3 и пункта 1 статьи 5 Конвенции в части законности содержания заявителя под стражей с 4 февраля по 4 августа 2011 г. и старательности властей в разбирательстве по поводу выдачи, на нарушение пункта 4 статьи 5 Конвенции в части пределов рассмотрения в разбирательстве о продлении срока 27 января 2011 г., а также на нарушение статей 8 и 13 Конвенции приемлемой, а в остальной части — неприемлемой;

2. постановил, что исполнение решения о выдаче заявителя Узбекистану составит нарушение требований статьи 3 Конвенции;

3. постановил, что отсутствует необходимость рассмотрения жалобы на нарушение статьи 13 Конвенции во взаимосвязи со статьей 3 Конвенции;

4. постановил, что требования пункта 1 статьи 5 Конвенции нарушены не были;

5. постановил, что требования пункта 4 статьи 5 Конвенции нарушены не были;

6. постановил, что отсутствует необходимость рассмотрения жалобы на нарушение статьи 8 Конвенции;

7. постановил, что по делу не было допущено несоблюдение требований статьи 34 Конвенции;

8. решил сохранить в силе указание властям Российской Федерации в соответствии с правилом 39 Регламента Суда о том, что в интересах надлежащего проведения разбирательства желательно не выдавать заявителя до вступления в силу настоящего Постановления или до дополнительного указания;

9. постановил, что его выводы в соответствии со статьей 3 Конвенции составляют адекватную справедливую компенсацию;

10. отклонил оставшуюся часть требований заявителя о справедливой компенсации.

Совершено на английском языке, уведомление о Постановлении направлено в письменном виде 3 июля 2012 г. в соответствии с пунктами 2 и 3 правила 77 Регламента Суда.

EUROPEAN COURT OF HUMAN RIGHTS

FIRST SECTION

CASE OF RUSTAMOV v. RUSSIA (Application No. 11209/10)

(Strasbourg, 3.VII.2012)

---

<*> This judgment will become final in the circumstances set out in Article 44 § 2 of the Convention. It may be subject to editorial revision.

In the case of Rustamov v. Russia,

The European Court of Human Rights (First Section), sitting as a Chamber composed of:

Nina Vajiæ , President,

Anatoly Kovler,

Peer Lorenzen,

Elisabeth Steiner,

Khanlar Hajiyev,

Linos-Alexandre Sicilianos,

Erik Møse , judges,

and Søren Nielsen, Section Registrar,

Having deliberated in private on 12 June 2012,

PROCEDURE

1. The case originated in an application (No. 11209/10) against the Russian Federation lodged with the Court under Article 34 of the Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms («the Convention») by an Uzbekistani national, Mr Sobir Aminovich Rustamov («the applicant»), on 25 February 2010.

2. The applicant, who had been granted legal aid, was represented by Mr Kh.M.Khadisov, a lawyer practising in Chernoye, Moscow Region. The Russian Government («the Government») were represented by Mr Matyushkin, the Representative of the Russian Federation at the European Court of Human Rights.

3. The applicant alleged, in particular, that his extradition to Uzbekistan would entail a violation of Article 3 of the Convention and that no effective domestic remedy was available to him by which to challenge his extradition on this ground. He further claimed that his detention pending extradition was unlawful in breach of Article 5 of the Convention and that the extradition would constitute an interference with his family life in breach of Article 8 of the Convention.

4. On 30 August 2010 the President of the First Section decided to apply Rules 39 and 41 of the Rules of Court, indicating to the Government that the applicant should not be extradited to Uzbekistan until further notice and granting priority treatment to the application.

5. On 27 January 2011 the application was communicated to the Government. It was also decided to rule on the admissibility and merits of the application at the same time (Article 29 § 1).

THE FACTS

I. The circumstances of the case

6. The applicant was born in 1966. Before 2005 he lived in Uzbekistan. He currently lives in Moscow.

A. Background events

7. Until 2005 the applicant lived in Samarkand, Uzbekistan. He is married and has six minor children.

8. According to the applicant, between 1999 and 2005 he was on several occasions questioned by Samarkand police in connection with his alleged membership of Hizb ut-Tahrir («HT»), a transnational Islamic organisation, banned in Russia, Germany and some Central Asian republics. The applicant's submission stated that he was not a member of HT.

9. He submitted that he had been ill-treated and threatened by the police several times, and had to sign unspecified documents, and that at some point his house had been searched without a warrant.

10. At some point in August 2005 the applicant fled to Russia. He had not applied for registration with the Federal Migration Service.

11. On an unspecified date in April 2007 the applicant returned to Uzbekistan to renew his passport, which was due to expire. He successfully renewed the document and returned to Russia.

12. Since the end of April 2007 the applicant has lived in Moscow with his wife and three minor children. The three other children are living in Uzbekistan with the applicant's sister-in-law.

B. Proceedings in Uzbekistan

13. On 8 June 2009 the National Security Department of the Samarkand Region of Uzbekistan brought criminal proceedings against the applicant on suspicion of attempting to overthrow the Uzbek State's constitutional order.

14. On 24 June 2009 the Samarkand Town Court (Uzbekistan) ordered that the applicant should be placed in custody on suspicion of attempting to overthrow the Uzbek State's constitutional order (Article 159 § 3 (b) of the Criminal Code of the Republic of Uzbekistan), as well as participation in and direction of religious, extremist, separatist and other prohibited organisations, and forming an armed organisation or gang to commit offences (Article 244-2 § 1 of the Code). The court specified, with reference to the materials of the domestic investigation, that the applicant was suspected of membership of HT and that he had had books and leaflets which made public calls for the overthrow of the Uzbek Government and for the creation of an Islamic state, which had been seized from him.

15. On the same date the applicant's name was placed on a wanted list by the National Security Department of the Samarkand Region of Uzbekistan.

16. On 26 June 2009 the Uzbek authorities formally charged the applicant in absentia with attempting to overthrow the Uzbek State's constitutional order, participation in and direction of religious, extremist, separatist and other prohibited organisations, and forming an armed organisation or gang to commit offences, as well as holding a position of authority or a special position within such an organisation or gang (Articles 159 § 3 (b), 242 § 1 and Article 244-2 § 1 of the of the Criminal Code of the Republic of Uzbekistan).

C. The applicant's detention and extradition proceedings

1. Extradition proceedings

17. On 4 February 2010 the applicant was arrested by Russian police in Moscow on the ground that his name had been put on a cross-border wanted list by the Uzbek authorities. On the same date the Samarkand Department of the Interior sent the Veshnyaki District Department of the Interior (Moscow) a request for the applicant to be kept in custody. The request contained, in particular, the following paragraph:

«[A] criminal Rustamov Sobir Aminovich is wanted by the... Samarkand Department of the Interior...»

18. On 16 February 2010 the Uzbek Prosecutor General's Office requested the Russian Prosecutor General's Office to extradite the applicant to Uzbekistan. The request contained assurances that the applicant would be prosecuted only for the offences for which he would be extradited, that he would be able to freely leave Uzbekistan when he had stood trial and served any sentence, and that he would not be expelled or extradited to a third State without the consent of the Russian authorities.

19. On 8 April 2010 the Russian Ministry of Foreign Affairs submitted a letter in connection with the applicant's case to the Prosecutor General's Office of the Russian Federation. The text of the document comprised three lines and stated:

«The Russian Ministry of Foreign Affairs is not aware of anything precluding... Mr Rustamov's extradition to the law-enforcement bodies of Uzbekistan for criminal prosecution.»

(a) Decision to extradite the applicant

20. On 4 August 2010 the Russian Prosecutor General's Office ordered the extradition of the applicant to Uzbekistan on account of the charges under Articles 159 § 3 (b) and 242 § 1 of the Criminal Code of the Republic of Uzbekistan (attempt to overthrow the Uzbek State's constitutional order, participation in and direction of religious, extremist, separatist and other prohibited organisations). By the same decision the Prosecutor General's Office refused the extradition request in so far as it concerned the charges under Article 244-2 § 1 of the Criminal Code of the destination country, corresponding to Article 282-2 § 2 of the Criminal Code of the Russian Federation («the CCrP») (membership of an organisation banned by a final court decision because of its extremist activities), since the time-limits for prosecution of the applicant under Russian law had expired.

21. On 20 August 2010 the applicant challenged the Prosecutor General's order in court, arguing that he had already been subject to beatings and threatening in 1999 — 2005 in Samarkand and risked further ill-treatment and torture in Uzbekistan. He further argued that according to independent international observers ill-treatment was widespread in the Uzbek prison system and fair trial guarantees were not respected. Referring to the Court's case-law on the matter, he submitted that these findings had been disregarded by the Prosecutor General's office and insisted that he had not committed any crimes in Uzbekistan.

(b) Application of Rule 39 of the Rules of Court

22. On 30 August 2010 the Court granted the applicant's request for application of interim measures under Rule 39 of the Rules of Court and indicated to the Government that they should suspend his extradition to Uzbekistan.

(c) Proceedings at the Moscow City Court

23. On 10 September 2010 the Moscow City Court dismissed the applicant's appeal against the extradition order by the Prosecutor General's Office. The court found no circumstances precluding the extradition.

24. The court established at the outset that the applicant had not obtained Russian citizenship or applied for it in accordance with the law. It further observed that on 16 June 2010 his application for refugee status had been refused by the Moscow Department of the Federal Migration Service («the FMS»). The court cited the statement in the FMS decision (see paragraph 57 below) that the applicant had not satisfied the criteria to be granted refugee status, for lack of a well-founded fear of persecution for reasons of race, religion, nationality, ethnic origin, membership of a particular social group, or political opinion. The court reiterated that the actions imputed to the applicant were punishable under the Russian Criminal Code.

25. The court further observed, with reference to the conclusions drawn by the Federal Security Service and the Ministry of Foreign Affairs of the Russian Federation, that

«[there had been] no information concerning either any politically motivated persecution of the applicant or any obstacles precluding his extradition to Uzbekistan. His extradition to Uzbekistan would not damage the interests or security of the Russian Federation».

26. The court pointed out that the Uzbek Prosecutor General's Office had given assurances in the request for extradition that the applicant would be prosecuted only for the offence for which he was to be extradited, that he would be able to freely leave Uzbekistan when he had stood trial and served any sentence, and that he would not be expelled or extradited to a third State without the consent of the Russian authorities. Thus, the court found no grounds in international agreements or the legislation of the Russian Federation to prevent the applicant's extradition.

27. The court further rejected the applicant's submission that he had arrived in Russia in order to avoid the risk of ill-treatment. It found that, when interviewed on the date of his arrest, the applicant stated that he had arrived in Moscow looking for employment and had denied that any political charges were pending against him. The court noted from the applicant's testimony of 4 February 2010 that in 2007 he had been able to visit Uzbekistan and then return to Moscow; he had been neither persecuted nor searched for in his home country.

28. The court concluded that the applicant's submissions to the effect that he would risk ill-treatment if extradited to his home country were of a «presumptive nature» and «constituted his personal opinion», which «was not corroborated by the results of checks conducted by the Federal Migration Service of Russia and the Prosecutor General's Office of the Russian Federation in the course of the extradition proceedings».

29. It also pointed out that the issue of whether the applicant was guilty of the crimes in respect of which the Uzbek authorities had requested his extradition could only be assessed by a court in the requesting country examining the merits of the criminal case against him. Hence, the applicant's arguments that he was not guilty and that the charges against him were fabricated could not be subject to examination in the proceedings at hand. The court concluded that the extradition order was lawful and well founded.

(d) Hearing before the Supreme Court of the Russian Federation

30. On 17 September 2010 the applicant appealed against the Moscow City Court decision, arguing that the decision on the applicant's extradition had been taken in violation of Articles 3, 5, 6 and 8 of the European Convention on Human Rights. With reference to the Court's case-law and, in particular, to the judgment in case of Ismoilov and Others v. Russia (No. 2947/06, 24 April 2008) he submitted that he would face ill-treatment in Uzbekistan. The applicant argued that he had been questioned by the police of Samarkand on several occasions since 1999, with a view to extracting a confession that he was a member of HT. During one of the interrogations, which took place on an unspecified date, the local police had handcuffed the applicant, severely beaten him and threatened him with torture. While he was on police premises the applicant had seen a young man being tortured by police officers. As a result, the applicant had signed unspecified documents there. The applicant's flat had been searched several times, and his relatives had received numerous threats from agents of the State. The applicant referred to written statements from witnesses to the searches of the flat and interrogations of the applicant's relatives, carried out in connection with the applicant's request for refugee status (see paragraph 56 below). Finally, the applicant made reference to reports by the UN Special Rapporteur on the question of torture dated 2002 and 2006, as well as to the International Helsinki Federation for Human Rights report dated 2007, from which it followed that a widespread practice of ill-treatment of detainees remained a problem in Uzbekistan.

31. On 11 November 2010 the Supreme Court of the Russian Federation examined the applicant's appeal in the presence of his counsel. The court established that the extradition order had been issued in accordance with law. Referring to the applicant's complaints that he risked ill-treatment and torture in Uzbekistan, the court reiterated that the applicant had never cited a risk of persecution and ill-treatment before the Russian authorities before his arrest on 4 February 2010. Furthermore, when questioned by the prosecutor on that date, he had submitted that he had arrived in Russia in order to look for work. He had not applied for refugee status on arrival in Moscow in 2005, but had only done so after he had been placed in custody.

32. The court further pointed out that in 2007 the applicant had returned to Uzbekistan to renew his passport. The authorities had not been searching for him. He had not been ill-treated, threatened or otherwise persecuted, and was able to renew his passport and return to Moscow freely and unharmed. The court further noted that three of the applicant's children were living in Uzbekistan.

33. Finally, it rejected the applicant's reference to several reports by independent international human rights protection associations, including the reports referred to in the Ismoilov case (cited above), as outdated. The court pointed out that the competent domestic authorities had conducted checks through diplomatic channels and had concluded on the absence of any obstacles to the applicant's extradition. It found that the Prosecutor General had not been in possession of any information on human rights violations in Uzbekistan in 2010 when deciding on the extradition issue. The court concluded that the applicant's fear of ill-treatment and persecution if extradited was unfounded, and upheld the Moscow City Court judgment of 10 September 2010. The extradition order became final.

(e) Further developments

34. On 19 April 2011 the Deputy Prosecutor General of the Republic of Uzbekistan sent a letter to the Deputy Prosecutor General of the Russian Federation, in addition to the extradition request of 16 February 2010. The letter contained assurances that the applicant would not be prosecuted in Uzbekistan on political grounds, and that the criminal proceedings against him would be conducted in compliance with the domestic law of the Republic of Uzbekistan and international treaties to which Uzbekistan was a party. It was pointed out in the letter that all forms of inhuman and degrading treatment were prohibited in the destination country.

2. Detention pending extradition

(a) The applicant's arrest and detention until 25 March 2010

35. On 4 February 2010 the applicant was arrested by the Russian police in Moscow on the ground that his name had been put on a cross-border wanted list by the Uzbek authorities. On the same date the Veshnyaki District Department of the Interior (Moscow) received a request from the Samarkand Department of the Interior (Uzbekistan) to keep the applicant in custody.

36. On 5 February 2010 the prosecutor of the Perovskiy Inter-District Prosecutor's Office authorised his detention. The prosecutor observed that on 24 June 2009 the applicant had been placed on a wanted list and the Samarkand Town Court had ordered his placement in custody, and that on 26 June 2009 the applicant had been charged with several offences in his home country. Therefore, the prosecution was in possession of information that the applicant had committed crimes on the territory of Uzbekistan. Accordingly, the applicant could be remanded in custody, as provided by Article 61 of the CIS Convention on legal aid and legal relations in civil, family and criminal cases (the 1993 Minsk Convention). No time-limits for the detention were set in the decision.

37. On 16 February 2010 the Uzbek Prosecutor General's Office requested the Russian Prosecutor General's Office to extradite the applicant to Uzbekistan. The Uzbek authority enclosed copies of the relevant documents, apparently including a copy of the judgment of the Samarkand Town Court of 24 June 2009. According to the Government, the request was received by the Russian Prosecutor General's Office on 1 March 2010.

38. According to the decision of the Perovskiy District Court (Moscow) of 25 March 2010 (see paragraph 40 below), on 2 March 2010 the prosecutor of the Perovskiy Inter-District Prosecutor's Office issued a new decision to remand the applicant in custody until 4 April 2010. The prosecutor referred to Article 466 § 2 of the CCrP and Article 60 of the 1993 Minsk Convention. The parties did not submit a copy of that decision.

(b) First extension of the detention period

39. At some point the Perovskiy Inter-District Prosecutor's Office requested an extension of the applicant's detention, because the necessary checks within the extradition proceedings had not been completed, further information on the applicant's character needed to be obtained, and the extradition proceedings were lengthy by nature.

40. On 25 March 2010 the Perovskiy District Court extended the applicant's detention until 4 August 2010. The applicant was represented in the proceedings by a State-appointed lawyer. The court stated by way of justification that the applicant had been charged with serious offences in Uzbekistan, had been placed in custody on the basis of a court decision of a foreign State, did not have a permanent place of residence in Russia, and therefore could abscond if released. The court observed that the applicant had not applied for Russian citizenship. The court also found that further checks were needed in the course of the extradition proceedings, which would require additional time «for objective reasons». When granting the extension, the court referred to the provisions of Article 109 of the CCrP.

41. The applicant did not lodge an ordinary appeal against the decision. He subsequently attempted to challenge the decision by way of supervisory review, but to no avail.

(c) Second extension of the detention

42. At some point in July 2010 the Perovskiy Inter-District Prosecutor's Office requested a further extension of the applicant's detention pending extradition, until 4 February 2011, referring to Article 109 of the CCrP and § 34 of the Directive Decision No. 22 of 29 October 2009 by the Supreme Court of the Russian Federation.

43. On 28 July 2010 the Perovskiy District Court extended the applicant's detention until 4 February 2011, with reference to Article 109 of the CCrP, in order to secure the applicant's extradition to Uzbekistan. The court found that the applicant had been charged with serious offences in Uzbekistan, which were also punishable under the Russian criminal law. He had not applied for Russian citizenship and did not have refugee status in Russia. The court also took into account the applicant's personality, referring to the fact that he had been unemployed and had no permanent residence in Russia. The court considered that the applicant was likely to abscond if released. The court further noted that extradition proceedings were pending at the material time, and considered that the extension of the detention period was objectively justified by the need to complete the extradition procedure.

44. The applicant did not challenge the decision on appeal.

(d) Third extension of the detention period

45. At some point the prosecutor of Moscow requested a further extension of the applicant's detention. The applicant argued in reply that he had not committed any crimes in Uzbekistan. The applicant's lawyer pointed out that the applicant had complained to the European Court of Human Rights, and that his case was pending before the Court at the material time, and requested the applicant's release. The parties did not submit copies of those requests.

46. On 27 January 2011 the Moscow City Court extended the period of the applicant's detention for six more months. The court allowed the prosecutor's argument that the extension was necessary in order to secure the applicant's extradition to Uzbekistan. The period of the applicant's detention was assessed by the court as reasonable, since it was justified by the necessity to comply with the extradition procedure. The court found that the circumstances of the applicant's case requiring his placement in custody had not changed. The court pointed out that the applicant's argument regarding the application of the interim measure under Rule 39 of the Rules of Court could not be taken into account, since the European Court of Human Rights had not examined the applicant's case on the merits at the material time and, in any event, the application of an interim measure did not constitute a ground for release. The court further rejected the applicant's submission that he had not committed the offences referred to, finding that «such an argument was rebutted by the [above] documents» and, in any event, that issue could not be subject to examination in the proceedings concerning the extension of the detention period. The court further observed that the applicant did not have a permanent place of residence in Russia and had not been granted refugee status. It noted that the applicant had been charged with serious and particularly serious crimes in Uzbekistan, which were also punishable under Russian law. The court further found that the applicant had previously absconded from the Uzbek authorities and therefore there were grounds to believe that he would flee from justice if released. It further decided, without giving further details, that the applicant's family situation, medical condition and age were compatible with his detention. The court concluded, with reference to Articles 109 and 466 § 1 of the CCrP, that the applicant's detention should be further extended until 4 August 2011, that is for a total of eighteen months.

47. The applicant's lawyer appealed against the extension. He requested the applicant's release from custody, with reference to the Court's decision to apply Rule 39 in his case, arguing that the applicant ran the risk of ill-treatment in Uzbekistan. The representative further submitted that the applicant would not constitute a threat to the Russian Federation if released from custody. Finally, the representative argued that the applicant's criminal prosecution in Uzbekistan had not been in accordance with law.

48. On 2 March 2011 the Supreme Court of the Russian Federation upheld the extension. The court found that the decision on the applicant's extradition had been lawful and that it had become final. The court was not competent to review the reasonableness of the extradition decision in the proceedings at stake. When authorising the extension of the detention, the lower court had correctly found that the suspension of the extradition proceedings pursuant to the application of Rule 39 of the Rules of Court did not constitute a ground for the applicant's release. The Supreme Court found that a custodial measure had been applied with a view to securing the extradition, and on account of the fact that the applicant did not have a permanent residence in Russia.

(e) The applicant's release from custody on 4 August 2011

49. On 4 August 2011 the Perovskiy Inter-District Prosecutor's Office ordered the applicant's release from detention, against an undertaking not to leave the town. The prosecutor's office observed that the applicant's detention had previously been extended several times, and that the domestic courts had upheld as lawful the Prosecutor General's decision to extradite the applicant to Uzbekistan. The court further noted that he had an application pending before the European Court of Human Rights, and found that the applicant «could reside on the territory of the Russian Federation pending [his] extradition».

50. On 4 August 2011 the applicant was released from custody. It appears that the release order was not appealed against.

D. Interview of 4 February 2010 and the applicant's requests for asylum and refugee status

1. Application to the UNHCR

51. It follows from the decision of the FMS of 16 June 2010 that on 22 December 2009 the applicant applied to the Russian Department of the UN High Commissioner for Refugees («the UNHCR») as a person seeking asylum on the territory of the Russian Federation. On an unknown date he was issued with a certificate of refugee status, not further specified, valid until 22 March 2010, by the UNHCR Office in Moscow. According to the applicant's representative, the applicant had been recognised as a refugee under the mandate of the UNHCR. The parties have not submitted any documents or further details in this respect.

2. Interview on 4 February 2010 by the Perovskiy Inter-District Prosecutor

52. On 4 February 2010, when interviewed by an assistant prosecutor of the Perovskiy Inter-District Prosecutor's Office immediately after his arrest, the applicant stated that he was looking for work and needed to provide his family with financial support, and gave these statements as the reasons for his moving to Russia. He submitted that since 2005, the date of his arrival in Russia, he had not registered as a foreign national temporarily residing in the country. He stated that he had not been aware of any charges against him in Uzbekistan, had not been persecuted on political grounds in his home country, and had not applied for refugee status in Russia.

53. The applicant was not represented by a lawyer at the interview. He produced a handwritten note to certify that he did not need the assistance of a lawyer or an interpreter.

3. Proceedings concerning the applicant's request for refugee status

54. On 9 February 2010 the applicant lodged a request with the FMS for refugee status in Russia. In his application he submitted, in particular, that since 1999 he had been persecuted in Uzbekistan on political grounds. He was a practising Muslim. He had been repeatedly arrested by Samarkand police and questioned in connection with his alleged membership of extremist organisations. The police had repeatedly searched his apartment in Samarkand without producing any documents authorising the searches. The police ordered him to report to a local police station every two months. Convinced that his persecution would continue, in August 2005 the applicant had left Uzbekistan for Russia, where he started working as a driver. He had settled in Russia with his family, including three of his six minor children. He argued that he had not committed the offences he was accused of, had never been a member of proscribed religious organisations, and had not attempted to overthrow the government. He submitted, without further details, that «all his next of kin and friends» had been prosecuted in Uzbekistan on political grounds. He concluded that he ran a real risk of ill-treatment if returned to his home country.

55. On 15 March 2010 the applicant was questioned by the assistant prosecutor of the Perovskiy Inter-District Prosecutor's Office and submitted that he had been persecuted in Uzbekistan in connection with his alleged membership of HT.

56. On 14 April 2010 the applicant, assisted by a lawyer and an interpreter, was interviewed by FMS officers. He stated that he was being sought by the Uzbek authorities for political crimes and he had left Uzbekistan out of fear of ill-treatment by the local police. He practised Islam, and when in Uzbekistan he had been openly persecuted by the authorities for his religious beliefs. It appears that the applicant's lawyer referred to several statements by eyewitnesses to the searches of the applicant's flat. The statements were produced in Uzbek. The applicant did not submit a translation or a summary of their contents.

57. On 16 June 2010 the Moscow Department of the FMS refused his request for refugee status, stating that the applicant had failed to provide sufficient evidence that he risked ill-treatment if extradited to Uzbekistan. He had failed to apply for asylum in due time after his arrival in Russia. The FMS noted that on 22 December 2009 the applicant had applied to the Russian Department of the UN High Commissioner for Refugees and had been issued with «a certificate valid until 22 March 2010». At the same time, the FMS noted that he had introduced his application for refugee status only after his arrest. Furthermore, when questioned on the date of his arrest in Moscow, the applicant stated that he had been unaware of the charges against him and had arrived in Moscow looking for employment.

58. At the same time, the FMS observed, with reference to the charging order by the Uzbek authorities of 24 June 2009, that the applicant had been placed on a wanted list and was facing serious charges in Uzbekistan. The FMS cited the testimony of the applicant's former colleague M., who had allegedly influenced the applicant to join HT. In 1999 — 2005 the applicant had allegedly spread HT ideas among Uzbekistani youth and been active in organising local branches of HT, despite numerous warnings by the local law-enforcement authorities.

59. The migration authority concluded that the applicant had failed to apply for refugee status in a timely manner, and that the grounds referred to by the applicant were insufficient to demonstrate the existence of a well-founded fear of persecution in his home country.

60. The applicant appealed to the Zamoskvoretskiy District Court of Moscow against the decision of 16 June 2010, submitting that the Uzbek authorities were persecuting him on religious grounds in connection with his alleged membership of HT, a banned religious organisation. He reiterated that, given the nature of the charges against him, he ran a risk of ill-treatment in custody if extradited to Uzbekistan, and his family could also become subject to persecution.

61. On 12 November 2010 the Zamoskvoretskiy District Court examined the applicant's appeal in the presence of his lawyer and dismissed it. The court observed that before his arrest the applicant had been living in Moscow with his wife and three minor children. The court found no evidence that the applicant's arrival in Russia had been caused by any form of political persecution. It pointed out that the applicant had failed to apply for asylum within a day of crossing the Russian border in 2005, as required by the domestic law, and an application for refugee status had only been introduced by him after the arrest. The court endorsed the FMS conclusion that the underlying reason for the applicant's asylum request was an attempt to avoid criminal responsibility in Uzbekistan.

62. On 4 February 2011 (according to the applicant) or on 22 February 2011 (according to the authorities) the applicant's lawyer introduced an appeal against the decision. The applicant's representative argued, in particular, that the applicant was being unlawfully prosecuted in Uzbekistan in violation of his right guaranteed by Article 9 of the European Convention of Human Rights. The FMS had disregarded the applicant's arguments regarding fear of persecution and ill-treatment for him and his family, as well as the witnesses' statements. The charges against him had been fabricated and the prosecution case was extremely weak. The applicant had not committed the offences imputed to him. Nonetheless, he had been questioned by local law-enforcement authorities, and his flat had been searched on several occasions. He had left Uzbekistan fearing further persecution. Contrary to the FMS arguments, in 2009 the applicant had applied to the Russian Department of the UNHCR. The applicant had not been aware that criminal proceedings had been pending against him at the time of his arrest. This is why he had not lodged a request for refugee status on the date of his arrest, but had only done so in February 2010.

63. It appears that at some point a domestic court extended a ten-day time-limit for introduction of the grounds of appeal and accepted the applicant's appeal against the judgment for examination. The hearing on the applicant's appeal was initially scheduled for 18 April 2011, but was subsequently postponed to 4 May 2011, due to the parties' failure to appear.

64. On 4 May 2011 the Moscow City Court upheld the first-instance court's decision in the presence of the applicant's lawyer. It found that the first-instance court had correctly established the facts of the case. The court observed that the applicant's elder brother, his sister and the applicant's three minor children were living in Uzbekistan at the material time. The court further reproduced verbatim the first-instance court's conclusion that the applicant had failed to apply for refugee status in a timely manner and had not produced sufficient evidence that he would be subjected to persecution if extradited to Uzbekistan.

4. Proceedings concerning the request for temporary asylum

65. On 7 July 2011 the applicant submitted a request for temporary asylum to the FMS Moscow. The request emphasised the applicant's risk of being subjected to torture as a result of politically motivated persecution if extradited.

66. According to the applicant, on 18 July 2011 (or on 16 July 2011, as cited in the judgment of the Zamoskvoretskiy District Court of 22 February 2012, see paragraph 68 below) the FMS Moscow refused to grant him temporary asylum in Russia. The parties did not submit a copy of the decision in that respect. The applicant's statement of appeal and the first-instance court's decision (see paragraphs 67 — 68 below) indicate that the application was rejected on the ground that there were no humanitarian grounds for temporary asylum to be granted. There was no evidence that the applicant needed medical care or that, in the event of his extradition to Uzbekistan, he would face a risk of being subjected to torture or ill-treatment. According to the applicant's statement of appeal, the FMS found that reform of the system of administration of justice in Uzbekistan was under way, and that the destination country had signed various international human rights treaties and was pursuing a dynamic social, economic and cultural policy.

67. The applicant appealed against the FMS's decision to the Zamoskvoretskiy District Court. He argued, in particular, that he had consistently informed the authorities of his previous ill-treatment in Uzbekistan. He reiterated that on the date of his arrest he had told the authorities that he had arrived in Russia to look for work and not as an asylum-seeker, because he had not been informed of the purpose of the interview. Finally, he challenged the FMS's findings as regards the human rights instruments signed by Uzbekistan and recent developments in the social and economic policy of the destination country as irrelevant.

68. On 22 February 2012 the Zamoskvoretskiy District Court dismissed his appeal for lack of humanitarian grounds which could warrant granting him temporary asylum. The court observed, in particular, that the FMS's decision had been based on information provided by the Samarkand police authorities in Uzbekistan about the charges against him in the destination country. Further, in the court's view, the FMS had duly taken account of the applicant's arrest and detention on 4 February 2010 pending extradition. The court concluded that the FMS refusal to grant him temporary asylum was lawful since, first, the applicant's health was satisfactory and he had not furnished a medical certificate confirming that he required medical care. Second, the court found that the applicant had not referred to «specific indications that there existed a real threat to the applicant's security» or that he had been persecuted by the Uzbek authorities.

69. On 26 February 2012 the applicant appealed against the decision of the first-instance court. It appears that the appeal proceedings are pending before the Moscow City Court.

E. Events of 19 November 2010

70. In a faxed letter of 19 November 2010 the applicant's representative before the Court submitted that on that date the applicant had allegedly «signed unknown documents» in the absence of the representative or an interpreter. The representative submitted that the applicant may have been forced to sign these documents. Neither in the letter nor in the observations submitted on 11 July 2011 did the applicant's representative provide further details regarding either the contents of the documents or the circumstances of the applicant's meeting with the unspecified authorities.

II. Relevant domestic law and practice

A. Constitution of the Russian Federation of 1993

71. Everyone has a right to liberty and security (Article 22 § 1). Arrest, placement in custody and custodial detention are permissible only on the basis of a court order. The term during which a person may be detained prior to obtaining such an order must not exceed forty-eight hours (Article 22 § 2).

B. Code of Criminal Procedure

72. The term «court» is defined by the Code of Criminal Procedure (CCrP) of 2002 as «any court of general jurisdiction which examines a criminal case on the merits and delivers decisions provided for by this Code» (Article 5 § 48). The term «judge» is defined by the CCrP as «an official empowered to administer justice» (Article 5 § 54).

73. A district court has the power to examine all criminal cases except for those falling within the respective jurisdictions of a justice of the peace, a regional court or the Supreme Court of Russia (Article 31 § 2).

74. Chapter 13 of the CCrP governs the application of preventive measures. Placement in custody is a preventive measure applied on the basis of a court decision to a person suspected of or charged with a crime punishable by at least two years' imprisonment, where it is impossible to apply a more lenient preventive measure (Article 108 § 1). A request for placement in custody should be examined by a district court judge or a judge of a military court at an equivalent level (Article 108 § 4). A judge's decision on placement in custody may be challenged before an appeal court within three days (Article 108 § 11). The period of detention pending investigation of a crime must not exceed two months (Article 109 § 1) but may be extended up to six months by a judge of a district court or a military court of a corresponding level (Article 109 § 2). Further extensions may be granted only if the person has been charged with serious or particularly serious criminal offences. In particular, extensions up to eighteen months may be granted as an exception with regard to persons accused of particularly serious criminal offences (Article 109 §§ 2 and 3).

75. Chapter 16 of the CCrP lays down the procedure by which acts or decisions of a court or public official involved in criminal proceedings may be challenged. Acts or omissions of a police officer in charge of the inquiry, an investigator, a prosecutor or a court may be challenged by «parties to criminal proceedings» or by «other persons in so far as the acts and decisions [in question] touch upon those persons' interests» (Article 123). Those acts or omissions may be challenged before a prosecutor (Article 124). Decisions taken by police or prosecution investigators or prosecutors not to initiate criminal proceedings, or to discontinue them, or any other decision or inaction capable of impinging upon the rights of «parties to criminal proceedings» or of «hindering an individual's access to court» may be subject to judicial review (Article 125).

76. Upon receipt of a request for extradition not accompanied by an arrest warrant issued by a foreign court, the Prosecutor General or his deputy is to decide on the preventive measure in respect of the person whose extradition is sought. The preventive measure is to be applied in accordance with the established procedure (Article 466 § 1).

77. Upon receipt of a request for extradition accompanied by an arrest warrant issued by a foreign judicial body, a prosecutor may place the person whose extradition is being sought under house arrest or in custodial detention without prior approval of his or her decision by a court of the Russian Federation (Article 466 § 2).

78. Extradition may be denied if the act that gave grounds for the extradition request does not constitute a crime under the Russian Criminal Code (Article 464 § 2 (1)).

C. Decisions of the Russian Constitutional Court

1. Decision of 17 February 1998

79. Verifying the compatibility of Article 31 § 2 of the Law on Legal Status of Foreign Nationals in the USSR of 1982, the Constitutional Court ruled that a foreign national liable to be expelled from the Russian territory could not be detained for more than forty-eight hours without a court order.

2. Decision No. 101-O of 4 April 2006

80. Assessing the compatibility of Article 466 § 1 of the CCrP with the Russian Constitution, the Constitutional Court reiterated its settled case-law to the effect that excessive or arbitrary detention, unlimited in time and without appropriate review, was incompatible with Article 22 of the Constitution and Article 14 § 3 of the International Covenant on Civil and Political Rights in all cases, including extradition proceedings.

81. In the Constitutional Court's view, the absence of specific regulation of detention matters in Article 466 § 1 did not create a legal lacuna incompatible with the Constitution. Article 8 § 1 of the 1993 Minsk Convention provided that, in executing a request for legal assistance, the requested party would apply its domestic law, that is the procedure laid down in the CCrP. That procedure comprised, in particular, Article 466 § 1 of the CCrP and the norms in its Chapter 13 («Preventive measures»), which, by virtue of their general character and position in Part I of the Code («General provisions»), applied to all stages and forms of criminal proceedings, including proceedings for the examination of extradition requests.

82. The Constitutional Court emphasised that the guarantees of the right to liberty and personal integrity set out in Article 22 and Chapter 2 of the Constitution were fully applicable to detention with a view to extradition. Accordingly, Article 466 of the CCrP did not allow the authorities to apply a custodial measure without complying with the procedure established in the CCrP or in excess of the time-limits fixed in the Code.

3. Decision No. 158-O of 11 July 2006 on the Prosecutor General's request for clarification

83. The Prosecutor General asked the Constitutional Court for an official clarification of its decision No. 101-O of 4 April 2006 (see above), for the purpose, in particular, of elucidating the procedure for extending a person's detention with a view to extradition.

84. The Constitutional Court dismissed the request on the ground that it was not competent to indicate specific provisions of the criminal law governing the procedure and time-limits for holding a person in custody with a view to extradition. That matter was within the competence of the courts of general jurisdiction.

4. Decision No. 333-O-P of 1 March 2007

85. The Constitutional Court reiterated its settled case-law to the effect that the scope of the constitutional right to liberty and personal inviolability was the same for foreign nationals and stateless persons as for Russian nationals. A foreign national or stateless person may not be detained in Russia for more than forty-eight hours without a judicial decision. That constitutional requirement served as a guarantee against excessively long detention beyond forty-eight hours, and also against arbitrary detention as such, in that it required a court to examine whether the arrest was lawful and justified.

86. The Constitutional Court held that Article 466 § 1 of the CCrP, read in conjunction with the Minsk Convention, could not be construed as permitting the detention of an individual for more than forty-eight hours on the basis of a request for his or her extradition without a decision by a Russian court. A custodial measure could be applied only in accordance with the procedure established in the Russian Code of Criminal Procedure and within the time-limits fixed in the Code.

5. Decision No. 383-O-O of 19 March 2009

87. The Constitutional Court dismissed as inadmissible a request for a review of the constitutionality of Article 466 § 2 of the CCrP, stating that this provision «does not establish time-limits for custodial detention and does not establish the reasons and procedure for choosing a preventive measure, it merely confirms a prosecutor's power to execute a decision already delivered by a competent judicial body of a foreign state to detain an accused. Therefore the disputed norm cannot be considered to violate constitutional rights of [the claimant]...»

D. Decisions of the Russian Supreme Court

1. Directive Decision No. 1 of 10 February 2009

88. By a Directive Decision No. 1 adopted by the Plenary Session of the Supreme Court of the Russian Federation on 10 February 2009, («Directive Decision of 10 February 2009») the Plenary Session issued several instructions to the courts on the application of Article 125 of the CCrP. The Plenary reiterated that any party to criminal proceedings or other person whose rights and freedoms were affected by actions or inaction on the part of the investigating or prosecuting authorities in criminal proceedings could rely on Article 125 of the CCrP to challenge a refusal to institute criminal proceedings or a decision to terminate them. The Plenary stated that whilst the bulk of decisions amenable to judicial review under Article 125 also included decisions to institute criminal proceedings, refusal to admit defence counsel or to grant victim status, a person could not rely on Article 125 to challenge a court's decision to apply bail or house arrest or to remand a person in custody. It was further stressed that in declaring a specific action or inaction on the part of a law-enforcement authority unlawful or unjustified, a judge was not entitled to quash the impugned decision or to oblige the official responsible to quash it, but could only request him or her to rectify the shortcomings indicated. Should the impugned authority fail to comply with the court's instructions, an interested party could complain to a court about the authority's inaction and the latter body could issue a special decision [частное определение], drawing the authority's attention to the situation. Lastly, the decision stated that a prosecutor's decision to place a person under house arrest or to remand him or her in custody with a view to extradition could be appealed against to a court under Article 125 of the CCP.

2. Directive Decision No. 22 of 29 October 2009

89. In a Directive Decision No. 22, adopted by the Plenary Session of the Supreme Court on 29 October 2009 («Directive Decision of 29 October 2009»), it was stated that, pursuant to Article 466 § 1 of the CCrP, only a court could order the placement in custody of a person in respect of whom a preliminary check of the extradition request «an extradition check» was pending and where the authorities of the country requesting extradition have not submitted a court decision remanding him or her in custody. Judicial authorisation of placement in custody in that situation was to be carried out in accordance with Article 108 of the CCrP and following a prosecutor's request for that person to be placed in custody. In deciding to remand a person in custody a court was to examine if there were factual and legal grounds for the application of that preventive measure. If the extradition request was accompanied by a detention order by a foreign court, a prosecutor was entitled to remand the person in custody without a Russian court's authorisation (Article 466 § 2 of the CCrP) for a period not exceeding two months, and the prosecutor's decision could be challenged in the courts under Article 125 of the CCrP. In extending a person's detention with a view to extradition a court was to apply Article 109 of the CCrP.

III. International instruments and other documents

90. For relevant reports on Uzbekistan in the time span between 2002 and 2007 and, in particular, on the situation of persons accused of membership of Hizb ut-Tahrir, see Muminov v. Russia, No. 42502/06, §§ 67 — 72 and 73 — 74, 11 December 2008.

91. In Amnesty International Report 2009 on Uzbekistan, published in May 2009, that organisation stated that it was continuing to receive persistent allegations of widespread torture and ill-treatment, stemming from persons suspected of being members of banned Islamic groups or of having committed terrorist offences. The report stressed that the Uzbek authorities were continuing to actively seek extradition of those persons and, in particular, presumed members of Hizb ut-Tahrir, from the neighbouring countries, including Russia, and that most of those returned to Uzbekistan were held incommunicado, which increased their risk of being tortured or ill-treated.

92. In January 2011 Human Rights Watch released its annual World Report 2010. The chapter entitled «Uzbekistan» states, in so far as relevant:

«Uzbekistan's human rights record remains abysmal, with no substantive improvement in 2010. Authorities continue to crackdown on civil society activists, opposition members, and independent journalists, and to persecute religious believers who worship outside strict state controls...»

...Criminal Justice, Torture, and Ill-Treatment

Torture remains rampant in Uzbekistan. Detainees' rights are violated at each stage of investigations and trials, despite habeas corpus amendments that went into effect in 2008. The Uzbek government has failed to meaningfully implement recommendations to combat torture that the United Nations special rapporteur made in 2003.

Suspects are not permitted access to lawyers, a critical safeguard against torture in pre-trial detention. Police use torture and other illegal means to coerce statements and confessions from detainees. Authorities routinely refuse to investigate defendants' allegations of abuse.

...On July 20, 37-year-old Shavkat Alimhodjaev, imprisoned for religious offenses, died in custody. The official cause of death was anemia, but Alimhodjaev had no known history of the disease. According to family, Alimhodjaev's face bore possible marks of ill-treatment, including a swollen eye. Authorities returned his body to his family's home at night. They insisted he be buried before sunrise and remained present until the burial. Authorities have not begun investigating the death.

...

Freedom of Religion

Although Uzbekistan's constitution ensures freedom of religion, Uzbek authorities continued their unrelenting, multi-year campaign of arbitrary detention, arrest, and torture of Muslims who practice their faith outside state controls or belong to unregistered religious organizations. Over 100 were arrested or convicted in 2010 on charges related to religious extremism.

...

Key International Actors

The Uzbek government's cooperation with international institutions remains poor. It continues to deny access to all eight UN special procedures that have requested invitations, including those on torture and human rights defenders...»

93. The «Uzbekistan 2011» chapter of the Amnesty International annual report 2011, released in May of the same year, in so far as relevant, states as follows:

«Reports of torture or other ill-treatment continued unabated. Dozens of members of minority religious and Islamic groups were given long prison terms after unfair trials...»

Torture and other ill-treatment

Despite assertions by the authorities that the practice of torture had significantly decreased, reports of torture or other ill-treatment of detainees and prisoners continued unabated. In most cases, the authorities failed to conduct prompt, thorough and impartial investigations into these allegations.

Several thousand people convicted of involvement with Islamist parties or Islamic movements banned in Uzbekistan, as well as government critics and political opponents, continued to serve long prison terms under conditions that amounted to cruel, inhuman and degrading treatment.

Uzbekistan again refused to allow the UN Special Rapporteur on torture to visit the country despite renewed requests...

Counter-terror and security

Closed trials started in January of nearly 70 defendants charged in relation to attacks in the Ferghana Valley and the capital, Tashkent, in May and August 2009 and the killings of a pro-government imam and a high-ranking police officer in Tashkent in July 2009. The authorities blamed the Islamic Movement of Uzbekistan (IMU), the Islamic Jihad Union (IJU) and the Islamist Hizb-ut-Tahrir party, all banned in Uzbekistan, for the attacks and killings. Among the scores detained as suspected members or sympathizers of the IMU, the IJU and Hizb-ut-Tahrir in 2009 were people who attended unregistered mosques, studied under independent imams, had travelled abroad, or were suspected of affiliation to banned Islamic groups. Many were believed to have been detained without charge or trial for lengthy periods. There were reports of torture and unfair trials...

• In April, Kashkadaria Regional Criminal Court sentenced Zulkhumor Khamdamova, her sister Mekhriniso Khamdamova and their relative, Shakhlo Pakhmatova, to between six and a half and seven years in prison for attempting to overthrow the constitutional order and posing a threat to public order. They were part of a group of more than 30 women detained by security forces in counter-terrorism operations in the city of Karshi in November 2009. They were believed to have attended religious classes taught by Zulkhumor Khamdamova in one of the local mosques. The authorities accused Zulkhumor Khamdamova of organizing an illegal religious group, a charge denied by her supporters. Human rights defenders reported that the women were ill-treated in custody; police officers allegedly stripped the women naked and threatened them with rape.
• Dilorom Abdukadirova, an Uzbek refugee who had fled the country following the violence in Andizhan in 2005, was detained for four days upon her return in January, after receiving assurances from the authorities that she would not face charges. In March, she was detained again and held in police custody for two weeks without access to a lawyer or her family. On 30 April, she was convicted of anti-constitutional activities relating to her participation in the Andizhan demonstrations as well as illegally exiting and entering the country. She was sentenced to 10 years and two months in prison after an unfair trial. Family members reported that she appeared emaciated at the trial and had bruises on her face...

Freedom of religion

The government continued its strict control over religious communities, compromising the enjoyment of their right to freedom of religion. Those most affected were members of unregistered groups such as Christian Evangelical congregations and Muslims worshipping in mosques outside state control.

• Suspected followers of the Turkish Muslim theologian, Said Nursi, were convicted in a series of trials that had begun in 2009 and continued into 2010. The charges against them included membership or creation of an illegal religious extremist organization and publishing or distributing materials threatening the social order. By December 2010, at least 114 men had been sentenced to prison terms of between 6 and 12 years following unfair trials. Reportedly, some of the verdicts were based on confessions gained under torture in pre-trial detention; defence and expert witnesses were not called; access to the trials was in some cases obstructed while other trials were closed.»

THE LAW

I. Alleged violation of Articles 3 and 13 of the Convention

94. The applicant complained that if extradited he would be ill-treated in Uzbekistan in breach of Article 3 of the Convention, which reads as follows:

«No one shall be subjected to torture or to inhuman or degrading treatment or punishment.»

95. He further complained that he had had no effective remedies in respect of his complaints under Article 3 of the Convention, in breach of Article 13. That provision reads as follows:

«Everyone whose rights and freedoms as set forth in [the] Convention are violated shall have an effective remedy before a national authority notwithstanding that the violation has been committed by persons acting in an official capacity.»

A. The parties' submissions

1. The Government

96. The Government pointed out at the outset that the applicant had lodged his appeal against the judgment of the Zamokvoretskiy District Court outside a ten-day time-limit set out in the domestic law. However, the domestic courts granted an extension of the period for introduction of the grounds of appeal. They examined the appeal against the refusal to grant the applicant refugee status. Furthermore, the applicant made use of the procedure for challenging the extradition order by the Prosecutor General. In each set of the proceedings, his arguments were examined by the courts at two levels of jurisdiction. Therefore, the applicant had an effective domestic remedy in respect of his complaint under Article 3 and was able to make use of it.

97. Furthermore, the Government submitted that the applicant had failed to raise the issue of a potential risk of ill-treatment when he was arrested on 4 February 2010. He had not informed the Russian authorities about the political charges against him during interviews with a police investigator and a local prosecutor on that date. He had only raised that issue on 9 February 2010, when applying for refugee status.

98. The Government further argued that the domestic authorities, including the FMS and the courts, had carefully examined the applicant's allegations that he would risk ill-treatment if extradited to Uzbekistan. In particular, the FMS examined the applicant's complaint that he risked ill-treatment if extradited to Uzbekistan on 16 June 2010, that is before the Prosecutor General's office had decided on the applicant's extradition. The conclusions by the FMS had been subsequently upheld by the domestic courts. Furthermore, the ill-treatment grievance had also been duly examined within the proceedings concerning the validity of the extradition order. The courts had correctly dismissed the applicant's allegations as unfounded. They had also taken into account the reports on Uzbekistan by the UN Institutions of 2002 and 2006. In the proceedings concerning the applicant's challenge of the extradition order the domestic courts had reached a reasoned conclusion that the Prosecutor General's Office did not possess any information on human rights violations in Uzbekistan in 2010.

99. With reference to the report on the applicant's case by the Prosecutor General of Russia dated 24 April 2011, the Government submitted that the crimes of which the applicant was accused in his home country were not punishable by the death penalty, that Uzbekistan had ratified various international human rights treaties, including the United Nations Convention against Torture and Other Cruel, Inhuman and Degrading Treatment or Punishment, that the requesting country was making democratic improvements, and that the Uzbek authorities provided assurances that the applicant would not be ill-treated if extradited.

2. The applicant

100. As regards Article 3, the applicant maintained his complaint. In reply to the Government's submissions he argued that he had not raised the issue of risk of ill-treatment in Uzbekistan on 4 February 2010 because he had not been granted access to either a lawyer or an interpreter. He had not been in possession of all the information about the grounds for his arrest and detention. On that date he had signed several documents without actually having read them. Once he had obtained additional information on the case from his lawyer, he had complained to the Russian authorities about the risk of political persecution and ill-treatment in Uzbekistan without delay, that is as early as 9 February 2010.

101. He further submitted that the applicant and his representative had consistently referred to the applicant's previous experience in Uzbekistan in their complaints before the domestic courts at two levels of jurisdiction. They had also cited the reports by the international observers, but their arguments had been rejected. As regards the domestic courts' refusal to admit these reports on the ground that they were outdated, he argued that the domestic courts were able to obtain more recent information on the human rights situation in Uzbekistan from the public domain.

102. The applicant further challenged the Government's reference to assurances that the trial against the applicant would be fair. He submitted, in particular, that at the very beginning of the proceedings against him the Uzbek authorities had been already regarding him as a criminal, in violation of the presumption of innocence. In fact, they had informed their Russian colleagues that the applicant was a criminal in their letter of 4 February 2010, in the absence of a conviction by a competent court. Therefore, contrary to the Government's submissions, the fair trial guarantees were already not being observed by Uzbekistan at the earliest stage of the proceedings. Furthermore, the Prosecutor's Office of Uzbekistan requested the applicant's extradition in February 2010, whilst their assurances that the applicant would not be subjected to any form of prohibited treatment only reached the Russian authorities on 19 April 2011. Therefore, at the initial stage of the extradition proceedings there was a risk of the applicant being returned to Uzbekistan in the absence of any assurances from the Uzbek authorities.

103. Finally, as regards Article 13, the applicant submitted that the domestic remedies in respect of his complaint under Article 3 were ineffective. The domestic courts had rejected a reference to numerous reports by international observers, as well as to the applicant's own previous experience in Uzbekistan. The courts had disregarded several detailed reports which had been cited by the defence and, in any event, were available in the public domain.

B. The Court's assessment

104. The Court notes that this complaint is not manifestly ill-founded within the meaning of Article 35 § 3 (a) of the Convention. It further notes that it is not inadmissible on any other grounds. It must therefore be declared admissible.

2. Merits

(a) General principles

105. The Court reiterates at the outset that Contracting States have the right as a matter of international law and subject to their treaty obligations, including the Convention, to control the entry, residence and expulsion of aliens (see Abdulaziz, Cabales and Balkandali v. the United Kingdom, 28 May 1985, § 67, Series A No. 94), and the right to political asylum is not explicitly protected by either the Convention or its Protocols (see Salah Sheekh v. the Netherlands, No. 1948/04, § 135, 11 January 2007). However, extradition by a Contracting State may give rise to an issue under Article 3, and hence engage the responsibility of that State under the Convention, where substantial grounds have been shown for believing that the individual concerned, if deported, faces a real risk of being subjected to treatment contrary to Article 3. In such a case, Article 3 implies an obligation not to deport the person in question to that country (see Saadi v. Italy [GC], No. 37201/06, § 125, ECHR 2008). Nonetheless, there is no question of adjudicating on or establishing the responsibility of the receiving country, whether under general international law, under the Convention or otherwise (see Soering v. the United Kingdom, 7 July 1989, § 91, Series A No. 161).

106. An assessment as to whether there are substantial grounds for believing that the applicant faces a real risk of being subjected to treatment in breach of Article 3 inevitably requires that the Court assess the conditions in the receiving country against the standards of that Convention provision (see Mamatkulov and Askarov v. Turkey [GC], Nos. 46827/99 and 46951/99, § 67, ECHR 2005-I). These standards imply that the ill-treatment the applicant alleges he will face if returned must attain a minimum level of severity if it is to fall within the scope of Article 3. The assessment of this is relative, depending on all the circumstances of the case (see Hilal v. the United Kingdom, No. 45276/99, § 60, ECHR 2001-II).

107. In determining whether it has been shown that the applicant runs a real risk of suffering treatment proscribed by Article 3 if extradited, the Court will examine the issue in the light of all the material placed before it or, if necessary, material obtained proprio motu (see Saadi, cited above, § 128). Since the nature of the Contracting States' responsibility under Article 3 in cases of this kind lies in the act of exposing an individual to the risk of ill-treatment, the existence of the risk must be assessed primarily with reference to those facts which were known or ought to have been known to the Contracting State at the time of the extradition (see Vilvarajah and Others v. the United Kingdom, 30 October 1991, § 107, Series A No. 215).

108. It is in principle for the applicant to adduce evidence capable of proving that there are substantial grounds for believing that, if the measure complained of were to be implemented, he would be exposed to a real risk of being subjected to treatment contrary to Article 3 (see N. v. Finland, No. 38885/02, § 167, 26 July 2005). Where such evidence is adduced, it is for the Government to dispel any doubts about it (see Ryabikin v. Russia, No. 8320/04, § 112, 19 June 2008).

109. As regards the general situation in a particular country, the Court has held on several occasions that it can attach a certain importance to information contained in recent reports from independent international human rights protection associations or governmental sources (see, for example, Saadi, cited above, § 131, with further references). At the same time, the mere possibility of ill-treatment on account of an unsettled situation in the receiving country does not in itself give rise to a breach of Article 3 (ibid.).

110. Where the sources available to the Court describe a general situation, an applicant's specific allegations in a particular case require corroboration by other evidence (see Mamatkulov and Askarov, cited above, § 73).

(b) Application to the present case

111. The Government argued that the domestic authorities had correctly dismissed the applicant's allegation that he would run a risk of ill-treatment or torture if returned to Uzbekistan. Relying on various reports by international organisations and his own experience, the applicant disputed the Government's argument. The Court reiterates that in cases where an applicant provides reasoned grounds which cast doubt on the accuracy of the information relied on by the respondent Government, the Court must be satisfied that the assessment made by the authorities of the Contracting State is adequate and sufficiently supported by domestic material as well as by material originating from other reliable and objective sources such as, for instance, other Contracting or non-Contracting States, agencies of the United Nations and reputable non-governmental organisations (see Ismoilov and Others, cited above, § 120). The Court will first assess whether the applicant's grievance received an adequate response at the national level (see Muminov v. Russia, cited above, § 86).

(i) Domestic proceedings

112. Having regard to the materials in its possession, the Court notes that the applicant complained that he risked being subjected to treatment in breach of Article 3 during the extradition, refugee status and temporary asylum proceedings, and that in all those sets of proceedings the domestic authorities took cognisance of his submissions. The temporary asylum proceedings are currently pending before the appeal court, whilst the domestic judicial decisions in the extradition and refugee status proceedings are final. Hence, in assessing whether the applicant's grievance received an adequate reply, the Court will primarily have regard to the two latter sets of proceedings. However, it will also take into account the domestic authorities' reasoning in the temporary asylum proceedings, where relevant.

113. Referring to the record of the applicant's interview of 4 February 2010, the Government submitted that the applicant had failed to inform the authorities of his fear of persecution in Uzbekistan in a timely manner. The Court observes that the information contained in the written explanation signed by the applicant on that date was, indeed, not particularly detailed. However, as early as 9 February 2010 the applicant, in his application for refugee status, clearly articulated a fear of ill-treatment and persecution on political grounds if returned to Uzbekistan. Furthermore, in all sets of proceedings under consideration the applicant addressed to the domestic courts, as well as to the FMS, detailed submissions on the risk that he would be subjected to treatment in breach of Article 3 (see paragraphs 21, 30, 54 — 56, 60, 62, and 67 above). Among other things, he described his own experience at the hands of Uzbek law-enforcement officials and referred to their systematic use of ill-treatment against detainees and, in particular, people accused of membership of proscribed religious organisations, such as HT. In support of his allegations the applicant relied on reports by international organisations and UN agencies concerning the human rights situation in Uzbekistan. He further referred to the witnesses' statements. Therefore, the Court is satisfied that the applicant consistently raised before the domestic authorities the issue of the risk that he would be subjected to treatment in breach of Article 3, advancing a number of specific and detailed arguments.

114. However, the Court is not persuaded that the domestic authorities made an adequate assessment of the risk of ill-treatment if the applicant was extradited to his home country, for the following reasons.

115. First, the Court has doubts that the applicant's personal circumstances were subject to rigorous scrutiny by the domestic courts. The Court notes in this respect that in the extradition, refugee status and temporary asylum proceedings the domestic courts rejected the applicant's allegations that there was a risk that he would be subjected to ill-treatment with reference to two key elements: first, the domestic authorities stated that the applicant had not applied for refugee status immediately after his arrival in Russia. In fact, in both sets of proceedings they explicitly stated that his arguments concerning persecution were not valid because he had not applied for asylum in due time. Second, the domestic courts consistently pointed out that in 2007 the applicant had been able to travel to Uzbekistan and had returned to Russia unharmed.

116. As regards the applicant's failure to apply for refugee status in due time, it is not in dispute between the parties that the applicant had arrived in Russia in 2005 seeking employment, whilst the request for refugee status had not been introduced until 2010. The Court observes, however, that the main thrust of the applicant's grievance was his persecution by the Uzbek authorities in connection with allegations of serious criminal offences punishable by long prison terms. The Court reiterates in this respect that, whilst a person's failure to seek asylum immediately after arrival in another country may be relevant for the assessment of the credibility of his or her allegations, it is not possible to weigh the risk of ill-treatment against the reasons put forward for the expulsion (see Abdolkhani and Karimnia v. Turkey, No. 30471/08, § 91, 22 September 2009). It has been the Court's constant approach that the conduct of the person concerned, however undesirable or dangerous, cannot be taken into account, with the consequence that the protection afforded by Article 3 of the Convention is broader than that provided for in Articles 32 and 33 of the 1951 United Nations Convention relating to the Status of Refugees (see Saadi, cited above, § 138, with further references). Similarly, as regards the events of 2007, the Court observes that the main thrust of the applicant's argument is that since he will be detained if extradited to Uzbekistan, he runs a risk of being ill-treated in the context of the criminal proceedings currently pending against him in the requesting State. These proceedings were opened in 2009, that is two years after the applicant's most recent visit to his home country. Therefore, in the Court's view, a mere reference to the events in 2007, taken separately, cannot be accepted as a sufficient ground for rejecting the complaint that there is a real personal risk of ill-treatment in case of his extradition and arrest in Uzbekistan in the context of the criminal proceedings against him.

117. The Court further observes that in the extradition proceedings the remainder of the applicant's argument as regards the risk of ill-treatment were briefly rejected as being of a «presumptive nature» and constituting the applicant's «personal opinion» (see paragraph 28 above). Likewise, in the refugee status proceedings the courts held that the applicant had not produced sufficient evidence that he would be subjected to ill-treatment if extradited to Uzbekistan (see paragraph 64 above). The Court further takes note of the findings in the proceedings concerning temporary asylum by the Zamoskvoretskiy District Court of 22 February 2012, that the applicant «had not referred to specific evidence that there existed a real threat to [his] security» (see paragraph 68 above). In the absence of further elaboration by the domestic courts, the exact meaning of these similar findings in the three sets of proceedings remains obscure. The Court reiterates that requesting an applicant to produce «indisputable» evidence of a risk of ill-treatment in the requesting country would be tantamount to asking him to prove the existence of a future event, which is impossible, and would place a clearly disproportionate burden on him. In this respect it further reiterates its constant case-law to the effect that what should be assessed in this type of case are the foreseeable consequences of sending the applicant to the receiving country (see, among other authorities, Vilvarajah and Others, cited above, § 108).

118. In this context, the Court considers it important that the domestic courts disregarded the applicant's submission that he ran a particular risk of torture as a person charged with participation in and direction of religious, extremist, separatist and other prohibited organisations. For instance, in the extradition proceedings the Moscow City Court had found no evidence of politically motivated persecution of the applicant (see paragraph 25 above), and the Supreme Court of Russia upheld that conclusion. Likewise, the first-instance court in the refugee status proceedings stated that the underlying reason for the applicant's request was an attempt to avoid criminal responsibility in the requesting country (see paragraph 61 above; see also paragraph 64 above as regards the appeal proceedings). These findings were at variance with the applicant's submission, cited earlier in the same decision, that he feared being returned to Uzbekistan because of the risk of torture in the context of criminal proceedings concerning the charges of politically motivated offences (see paragraph 60 above).

119. Second, the Court considers that the domestic authorities did not pay requisite attention to the evidence concerning the human rights situation in the requesting country. For instance, as regards the proceedings concerning the applicant's extradition, the reports produced by the UN agencies covering the years 2002 — 06, as well as the Court's findings in the case of Ismoilov and Others, cited above, were rejected by the Supreme Court of Russia as outdated (see paragraph 33 above). As regards the applicant's submission that the domestic courts were under an obligation to obtain the latest information from the public domain of their own motion, the Court reiterates that it is, in principle, for the applicant to adduce evidence capable of proving that there are substantial grounds for believing that, if the measure complained of were to be implemented, he would be exposed to a real risk of being subjected to treatment contrary to Article 3 (see paragraph 108 above). However, at the same time the Court notes that the domestic courts' analysis of the human rights situation in Uzbekistan was confined, in essence, to a reference to the results of checks by various domestic authorities, without any additional details. For instance, in the extradition proceedings the domestic courts referred to the results of the investigations by the Federal Security Service and the Ministry of Foreign Affairs, without elaborating on that issue (see paragraph 25 above). In the absence of further details on this point the Court considers that a brief reference to the above results of inquiries cannot be accepted as sufficient for the purpose of the analysis of the human rights situation in the host country.

120. Finally, the Court observes that the domestic courts in the extradition proceedings readily accepted the assurances provided by the Uzbek authorities as a firm guarantee against any risk of the applicant being subjected to ill-treatment after his extradition (see paragraph 26 above). The Court observes, however, that it was only on 19 April 2011, that is several months after the appeal proceedings against the extradition order had been completed, that the Uzbek authorities provided additional assurances that the applicant had not been prosecuted in Uzbekistan on political grounds, and that all forms of inhuman and degrading treatment had been prohibited in the destination country (see paragraph 34 above), while the assurances submitted on 16 February 2010 and accepted by the domestic courts did not contain any such information. In any event, in the Court's view, it was incumbent on the domestic courts to verify that such assurances were reliable and practicable enough to safeguard the applicant's right not to be subjected to ill-treatment by the authorities of that State (see, mutatis mutandis, Saadi, cited above, § 148). The Court is bound to conclude, however, that the Moscow City Court and the Supreme Court of Russia failed to assess the assurances in the light of the Convention requirements (see paragraph 131 below for the Court's own assessment).

121. Having regard to the above, and in particular to the lack of thorough and balanced examination of the general human rights situation in Uzbekistan, the unqualified reliance on the assurances provided by the Uzbek authorities and the failure to give meaningful consideration to the applicant's personal circumstances, the Court finds that the authorities did not carry out a «proper assessment» of the risk of the applicant being subjected to torture or other forms of ill-treatment if he were extradited to Uzbekistan.

(ii) The Court's assessment of the risk

122. The Government argued that the offences of which the applicant was accused in his home country were not punishable by the death penalty. The Court notes, however, that the thrust of the applicant's complaint concerns not a fear of receiving the death penalty but the risk that he would be subjected to ill-treatment or torture if he were expelled to Uzbekistan. The Court's task is now to establish whether there is a real risk of ill-treatment in the event of the applicant's extradition to Uzbekistan. Since he has not yet been extradited, owing to the application by the Court of an interim measure under Rule 39 of the Rules of Court, the material date for the assessment of that risk is that of the Court's consideration of the case (see, among others, Gaforov v. Russia, No. 25404/09, § 128, 21 October 2010).

123. In the Government's submission, the applicant's allegation of risk of ill-treatment or torture remained unconfirmed by the domestic authorities. The Court nonetheless reiterates that in cases concerning aliens facing expulsion or extradition it is entitled to compare material made available by the Government with information from other reliable and objective sources (see Gaforov, cited above, § 129).

124. The Court observes in the first place that in several judgments concerning expulsion or extradition to Uzbekistan it noted, with reference to material from independent sources covering the time span between 2002 and 2007, that the practice of torture of those in police custody was «systematic» and «indiscriminate» (see, for example, Muminov and Ismoilov and Others, both cited above, §§ 93 and 121 respectively, with further references). In its recent judgments concerning the same subject, after examining the latest available information, the Court pointed out that there was no concrete evidence of any fundamental improvement in that area (see Abdulazhon Isakov v. Russia, No. 14049/08, § 109, 8 July 2010; Yuldashev v. Russia, No. 1248/09, § 93, 8 July 2010; and Sultanov v. Russia, No. 15303/09, § 71, 4 November 2010).

125. The Government may further be understood to argue in general terms that the situation in Uzbekistan had been improving during the period under consideration in the present case. However, having examined recent material originating from reliable and objective sources (see Salah Sheekh, cited above, § 136), the Court is unable to find elements which would be indicative of such an improvement. Quite to the contrary, it follows from the latest reports by Human Rights Watch and Amnesty International, as well from information from other organisations to which the above non-governmental organisations refer in their documents, that the use of torture and ill-treatment against detainees in Uzbekistan is systematic and unpunished by law-enforcement and security officers. According to those sources, despite the Uzbek authorities' assertions that such practices had significantly decreased, reports of torture and ill-treatment of detainees and prisoners continued unabated (see paragraphs 91 — 93 above). Against this background the Court cannot but conclude that the ill-treatment of detainees remains a pervasive and enduring problem in Uzbekistan.

126. As regards the applicant's personal situation, the Court considers it important to note that the applicant is wanted by the Uzbek authorities on charges of attempting to overthrow the Uzbek State's constitutional order, as well as participation in and direction of religious, extremist, separatist and other prohibited organisations, because of his presumed participation in the activities of HT, a proscribed religious organisation. In its Muminov judgment the Court considered that there were serious reasons to believe in the existence of the practice of persecution of members or supporters of that organisation. It found that reliable sources affirmed the existence of a practice of torture against persons accused of membership of HT, with a view to extracting self-incriminating confessions and to punishing those persons, who were perceived by public authorities to be involved in religious or political activities contrary to State interests (see Muminov, cited above, § 95).

127. Having regard to recent reports on the matter, the Court points out that they all refer to the Uzbek authorities' continuing persecution of people suspected of or charged with religious extremism, including presumed members of HT, and state that there are credible allegations of torture in respect of those people, as well as cases of deaths in custody (see paragraphs 91 — 93 above). In this respect it is also significant for the Court that the Uzbek authorities have consistently refused to allow independent observers access to detention facilities (see paragraphs 92 — 93 above). Accordingly, in the light of evidence showing a persistent pattern of persecution of accused members of HT involving torture and ill-treatment the Court considers that no concrete elements have been produced to show any fundamental improvement in the area concerning this particular group (compare Chahal v. the United Kingdom, 15 November 1996, §§ 102 — 03, Reports of Judgments and Decisions 1996-V).

128. Against this background the Court reiterates that in Saadi (cited above, § 132) it held that where an applicant alleges that he or she is a member of a group systematically exposed to a practice of ill-treatment, the protection of Article 3 enters into play when the applicant establishes, where necessary on the basis of the information contained in recent reports from independent international human rights protection associations or governmental sources, that there are serious reasons to believe in the existence of the practice in question and his or her membership of the group concerned. The Court considers that this reasoning applies in the present case, where the applicant is accused of membership of a group in respect of which reliable sources confirm a continuing pattern of ill-treatment on the part of the authorities, as has been stated above. Although in such circumstances the Court will normally not insist that the applicant show the existence of further special distinguishing features (see NA. v. the United Kingdom, No. 25904/07, § 116, 17 July 2008), it considers it nonetheless important to point out that the applicant repeatedly submitted to the competent Russian authorities that he had already been subjected to persecution and ill-treatment at the hands of the Uzbek law-enforcement authorities in connection with his presumed membership of HT. In the proceedings concerning the validity of the extradition order he presented a detailed account of how the alleged ill-treatment had occurred (see paragraph 30 above), and referred to the witnesses' depositions. Against this background, the Court considers that the applicant's submissions concerning persecution by the authorities and alleged experience of ill-treatment cannot be discarded as completely without foundation.

129. The Court further finds significant the applicant's submission which was not disputed by the Government that the office of the UNHCR, after examining the applicant's case, found that he was eligible for international protection under its mandate (see paragraphs 51 and 57 above).

130. In so far as the Government may be understood to argue that that risk could be negated because Uzbekistan had become a party to the UN Convention against Torture, it is reiterated that the existence of domestic laws and accession to international treaties guaranteeing respect for fundamental rights in principle are not in themselves sufficient to ensure adequate protection against the risk of ill-treatment where, as in the present case, reliable sources have reported practices resorted to or tolerated by the authorities which are manifestly contrary to the principles of the Convention (see Saadi, cited above, § 147).

131. Finally, as to the Government's argument that assurances were obtained from the Uzbek authorities, the Court has already cautioned against reliance on diplomatic assurances against torture from a State where torture is endemic or persistent (see Chahal, cited above, and Saadi, cited above, §§ 147 — 48). In any event, the Court notes that Uzbekistan is not a Contracting State to the Convention (compare, among many others, Gasayev v. Spain (dec.), No. 48514/06, 17 February 2009), nor have its authorities demonstrated the existence of an effective system of legal protection against torture that could act as an equivalent to the system required of the Contracting States. Quite to the contrary, numerous reports available to the Court agree on Uzbekistan's reluctance to investigate allegations of torture and to punish those responsible, as well as to cooperate with international monitoring mechanisms (see paragraphs 91 — 93 above). In these circumstances, the Court is not persuaded that the assurances by the Uzbek authorities are in themselves sufficient to ensure adequate protection against the risk of ill-treatment in the case at hand (see, for instance, Gaforov, cited above, § 138, and Yuldashev, cited above, § 85).

132. In view of the above, the Court considers that substantial grounds have been shown for believing that the applicant would face a real risk of treatment proscribed by Article 3, if extradited to Uzbekistan. The Court concludes therefore that implementation of the extradition order against the applicant would give rise to a violation of Article 3 of the Convention.

3. Article 13 in conjunction with Article 3 of the Convention

(a) Admissibility

133. The Court notes that the complaint under Article 13 is not manifestly ill-founded within the meaning of Article 35 § 3 (a) of the Convention. It further notes that it is not inadmissible on any other grounds. It must therefore be declared admissible.

(b) Merits

134. Having regard to the applicant's submissions, the Court considers that the gist of his claim under Article 13, which it considers «arguable» (see Muminov, cited above, § 99), is the domestic authorities' alleged failure to carry out a rigorous scrutiny of the risk that he would be subjected to ill-treatment if extradited to Uzbekistan (see paragraph 103 above).

135. In this respect the Court notes that it has already examined that allegation in the context of Article 3 of the Convention. Having regard to its findings in paragraphs 112 — 21 above, the Court considers that there is no need to examine this complaint separately on its merits (see, mutatis mutandis, Makaratzis v. Greece [GC], No. 50385/99, §§ 84 — 86, ECHR 2004-XI; and Gaforov, cited above, §§ 143 — 44).

II. Alleged violations of Article 5 § 1 of the Convention

136. The applicant argued, firstly, that his detention with a view to extradition had been in breach of the requirement of lawfulness under Article 5 of the Convention. Secondly, the applicant complained that the authorities had not displayed sufficient diligence in the conduct of the extradition proceedings. The Court will examine these complaints under Article 5 § 1. The relevant parts of this provision read as follows:

«1. Everyone has the right to liberty and security of person. No one shall be deprived of his liberty save in the following cases and in accordance with a procedure prescribed by law:...»

(f) the lawful arrest or detention of a person to prevent his effecting an unauthorised entry into the country or of a person against whom action is being taken with a view to deportation or extradition.»

A. Submissions by the parties

1. The applicant

137. In his application form of 16 August 2010 the applicant submitted, without further details, that he considered the decision on the extension of his detention by the Perovskiy District Court of 25 March 2010 unlawful and unreasonable.

138. By a letter of 31 January 2011 the applicant further complained that the extension of his detention of 27 January 2011 had been unlawful and unfounded.

139. Subsequently, in the observations of 11 July 2011 the applicant submitted that he or his representative had been unable to challenge the decision of 25 March 2010, since during these proceedings the applicant had been represented by a State-appointed lawyer and not a lawyer of his own choosing. He further pointed out that the Russian authorities had received a request for his extradition only eighteen days after his arrest. Therefore, for at least eighteen days he had been detained without legal justification. In these circumstances, he was unable to foresee either the overall duration of his detention or any further actions by the Russian authorities. He had reiterated that there had existed no grounds for his arrest or prolonged detention in the Russian Federation. However, he had been placed in custody in the absence of any information from the Uzbek authorities.

140 He further argued in his observations that there were no grounds for him to be placed in custody in Russia. The applicant submitted that in deciding on the measure of restraint the prosecutor's office and the domestic courts did not take into account the fact that the applicant had been the only breadwinner in his family and had six minor children, three of them living in Russia. He argued that he had not been charged with a criminal offence in Russia and had not committed a crime on Russian territory. He had been unable to flee from justice, since he had been put on a cross-border wanted list and had been awaiting the outcome of the refugee status proceedings. Furthermore, he did not have any reason to commit an offence in Russia, since that would have aggravated his situation in the host country. Therefore, there had been no reason to arrest and detain him in Russia. Finally, he submitted that the domestic courts' reasoning for several extensions of the applicant's detention was confined to the argument that the circumstances of the case had not changed since the date of the arrest. Therefore, according to the applicant, the domestic courts, when extending his detention, had failed to assess the evolving individual circumstances of the applicant's case and had disregarded the risk of ill-treatment and unfair trial if he were to be extradited.

2. The Government

141. The Government insisted that the applicant's arrest and detention pending extradition had been lawful, as it had been based on the Samarkand Town Court decision of 24 June 2009, and that it fully complied with the domestic law provisions.

142. They argued that on 4 February 2010 the applicant was arrested by local police officers in compliance with Article 91 § 2 of the CCrP. In fact, the information provided by the Uzbek authorities and, in particular, that contained in the decision of the Samarkand Town Court of 24 June 2009, constituted a reasonable ground to believe that the applicant had committed criminal offences.

143. As regards the period immediately after the arrest, they contended that the decisions of the Petrovskiy Inter-District prosecutor's office dated 5 February and 2 March 2010 had fully complied with the domestic legislation, in particular with the provisions of Article 466 § 2 of the CCrP of the Russian Federation. Referring to Ruling No. 22 of 29 October 2009 of the Plenary Session of the Supreme Court of the Russian Federation (see paragraph 89 above), they argued that in the present case the extradition request had been accompanied by a detention order of a foreign court, and therefore the prosecutor was entitled to remand the applicant in custody without a Russian court's authorisation (Article 466 § 2 of the CCrP) for a period not exceeding two months. They further pointed out that the prosecutor's decision had been challengeable in the courts under Article 125 of the CCrP.

144. As concerns the subsequent period, the Petrovskiy District Court had ordered an extension of the applicant's detention because the applicant had been charged with particularly serious offences in Uzbekistan and did not have either a permanent residence in Russia or an official source of income. Therefore, in the Government's submission, the domestic court had reached a well-founded conclusion that the applicant could have absconded if released. Finally, on 28 June 2010 and 27 January 2011 the applicant's detention had been lawfully extended by the domestic courts in compliance with the time-limits specified in Article 109 of the CCrP, since the circumstances which had led to the initial decision on the measure of restraint in respect of the applicant had not changed.

145. They further pointed out that the applicant had been able to appeal to the Perovskiy District Court against the Perovskiy Inter-District Prosecutor's decision of 5 February 2010, but had not availed himself of that remedy. They further argued that the applicant could have lodged ordinary appeals against the extension orders of 25 March and 28 July 2010 by the Perovskiy District Court, but had failed to do so.

146. They further argued, in respect of the entire detention period, that the applicant had been able to foresee the maximum statutory period of his detention with a view to extradition, that is until a decision was taken by the Prosecutor General's Office on the extradition request or until expiry of the time-limits set in the detention orders. The applicant should have realised that the final decision concerning his extradition could not have been taken before his application for refugee status and his appeals against an extradition decision had been examined. They submitted that throughout the entire detention period the domestic authorities conducted the extradition proceedings with due diligence. Lastly, they asserted that from 30 August 2010 the Russian authorities had been obliged to hold the applicant in custody because the Court had indicated to them under Rule 39 of the Rules of Court that his extradition should be suspended. They submitted in conclusion that the applicant was able to foresee the period of his detention until the suspension of the extradition proceedings pursuant to the application of the interim measure, and that the overall duration of the detention was in compliance with the requirements of Article 5 § 1 (f) of the Convention.

B. The Court's assessment

1. As regards the complaint concerning lawfulness of the detention

(a) Admissibility

147. The Court notes that in the observations the applicant advanced several specific arguments relating to the legality of his detention from 4 February to 25 March 2010 based on the decisions of the Pervoskiy Inter-District Prosecutor of 5 February and 2 March 2010 (see paragraphs 36 and 38 above). In so far as the Government argued that the applicant had failed to exhaust domestic remedies, since the decisions by the Perovskiy Inter-District Prosecutor were subject to appeal, the Court is mindful of its findings in the case of Dzhurayev v. Russia (No. 38124/07, 17 December 2009), in which the exhaustion issue had been discussed and the Court was not persuaded that the existence of the remedies relied on in that case, as well in the present case, was sufficiently certain both in theory and in practice (see Dzhurayev, cited above, § 67). However, the Court does not need to examine the exhaustion issue in the present case, for the following reason. The Court observes that the period of detention authorised by the inter-district prosecutor's orders of 5 February and 2 March 2010 ended on 25 March 2010 (see paragraph 40 above), when the applicant's further detention was authorised by the Perovskiy District Court (see, by contrast, Dzhurayev, cited above, §§ 11 — 20 and 75, where no court decision had been issued to extend the applicant's custodial detention). That later decision entered into force ten days later. However, the applicant only raised his arguments as regards deficiencies of his initial remand in custody in his observations dated 11 July 2011. Thus, by operation of the six-month rule under Article 35 § 1 of the Convention, the Court does not have jurisdiction to delve into the lawfulness of the applicant's arrest and the initial period of detention under the detention order of 4 February 2010 (from 4 February to 25 March 2010) (see, in so far as relevant, Solovyev v. Russia, No. 2708/02, § 83, 24 May 2007; Savenkova v. Russia, No. 30930/02, § 62, 4 March 2010; and Vladimir Krivonosov v. Russia, No. 7772/04, § 109, 15 July 2010).

148. The Court further notes from the application form dated 16 August 2010 that the applicant considered the decision of 25 March 2010 by the Pervoskiy District Court unlawful and unreasoned. He had furnished no further details in this respect. Even assuming that the applicant, represented before the Court since 25 February 2010, provided some indication of the factual basis of the complaint and the nature of the alleged violation (see, in so far as relevant, Allan v. the United Kingdom (dec.), No. 48539/99, 28 August 2001) — a hypothesis favourable to the applicant — the Court accepts the Government's argument that the applicant failed to lodge an ordinary appeal against the detention order of 25 March 2010. In fact, the decision of 25 March 2010 contained an unequivocal indication that it could be appealed against within ten days from the date of delivery of the decision. The Court further takes cognisance of the applicant's submissions of 11 July 2011 that he was unable to challenge the decision of 25 March 2010, since during these proceedings he had been represented by a State-appointed lawyer and not a lawyer of his own choosing. However, in the absence of any further details, the Court is not persuaded that there existed exceptional circumstances which might have precluded the applicant or the State-appointed counsel from lodging such an appeal or, in the alternative, precluding the applicant's representative before the Court from requesting an extension of the time-limits for introducing such an appeal (see also paragraph 172 below). Likewise, the Court notes that the applicant failed to introduce an ordinary appeal against the decision of 28 July 2010 by the Perovskiy District Court (see paragraphs 43 — 44 above). The Court thus finds that the complaint relating to the lawfulness of his detention in the period prior to 27 January 2011 should be dismissed for non-exhaustion of domestic remedies, in line with Article 35 § 1 of the Convention.

149. As to the lawfulness of the applicant's detention after 4 February 2011, the Court notes that this complaint is not manifestly ill-founded within the meaning of Article 35 § 3 (a) of the Convention. It further notes that it is not inadmissible on any other grounds. It must therefore be declared admissible.

(b) Merits

(i) General principles

150. The Court observes that deprivation of liberty under Article 5 § 1 (f) of the Convention must be «lawful» (see A. and Others v. the United Kingdom [GC], No. 3455/05, § 164, ECHR 2009). Where the «lawfulness» of detention is in issue, including the question whether «a procedure prescribed by law» has been followed, the Convention refers essentially to national law and lays down the obligation to conform to the substantive and procedural rules of national law. Compliance with national law is not, however, sufficient: Article 5 § 1 requires in addition that any deprivation of liberty should be in keeping with the purpose of protecting the individual from arbitrariness. It is a fundamental principle that no detention which is arbitrary can be compatible with Article 5 § 1 and the notion of «arbitrariness» in Article 5 § 1 extends beyond lack of conformity with national law, so that a deprivation of liberty may be lawful in terms of domestic law but still arbitrary, and thus contrary to the Convention. To avoid being branded as arbitrary, detention under Article 5 § 1 (f) must be carried out in good faith; it must be closely connected to the ground of detention relied on by the Government; the place and conditions of detention should be appropriate; and the length of the detention should not exceed that reasonably required for the purpose pursued (ibid.).

(ii) Application to the present case

151. The Court observes that between 4 February 2010 and 4 August 2011 the applicant remained in detention with a view to his extradition to Uzbekistan. It has already found that the applicant's complaints related to the initial period of detention and the extension are inadmissible (see paragraphs 147 — 48 above). It will therefore only take into account the period between 4 February and 4 August 2011.

152. It is true that in a number of previous cases concerning the lawfulness of detention pending extradition in Russia the Court found a violation of the said provision of the Convention. In doing so, the Court had regard to the absence of clear legal provisions establishing a procedure for ordering and extending detention with a view to extradition and setting time-limits on such detention, as well as an absence of adequate safeguards against arbitrariness (see, for example, Dzhurayev, cited above, § 68, and Sultanov, cited above, § 86).

153. Turning to the period under review, the Court points out that, unlike the cases mentioned above, from 4 February to 4 August 2011 the applicant's detention was ordered by a competent court, and the extension order contained time-limits, in line with the requirements of Article 109 of the Code of Criminal Procedure (see, for comparison, Nasrulloyev v. Russia, No. 656/06, §§ 73 — 75, 11 October 2007). The Court observes that the applicant faced particularly serious charges in Uzbekistan in connection with the offences which were also regarded as «particularly serious» under the Russian law, on the basis of which his detention was extended to eighteen months, in accordance with Article 109 § 2 of the CCrP (see paragraph 46 above). Following the respective extension request with reference to the application of Rule 39 of the Rules of Court vis — à - vis the applicant, the domestic courts extended his detention. Both the Moscow City Court and the Supreme Court of Russia assessed the lawfulness and various other circumstances, which were considered relevant to the applicant's detention, including the progress of the extradition proceedings. The applicant was clearly advised of the possibility of appealing. The lawfulness of that detention was reviewed and confirmed by the appeal court. At the expiry of the statutory eighteen-month period the applicant was released at the prosecutor's request. Relying on Article 109 § 2, the prosecutor reasoned that the maximum authorised detention term had expired and that Rule 39 of the Rules of Court had been applied to the case (see paragraph 49 above).

154. The applicant did not put forward any other argument to the domestic courts and this Court prompting the Court to consider that his detention was in breach of Article 5 § 1 of the Convention. Under such circumstances, the Court does not find that the domestic courts acted in bad faith, that they neglected to apply the relevant legislation correctly or that the applicant's detention during the relevant period of time was unlawful or arbitrary.

155. Finally, in so far as the applicant may be understood to argue that he had remained in detention on the basis of fabricated charges, the Court reiterates that it is immaterial, for the purposes of Article 5 § 1 (f), whether the underlying decision to expel or to extradite can be justified under national law or the Convention (see, mutatis mutandis, Èonka v. Belgium, No. 51564/99, § 38, ECHR 2002-I).

156. The foregoing considerations are sufficient to enable the Court to conclude that there had been no violation of Article 5 § 1 of the Convention as regards the lawfulness of the applicant's detention from 4 February to 4 August 2011.

2. As regards the length of the applicant's detention with a view to extradition and the authorities' diligence in the conduct of the extradition proceedings

(a) Admissibility

157. In so far as the applicant may be understood to have complained about the length of the uninterrupted period of his detention during the extradition proceedings and the authorities' diligence in the conduct of these proceedings, his complaint relates, in substance, to the entire period between 4 February 2010 and 4 August 2011. The Court considers that this period of detention constitutes a continuing situation so far as the issue of diligence under Article 5 § 1 (f) of the Convention is concerned. Therefore, the Court will assess this period of detention in its entirety (see, mutatis mutandis, Polonskiy v. Russia, No. 30033/05, § 132, 19 March 2009; Gubkin v. Russia, No. 36941/02, § 134, 23 April 2009; and Solmaz v. Turkey, No. 27561/02, §§ 34 — 37, 16 January 2007, in the context of Article 5 § 3 of the Convention).

158. The Court considers that the complaint is not manifestly ill-founded within the meaning of Article 35 § 3 (a) of the Convention. No other ground for declaring it inadmissible has been established. It must therefore be declared admissible.

(b) Merits

(i) General principles

159. The Court reiterates that Article 5 § 1 (f) of the Convention does not require that the detention of a person against whom action is being taken with a view to extradition be reasonably considered necessary, for example, to prevent that person's committing an offence or absconding. In this connection, Article 5 § 1 (f) provides a different level of protection from Article 5 § 1 (c): all that is required under sub-paragraph (f) is that «action is being taken with a view to deportation or extradition». It is therefore immaterial, for the purposes of Article 5 § 1 (f), whether the underlying decision to expel can be justified under national law or the Convention (see Ismoilov and Others, cited above, § 135, with further references). Deprivation of liberty under Article 5 § 1 (f) will be acceptable only for as long as extradition proceedings are in progress. If such proceedings are not conducted with due diligence, the detention will cease to be permissible under Article 5 § 1 (f). In other words, the length of the detention for this purpose should not exceed what is reasonably required (see Saadi, cited above, § 74).

(ii) Application to the present case

160. Turning to the present case, the Court observes that the period complained of started running on 4 February 2010, when the applicant was placed in custody with a view to extradition, and ended on 4 August 2011, when he was released. As a result, the applicant spent exactly eighteen months in custody, the maximum period allowed by law.

161. The Court observes at the outset that the Moscow City Court and the Supreme Court of Russia in their respective decisions of 27 January and 2 March 2011, as well as the Government in their observations, referred to the interim measure indicated by the Court under Rule 39 of the Rules of Court. It is true that after 30 August 2010, when that interim measure was adopted under Rule 39 of the Rules of Court, there existed a legal obstacle to the applicant's extradition to Uzbekistan. The Court reiterates in that regard that the Contracting States are obliged under Article 34 of the Convention to comply with interim measures indicated under Rule 39 of the Rules of Court (see Mamatkulov and Askarov, cited above, §§ 99 — 129). However, the implementation of an interim measure following an indication by the Court to a State Party not to return an individual to a particular country does not in itself have any bearing on whether the deprivation of liberty to which that individual may be subjected complies with Article 5 § 1 (see Gebremedhin [Gaberamadhien] v. France, No. 25389/05, § 74, ECHR 2007-II). In other words, the domestic authorities must still act in strict compliance with domestic law (ibid. § 75).

162. In the light of its earlier conclusions (see paragraphs 153 — 56 above), and in so far as it is competent to decide on the matter (see paragraphs 147 — 49), the Court is satisfied that the applicant's detention during that period had been in compliance with domestic law. It is now to be ascertained whether the extradition proceedings remained in progress between 4 February 2010 and 4 August 2011 to justify the applicant's detention with a view to extradition, and whether they were prosecuted with due diligence. The Court has to determine whether the length of the detention did not exceed what was reasonably required for the purpose pursued and whether the detention was closely connected to the basis for detention relied on by the Government (see paragraph 159 above).

163. The Court observes that the extradition proceedings in the present case were initiated on 16 February 2010 and were pending until 4 August 2010, when the extradition order was issued. The applicant was interviewed, the Russian Prosecutor General's Office received an extradition request and diplomatic assurances from its Uzbek counterpart, and the Federal Security Service and the Ministry of Foreign Affairs submitted that there were no obstacles to his extradition to Uzbekistan. The Court further notes that between 4 August and 11 November 2010 the extradition order was reviewed by courts at two levels of jurisdiction. Hence, the Court accepts that the extradition proceedings were in progress at that time, too. It further finds that the authorities and courts before which the case came gave their decisions within a normal time.

164. As regards the subsequent period, the Court observes that after the confirmation of the extradition order on appeal on 11 November 2010, the applicant was remanded in custody until 4 August 2011.

165. At the same time, the Court notes that for the major part of that period the proceedings concerning the applicant's claim for refugee status were pending. As the outcome of these proceedings could be decisive for the question of the applicant's extradition, the Court will take into account the course of these proceedings for the purposes of determining whether any action was «being taken with a view to extradition». The Court notes that in those proceedings the case was examined by the domestic courts at two levels of jurisdiction. Further, the Court cannot overlook the fact that the applicant's own conduct gave rise to an aggregate delay of three months (see, in so far as relevant, Kolompar v. Belgium, 24 September 1992, § 42, Series A No. 235-C), since the applicant only appealed against the first-instance judgment of 12 November 2010 in February 2011 (see paragraph 62 above). The Court further notes that the hearing on the applicant's appeal initially scheduled for 18 April 2011 was subsequently postponed until 4 May 2011, due to the parties' failure to appear. Finally, the Court observes that since 7 July 2011 proceedings concerning the applicant's request for temporary asylum have been pending before the domestic authorities (see paragraphs 65 — 69 above). In these circumstances the Court is satisfied that actions were taken by the authorities in the proceedings which could have had a bearing on the extradition issue, and the authorities and courts before which the case came gave their decisions within reasonable time.

166. In sum, the Court considers that the requirement of diligence was complied with in the present case, and the overall length of the applicant's detention was not excessive (compare Al Hanchi v. Bosnia and Herzegovina, No. 48205/09, §§ 49 — 51, 15 November 2011 S.P. v. Belgium (dec.), No. 12572/08, 14 June 2011; and Abdolkhani and Karimnia, cited above, §§ 134 — 35). There has therefore been no violation of Article 5 § 1 of the Convention on this account.

III. Alleged violation of Article 5 § 4 of the Convention

167. The applicant may also be understood to complain under the Convention that he was deprived of the right to have the lawfulness of his detention reviewed by a court.

168. The Court will examine this complaint under Article 5 § 4 of the Convention, which reads as follows:

«4. Everyone who is deprived of his liberty by arrest or detention shall be entitled to take proceedings by which the lawfulness of his detention shall be decided speedily by a court and his release ordered if the detention is not lawful.»

A. The parties' submissions

1. The Government

169. The Government argued that the applicant had had at his disposal an effective procedure by which he could have challenged his detention. In particular, he had been able to challenge the prosecutor's decision of 5 February 2010 before a district court under Article 125 of the CCrP, but the applicant and his representative had not availed themselves of this opportunity. Furthermore, they submitted that the applicant or his defence counsel could have lodged appeals against the detention orders by the Perovskiy District Court of 25 March 2010 and 28 June 2010, but had failed to do so. At the same time, they noted that the applicant's representative had appealed against the extension order of 27 January 2011, and his application was examined as to the merits by the Supreme Court of the Russian Federation.

2. The applicant

170. The applicant submitted in his observations dated 11 July 2011 that the available procedure for review of detention was not effective, for the following reasons. First, in the proceedings concerning the extension of the applicant's detention, the domestic courts at all levels of jurisdiction factually reproduced the same reasoning, that there had been no new circumstances warranting an application of a measure of restraint milder than detention. Furthermore, the proceedings for review were ineffective, since on 25 March 2010 the Perovskiy District Court ordered the applicant's detention in the absence of the guarantees from the Uzbek authorities that the applicant would not be subjected to ill-treatment in case of his extradition. Finally, the applicant or his representative had been unable to challenge the judgment of 25 March 2010, since during these proceedings the applicant had been represented by a State-appointed lawyer and not a lawyer of his own choosing.

B. The Court's assessment

1. Admissibility

171. The Court observes that the applicant only raised his grievances under Article 5 § 4 in his observations of 11 July 2011.

172. The Court reiterates that the running of the six-month time-limit for complaints not included in the initial application is not interrupted until the date when such later complaints are first submitted to the Court (see paragraph 147 above; see also, among others, Pavlenko v. Russia, No. 42371/02, § 94, 1 April 2010). Furthermore, the complaints under Article 5 § 4, being rather specific, cannot be seen as an elaboration of an initial general complaint relating to the lawfulness of the applicant's detention pending extradition. The applicant, represented before the Court since 25 February 2010, does not refer to any exceptional circumstances which could preclude him from raising these issues, and, in particular, a complaint concerning the alleged defects of the legal representation in the proceedings of 25 March 2010, at an earlier stage of the proceedings before the Court. Bearing in mind the six-month requirement laid down in Article 35 § 1, the Court considers that it does not have jurisdiction to examine the complaints under Article 5 § 4 in so far as they concern the extensions ordered on 25 March and 28 July 2010. It follows that this part of the application has been introduced out of time and must be rejected in accordance with Article 35 §§ 1 and 4 of the Convention.

173. At the same time, the Court observes that the applicant has complied with the six-month rule in respect of his grievance relating to the appeal proceedings in respect of the detention order of 27 January 2011, as upheld on 3 March 2011. As regards the applicant's argument that the domestic courts extended the period of his detention on 27 January 2011 with reference to the fact that the circumstances of the case had not varied, the Court considers that the applicant's grievance concerned the scope of review in the proceedings concerning his detention. The Court further considers that this complaint is not manifestly ill-founded within the meaning of Article 35 § 3 (a) of the Convention. No other ground for declaring it inadmissible has been established. It must therefore be declared admissible.

2. Merits

174. The Court notes at the outset that the argument raised by the applicant under Article 5 § 4 is rather specific. He submits that the requirements of Article 5 § 4 were not complied with, since the domestic courts, in essence, kept endorsing the initial findings of the Perovskiy District Court of 25 March 2010, whereas he has not adduced any specific argument contesting the effectiveness of the available procedure (see, for instance, Nasrulloyev, cited above, §§ 79 and 84 — 90, and Ryabikin, cited above, §§ 134 — 41) or substantiating any unfairness in such proceedings (see, for example, Khudyakova v. Russia, No. 13476/04, § 84 and 96 — 101, 8 January 2009). The Court will therefore examine the complaint as submitted by the applicant.

175. The Court reiterates at the outset that the notion of «lawfulness» under paragraph 4 of Article 5 has the same meaning as in paragraph 1, meaning that an arrested or detained person is entitled to a review of the «lawfulness» of his detention in the light not only of the requirements of domestic law but also of the Convention, the general principles embodied therein and the aim of the restrictions permitted by Article 5 § 1. Article 5 § 4 does not guarantee a right to judicial review with sufficient scope to empower a court, on all aspects of the case including questions of pure expediency, to substitute its own discretion for that of the decision-making authority. The review should, however, be wide enough to have a bearing on those conditions which are essential for the «lawful» detention of a person according to Article 5 § 1. The reviewing «court» must have the competence to «decide» the «lawfulness» of the detention and to order release if the detention is unlawful. The requirement of procedural fairness under Article 5 § 4 does not impose a uniform, unvarying standard to be applied irrespective of the context, facts and circumstances. Although it is not always necessary for an Article 5 § 4 procedure to be attended by the same guarantees as those required under Article 6 for criminal or civil litigation, it must have a judicial character and provide guarantees appropriate to the type of deprivation of liberty in question (see A. and Others v. the United Kingdom [GC], cited above, §§ 202 — 03, with further references).

176. Turning to the present case, the Court considers that the proceedings by which the applicant's detention was ordered and extended amounted to a form of periodic review of a judicial character (see Stanev v. Bulgaria [GC], No. 36760/06, § 171, 17 January 2012). It is not in dispute that the first-instance court was enabled to assess the conditions which, according to paragraph 1 (f) of Article 5, were essential for «lawful» detention with a view to extradition. In addition, it was open to the applicant under Russian law to appeal against the detention order to a higher court, which was able to review it on various grounds. As with the procedure before the first-instance court, there is no reason to doubt that an appellate court was capable of assessing the lawfulness of the applicant's detention with a view to extradition.

177. The Court further observes that the applicant was able to raise before the courts at two levels of jurisdiction various arguments relating to his detention he considered appropriate. The domestic courts gave consideration to the arguments advanced by the applicant, as well as assessed the reasonableness of the applicant's detention in the context of the stage of the extradition proceedings (see paragraphs 46 and 48 above). In the Court's view, the applicant was thereby enabled to «take proceedings» by which the lawfulness of his detention could have been effectively assessed by a court and, furthermore, that the review in the proceedings in question was wide enough to bear on the conditions which were essential for the applicant's lawful detention within the meaning of Article 5 § 1.

178. In these circumstances, and ruling on the complaint under Article 5 § 4 as it was presented in the applicant's observations, the Court finds that there was no violation of Article 5 § 4 of the Convention in the present case.

IV. Alleged violation of Article 8 of the Convention

179. The applicant complained in his initial application that his extradition to Uzbekistan from Russia, where he lived with his wife and three minor children, would be in violation of Article 8 of the Convention, which reads as follows:

«1. Everyone has the right to respect for his private and family life, his home and his correspondence.»

2. There shall be no interference by a public authority with the exercise of this right except such as is in accordance with the law and is necessary in a democratic society in the interests of national security, public safety or the economic well-being of the country, for the prevention of disorder or crime, for the protection of health or morals, or for the protection of the rights and freedoms of others.»

A. Arguments of the parties

180. The Government confirmed that by the date of the applicant's arrest with a view to extradition he was living in Moscow with his wife and three of their six minor children, while the other three children remained in Uzbekistan. They argued that the decision to extradite the applicant to his home country did not constitute an interference within the meaning of Article 8 § 1. The decision was in accordance with law, namely Article 466 § 2 of the Code of Criminal Procedure of the Russian Federation and Article 61 § 1 of the 1993 Minsk Convention. It served a legitimate aim and was necessary in a democratic society. First, it was justified by a pressing social need to ensure that the proceedings against the applicant in Uzbekistan were conducted with reasonable grounds to suspect him of having committed particularly serious crimes in Uzbekistan. It was proportionate to the legitimate aim pursued, because neither the applicant's wife nor their children held Russian nationality. They were Uzbek nationals. The applicant's wife and three children could follow him to Uzbekistan if the applicant was extradited.

181. In his observations the applicant maintained in broad terms that his arrest with a view to extradition constituted an interference with his family life. Before the arrest he had been living in Moscow with his wife and three children. He was the only breadwinner in the family. However, he had become unable to support his family financially because of his arrest and extradition proceedings. Once the applicant had been arrested «family reunion» was no longer possible for him and his relatives. He submitted that the Russian authorities could have «controlled the entry, residence and expulsion of aliens» without arresting him. Finally, he pointed out that his arguments as regards interference with his family life in the event of arrest and extradition had been disregarded by the Russian courts.

B. The Court's assessment

182. Assuming that this complaint is to be declared admissible, the Court reiterates its finding that the applicant's extradition to Uzbekistan would constitute a violation of Article 3 of the Convention (see paragraph 132 above). Having regard to the above finding relating to Article 3, the Court considers that it is not necessary to examine the hypothetical question whether, in the event of extradition to Uzbekistan, there would be a violation of Article 8 (see Hilal, cited above, § 71; Saadi, cited above, § 170; and Kolesnik v. Russia, No. 26876/08, § 96, 17 June 2010).

V. Other alleged violations of the Convention

183. The applicant complained under Articles 3, 5, 9, 13 of unlawful arrest, ill-treatment and persecution on the ground of his religious beliefs in Uzbekistan in 1999 — 2005 and that there were no effective remedies against these violations.

184. The Court observes that in so far as these complaints are directed against Uzbekistan, which is not a High Contracting Party to the Convention, it follows that they are incompatible ratione personae with the provisions of the Convention, and must be rejected in accordance with Article 35 §§ 3 (a) and 4 of the Convention.

185. Furthermore, the applicant complained, referring to Article 9, that his request for refugee status was refused by the FMS. He further referred in general terms to Protocol No. 7 to the Convention.

186. However, in the light of all the material in its possession, and in so far as the matters complained of are within its competence, the Court finds that they do not disclose any appearance of a violation of the rights and freedoms set out in the Convention or its Protocols. It follows that this part of the application is manifestly ill-founded and must therefore be rejected in accordance with Article 35 §§ 3 (a) and 4 of the Convention.

187. Finally, the applicant may be understood to complain about an unjustified interference with his right of individual petition under Article 34 of the Convention with reference to the events of 19 November 2010.

188. However, the Court finds no basis in the applicant's submissions on which it could conclude that there had been any such unjustified interference. It considers accordingly that there has been no breach of Article 34 of the Convention.

VI. Rule 39 of the Rules of Court

189. The Court observes that, in accordance with Article 44 § 2 of the Convention, the present judgment will not become final until (a) the parties declare that they will not request that the case be referred to the Grand Chamber; or (b) three months after the date of the judgment, no reference of the case to the Grand Chamber has been requested; or (c) the Panel of the Grand Chamber rejects any request to refer under Article 43 of the Convention.

190. It considers that the indication made to the Government under Rule 39 of the Rules of Court must remain in force until the present judgment becomes final.

VII. Application of Article 41 of the Convention

191. Article 41 of the Convention provides:

«If the Court finds that there has been a violation of the Convention or the Protocols thereto, and if the internal law of the High Contracting Party concerned allows only partial reparation to be made, the Court shall, if necessary, afford just satisfaction to the injured party.»

A. Damage

192. The applicant claimed 702,000 Russian roubles (RUB), or approximately 17,532 euros (EUR), in respect of pecuniary damage. RUB 270,000 of this amount represented the applicant's family's living expenses in Moscow for the period of his detention, RUB 324,000 for the rent of an apartment in Moscow and RUB 108,000 for the expenses of the other members of the applicant's family, living in Uzbekistan, for the same period. He averred that he was not able to submit any documents in support of his claim. He further claimed RUB 1,000,000 (approximately EUR 24,974) in respect of non-pecuniary damage as a result of the alleged violation of Article 8 in his case and RUB 1,000,000 in respect of non-pecuniary damage in connection with his complaints under Articles 3 and 5 of the Convention.

193. The Government argued that the applicant's claim was excessive and that, if a Court was to find a violation of his Convention rights, a finding of a violation would constitute sufficient just satisfaction.

194. The Court observes that no breach of Article 3 has yet occurred in the present case. However, it found that the decision to extradite the applicant would, if implemented, give rise to a violation of that provision. It considers that its finding regarding Article 3 in itself amounts to adequate just satisfaction for the purposes of Article 41 (see Daoudi v. France, No. 19576/08, § 82, 3 December 2009, and Chahal, cited above, § 158).

B. Costs and expenses

195. The applicant also claimed EUR 635 for legal costs incurred in the the domestic proceedings, of which EUR 300 constituted the lawyer's fee for participation in the hearings before the Moscow City Court and the Supreme Court of the Russian Federation, EUR 160 represented transportation expenses in connection with the participation in the proceedings, and EUR 175 «subsistence allowance in connection with appearance at the oral hearing». The applicant did not submit any supporting documents in respect of the claims.

196. The Government submitted that the claims were unsubstantiated.

197. According to the Court's case-law, an applicant is entitled to the reimbursement of costs and expenses only in so far as it has been shown that these have been actually and necessarily incurred and are reasonable as to quantum. Having regard to the above and to the fact that the amount of EUR 850 has already been paid to the applicant by way of legal aid, the Court does not consider it necessary to make any further award under this head.

FOR THESE REASONS, THE COURT UNANIMOUSLY

1. Declares the complaints under Articles 3, 5 § 1 as regards lawfulness of the applicant's detention between 4 February and 4 August 2011 and the authorities' diligence in the extradition proceedings, under Article 5 § 4 as regards the scope of review in the extension proceedings of 27 January 2011, as well as under Articles 8 and 13 of the Convention admissible and the remainder of the application inadmissible;

2. Holds that, if the decision to extradite the applicant to Uzbekistan were to be enforced, there would be a violation of Article 3 of the Convention;

3. Holds that there is no need to examine the complaint under Article 13 in conjunction with Article 3 of the Convention;

4. Holds that there has been no violation of Article 5 § 1 of the Convention;

5. Holds that there has been no violation of Article 5 § 4 of the Convention;

6. Holds that it is not necessary to examine the complaint under Article 8 of the Convention;

7. Holds that there has been no breach of Article 34 of the Convention;

8. Decides to continue to indicate to the Government under Rule 39 of the Rules of Court that it is desirable in the interests of the proper conduct of the proceedings not to extradite the applicant until such time as the present judgment becomes final or a further order is made;

9. Holds that its findings made under Article 3 constitute adequate just satisfaction;

10. Dismisses the remainder of the applicant's claim for just satisfaction.

Done in English, and notified in writing on 3 July 2012, pursuant to Rule 77 §§ 2 and 3 of the Rules of Court.

---