Постановление ЕСПЧ от 08.01.2013

«Дело „Решетняк (Reshetnyak) против Российской Федерации“ (жалоба № 56027/10) [рус., англ.]»

с английского] <*>

ЕВРОПЕЙСКИЙ СУД ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА

ПЕРВАЯ СЕКЦИЯ

ДЕЛО «РЕШЕТНЯК (RESHETNYAK) ПРОТИВ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ» (Жалоба № 56027/10)

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

(Страсбург, 8 января 2013 года)

---

<*> Перевод с английского Г.А. Николаева.

По делу «Решетняк против Российской Федерации» Европейский суд по правам человека (Первая секция), заседая Палатой в составе:

Изабель Берро-Лефевр, Председателя Палаты,

Элизабет Штейнер,

Нины Ваич,

Анатолия Ковлера,

Ханлара Гаджиева,

Мирьяны Лазаровой Трайковской,

Юлии Лафранк, судей,

а также при участии Серена Нильсена, Секретаря Секции Суда,

заседая за закрытыми дверями 4 декабря 2012 г.,

ПРОЦЕДУРА

1. Дело было инициировано жалобой № 56027/10, поданной против Российской Федерации в Европейский суд по правам человека (далее — Европейский суд) в соответствии со статьей 34 Конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее — Конвенция) гражданином Российской Федерации Виталием Васильевичем Решетняком (далее — заявитель) 3 сентября 2010 г. Интересы заявителя представляла О. Дружкова, адвокат, практикующая в Москве.

2. Власти Российской Федерации были представлены Уполномоченным Российской Федерации при Европейском суде по правам человека Г.О. Матюшкиным.

3. Заявитель, в частности, жаловался на то, что в период лишения свободы ему не оказывалась адекватная медицинская помощь, что условия его содержания под стражей в лечебном исправительном учреждении были бесчеловечными и что отсутствовали доступные ему эффективные средства правовой защиты для обжалования нарушения его права на получение надлежащих медицинских услуг и адекватные условия содержания под стражей.

4. 16 мая 2011 г. жалоба была коммуницирована властям Российской Федерации. В соответствии с пунктом 1 статьи 29 Конвенции Европейский суд решил рассмотреть данную жалобу одновременно по вопросу приемлемости и по существу. По ходатайству заявителя Европейский суд решил применить правило 41 Регламента Суда и рассмотреть жалобу в приоритетном порядке.

ФАКТЫ

I. Обстоятельства дела

5. Заявитель родился в 1979 году и до своего задержания проживал в городе Ставрополе Ставропольского края.

A. Уголовное разбирательство против заявителя

6. 3 марта 2006 г. Промышленный районный суд Ставрополя признал заявителя виновным в грабеже при отягчающих вину обстоятельствах и приговорил его к шести годами и шести месяцам лишения свободы с отбытием наказания в лечебном исправительном учреждении, поскольку он болел туберкулезом.

B. Условия содержания заявителя под стражей

7. 1 ноября 2006 г. заявитель был переведен в лечебное исправительное учреждение № 8 (далее — учреждение № 8) в Нефтекумске, Ставропольский край. Как указывалось в официальных документах, представленных властями Российской Федерации, в учреждении № 8 содержатся в основном лица, болеющие туберкулезом, независимо от режима содержания, предусмотренного приговором. Оно также является больницей для лечения заключенных.

1. Версия властей Российской Федерации

8. Власти Российской Федерации, ссылаясь на справки, выданные исполняющим обязанности начальника колонии в июле 2011 года, сообщали, что в колонии семь общежитий общей площадью 5296,6 кв. м, имеющих 1100 спальных мест. В период, относящийся к обстоятельствам дела, в учреждении находились 995 человек. Власти Российской Федерации подчеркивали, что в течение всего периода нахождения заявителя в колонии количество содержащихся там лиц не превышало проектной вместимости колонии.

9. Власти Российской Федерации также отметили, что заявитель содержался в комнатах № 6 и 3, площадь которых составляла соответственно 117,4 и 74,1 кв. м, в них имелись 40 и 24 спальных места и содержались 38 и 23 заключенных. Однако в справках, выданных исполняющим обязанности начальника колонии, указывалось, что комната № 6 имела 39 спальных мест, а комната № 3 — 27. Кроме того, исполняющий обязанности начальника колонии сослался на невозможность предоставления статистической информации о количестве осужденных, содержавшихся совместно с заявителем в общежитиях, поскольку книги учета содержавшихся в колонии не велись. В то же время ввиду того, что количество содержащихся лиц не превышало проектной вместимости общежитий колонии, а заключенные всегда равномерно распределялись по общежитиям, по мнению исполняющего обязанности начальника колонии, не имелось сомнений в том, что заявитель всегда имел спальное место. В частности, как подтверждалось справками, предоставленными властями Российской Федерации, в течение 2006 — 2011 годов Управление службы исполнения наказаний по Ставропольскому краю ограничивало количество осужденных, которые могли содержаться в исправительном учреждении № 8. В частности, в 2006, 2007 и 2008 годах предельная численность составляла 833 лица, тогда как действительное количество осужденных составляло 807, 679 и 696 человек в 2006, 2007 и 2008 годах соответственно. В 2009 году, когда предел насчитывал 1035 заключенных, в колонии содержались 822 заключенных. В 2010 и 2011 годах максимальное количество осужденных в колонии колебалось между 1040 и 1057, тогда как максимальная вместимость составляла 1056 и 1100 человек соответственно.

10. Власти Российской Федерации также предоставили информацию об условиях проживания в общежитиях. В каждой комнате общежития было семь окон: три из них имели 90 см в ширину и 110 см в высоту, а четыре других окна — 110 см в высоту и 140 см в ширину. Окна, выходящие на территорию колонии и обращенные к другому общежитию, были закрыты стальной сеткой, имевшей расстояние между прутьями 100 — 200 мм. Небольшая форточка размером 96 см в длину и 36 см в ширину могла открываться для проветривания. Общежития не имели системы искусственной вентиляции.

11. Несколько раз заявитель содержался в комнате № 7 больницы колонии, где проходил стационарное лечение. Семеро других заключенных содержались совместно с заявителем в комнате № 7, имевшей площадь 25,8 кв. м и оборудованной восьмью кроватями. В комнате имелись два окна площадью примерно 3 кв. м каждое.

12. Власти Российской Федерации предоставили Европейскому суду распорядок дня заключенных. Согласно распорядку после подъема в 6.00 заключенным отводилось полтора часа на умывание и завтрак. Еще час, с 8.30 до 9.30, занимала утренняя поверка. С 9.30 до 11.30 заключенные проходили различные медицинские процедуры. После обеда, в 11.30 — 14.30, и еще одной часовой поверки заключенные могли в течение трех часов мыться в бане колонии. После ужина, проходившего с 18.00 до 20.00, заключенным предоставлялось полтора часа личного времени. Вечерняя поверка проводилась в 22.00. Распорядок дня колонии немного отличался по выходным, когда вместо процедур отводилось время на образовательную и культурную деятельность или на развлечения. Власти Российской Федерации также утверждали, что время на ежедневные прогулки или личное время, которое заключенные могли проводить вне общежитий, никогда не ограничивалось. Обязанность находиться в общежитиях относилась только к ночному времени, между вечерней и утренней поверками. Заключенные могли гулять в прогулочных дворах, площадь которых в каждом общежитии колебалась от 365 до 380 кв. м.

13. Дежурные заключенные дважды в день проводили уборку общежитий. Их контролировал дежурный фельдшер. Дезинфекция и дезинсекция помещений проводились раз в три месяца. В течение восьми лет вспышек инфекционных заболеваний в колонии не было.

14. Власти Российской Федерации также предоставили документы, свидетельствующие о том, что рацион заключенных был достаточным и включал мясо, рыбу, молочные продукты, овощи, яйца, сок, хлеб и так далее. Они также указывали, что питание было удовлетворительного качества, и заключенные получали обогащенную диету в соответствии с рекомендациями.

2. Версия заявителя

15. Как утверждает заявитель, условия его содержания под стражей в колонии были ужасающими в связи с крайней перенаселенностью. В колонии, рассчитанной на 600 заключенных, в действительности содержалось более тысячи человек, и на одного заключенного приходилось менее 1,5 кв. м личного пространства. Заявитель отмечал, что ситуация была особенно серьезной до 2009 года, когда в колонии было построено новое общежитие. Не оспаривая размеров комнаты № 6, он настаивал на том, что в нем было 66 спальных места. Однако он подтвердил, что всегда имел индивидуальное спальное место. В то же время с учетом количества осужденных в комнатах общежития все пространство было занято двухъярусными кроватями, что почти не оставляло заключенным личного пространства. Он также указывал, что окна не имели двойного остекления. В отсутствие системы искусственной вентиляции в комнатах было очень холодно зимой и жарко летом. Окна не обеспечивали достаточного поступления свежего воздуха, что дополнительно негативно воздействовало на здоровье осужденных, болеющих туберкулезом. Заявитель настаивал на том, что заключенным не разрешали открывать форточки для проветривания.

16. Заявитель также оспаривал довод властей Российской Федерации о том, что заключенные проводили большую часть дня вне общежития. Он подчеркивал, что прогулочный двор, который использовался не менее чем четырьмя отрядами колонии, имел 50 м в длину и 22 м в ширину. Каждый из четырех отрядов насчитывал как минимум 250 человек. Прогулочный двор явно не мог вместить такое количество заключенных. Он также не обеспечивал защиты от солнца или дождя.

17. Туалет располагался вне общежитий и не имел горячего водоснабжения. Дезинфекция проводилась редко, накануне прибытия представителей надзорных органов. Туалет обеспечивал лишь частичное уединение. В то время как унитазы были отделены друг от друга перегородками, они не были закрыты со стороны прохода и умывальника.

18. Питание было недостаточным по количеству и весьма неудовлетворительного качества. Заключенным выдавалось не более 40% их ежедневного рациона. Такие продукты, как мясо, сливочное масло, молоко, фрукты и сахар, в нем полностью отсутствовали.

19. Заявитель приложил к своим объяснениям цветные фотографии общежития, туалета и рекреационных объектов. На фотографиях изображено довольно темное помещение с двумя рядами двухъярусных кроватей. Между двумя рядами оставлен проход, достаточный для двух человек. Кровати отделялись небольшими шкафчиками. Заключенные развешивали белье и одежду на кроватях, чтобы обеспечить подобие уединения. Кровати были установлены таким образом, что некоторые из них загораживали окна. На фотографиях видны также сильно исцарапанный пол и стены с поврежденной окраской. В столовой зоне находилось несколько больших шкафов и длинный стол в изношенном состоянии. Ветхость, очевидно, бросается в глаза на снимках туалета. Прогулочный двор представлял собой прямоугольное асфальтированное пространство, окруженное зданиями общежитий. В местах, где асфальт потрескался, видны трава и земля. Большое ведро для помоев находилось во дворе, рядом со входом в общежитие.

C. Качество медицинской помощи

20. Власти Российской Федерации предоставили Европейскому суду копию медицинских документов заявителя, составленных от руки, в которых отражено состояние его здоровья с начала содержания под стражей. Они также предоставили печатную версию тех же документов, позволявших Европейскому суду разобрать почерк врачей. В то же время, с учетом несовпадения двух версий, отсутствия некоторых фрагментов рукописного варианта в печатном тексте и выборочного подхода к копированию определенных формулировок рукописного варианта в печатном, Европейский суд будет основывать свои выводы на рукописной версии медицинских документов заявителя.

21. Как следует из документов, заявителю был поставлен диагноз «туберкулез» в 2000 году, и он не раз проходил лечение в туберкулезных больницах Ставрополя. В 2005 году у заявителя произошла реактивация заболевания. С 13 июня по 1 ноября 2006 г. он проходил лечение в туберкулезном отделении тюремной больницы в колонии № 3.

22. После перевода в учреждение № 8 заявитель был осмотрен фтизиатром, который диагностировал у него инфильтративный фокальный туберкулез левого легкого. Ему были назначены рифампицин и этамбутол. Проведенное на следующий день рентгеновское исследование грудной клетки подтвердило диагноз. 30 ноября 2006 г. еще одно обследование заявителя повлекло изменение лечения. Фтизиатр составил перечень лекарств, составлявших режим химиотерапии заявителя, который включал изониазид, рифампицин, этамбутол, парацетамол и еще одно лекарство, по-видимому, имевшее антибактериальное действие. Три антибактериальных средства были исключены из перечня, а рифампицин оставлен. Справка, выданная начальником Управления службы исполнения наказаний по Ставропольскому краю 27 марта 2008 г. и предоставленная Европейскому суду властями Российской Федерации, указывала, что колония приобретала «достаточное» количество противотуберкулезных средств, когда на эти цели выделялось финансирование, за исключением изониазида, канамицина и резервных противотуберкулезных средств. Кроме того, власти Российской Федерации предоставили Европейскому суду справки, выданные заместителем начальника медицинской части учреждения № 8. В этих справках содержался расчет противотуберкулезных средств, остававшихся в колонии в последние дни каждого года с 2006 по 2011 гг. Как следует из этих справок, в 2006 — 2010 гг. колония не имела противотуберкулезных средств второго ряда <*>, за исключением канамицина. Ситуация изменилась только в 2010 году, когда колония получила не менее двух видов антибактериальных средств из резервного перечня. Перечень дополнительно был расширен в 2011 году.

---

<*> Препараты второго ряда оказывают более слабое воздействие на возбудителя туберкулеза, чем препараты первого ряда, являясь в то же время более токсичными для организма человека (прим. переводчика).

23. С каждым последующим обследованием в период с 4 декабря 2006 г. по октябрь 2007 года лечение заявителя изменялось с включением умеренных анальгетических и противовоспалительных средств, витаминов, капель для носа, средств от кашля, гепатопротекторов и успокаивающих средств растительного происхождения. Единственное исключение имело место в марте 2007 года, когда тюремный врач получил результаты клинического анализа крови и анализа мазка мокроты заявителя, а также томографии. Он назначил заявителю дозу антибактериального лекарства, основанного на сочетании изониазида и этамбутола. Заявитель продолжал жаловаться на кашель, лихорадку, боль в грудной клетке и головную боль. В этот период он дважды проходил рентгеновское обследование, в последний раз 19 сентября 2007 г. На основании этого обследования врач заключил, что туберкулез заявителя стал деструктивным для легочной ткани. Через неделю в его режим были включены этамбутол и сложное антибактериальное средство на основе изониазида. В октябре 2007 года заявитель был направлен на томографию грудной клетки, и на анализ были взяты мокрота и кровь. Хотя врач отмечал явно негативную динамику состояния заявителя, обследования не повлекли изменений его лечения, пока заявитель не начал кашлять кровью в декабре 2007 года. Сделав ему инъекцию хлористого калия и назначив синтетический аналог витамина K, средство от кашля, капли в нос, парацетамол, миорелаксант и антибиотики, тюремный врач направил заявителя на анализы. Поскольку анализы 11 декабря 2007 г. показали, что мокрота заявителя стала положительной, тюремный врач добавил антигистамин и нанес на грудную клетку заявителя «сетку» с помощью раствора йода.

24. 6 февраля 2008 г., после того как тюремные врачи окончательно диагностировали у заявителя «инфильтративный и диссеминированный деструктивный туберкулез верхней доли левого легкого», он начал получать лечение рифампицином, этамбутолом и феназидом (сложным антибактериальным средством на основе изониазида). В марте 2008 года медицинская комиссия признал заявителя инвалидом 2-й группы. До декабря 2008 года заявитель жаловался на постоянную боль в грудной клетке, жар, утомление, сухость во рту и кашель с кровью. После анализов, сделанных с февраля по декабрь 2008 года, не показавших позитивных изменений в состоянии заявителя, отличавшемся постоянным присутствием микобактерий туберкулеза (далее — МБТ) в его мокроте, врачи изменили лечение. Хотя три антибактериальных средства не отменялись, после каждого обследования заявителя в его режим включались новые лекарства. Они включали анальгетики, средства от кашля, капли для носа, антигистамины, мультивитамины, миорелаксанты, сердечные и противовоспалительные лекарства, антибиотики и так далее. Рукописная версия медицинских документов указывает, что несколько раз врачи отмечали, что лечение обеспечивается средствами, имеющимися в колонии или присланными заявителю родственниками.

25. В начале декабря 2008 года у заявителя произошли особенно серьезные приступы кашля с кровью. После двухдневных жалоб он был переведен в больницу колонии для стационарного лечения. По прибытии в больницу врачи определили его диагноз следующим образом: «инфильтративный деструктивный туберкулез верхней доли левого легкого, наличие МБТ, туберкулезная интоксикация и кашель кровью».

26. Как следует из медицинских документов заявителя, назначенный ему режим химиотерапии не включал никаких новых антибактериальных средств или иных лекарств, которые он не получал ранее, и состоял из феназида, этамбутола, рифампицина, витаминов, средства от кашля, хлористого калия и гепатопротектора. Посчитав, что состояние заявителя улучшилось, 4 февраля 2009 г. врачи выписали его из больницы для дальнейшего амбулаторного лечения.

27. Первое рентгеновское исследование грудной клетки и анализы культуры мокроты, имевшие место через две недели после выписки заявителя из больницы показали, что состояние его легких не изменилось, как и диагноз «инфильтративный и диссеминированный деструктивный туберкулез», и у него сохраняется наличие МБТ. После включения в режим лечения заявителя витаминов, противовоспалительных лекарств и миорелаксантов он несколько раз жаловался тюремным врачам на состояние здоровья. В марте 2009 года заявитель начал получать антибактериальные средства второго ряда. Через три недели врачи усмотрели обострение туберкулезного процесса и назначили заявителю аспирин, тетрациклин, парацетамол и обезболивающее. После того как анализы показали, что мазки заявителя дают положительный результат и его состояние не улучшилось с учетом растущего количества жалоб заявителя на состояние здоровья, включая жалобы на кашель с кровью, врачи продолжали корректировать его лечение, назначив два из трех антибактериальных средств, которые заявитель уже получал, и заменив одно другим, когда его состояние стало, по-видимому, ухудшаться.

28. После нового обострения заболевания в марте 2010 года заявитель был госпитализирован в тюремную больницу. Месячный курс лечения с теми же тремя антибактериальными средствами и рядом лекарств, которые он ранее получал в больнице, окончился выпиской заявителя из больницы с тем же диагнозом и заключением о том, что его состояние улучшилось.

29. В конце мая 2010 года у заявителя произошло еще одно обострение заболевания, и он вновь начал кашлять кровью. У него было диагностировано легочное кровотечение и была назначена аминокапроновая кислота для приема капельным путем. Отметив постоянное серьезное ухудшение состояния здоровья заявителя, в июне 2010 года лечащий врач назначил ему целый ряд лекарств и витаминов и рекомендовал госпитализацию на выходные дни. В то же время врач отметил отсутствие этамбутола в колонии. 15 июля 2010 г. заявитель был переведен в больницу для стационарного лечения. После лечения изониазидом, рифампицином, этамбутолом, витаминами, средствами от кашля и гепатопротекторами заявитель был выписан из больницы 23 августа 2010 г. с указанием о том, что его состояние улучшилось.

30. Менее чем через месяц заявитель вновь жаловался на значительное ухудшение состояния здоровья. В рукописной версии его медицинских документов указано, что врач намеревался назначить заявителю изониазид, но не смог сделать этого, так как отметил, что в колонии нет запасов данного средства. В последние две недели в октябре 2010 года заявитель стал чаще жаловаться на сильный жар, дрожь, кашель кровью, боль в груди и так далее. С учетом жалоб и отсутствия положительной динамики анализов крови и мокроты заявителя, а также рентгеновских обследований, и, несмотря на то, что заявитель продолжал получать рифампицин, 27 октября 2010 г. врач направил его в больницу. Заявитель был доставлен в больницу 7 ноября 2010 г. В течение месяца после госпитализации он, наконец, начал получать лечение противотуберкулезными средствами второго ряда. Анализы мазков мокроты, сделанные в больнице в конце лечения заявителя, не выявили МБТ. Заявитель был выписан из больницы, поскольку администрация колонии начинала ремонт.

31. После выписки из больницы заявитель продолжал получать лечение противотуберкулезными средствами первого ряда, включая этамбутол и производное изониазида. Рентгеновское обследование и анализы, проведенные 24 февраля 2011 г., показали, что у заявителя вновь обнаружены МБТ и что у него «фиброзно-кавернозный и диссеминированный деструктивный туберкулез левого легкого». Через три дня заявитель вновь жаловался медицинскому персоналу на кашель кровью. Несмотря на то, что лечение заявителя было дополнено средствами, уменьшающими сосудистую пермеабильность, анальгетиками, иммуномодуляторами, витаминами, гепатопротекторами и успокаивающими, его состояние продолжало ухудшаться. В марте 2011 года ему были вновь назначены антибактериальные средства второго ряда. В отсутствие положительной динамики 8 апреля 2011 г. заявитель был освобожден от участия в ежедневных поверках заключенных. Анализ, сделанный в конце мая 2011 года, выявил, что мокрота заявителя дает отрицательный результат. Последние записи в медицинских документах указывают, что у него повышалась температура по вечерам и врачи пытались преодолеть это состояние включением в режим лечения антибиотика, алоэ, витаминов и сиропа от кашля. В то же время лечащий врач назначил анализ действенности лекарств. Анализ выявил сопротивление двум из четырех антибактериальных средств первого ряда и, по крайней мере, одному противотуберкулезному средству из резервного списка.

32. В августе 2011 года заявитель был переведен в туберкулезное отделение изолятора № 2 для стационарного лечения. Врачи больницы отметили по прибытии, что мокрота заявителя вновь дает положительный результат и что он страдает множественной лекарственной устойчивостью (далее — МЛУ), хронической туберкулезной интоксикацией, частым кровохарканьем, легочно-сердечной недостаточностью и кахексией. Медицинская справка, выданная начальником туберкулезного отделения 23 августа 2011 г., указывала, что, несмотря на лечение, у заявителя было состояние средней тяжести и он нуждался в стационарном лечении в туберкулезной больнице.

D. Жалобы должностным лицам

33. Из справки, предоставленной властями Российской Федерации, следует, что заявитель направил значительное количество жалоб Президенту Российской Федерации, Генеральному прокурору, в Министерство здравоохранения, Федеральную службу исполнения наказаний и различным должностным лицам прокуратуры по поводу условий его содержания под стражей и качества медицинской помощи в колонии. Несколько других заключенных поддержали эти жалобы. Должностные лица не усмотрели недостатков медицинской помощи, оказанной заключенным, и не нашли условия содержания заявителя в колонии неудовлетворительными. Заявитель предоставил Европейскому суду копии некоторых своих жалоб и ответов на них.

II. Применимое национальное законодательство

A. Положения, регулирующие качество медицинской помощи, оказываемой заключенным

34. Соответствующие нормы национального законодательства и международного права по поводу охраны здоровья осужденных, включая болеющих туберкулезом, изложены в следующих Постановлениях Европейского суда: от 14 октября 2010 г. «A.B. против Российской Федерации» (A.B. v. Russia), жалоба № 1439/06, § 77 - 84, от 27 января 2011 г. «Евгений Алексеенко против Российской Федерации» (Yevgeniy Alekseyenko v. Russia), жалоба № 41833/04, § 60 - 66 и 73 - 80, и от 30 сентября 2011 г. «Пахомов против Российской Федерации» (Pakhomov v. Russia), жалоба № 44917/08, § 33 - 39 и 42 - 48.

B. Положения об обжаловании качества медицинской помощи

1. Закон о прокуратуре (Федеральный закон от 17 января 1992 г. № 2202-1)

35. Перечень полномочий прокуроров включает права беспрепятственно входить на территории и в помещения, иметь доступ к документам и материалам, вызывать должностных лиц и граждан для объяснений, рассматривать жалобы и обращения о фактах предполагаемого нарушения прав и свобод, разъяснять пострадавшим порядок защиты их прав и свобод, проверять исполнение законов, возбуждать производство об административном правонарушении, предостерегать о недопустимости нарушения закона, вносить представление об устранении выявленных нарушений (статьи 22 и 27).

36. Представление об устранении нарушений закона вносится прокурором или его заместителем в орган или должностному лицу, которые полномочны устранить допущенные нарушения, и подлежит безотлагательному рассмотрению. В течение месяца со дня внесения представления должны быть приняты конкретные меры по устранению допущенных нарушений закона, их причин и условий, им способствующих, и о результатах принятых мер должно быть сообщено прокурору в письменной форме (статья 24).

37. Глава 4 регулирует полномочия прокуроров в сфере надзора за исполнением законов администрациями органов и учреждений, исполняющих наказание. Они вправе проверять законность нахождения лиц в местах содержания под стражей, соблюдение установленных законодательством Российской Федерации прав и обязанностей задержанных, заключенных под стражу, осужденных, порядка и условий их содержания (статья 32). В этих целях прокуроры вправе посещать в любое время органы и учреждения содержания под стражей, опрашивать задержанных, заключенных под стражу, знакомиться с документами, на основании которых эти лица задержаны, заключены под стражу, требовать от администрации создания условий, обеспечивающих права задержанных, заключенных под стражу, осужденных, возбуждать производства об административных правонарушениях (статья 33).

2. Гражданский процессуальный кодекс Российской Федерации: обжалование незаконных решений

38. Глава 25 установила порядок обжалования в суд решений, действия или бездействия государства и муниципальных органов и должностных лиц. Согласно Постановлению от 10 февраля 2009 г. № 2 Пленума Верховного суда Российской Федерации (далее — Постановление № 2) жалобы подозреваемых, обвиняемых и подсудимых должны быть рассмотрены в соответствии с положениями главы 25 (пункт 7).

39. Гражданин вправе оспорить в суде решение, действие (бездействие) органа государственной власти, если считает, что нарушены его права и свободы. Гражданин вправе обратиться непосредственно в суд или в вышестоящий в порядке подчиненности орган государственной власти, к должностному лицу, государственному служащему (статья 254). Решения, действия (бездействие) могут обжаловаться в порядке гражданского судопроизводства, если ими нарушены права и свободы гражданина, созданы препятствия к осуществлению гражданином его прав и свобод, на гражданина незаконно возложена какая-либо обязанность или он незаконно привлечен к ответственности (статья 255).

40. Гражданин вправе обратиться в суд с заявлением в течение трех месяцев со дня, когда ему стало известно о нарушении его прав и свобод. Трехмесячный срок может быть продлен при наличии уважительных причин (статья 256). Жалоба должна быть рассмотрена в десятидневный срок, при необходимости в отсутствие представителя органа власти или должностного лица (статья 257).

41. Бремя доказывания законности оспариваемого решения, действия или бездействия возлагается на заинтересованный орган или должностное лицо. При необходимости суд может получать доказательства по своей инициативе (пункт 20 Постановления № 2).

42. Суд, признав заявление обоснованным, принимает решение об обязанности соответствующего органа, должностного лица устранить в полном объеме допущенное нарушение прав и свобод гражданина (пункт 1 статьи 258). Суд устанавливает срок для устранения нарушения в соответствии с характером жалобы и мерами, которые необходимо принять для его устранения в полном объеме (пункт 28 Постановления № 2).

43. Решение суда направляется для устранения допущенного нарушения закона руководителю органа государственной власти, решения, действия (бездействие) которых были оспорены, либо в вышестоящий в порядке подчиненности орган, должностному лицу в течение трех дней со дня вступления решения суда в законную силу. В суд и гражданину должно быть сообщено об исполнении решения суда не позднее чем в течение месяца со дня получения решения (пункты 2 и 3 статьи 258).

3. Гражданский кодекс Российской Федерации

44. Вред, причиненный личности или имуществу гражданина, подлежит возмещению в полном объеме лицом, причинившим вред. Лицо, причинившее вред, освобождается от возмещения вреда, если докажет, что вред причинен не по его вине (пункты 1 и 2 статьи 1064).

45. Вред, причиненный гражданину в результате незаконных действий (бездействия) государственных органов, органов местного самоуправления либо должностных лиц этих органов, подлежит возмещению (статья 1069). Независимо от вины должностных лиц возмещается вред, причиненный гражданину i) в результате незаконного осуждения, незаконного привлечения к уголовной ответственности, ii) незаконного применения меры пресечения, iii) незаконного привлечения к административной ответственности (статья 1070).

46. Основания и размер компенсации гражданину морального вреда определяются правилами, предусмотренными статьей 151 Гражданского кодекса, и не зависят от подлежащего возмещению имущественного вреда (статья 1099). Компенсация морального вреда осуществляется независимо от вины причинителя вреда в случаях, когда вред причинен: i) источником повышенной опасности, ii) гражданину в результате его незаконного осуждения, незаконного привлечения к уголовной ответственности, незаконного применения меры пресечения заключения под стражу, незаконного наложения административного взыскания, iii) распространением сведений, порочащих честь, достоинство и деловую репутацию (статья 1100).

B. Положения, регулирующие условия содержания под стражей в лечебных исправительных учреждениях

47. Часть 1 статьи 99 Уголовно-исполнительного кодекса Российской Федерации от 8 января 1997 г. предусматривает минимальный стандарт жилой площади в 2 кв. м в исправительных колониях для осужденных-мужчин и 5 кв. м в лечебных учреждениях.

48. Часть 2 статьи 101 Уголовно-исполнительного кодекса Российской Федерации устанавливает, что лечебные исправительные учреждения создаются в уголовно-исполнительной системе для содержания и амбулаторного лечения осужденных, больных открытой формой туберкулеза.

ПРАВО

I. Предполагаемое нарушение статей 3 и 13 Конвенции

49. Заявитель жаловался на то, что администрация учреждения № 8 не приняла мер по охране его здоровья и благополучия, не обеспечив ему оказание адекватной медицинской помощи в нарушение статьи 3 Конвенции. Он также жаловался в соответствии с тем же положением Конвенции на то, что условия его содержания под стражей в лечебно-исправительном учреждении были ужасающими. Статья 3 Конвенции предусматривает следующее:

«Никто не должен подвергаться ни пыткам, ни бесчеловечному или унижающему достоинство обращению или наказанию».

Заявитель также утверждал, что не располагал эффективным средством правовой защиты в связи с нарушениями гарантий против жестокого обращения, требуемых в соответствии со статьей 13 Конвенции:

«Каждый, чьи права и свободы, признанные в настоящей Конвенции, нарушены, имеет право на эффективное средство правовой защиты в государственном органе...»

A. Доводы сторон

50. Власти Российской Федерации выдвинули два довода, утверждая, что заявитель располагал эффективными средствами правовой защиты, но не исчерпал их, и в то же время указывая, что лечение, которое получал заявитель в течение всего периода содержания, и условия его содержания под стражей в учреждении № 8 соответствовали высочайшим стандартам. Что касается первого довода, власти Российской Федерации подчеркивали, что заявитель не обжаловал в суд отсутствие адекватной медицинской помощи и неудовлетворительные условия его содержания под стражей. Порядок обжалования в суд предусмотрен главой 25 Гражданского процессуального кодекса Российской Федерации, разъясненной Постановлением № 2. Ссылаясь на два дела, рассмотренных российскими судами, и выводы Европейского суда по делу «Попов и Воробьев против Российской Федерации» (Popov and Vorobyev v. Russia) (жалоба № 1606/02, Постановление от 23 апреля 2009 г.), власти Российской Федерации утверждали, что заявитель также не был лишен права на предъявление иска о возмещении вреда, причиненного предположительно неадекватной медицинской помощью и неудовлетворительными условиями своего содержания. Со ссылкой на Резолюцию № CM/ResDH(2010)35, принятую на 1078-м заседании Комитета министров Совета Европы, власти Российской Федерации также отметили, что статистика и количество дел, поступивших в Комитет, свидетельствуют о развитии практики российских судов в присуждении компенсации морального вреда, причиненного неудовлетворительными условиями содержания под стражей. По мнению властей Российской Федерации, Европейскому суду следует квалифицировать уклонение заявителя от обращения в российский суд с жалобой как нежелание соблюдать требования приемлемости, предусмотренные пунктами 1 и 4 статьи 35 Конвенции. Власти Российской Федерации подчеркивали, что жалоба заявителя на нарушение статьи 3 Конвенции должна быть отклонена в связи с уклонением его от исчерпания внутренних средств правовой защиты, а жалоба на нарушение статьи 13 Конвенции является явно необоснованной.

51. В качестве альтернативы власти Российской Федерации утверждали, что заявитель получал адекватный уход в течение всего периода содержания в лечебно-исправительном учреждении. Он получал эффективное лечение в колонии и больнице. Медицинский персонал имел необходимые навыки и подготовку для лечения заявителя. Все учреждения были обеспечены лекарствами и медицинским оборудованием по установленным нормам. Власти Российской Федерации подчеркивали, что заявитель прошел 55 медицинских обследований, анализов и процедур, включая 27 рентгеновских исследований, 27 клинических анализов крови, 25 анализов мазков мокроты. Они также отмечали, что его текущее состояние считалось удовлетворительным и он находился под медицинским наблюдением в связи с его хроническим заболеванием.

52. Что касается условий содержания заявителя в учреждении № 8, власти Российской Федерации утверждали, что они полностью соответствовали правовым нормам. Колония не была переполнена, в ней содержались лишь 995 заключенных, тогда как ее текущая вместимость составляла 1 100 человек. Санитарные условия были надлежащими, помещения регулярно дезинфицировались. Заявитель мог проводить большую часть дня вне общежития в прогулочном дворе без ограничений времени, за исключением обязанности находиться в общежитии ночью. Питание было хорошего качества и достаточным по количеству.

53. Заявитель просил Европейский суд отклонить оба довода, выдвинутых властями Российской Федерации, подчеркивая, что его жалобы в различные национальные органы были оставлены без рассмотрения или отклонены под надуманными предлогами. Он также утверждал, что не мог получить адекватную медицинскую помощь, в которой нуждался в период лишения свободы. Заявитель ссылался на различные медицинские документы, свидетельствовавшие о том, что его состояние продолжало ухудшаться даже после того, как власти признали его инвалидом. Он отметил, что в течение нескольких лет колония не получала необходимых антибактериальных лекарств. В ней отсутствовало достаточное количество медицинских специалистов. Заключенные не могли получать повседневно адекватную медицинскую помощь, поскольку врачи наблюдали пациентов только в течение двух с половиной часов в день, что обусловливало лишь краткое посещение каждого заключенного. Заявитель утверждал, что ежегодно умирало много заключенных, причем количество смертей было выше, чем в любом другом исправительном учреждении России. Отсутствие медицинской помощи подвергло его сильным страданиям. Заявитель также считал, что его состояние дополнительно усугублялось ужасающими условиями его содержания. Он содержался со многими больными заключенными в условиях сильной перенаселенности в течение многих лет. Возможность нахождения вне общежития в прогулочном дворе не могла компенсировать отсутствие личного пространства, поскольку двор был слишком тесен для размещения такого количества заключенных и не обеспечивал защиты от дождя, солнца или холода.

B. Мнение Европейского суда

1. Приемлемость жалобы

54. Власти Российской Федерации выдвинули возражение о неисчерпании внутренних средств правовой защиты заявителем. Европейский суд полагает, что вопрос об исчерпании внутренних средств правовой защиты тесно связан с существом жалобы заявителя на то, что он не располагал эффективным средством правовой защиты относительно его претензий по поводу того, что он подвергся бесчеловечному и унижающему достоинство обращению вследствие лишения эффективной медицинской помощи и содержания в неадекватных условиях в лечебном учреждении. Таким образом, Европейский суд находит необходимым отложить возражение властей Российской Федерации до рассмотрения существа жалобы заявителя на нарушение статьи 13 Конвенции.

55. Европейский суд также отмечает, что жалоба заявителя на нарушение статей 3 и 13 Конвенции не является явно необоснованной в значении подпункта «a» пункта 3 статьи 35 Конвенции и не является неприемлемой по каким-либо другим основаниям. Следовательно, жалоба должна быть объявлена приемлемой.

2. Существо жалобы

a) Исчерпание внутренних средств правовой защиты и предполагаемое нарушение статьи 13 Конвенции

i) Общие принципы

56. Европейский суд напоминает, что правило исчерпания внутренних средств правовой защиты, предусмотренное статьей 35 Конвенции, обязывает желающих подать жалобу в Европейский суд прежде всего использовать средства правовой защиты, предусмотренные национальной правовой системой. Соответственно, государства освобождаются от обязанности отвечать перед международным органом за свои действия до того, как они получили возможность разрешить вопрос в рамках своей собственной правовой системы. Это правило основано на предположении, отраженном в статье 13 Конвенции, с которой оно имеет близкое сходство, что эффективное средство правовой защиты для рассмотрения существа «доказуемой жалобы» предусмотрено в национальной системе независимо от того, инкорпорированы положения Конвенции в национальное законодательство или нет. Таким образом, это является важным аспектом принципа, устанавливающего, что предусмотренный Конвенцией механизм защиты имеет субсидиарный характер по отношению к национальным системам защиты прав человека (см. Постановление Большой палаты по делу «Кудла против Польши» ( Kud³a v. Poland), жалоба № 30210/96, § 152, ECHR 2000-XI, и Постановление Европейского суда от 7 декабря 1976 г. по делу «Хэндисайд против Соединенного Королевства» (Handyside v. United Kingdom), § 48, Series A, № 24).

57. При обычных обстоятельствах заявитель должен прибегнуть к средствам правовой защиты, которые доступны и достаточны для обеспечения возмещения в отношении предполагаемых нарушений. Существование средств правовой защиты должно быть достаточно определенным с точки зрения теории и практики, так как в противном случае они не будут обладать требуемой доступностью и эффективностью (см., в частности, Постановление Европейского суда от 20 февраля 1991 г. по делу «Вернийо против Франции» (Vernillo v. France), § 27, Series A, № 198, и Постановление Европейского суда от 18 декабря 1986 г. по делу «Джонстон и другие против Ирландии» (Johnston и Others v. Ireland), § 22, Series A, № 112). Государство-ответчик, ссылающееся на неисчерпание внутренних средств правовой защиты, обязано доказать Европейскому суду, что средство правовой защиты было эффективным, существовало теоретически и практически в период, относящийся к обстоятельствам дела, то есть было доступным, могло обеспечить возмещение в связи с жалобами заявителя и имело разумные шансы на успех. Однако, если эта обязанность доказывания исполнена, заявитель должен установить, что средство правовой защиты, на которое ссылались власти Российской Федерации, было фактически использовано или по какой-то причине являлось неадекватным и неэффективным при конкретных обстоятельствах дела или что существовали особые обстоятельства, освобождающие его от этого требования.

58. Европейский суд подчеркивает, что применение правила должно учитывать тот факт, что оно применяется в контексте механизма защиты прав человека, который согласились учредить Высокие Договаривающиеся Стороны. Соответственно, он признает, что правило об исчерпании должно применяться с определенной степенью гибкости и без излишнего формализма (см. Постановление Европейского суда от 19 марта 1991 г. по делу «Кардо против Франции» (Cardot v. France), § 34, Series A, № 200). Европейский суд также указывал, что это правило не является абсолютным и не может применяться автоматически; при рассмотрении вопроса о том, было ли оно соблюдено, необходимо учитывать конкретные обстоятельства каждого индивидуального дела (см. Постановление Европейского суда от 6 ноября 1980 г. по делу «Ван Остервейк против Бельгии» (Van Oosterwijck v. Belgium), § 35, Series A, № 40). Это означает, среди прочего, что Европейскому суду требуется реально учитывать не только существование формальных средств правовой защиты в правовой системе государства-участника, но и общий контекст, в котором они применяются, а также личные обстоятельства заявителей (см. Постановление Европейского суда от 16 сентября 1996 г. по делу «Акдивар и другие против Турции» (Akdivar и Others v. Turkey), § 65 - 68, Reports of Judgments и Decisions 1996-IV).

59. Объем обязательств государств-участников в соответствии со статьей 13 Конвенции колеблется в зависимости от характера жалобы заявителя. «Эффективность» «средства правовой защиты» в значении статьи 13 Конвенции не зависит от определенности благоприятного исхода для заявителя. В то же время средство правовой защиты, гарантированное статьей 13 Конвенции, должно быть эффективным как в законодательстве, так и на практике в том смысле, что оно либо препятствует предполагаемому нарушению или его продолжению, либо обеспечивает адекватное возмещение за любое нарушение, которое уже имело место (см. упоминавшееся выше Постановление Большой палаты по делу «Кудла против Польши», § 157 - 158, и Постановление Европейского суда от 10 апреля 2008 г. по делу «Вассерман против Российской Федерации (N 2)» (Wasserman v. Russia) (N 2)), жалоба № 21071/05, § 45).

60. В отношении фундаментального права на защиту от пытки, бесчеловечного и унижающего достоинство обращения превентивные и компенсаторные средства правовой защиты должны дополнять друг друга, чтобы считаться эффективными. Наличие превентивного средства правовой защиты является обязательным для эффективной защиты лиц от обращения, запрещенного статьей 3 Конвенции. Особая важность, придаваемая Конвенцией этому положению, требует, по мнению Европейского суда, чтобы государства-участники учредили в дополнение к компенсаторному средству правовой защиты эффективный механизм для оперативного пресечения любого такого обращения. В противном случае перспектива присуждения в будущем компенсации могла бы узаконить особенно сильные страдания в нарушение этого ключевого положения Конвенции (см. Постановление Европейского суда от 24 июля 2008 г. по делу «Владимир Романов против Российской Федерации» (Vladimir Romanov v. Russia), жалоба № 41461/02, § 78).

61. Европейский суд отмечает, что его задача в настоящем деле заключается в рассмотрении эффективности различных внутренних средств правовой защиты, указанных Российским государством-ответчиком или использованных заявителем в его попытках привлечь внимание властей к состоянию его здоровья, качеству полученной медицинской помощи и условиям, в которых он содержался в лечебно-исправительном учреждении. Европейский суд отмечает, что власти Российской Федерации упомянули жалобу в соответствии с главой 25 Гражданского процессуального кодекса и иск о возмещении вреда в качестве предусмотренных законом средств, которые не исчерпал заявитель. Заявитель в свою очередь, подчеркивал, что пытался использовать такие средства, как жалоба прокурору. Кроме того, с учетом ссылки властей Российской Федерации на выводы Европейского суда по делу Попова и Воробьева (упоминавшемуся выше, § 67, в котором, признав жалобу заявителей на неадекватную медицинскую помощь неприемлемой, он отметил, что они не доводили этот вопрос до сведения какого-либо национального органа, включая администрацию мест лишения свободы, прокуратуру и суды) Европейский Суд готов рассмотреть вопрос о том, могла ли жалоба администрации учреждения быть эффективно использована заявителем в дополнение к средствам, упоминавшимся выше властями Российской Федерации и заявителем, для обжалования качества медицинской помощи и условий его содержания под стражей.

ii) Анализ существующих средств правовой защиты

\alpha ) Жалоба в тюремную администрацию

62. Что касается жалобы администрации исправительного учреждения, Европейский суд учитывает, что основная обязанность руководителей исправительного учреждения заключается в обеспечении надлежащих условий содержания под стражей, включая адекватную охрану здоровья заключенных. Отсюда следует, что жалоба на неадекватные условия содержания в тюрьме или на неисполнение обязанностей тюремным медицинским персоналом неизбежно затронет вопрос об исполнении обязанностей руководством тюрьмы и соблюдении требований национального законодательства. Соответственно, Европейский суд не находит, что тюремные власти обладали достаточно независимой позицией, чтобы отвечать требованиям статьи 13 Конвенции (см. Постановление Европейского суда от 25 марта 1983 г. по делу «Силвер и другие против Соединенного Королевства» (Silver and Others v. United Kingdom), § 113, Series A, № 61): принимая решение по жалобе на условия содержания под стражей, за которые они несут ответственность, они по сути являлись судьями в своем собственном деле (см. Постановление Европейского суда от 4 октября 2011 г. по делу «Гогинашвили против Грузии» (Goginashvili v. Georgia), жалоба № 47729/08, § 55, и более поздние примеры в Постановлении Европейского суда от 10 января 2012 г. по делу «Ананьев и другие против Российской Федерации» (Ananyev and Others v. Russia), жалобы № 42525/07 и 60800/08, § 113 - 118, и Решении Европейского суда от 6 марта 2012 г. по делу «Исматуллаев против Российской Федерации» (Ismatullayev v. Russia), § 26).

\beta ) Жалоба прокурору

63. Европейский суд далее рассмотрит вопрос о том, могла ли жалоба прокурору обеспечить заявителю возмещение в связи с предполагаемым нарушением его прав. Европейский суд напоминает, что решающий вопрос для оценки эффективности средства правовой защиты в отношении бесчеловечного и унижающего достоинство обращения заключается в том, мог ли заявитель подать жалобу прокурору с целью получения прямого и своевременного возмещения, а не только косвенной защиты его прав, гарантированных статьей 3 Конвенции. Хотя прокурорские проверки, несомненно, играют важную роль в обеспечении надлежащих условий содержания под стражей, включая соблюдение требуемого стандарта медицинской помощи заключенным, жалоба надзирающему прокурору не отвечает требованиям к эффективному средству правовой защиты, поскольку в прецедентной практике Европейского суда ранее были выявлены процессуальные недостатки (см., например, Постановление Европейского суда от 1 апреля 2010 г. по делу «Павленко против Российской Федерации» (Pavlenko v. Russia), жалоба № 42371/02, § 88 - 89, и Постановление Европейского суда от 12 марта 2009 г. по делу «Александр Макаров против Российской Федерации» (Aleksandr Makarov v. Russia), жалоба № 15217/07, § 85 - 86, с дополнительными отсылками). В частности, Европейский суд не признавал, что представление прокурора, имеющее в основном деклараторный характер, могло обеспечить превентивное или компенсаторное действие или и то и другое в связи с утверждениями об обращении, противоречащем статье 3 Конвенции (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Александр Макаров против Российской Федерации», § 86).

64. Европейский суд также напоминает постоянную прецедентную практику конвенционных учреждений, согласно которой иерархическая жалоба, не обеспечивающая лицу самостоятельного права требовать от государства использования своих надзорных полномочий, не может считаться эффективным средством правовой защиты для целей статьи 35 Конвенции (см. Постановление Европейского суда по делу «Хорват против Хорватии» (Horvat v. Croatia), жалоба № 51585/99, § 47, ECHR 2001-VIII, и Решение Комиссии по правам человека от 6 сентября 1995 г. по делу «Гибас против Польши» (Gibas v. Poland), жалоба № 24559/94, Decisions и Reports 82, pp. 76 и 82). Европейский суд признает, что заключенные вправе направлять жалобы прокурору. Однако отсутствует правовая норма, обязывающая прокурора выслушивать заявителя или обеспечивать его участие в последующем разбирательстве, которое является исключительно вопросом отношений между надзирающим прокурором и надзираемым органом. Заявитель не является стороной какого-либо разбирательства и вправе только получить информацию о том, каким образом надзирающий орган рассмотрел его жалобу. Европейский суд напоминает, что в отсутствие специальной процедуры возможность подачи жалоб в различные органы не может рассматриваться как эффективное средство правовой защиты, поскольку такие жалобы имеют целью использование этими органами своей дискреции и не дают личного права требования от государства использования его надзорных полномочий (см. Постановление Европейского суда от 23 сентября 2004 г. по делу «Димитров против Болгарии» (Dimitrov v. Bulgaria), жалоба № 47829/99, § 80). Кроме того, Европейский суд учитывает тот факт, что вследствие жалоб заявителя различным прокурорам не были выявлены недостатки оказания медицинской помощи заявителю или условий его содержания под стражей (см. § 33 настоящего Постановления). Поскольку жалоба прокурору не дает лицу самостоятельного права требования от государства использования его надзорных полномочий, подобная жалоба не может считаться эффективным средством правовой защиты.

\gamma ) Требование о компенсации

65. Европейский суд далее рассмотрит вопрос о том, составляют ли положения Гражданского кодекса Российской Федерации о возмещении вреда эффективное средство правовой защиты, способное предоставить потерпевшему лицу компенсацию за содержание под стражей, которое имело место в бесчеловечных или унижающих достоинство условиях, или за отсутствующую или неадекватную медицинскую помощь.

66. Положения Гражданского кодекса Российской Федерации об ответственности за причинение вреда устанавливают специальные правила компенсации вреда, причиненного государственными органами и должностными лицами. Статьи 1070 и 1100 Гражданского кодекса содержат исчерпывающий перечень случаев возмещения вреда казной независимо от вины должностных лиц государства. Неадекватные условия содержания под стражей или неудовлетворительная медицинская помощь не включены в этот перечень. Только вред, причиненный в результате незаконного осуждения, незаконного привлечения к уголовной ответственности или к административной ответственности, возмещается независимо от вины должностных лиц, во всех остальных случаях применяется общая норма статьи 1069 Гражданского кодекса, обязывающая истца доказать, что вред причинен незаконными действиями или бездействием государственного органа или должностного лица.

67. Европейский суд уже рассматривал это средство правовой защиты в нескольких недавних делах в контексте пункта 1 статьи 35 и статьи 13 Конвенции и не нашел его эффективным. Европейский суд установил, что, хотя возможность получения компенсации не исключалась, это средство правовой защиты не имело разумной перспективы успеха, поскольку компенсация зависела от наличия вины органов власти (см., например, Постановление Европейского суда от 25 ноября 2010 г. по делу «Роман Карасев против Российской Федерации» (Roman Karasev v. Russia), жалоба № 30251/03, § 81 - 85, Постановление Европейского суда от 17 декабря 2009 г. по делу «Шилбергс против Российской Федерации» (Shilbergs v. Russia), § 71 - 79, Постановление Европейского суда от 28 мая 2009 г. по делу «Кокошкина против Российской Федерации» (Kokoshkina v. Russia), жалоба № 2052/08, § 52, упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Александр Макаров против Российской Федерации», § 77 и 87 - 89, и Постановление Европейского суда от 10 мая 2007 г. по делу «Бенедиктов против Российской Федерации» (Benediktov v. Russia), жалоба № 106/02, § 29 и 30, а также Постановление Европейского суда по делу «Бурдов против Российской Федерации (N 2)» (Burdov v. Russia) (N 2)), жалоба № 33509/04, § 109 - 116, ECHR 2009, и недавний пример в упоминавшемся выше Постановлении Европейского суда по делу «Ананьев и другие против Российской Федерации», § 113 - 118).

68. Например, в деле Александра Макарова Европейский суд нашел спорным, что в ситуации, в которой большинство аспектов содержания заявителя под стражей, включая освещение, питание, адекватную медицинскую помощь, санитарные условия и так далее, соответствовали требованиям национального законодательства, однако их совокупное воздействие составляло бесчеловечное обращение в нарушение требований статьи 3 Конвенции (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Александр Макаров против Российской Федерации», § 98 - 100). Хотя Макаров мог эффективно отстаивать свою позицию в суде, было отмечено, что подход российских судов не сулит успеха иску о возмещении вреда и делает это средство правовой защиты теоретическим и иллюзорным, а не адекватным и эффективным.

69. Даже в делах, в которых истец мог доказать, что реальные условия содержания под стражей отклонялись от стандартов, установленных применимым российским законодательством, или нарушали их, российские суды обычно освобождали государство от ответственности за причинение вреда, указывая, что неадекватность материальных условий содержания была связана не с недостатком или бездействием тюремной администрации, а со структурной проблемой, такой, как недостаточное финансирование уголовно-исполнительной системы (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Скоробогатых против Российской Федерации», § 17 - 18 и 31 - 32, упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Артемов против Российской Федерации», § 16 - 18 и 111 - 112 <*>, и упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Роман Карасев против Российской Федерации», § 17, 24 и 82). Европейский суд нашел этот подход, принятый российскими судами, неприемлемым, поскольку он допускал уклонение от разрешения большого количества обоснованных требований, если неудовлетворительные условия содержания под стражей следовали из отсутствия средств или ограниченной вместимости изоляторов (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Артемов против Российской Федерации», § 112).

---

<*> Постановление Европейского суда от 27 мая 2010 г. по делу «Артемов против Российской Федерации» (Artyomov v. Russia), жалоба № 14146/02, в тексте настоящего Постановления упоминается впервые (прим. переводчика).

70. Наконец, Европейский суд принимает во внимание, что даже в делах, в которых российские суды присуждали компенсации за условия содержания под стражей, являвшиеся неудовлетворительными с учетом национальных правовых норм, размер компенсации был чрезмерно малым в сравнении с компенсациями, присуждаемыми Европейским судом в аналогичных делах (см., например, упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Шилбергс против Российской Федерации», в котором заявителю было присуждено 1500 рублей, то есть менее 50 евро, за его содержание под стражей в очень холодной и сырой камере, в отсутствие адекватного освещения, питания или личного спального места). В деле Шилбергса Европейский суд был, кроме того, озабочен мотивировкой российских судов, которые установили сумму компенсации со ссылкой, в частности, на «степень ответственности администрации и отсутствие финансовых средств». Европейский суд посчитал неправильным уменьшение судами страны суммы компенсации, подлежащей выплате заявителю за нарушение со стороны государства, со ссылкой на отсутствие средств у последнего. Он указал, что при таких обстоятельствах недостаточность средств, имеющихся у государства, не может быть принята как оправдание его поведения и не имеет значения при оценке ущерба в соответствии с компенсаторным критерием (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Шилбергс против Российской Федерации», § 71 - 79).

71. Однако при оценке эффективности разбирательства о возмещении вреда Европейский суд находит существенными следующие соображения. Чтобы доказать наличие выбора и успешное использование механизмов возмещения, власти Российской Федерации указали на два дела, в которых истцам, бывшим заключенным, были присуждены компенсации за вред, причиненный здоровью вследствие перенаселенности и неадекватной медицинской помощи в период лишения свободы. Не вдаваясь в анализ относимости этих дел к настоящему и не разрешая вопрос о том, в достаточной ли степени два этих дела подтверждают наличие развитой, последовательной и связной практики средств правовой защиты, доступной жертвам нарушений статьи 3 Конвенции, следующих из неадекватных условий содержания под стражей, отсутствия медицинской помощи или его неудовлетворительного качества, Европейский суд напоминает, что для того, чтобы считаться адекватными, средства правовой защиты для привлечения государства к ответственности должны соответствовать характеру и виду предъявленных претензий. Ввиду длящегося характера нарушения, на которое ссылался заявитель, в частности его указания на то, что у него было чрезвычайно плохое состояние здоровья, которое продолжало ухудшаться в отсутствие надлежащего лечения, и что он продолжал содержаться в особенно неудовлетворительных условиях, Европейский суд полагает, что адекватное средство правовой защиты в такой ситуации должно предполагать надлежащим образом функционирующий механизм деятельности национальных органов с целью пресечения предполагаемого нарушения прав заявителя и предотвращения повторения подобного нарушения в будущем. Следовательно, чисто компенсаторное средство правовой защиты не является достаточным для удовлетворения требований эффективности и адекватности в деле о предполагаемом длящемся нарушении конвенционного права и должно быть заменено иным судебным механизмом, осуществляющим превентивную и компенсаторную функции.

72. Европейский суд отмечает, что власти Российской Федерации не утверждали, что иск о возмещении вреда мог обеспечить заявителю иное возмещение, кроме чисто компенсаторной меры. Убежденный в том, что превентивная мера могла бы сыграть очевидно главную роль в таком деле, как дело заявителя, который жаловался на постоянное ухудшение здоровья ввиду отсутствия надлежащей медицинской помощи и неудовлетворительных условий содержания, Европейский суд находит, что иск о возмещении вреда не мог дать заявителю средство защиты, применимое к его ситуации. Денежная компенсация, присуждаемая по иску о возмещении вреда, не может устранить последствия, создаваемые предполагаемой длящейся ситуацией. Иск о возмещении вреда не может повлечь прекращение или изменение ситуации или условий, в которых находился заявитель. Не могло быть вынесено решение о прекращении предполагаемого нарушения и понуждении тюремной администрации к обеспечению заявителю требуемых условий содержания и медицинской помощи, и не могли быть применены санкции за неисполнение, что лишало суд, рассматривающий иск о возмещении вреда, возможности принятия практических мер по устранению дальнейших страданий заявителя или пресечения неправомерного поведения со стороны властей. Эта логика применялась в большом количестве дел, затрагивавших доказуемые требования в соответствии со статьей 3 Конвенции, причем Европейский суд указывал, что, если власти могли бы ограничить свою реакцию в таких делах одной лишь выплатой компенсации, в некоторых случаях представители государства могли бы злоупотреблять правами лиц, находящихся под их контролем, фактически безнаказанно и общий правовой запрет пытки и бесчеловечного и унижающего достоинство обращения, несмотря на его фундаментальное значение, был бы неэффективен на практике. Государство не может уклоняться от ответственности сообщением о заглаживании нарушения путем простой компенсации в таких делах (см. в числе многих примеров с необходимыми изменениями Постановление Европейского суда от 30 сентября 2004 г. по делу «Крастанов против Болгарии» (Krastanov v. Bulgaria), жалоба № 50222/99, § 60, Постановление Европейского суда от 2 сентября 1998 г. по делу «Яша против Турции» ( Yaºa v. Turkey), § 74, Reports 1998-VI, Постановление Большой палаты по делу «Танрыкулу против Турции» ( Tanrýkulu v. Turkey), жалоба № 23763/94, § 79, ECHR 1999-IV, Постановление Европейского суда по делу «Великова против Болгарии» (Velikova v. Bulgaria), жалоба № 41488/98, § 89, ECHR 2000-VI, Постановление Большой палаты по делу «Салман против Турции» (Salman v. Turkey), жалоба № 21986/93, § 83, ECHR 2000-VII, Постановление Европейского суда от 14 декабря 2000 г. по делу «Гюль против Турции» ( Gül v. Turkey), жалоба № 22676/93, § 57, Постановление Европейского суда от 4 мая 2001 г. по делу «Келли и другие против Соединенного Королевства» (Kelly and Others v. United Kingdom), жалоба № 30054/96, § 105, и Постановление Большой палаты по делу «Авшар против Турции» ( Avºar v. Turkey), жалоба № 25657/94, § 377, ECHR 2001-VII).

73. С учетом вышеизложенных соображений Европейский суд находит, что в настоящем деле, затрагивающем длящуюся ситуацию с неадекватными условиями содержания под стражей и отсутствием медицинской помощи или ее неадекватностью, иск о возмещении вреда не отвечает критериям эффективного средства правовой защиты.

\delta ) Жалобы в суд на нарушения прав и свобод

74. Европейский суд должен также оценить эффективность жалобы в соответствии с главой 25 Гражданского процессуального кодекса Российской Федерации. В силу положений указанной главы российские суды вправе проверять законность любого решения, действия или бездействия должностных лиц или органов государства, которые нарушают права и свободы лиц, или препятствуют их осуществлению последними, или возлагают в связи с этим чрезмерное бремя. Жалобы должны быть поданы в течение трех месяцев после предполагаемого нарушения и рассматриваются в ускоренном порядке в течение десяти дней после подачи. В таком разбирательстве заявитель должен доказать наличие вмешательства в его права или свободы, тогда как заинтересованный орган или должностное лицо должны доказать, что оспариваемое действие или решение являлось законным. Разбирательство проводится в соответствии с общими правилами гражданского процесса (см. § 38 - 73 настоящего Постановления).

75. Суд, признав заявление обоснованным, принимает решение об обязанности соответствующего органа, должностного лица устранить в полном объеме допущенное нарушение прав и свобод гражданина и устанавливает срок для устранения нарушения. В суд и гражданину должно быть сообщено об исполнении решения суда не позднее чем в течение месяца со дня получения решения.

76. Европейский суд учитывает, что судебное разбирательство, возбужденное в соответствии с главой 25 Гражданского процессуального кодекса Российской Федерации, обеспечивает надлежащую правовую процедуру и эффективное участие потерпевшего лица. В таком разбирательстве суды могут рассматривать жалобу по существу, делать выводы о фактах и назначать возмещение в зависимости от характера и тяжести нарушения. Разбирательство осуществляется тщательно и бесплатно <*> для заявителя. Вынесенное по его итогам решение является обязательным для органа, допустившего нарушение, и может быть исполнено принудительно. Соответственно, Европейский суд признает, что существующая правовая база делает это средство правовой защиты на первый взгляд доступным и способным по крайней мере теоретически обеспечить надлежащее возмещение.

---

<*> Вероятно, Европейский суд имеет в виду незначительный размер пошлины при подаче заявления об оспаривании решения или действия (бездействия) органов государственной власти и должностных лиц, которая в настоящее время составляет 200 рублей (прим. переводчика).

77. Тем не менее, чтобы быть «эффективным», средство правовой защиты должно быть доступным не только в теории, но и на практике. Это означает, что государство-ответчик должно быть готово доказать практическую эффективность средства правовой защиты на примерах из прецедентной практики судов страны. Однако российское государство-ответчик не предоставило ни одного судебного решения, свидетельствующего о том, что заявитель мог защитить свои права с использованием этого средства правовой защиты. Европейский суд, со своей стороны, не усмотрел примеров успешного использования данного средства правовой защиты в делах об условиях содержания под стражей, которые были им ранее рассмотрены (см. аналогичную мотивировку в упоминавшемся выше Постановлении Европейского суда по делу «Ананьев и другие против Российской Федерации», § 110). Отсутствие последовательной судебной практики по этому вопросу выглядит тем более непостижимым с учетом того факта, что Гражданский процессуальный кодекс Российской Федерации, включая главу 25, действует с 1 февраля 2003 г., и глава 25 лишь консолидировала и воспроизвела положения, предусматривающие в основном тот же порядок, действовавший в соответствии с Законом Российской Федерации от 27 апреля 1993 г. № 4866-1 «Об обжаловании в суд действий и решений, нарушающих права и свободы граждан». Средство правовой защиты, не породившее значительный массив прецедентной практики или успешных требований за более чем 18 лет существования, вызывает большие сомнения в его практической эффективности. Действительно, Постановление Пленума Верховного суда № 2, которое прямо упомянуло право заключенных подавать жалобы в соответствии с главой 25 на условия своего содержания под стражей, было принято только в феврале 2009 года, но оно не изменило существующий порядок сколько-нибудь значимым образом, и его эффективность на практике еще предстоит доказать (см. аналогичную мотивировку в упоминавшемся выше Постановлении Европейского суда по делу «Ананьев и другие против Российской Федерации», § 107 - 110). Кроме того, власти Российской Федерации не пояснили, каким образом в свете Постановления Пленума Верховного суда Российской Федерации № 2, которое касалось жалоб на условия содержания под стражей, процедура главы 25 Гражданского процессуального кодекса могла бы применяться в отношении жалоб на неэффективную медицинскую помощь заключенным с учетом особенностей этих жалоб.

78. Сомнения Европейского суда относительно эффективности процедуры, предусмотренной главой 25 Гражданского процессуального кодекса, дополнительно усиливаются доводом властей Российской Федерации о том, что каждый аспект условий содержания заявителя под стражей, включая площадь жилых помещений общежитий, освещение, питание, адекватную медицинскую помощь, санитарные условия и так далее, соответствовал применимым правовым нормам. Маловероятно, что в ситуации, в которой национальные правовые нормы предусматривают такие условия содержания заявителя под стражей, он мог бы защитить свою позицию в суде или даже возбудить разбирательство на стадии принятия жалобы к производству (см. Постановление Европейского суда от 21 июня 2011 г. по делу «Орлов против Российской Федерации» (Orlov v. Russia), жалоба № 29652/04, § 71, с дополнительными отсылками).

79. Таким образом, Европейский суд находит, что, хотя глава 25 Гражданского процессуального кодекса, разъясненная Постановлением Верховного суда от 10 февраля 2009 г. № 2, содержит прочную теоретическую основу для рассмотрения жалоб заключенных на неадекватные условия содержания под стражей и, возможно, на неэффективную медицинскую помощь, она не отвечает требованиям к эффективному средству правовой защиты, поскольку ее возможность создания превентивных последствий на практике убедительно не доказана.

iii) Заключение

80. С учетом вышеизложенных соображений Европейский суд заключает, что ни одно средство правовой защиты, указанное властями Российской Федерации или которое было использовано заявителем, не являлось эффективным средством правовой защиты. Соответственно, Европейский суд отклоняет возражение властей Российской Федерации о неисчерпании внутренних средств правовой защиты и находит, что заявитель не располагал эффективным средством правовой защиты в связи со своими жалобами в нарушение статьи 13 Конвенции.

b) Предполагаемые нарушения статьи 3 Конвенции

i) Общие принципы

81. Европейский суд напоминает, что статья 3 Конвенции закрепляет одну из основополагающих ценностей демократического общества. Она в абсолютных выражениях запрещает пытки или бесчеловечное или унижающее достоинство обращение или наказание (см., например, Постановление Большой палаты по делу «Лабита против Италии» (Labita v. Italy), жалоба № 26772/95, § 119, ECHR 2000-IV). Однако для отнесения к сфере действия статьи 3 Конвенции жестокое обращение должно достигнуть минимального уровня суровости. Оценка указанного минимального уровня зависит от всех обстоятельств дела, таких как длительность обращения, его физические и психологическое последствия и, в некоторых случаях, пол, возраст и состояние здоровья жертвы (см. в числе других примеров Постановление Европейского суда от 18 января 1978 г. по делу «Ирландия против Соединенного Королевства» (Ireland v. United Kingdom), § 162, Series A, № 25).

82. Жестокое обращение, которое достигает такого минимального уровня суровости, обычно включает в себя реальные телесные повреждения или интенсивные физические и нравственные страдания. Тем не менее даже в отсутствие этого, если обращение унижает или оскорбляет лицо, свидетельствуя о неуважении или умалении человеческого достоинства, или вызывает чувства страха, тоски или неполноценности, способные повредить моральному или физическому сопротивлению лица, оно может характеризоваться как унижающее человеческое достоинство и подпадает под действие статьи 3 Конвенции (см. Постановление Европейского суда по делу «Притти против Соединенного Королевства» (Pretty v. United Kingdom), жалоба № 2346/02, § 52, ECHR 2002-III, с дополнительными отсылками).

83. Государство должно обеспечить содержание лица под стражей в условиях, которые совместимы с уважением его человеческого достоинства, способ и метод исполнения этой меры не должны подвергать его страданиям и трудностям, превышающим неизбежный уровень, присущий содержанию под стражей, и с учетом практических требований заключения его здоровье и благополучие должны быть адекватно защищены (см. упоминавшееся выше Постановление Большой палаты по делу «Кудла против Польши», § 92 - 94, и Постановление Европейского суда от 13 июля 2006 г. по делу «Попов против Российской Федерации» (Popov v. Russia), жалоба № 26853/04, § 208). В большинстве дел, затрагивавших содержание под стражей больных лиц, Европейский суд рассматривал вопрос о том, получал ли заявитель адекватную медицинскую помощь в тюрьме. Европейский суд напоминает в этом отношении, что, хотя статья 3 Конвенции не может быть истолкована как возлагающая обязанность освободить заключенного по состоянию его здоровья, он всегда толковал требование об обеспечении здоровья и благополучия осужденных, в том числе, как обязанность государства оказывать заключенным требуемую адекватную медицинскую помощь (см. упоминавшееся выше Постановление Большой палаты по делу «Кудла против Польши», § 94, Постановление Европейского суда по делу «Калашников против Российской Федерации» (Kalashnikov v. Russia), жалоба № 47095/99, § 95, ECHR 2002-VI, и Постановление Европейского суда по делу «Худобин против Российской Федерации» (Khudobin v. Russia), жалоба № 59696/00, § 96, ECHR 2006-XII (извлечения)).

84. «Адекватность» медицинской помощи остается наиболее сложным понятием для определения. Европейский суд настаивает, в частности, на том, что власти должны обеспечивать безотлагательные и правильные постановку диагноза и уход за больными (см. Постановление Европейского суда от 29 ноября 2007 г. по делу «Хумматов против Азербайджана» (Hummatov v. Azerbaijan), жалобы № 9852/03 и 13413/04, § 115, Постановление Европейского суда от 28 марта 2006 г. по делу «Мельник против Украины» (Melnik v. Ukraine), жалоба № 72286/01, § 104 — 106, упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Евгений Алексеенко против Российской Федерации», § 100, Постановление Европейского Суда от 21 декабря 2010 г. по делу «Гладкий против Российской Федерации» (Gladkiy v. Russia), жалоба № 3242/03, § 84, Постановление Европейского суда от 11 октября 2011 г. по делу «Хатаев против Российской Федерации» (Khatayev v. Russia), жалоба № 56994/09, § 85, и с необходимыми изменениями Постановление Европейского суда от 7 ноября 2006 г по делу «Холомиов против Молдавии» (Holomiov v. Moldova), жалоба № 30649/05, § 121) и что, если это обусловлено природой медицинского состояния, наблюдение за больным должно быть регулярным и систематическим и включать всестороннюю терапевтическую стратегию, направленную на лечение заболеваний заключенного или предотвращение ухудшения их состояния здоровья (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Хумматов против Азербайджана», § 109, 114, Постановление Европейского суда от 4 октября 2005 г. по делу «Сарбан против Молдавии» (Sarban v. Moldova), жалоба № 3456/05, § 79, и упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Попов против Российской Федерации», § 211).

85. В целом Европейский суд вправе применять достаточную гибкость при определении требуемого стандарта здравоохранения, принимая решение об этом в каждом конкретном деле. Этот стандарт должен быть «совместим с человеческим достоинством» заключенного, но также должен учитывать «практические требования лишения свободы» (см. Постановление Европейского суда от 22 декабря 2008 г. по делу «Алексанян против Российской Федерации» (Aleksanyan v. Russia), жалоба № 46468/06, § 140).

ii) Применение вышеуказанных принципов в настоящем деле

\alpha ) Нарушение статьи 3 Конвенции в части уровня медицинской помощи, оказанной заявителю

86. Обращаясь к фактам настоящего дела, Европейский суд отмечает, что 1 ноября 2006 г. заявитель был переведен в учреждение № 8 с учетом длительности его заболевания туберкулезом. Принимая к сведению довод властей Российской Федерации о том, что заявителю в колонии сделали много анализов, Европейский суд отмечает, что российским властям потребовалось почти пять лет, чтобы сделать наиболее существенный анализ, который должен был определять лечение заявителя на протяжении всех этих лет. Хотя власти знали о длительном заболевании заявителя и о том, что его мокрота дает положительный результат в течение столь многих лет в отсутствие позитивной динамики его состояния здоровья, только в 2011 году было проведено исследование действенности лекарств (см. § 31 настоящего Постановления). Оно выявило, что заявитель страдал от множественной лекарственной устойчивости, будучи заражен штаммами, устойчивыми, по крайней мере, к двум лекарствам первого ряда, которыми его лечили все эти годы. Не пытаясь установить, была ли МЛУ заявителя к туберкулезу обусловлена первичным заражением стойкими бактериями или она развилась в ходе его лечения в результате, в частности, уклонения от назначения адекватного режима химиотерапии, Европейский суд находит неудовлетворительным, что в течение стольких лет медицинский персонал колонии не принимал мер к установлению причин неудачи лечения заявителя наиболее эффективными противотуберкулезными средствами первого ряда, игнорируя постоянное ухудшение его состояния.

87. В то время как Европейский суд находит отсутствие надлежащего тестирования для установления наиболее адекватной формулы лечения основным недостатком медицинской помощи, оказанной заявителю в период лишения свободы, он также принимает к сведению другие многочисленные ошибки и недостатки медицинских услуг, оказанных ему в колонии. В частности, учитывая довод властей Российской Федерации о том, что заявитель получал противотуберкулезное лечение, он напоминает, что сам факт того, что врач наблюдал заключенного и назначил ему определенный вид лечения, автоматически не влечет вывод о том, что медицинская помощь была адекватной (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Гладкий против Российской Федерации», § 89, с дополнительными отсылками). Европейский Суд учитывает, что в ряде случае врачи колонии фиксировали отсутствие антибактериальных средств, исключая их из режима лечения заявителя (см. § 22, 29 и 30 настоящего Постановления). Представляется, что подбор лекарств, которые тюремные врачи могли включить в режим лечения заявителя, был ограничен теми, которые колония могла получить или могли предоставить родственники заявителя (см. § 24 настоящего Постановления). Если при иных обстоятельствах эта ситуация могла бы не вызвать озабоченности, Европейский суд отмечает, что в деле заявителя усматривается еще один признак неспособности колонии обеспечить ему адекватную медицинскую помощь. Он напоминает, что невозможность обеспечения властями регулярного непрерывного поступления основных противотуберкулезных лекарств является ключевым фактором неудачи лечения туберкулеза (см. аналогичную мотивировку в Постановлении Европейского суда от 25 октября 2007 г. по делу «Яковенко против Украины» (Yakovenko v. Ukraine), жалоба № 15825/06, § 98 - 102). Как видно из документов, предоставленных властями Российской Федерации, до 2010 года колония получала только одно противотуберкулезное средство второго ряда. Другая справка указывает, что, по крайней мере, до начала 2008 года колония получала скудное количество этого лекарства второго ряда (см. § 22 настоящего Постановления). Европейский суд озабочен тем, что отсутствие резервных антибактериальных средств могло также обусловить решение врачей колонии об отложении исследования действенности лекарств на заявителя.

88. Кроме того, Европейский суд отмечает длительные задержки между ухудшением состояния здоровья заявителя и реакцией властей на них. Например, прошло почти два месяца с момента получения положительного результата мокроты заявителя и началом лечения антибактериальными средствами (см. § 23 и 24 настоящего Постановления). Материалы, предоставленные Европейскому суду, также свидетельствуют, что лечение, которое получал заявитель, было нерегулярным и изменчивым. Представляется, что в условиях ограниченного выбора антибактериальных средств врачи колонии комбинировали их, пытаясь реагировать на растущее количество жалоб заявителя, в отсутствие признаков эффективности назначенных лекарств (см. § 27 настоящего Постановления). Понимая сложность задачи, поставленной перед медицинским персоналом колонии, Европейский суд вновь не может рассматривать финансовые или снабженческие трудности в качестве обстоятельств, освобождающих национальные власти от их обязанности организовать пенитенциарную систему государства таким образом, чтобы обеспечить здоровье и благополучие осужденных. Соответственно, Европейский суд не находит оправдания для уклонения от безотлагательного обеспечения заявителя противотуберкулезными средствами, подходящими для его состояния здоровья, и с озабоченностью отмечает, что лечение, которое заявитель получал после поступления в больницу колонии, вообще не отличалось или было весьма сходным с тем, которое он получал амбулаторно в самой колонии. Кратковременные госпитализации заявителя демонстрировали попытки персонала колонии хотя бы остановить дальнейшее ухудшение состояния здоровья заявителя. Но в то же время они также свидетельствовали об отсутствии комплексного плана лечения болезни заявителя. Европейский суд учитывает, что, даже когда лечение в больнице колонии было изменено и повлекло определенную положительную динамику состояния здоровья заявителя, после его выписки из больницы медицинский персонал возобновил лечение, которое уже было признано неэффективным, не рассматривая вопроса о необходимости пересмотра этой терапии (см. § 30 и 31 настоящего Постановления).

89. Таким образом, Европейский суд находит, что заявитель не получал всеобъемлющую, эффективную и транспарентную медицинскую помощь в связи с его заболеванием в течение всего периода содержания в лечебном исправительном учреждении. Он полагает, что вследствие отсутствия адекватного лечения заявитель был подвергнут длительным нравственным и психическим страданиям, умалявшим его человеческое достоинство. Уклонение властей от оказания заявителю медицинской помощи, в которой он нуждался, составляло бесчеловечное и унижающее достоинство обращение в значении статьи 3 Конвенции.

90. Соответственно, имело место нарушение требований статьи 3 Конвенции в этой части.

\beta ) Нарушение статьи 3 Конвенции в части условий содержания заявителя в лечебно-исправительном учреждении

91. Европейский суд отмечает, что заявитель содержался в учреждении № 8 в течение почти пяти лет. В этот период он проживал в общежитии колонии, за исключением непродолжительных периодов госпитализации в больницу колонии. Поскольку стороны не утверждали, что условия содержания заявителя в общежитии и больнице существенно отличались, Европейский суд рассмотрит весь период содержания заявителя без его разделения на части.

92. Стороны оспаривали многие аспекты условий содержания заявителя в колонии. Следовательно, Европейский суд должен установить факты, относительно которых стороны не пришли к согласию. Он напоминает в этом отношении, что утверждения об обращении, противоречащем статье 3 Конвенции, должны быть подкреплены соответствующими доказательствами. При оценке доказательств Европейский суд, как правило, применяет стандарт доказывания «вне всякого разумного сомнения» (см. Постановление Европейского суда от 18 января 1978 г. по делу «Ирландия против Соединенного Королевства» (Ireland v. United Kingdom), § 161, Series A, № 25). Однако конвенционное производство, как, например, по настоящей жалобе, не во всех случаях характеризуется строгим применением принципа affirmanti incumbit probatio <*>, так как в некоторых случаях только государство-ответчик имеет доступ к информации, подтверждающей или опровергающей жалобы на нарушение Конвенции. Непредоставление государством-ответчиком такой информации без убедительного объяснения причин может привести к выводу об обоснованности утверждений заявителя (см., в частности, упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Кокошкина против Российской Федерации», § 59, и Постановление Европейского суда от 6 апреля 2004 г. по делу «Ахмет Езкан и другие против Турции» (Ahmet Özkan and Others v. Turkey), жалоба № 21689/93, § 426).

---

<*> Affirmanti incumbit probatio (лат.) — принцип, согласно которому доказывание возлагается на утверждающего (прим. переводчика).

93. Прежде всего Европейский суд отмечает, что заявитель подробно описал условия его содержания под стражей. Он предоставил цветные фотографии комнат в общежитии, санитарных объектов и прогулочного двора, подтверждающие его описание. Напротив, власти Российской Федерации ограничились предоставлением многочисленных справок, выданных администрацией колонии в июле 2011 года, то есть в последний месяц содержания заявителя в колонии. Они не указали источник материалов, на основании которых могли быть проверены утверждения о комфортабельных условиях содержания под стражей, содержащиеся в этих справках. Европейский суд напоминает, что ранее он несколько раз не принимал подобные справки на том основании, что они не могут считаться достаточно достоверными ввиду истечения значительного срока и отсутствия подкрепляющих документальных доказательств (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Кокошкина против Российской Федерации», § 60, Постановление Европейского суда от 10 июля 2008 г. по делу «Сударков против Российской Федерации» (Sudarkov v. Russia), жалоба № 3130/03, § 43, и Постановление Европейского суда от 13 ноября 2007 г. по делу «Белашев против Российской Федерации» (Belashev v. Russia), жалоба № 28617/03, § 52). Рассматривая конкретные данные, предоставленные властями Российской Федерации в поддержку их сведений о личном пространстве, отведенном заключенным, Европейский суд учитывает, что администрация предоставила информацию, которая противоречила объяснениям властей Российской Федерации (см. § 9 настоящего Постановления, что касается количества спальных мест), или не подтвердила сведения властей Российской Федерации за отсутствием информации, на основе которой могло быть выдвинуто утверждение (см. тот же параграф относительно отсутствия книги учета заключенных). Таким образом, справки имеют недостаточную доказательную ценность для Европейского суда.

94. Что касается конкретных условий, заявитель утверждал, что он содержался в условиях переполненности в течение всего периода содержания в колонии. Он указывал, что располагал менее чем 1,5 кв. м личного пространства с учетом количества содержавшихся в ней лиц и максимальной проектной вместимости. Заявитель подтвердил свои объяснения цветными фотографиями комнаты общежития, свидетельствующими о том, что личное пространство заключенных ограничивалось спальным местом и узким проходом между кроватями. Власти Российской Федерации утверждали, что заявитель всегда имел индивидуальное спальное место и от 2,75 до 3,13 кв. м личного пространства в течение всего периода содержания в общежитии колонии или в больнице. Однако Европейскому суду не требуется разрешать противоречия объяснений сторон по следующим причинам.

95. Европейский суд напоминает, что во многих предыдущих делах недостаток личного пространства в российских изоляторах был столь велик, что сам по себе оправдывал признание нарушения статьи 3 Конвенции. В таких делах заявители имели в своем распоряжении менее 3,5 кв. м личного пространства (см. Постановление Европейского суда от 6 декабря 2007 г. по делу «Линд против Российской Федерации» (Lind v. Russia), жалоба № 25664/05, § 59). В то же время Европейский суд всегда уклонялся от определения того, сколько именно квадратных метров должно отводиться заключенному для удовлетворения требований Конвенции, полагая, что ряд других факторов, таких как длительность содержания, возможности прогулок, физическое и психическое состояние заключенного и так далее, играют важную роль в определении того, отвечают ли условия содержания гарантиям статьи 3 Конвенции (см. Постановление Европейского суда от 19 июля 2007 г. по делу «Трепашкин против Российской Федерации» (Trepashkin v. Russia), жалоба № 36898/03, § 92). Что касается учреждений лишения свободы, таких как российские исправительные колонии, Европейский суд полагает, что личное пространство следует оценивать в контексте применяемого режима, обеспечивающего более широкую свободу передвижения, которой пользуются заключенные в исправительных колониях в дневное время, и их неограниченный доступ к естественному освещению и свежему воздуху. В ряде дел Европейский суд признавал, что свобода передвижения, которой пользуются заключенные в исправительных колониях в дневное время, и их неограниченный доступ к естественному освещению и свежему воздуху служат достаточной компенсацией ограниченного пространства, отводимого каждому заключенному (см., в частности, Постановление Европейского суда от 24 июля 2001 г. по делу «Валашинас против Литвы» ( Valašinas v. Lithuania), жалоба № 44558/98, § 103 и 107, Решение Европейского суда от 16 сентября 2004 г. по делу «Нурмагомедов против Российской Федерации» (Nurmagomedov v. Russia), жалоба № 30138/02, Решение Европейского суда от 10 сентября 2009 г. по делу «Шкуренко против Российской Федерации» (Shkurenko v. Russia), жалоба № 15010/04, и упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Орлов против Российской Федерации», § 77).

96. Однако настоящее дело отличается от упоминавшихся выше. Даже если исходить из того, что объяснения властей Российской Федерации относительно предоставленного личного пространства более точны, Европейский суд не убежден тем, что другие аспекты содержания заявителя компенсировали стесненные условия проживания в общежитии или больнице. Европейский суд принимает во внимание тот факт, что колония, в которой содержался заявитель, являлась лечебным исправительным учреждением, предназначенным прежде всего для содержания заключенных, имеющих серьезные формы туберкулеза, включая, как и в случае с заявителем, лиц с положительным результатом анализа мокроты, то есть крайне заразных. Заявитель утверждал, и власти Российской Федерации этого не оспаривали, что свобода передвижения заключенных была ограничена общежитием, больницей, санитарными пунктами и открытым прогулочным двором, который использовался примерно 250 заключенными того же подразделения. Принимая довод властей Российской Федерации о том, что заключенные могли без ограничений передвигаться в перечисленных объектах в период от утренней поверки до отбоя, Европейский суд не находит удивительным, что тяжелобольные заключенные проводили большую часть дня в общежитии. Действительно, на фотографиях комнаты общежития, предоставленных заявителем, видны множество заключенных в дневное время. В этом отношении Европейский суд учитывает также подкрепленный цветными фотографиями довод заявителя о том, что прогулочный двор был слишком мал для вмещения всех содержащихся в общежитии лиц, а кроме того, не защищал от плохой погоды и солнечных лучей. Во дворе отсутствовали скамьи или иное оборудование, которое могло бы использоваться для отдыха или рекреации. Находившийся в изношенном состоянии двор также использовался для хранения старых вещей.

97. Европейский суд также учитывает, что нехватка личного пространства сочеталась с длительным отсутствием уединения. В течение почти пяти лет заявитель находился в помещении с большим количеством больных, и спальные места разделялись минимальным пространством. Судя по фотографиям, заключенные пытались обеспечить хотя бы минимальное уединение, загораживая кровати одеждой или постельным бельем. Европейский суд полагает, что при таких обстоятельствах длительное содержание тяжелобольного заявителя в особенно стесненных условиях в отсутствие даже минимального уединения составляло бесчеловечное обращение.

98. С учетом этого заключения необязательно оценивать иные аспекты физических условий содержания заявителя. Однако Европейский суд принимает к сведению фотографии, изображающие интерьер комнат общежития заявителя, прогулочный двор и санитарные объекты. Комнаты общежития, так же как и служебные помещения, явно находились в неудовлетворительном состоянии в смысле ремонта и чистоты. Бетонные стены, потолок и пол были повреждены. Металлические кровати были заржавевшими и изношенными, а постельные принадлежности — старыми и грязными, туалетное оборудование — ветхое и не обеспечивало достаточного уединения. Раковина, по-видимому, была ржавая (см. § 19 настоящего Постановления). Европейский суд полагает, что подобные условия могут рассматриваться только как унижающие достоинство и непригодные для проживания людей (см. аналогичную мотивировку в Постановлении Европейского суда от 10 июня 2010 г. по делу «Захаркин против Российской Федерации» (Zakharkin v. Russia), жалоба № 12555/04, § 126).

99. Кроме того, Европейский суд отмечает, что заявитель имел ограниченный доступ к естественному освещению. В то время как на фотографиях, предоставленных заявителем, отсутствуют ставни или жалюзи на окнах, ряды двухъярусных кроватей установлены таким образом, что дневное освещение, проникающее в комнаты общежития, значительно уменьшается. Европейский суд также полагает, что металлическая сетка, установленная на окнах и видная на некоторых фотографиях, служит дополнительным препятствием для освещения. Соответственно, Европейский суд находит установленным, что устройство окон в комнатах общежития обеспечивало недостаточный доступ к естественному освещению и циркуляции свежего воздуха, несмотря на то, что в общежитиях содержались заключенные, такие как заявитель, имевшие серьезные легочные заболевания и нуждавшиеся в достаточном поступлении свежего воздуха.

100. С учетом совокупного воздействия вышеизложенных факторов Европейский суд полагает, что условия, в которых заявитель содержался в учреждении № 8, умаляли его человеческое достоинство и вызывали в нем чувства тоски и неполноценности, способные унизить и оскорбить его, и потому составляли бесчеловечное и унижающее достоинство обращение.

101. Следовательно, имело место нарушение требований статьи 3 Конвенции в этом отношении.

II. Применение статьи 41 Конвенции

102. Статья 41 Конвенции предусматривает:

«Если Европейский суд объявляет, что имело место нарушение Конвенции или Протоколов к ней, а внутреннее право Высокой Договаривающейся Стороны допускает возможность лишь частичного устранения последствий этого нарушения, Европейский суд, в случае необходимости, присуждает справедливую компенсацию потерпевшей стороне».

A. Ущерб

103. Заявитель требовал 50000 евро в качестве компенсации морального вреда.

104. Власти Российской Федерации полагали, что это требование является необоснованным и чрезмерным.

105. Европейский суд отмечает, что он установил в настоящем деле нарушения, вследствие которых заявитель был подвержен длительным психическим и физическим страданиям, умалявшим его человеческое достоинство. При таких обстоятельствах он полагает, что страдания и разочарование заявителя не могут быть компенсированы одним лишь установлением факта нарушения. С учетом всех вышеизложенных факторов, оценивая указанные обстоятельства на справедливой основе, Европейский суд присуждает заявителю 20000 евро в качестве компенсации морального вреда, а также любой налог, подлежащий начислению на указанную выше сумму.

B. Судебные расходы и издержки

106. Заявитель не требовал возмещения судебных расходов и издержек, и не усматривается оснований для рассмотрения Европейским судом этого вопроса по собственной инициативе (см. Постановление Европейского суда от 5 декабря 2000 г. по делу «Мотьер против Франции» ( Motière v. France), жалоба № 39615/98, § 26).

C. Процентная ставка при просрочке платежей

107. Европейский суд полагает, что процентная ставка при просрочке платежей должна определяться исходя из предельной кредитной ставки Европейского центрального банка плюс три процента.

НА ОСНОВАНИИ ИЗЛОЖЕННОГО СУД ЕДИНОГЛАСНО:

1. отложил рассмотрение возражения властей Российской Федерации по поводу предполагаемого неисчерпания внутренних средств правовой защиты в отношении жалобы заявителя на нарушение статьи 3 Конвенции до рассмотрения существа жалобы на нарушение статьи 13 Конвенции и отклонил его;

2. признал жалобу приемлемой в части отсутствия адекватной медицинской помощи и условий содержания под стражей в лечебном исправительном учреждении и предполагаемого отсутствия эффективного внутреннего средства правовой защиты в этом отношении, а в остальной части — неприемлемой;

3. постановил, что имело место нарушение требований статьи 13 Конвенции в части отсутствия эффективного внутреннего средства правовой защиты, которое позволило бы обжаловать неадекватные условия содержания под стражей и отсутствие медицинской помощи;

4. постановил, что имело место нарушение требований статьи 3 Конвенции в части отсутствия адекватной медицинской помощи заявителю;

5. постановил, что имело место нарушение требований статьи 3 Конвенции в части бесчеловечных и унижающих достоинство условий содержания заявителя в лечебном исправительном учреждении;

6. постановил, что:

a) государство-ответчик обязано в течение трех месяцев со дня вступления настоящего Постановления в силу в соответствии с пунктом 2 статьи 44 Конвенции выплатить заявителю 20000 евро (двадцать тысяч евро) в качестве компенсации морального вреда, подлежащие переводу в рубли по курсу, который будет установлен на день выплаты, а также любой налог, начисляемый на указанную сумму;

b) с даты истечения указанного трехмесячного срока и до момента выплаты на эту сумму должны начисляться простые проценты, размер которых определяется предельной кредитной ставкой Европейского центрального банка, действующей в период неуплаты, плюс три процента;

7. отклонил оставшуюся часть требований заявителя о справедливой компенсации.

Совершено на английском языке, уведомление о Постановлении направлено в письменном виде 8 января 2013 г. в соответствии с пунктами 2 и 3 правила 77 Регламента Суда.

Серен НИЛЬСЕН

EUROPEAN COURT OF HUMAN RIGHTS

FIRST SECTION

CASE OF RESHETNYAK v. RUSSIA (Application No. 56027/10)

JUDGMENT <*>

---

<*> This judgment will become final in the circumstances set out in Article 44 § 2 of the Convention. It may be subject to editorial revision.

In the case of Reshetnyak v. Russia,

The European Court of Human Rights (First Section), sitting as a Chamber composed of:

Isabelle Berro — Lefèvre , President,

Elisabeth Steiner,

Nina Vajiæ ,

Anatoly Kovler,

Khanlar Hajiyev,

Mirjana Lazarova Trajkovska,

Julia Laffranque, judges,

and Søren Nielsen, Section Registrar,

Having deliberated in private on 4 December 2012,

Delivers the following judgment, which was adopted on that date:

PROCEDURE

1. The case originated in an application (No. 56027/10) against the Russian Federation lodged with the Court under Article 34 of the Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms («the Convention») by a Russian national, Mr Vitaliy Vasilyevich Reshetnyak («the applicant»), on 3 September 2010. The applicant was represented by Ms O. Druzhkova, a lawyer practicing in Moscow.

2. The Russian Government («the Government») were represented by Mr G. Matyushkin, the Representative of the Russian Federation at the European Court of Human Rights.

3. The applicant alleged, in particular, that he had not benefited from adequate medical care in detention, that the conditions of his detention in a medical correctional colony had been inhuman and that there had not been effective remedies available to him to complain of a violation of his right to proper medical services and adequate conditions of detention.

4. On 16 May 2011 the application was communicated to the Government. It was also decided to rule on the admissibility and merits of the application at the same time (Article 29 § 1). Further to the applicant's request, the Court granted priority to the application (Rule 41 of the Rules of Court).

THE FACTS

I. The circumstances of the case

5. The applicant was born in 1979 and lived until his arrest in the city of Stavropol, Stavropol Region.

A. Criminal proceedings against the applicant

6. On 3 March 2006 the Stavropol Promyshlennyy District Court found the applicant guilty of aggravated robbery and sentenced him to six years and six months' imprisonment, which he was to serve in a medical correctional facility given that he suffered from tuberculosis.

B. Conditions of the applicant's detention

7. On 1 November 2006 the applicant was transferred to medical correctional colony No. 8 in the town of Neftekumsk, Stavropol Region. As stated in official reports submitted by the Government, colony No. 8 primarily accommodates inmates suffering from tuberculosis, irrespective of the detention regime that they have been sentenced to. It also has a hospital for inpatient treatment of inmates.

1. The Government's submissions

8. The Government, relying on certificates issued by the acting director of the colony in July 2011, submitted that the colony is composed of seven dormitory buildings measuring, in total, 5,296.6 square metres and having 1,100 sleeping places. At the material time, the inmate population was 995 persons. The Government stressed that during the entire period of the applicant's detention in the colony, the inmate population had not exceeded the maximum design capacity of the colony.

9. The Government further submitted that the applicant had been detained in dormitory rooms Nos. 6 and 3 which, respectively, measured 117.4 and 74.1 square metres, had 40 and 24 sleeping places and accommodated 38 and 23 detainees. In contrast, as stated in the certificates issued by the acting director of the colony, dormitory room No. 6 was equipped with 39 sleeping places and dormitory room No. 3 had 27 sleeping places. Furthermore, the acting director noted that it was impossible to provide statistical information on the number of detainees kept together with the applicant in the dormitories, as daily logs of the prison population had not been drawn up. At the same time, given that the number of inmates had never exceeded the design capacity of the colony dormitories and the inmates had always been distributed evenly among the dormitories, there was no doubt, in the acting director's view, that the applicant had always had a sleeping place. In particular, as confirmed by the certificates presented by the Government, each year between 2006 and 2011 the Stavropol Regional Service for the Execution of Sentences capped the number of detainees who could be detained in correctional colony No. 8. In particular, for 2006, 2007 and 2008 the cap was 833 persons, with the actual number of detainees being 807, 679 and 696 in 2006, 2007 and 2008, respectively. In 2009, when the cap was set at 1,035 inmates, the colony had accommodated 822 detainees. In 2010 and 2011 the maximum number of inmates detained in the colony had varied slightly between 1,040 and 1,057, with the maximum capacity of the facility having been set at 1,056 and 1,100 persons, respectively.

10. The Government further provided information on the housing and sanitary conditions in the dormitories. Each dormitory room had seven windows, with three of them measuring 90 centimetres in width and 110 centimetres in height and the other four windows being 110 centimetres high and 140 centimetres wide. Windows facing the colony grounds and widows facing another dormitory were covered by a steel mesh, with the distance between bars being no more than 100 to 200 millimetres. A small window casing 96 centimetres long to 36 centimetres wide could be opened to let fresh air in. The dormitories did not have an artificial ventilation system.

11. On certain occasions the applicant had also been kept in room No. 7 in the colony hospital, where he had undergone inpatient treatment. Seven other inmates had been detained together with the applicant in room No. 7, which measured 25.8 square metres and was equipped with eight bunks. The room had two windows each measuring approximately 3 square metres.

12. The Government provided the Court with the inmates' daily schedule. According to that schedule, following the wake-up call at 6 a.m., inmates were afforded an hour and a half in which to wash themselves and have their breakfast. Another hour between 8.30 and 9.30 a.m. was devoted to the morning roll call of the prisoners. Between 9.30 and 11.30 a.m. detainees underwent various medical procedures. After lunch, from 11.30 a.m. and 2.30 p.m., and another hour-long roll call, detainees were given more than three hours to take a bath in the colony bathhouse. Dinner from 6 to 8 p.m. preceded an hour and a half of personal time. The lights-out call was made at 10 p.m. The daily schedule of the colony population slightly varied on weekends, with educational and cultural activities or hobbies replacing the time afforded for medical procedures. The Government also submitted that the time for daily walks or personal time which inmates could spend outside the dormitories was never limited. The strict obligation to remain in the dormitory only applied at night time, between the lights-out and wake-up calls. Detainees could take walks in recreation yards, which measured between 365 and 380 square metres for each of the dormitory buildings.

13. Dormitories were cleaned twice a day by inmates on duty. Supervision of the cleaning crew was ensured by the medical assistant on duty. The disinfection and disinfestations of the premises were performed once every three months. There had been no outbreak of infectious diseases in the colony in eight years.

14. The Government also submitted documents showing that the food rations provided to inmates were sufficient and included meat, fish, dairy products, vegetables, eggs, juice, bread, and so on. They also argued that the food was of good quality and asserted that inmates received an enriched diet in full compliance with medical recommendations.

2. The applicant's submissions

15. According to the applicant, the conditions of his detention in the colony had been appalling and extremely overcrowded. The colony, designed to accommodate six hundred detainees, had in fact housed more than a thousand inmates, leaving each inmate with less than 1.5 square metres of personal space. The applicant submitted that the situation had been particularly serious until 2009, when a new dormitory had been built in the colony. While not disputing the size of dormitory room No. 6, he argued that it had had 66 sleeping places. He, however, confirmed that he had at all times had an individual sleeping place. At the same time, given the number of detainees in the dormitory rooms, the entire space in them was taken up by two-tier bunks, thus leaving almost no personal space for inmates. He further submitted that the windows were not double glazed. In the absence of an artificial ventilation system, it was very cold in winter and hot in summer. The windows did not provide sufficient ventilation with fresh air, which had a further negative impact on the health of detainees suffering from tuberculosis. He insisted that inmates were not permitted to open window casings to let the fresh air in.

16. The applicant further disputed the Government's argument that inmates spent the major part of their day outside. He stressed that the recreation yard, which was used at least by four colony divisions, measured 50 metres in length and 22 metres in width. The four divisions were each formed of at least 250 persons. The recreation yard was clearly not meant to accommodate so many inmates. It also did not offer any protection from sun or rain.

17. The lavatory was installed outside the dormitory buildings and did not have hot water. Disinfection was performed on rare occasions, prior to the arrival of supervising authorities. The lavatory offered partial privacy. While lavatory pans were separated from each other by partitions, they were not separated from the passageway and the washbasin.

18. The food was scarce and of very poor quality. Inmates were provided with no more than forty percent of their daily ration. Products such as meat, butter, milk, fruit and sugar were entirely missing from their diet.

19. The applicant supported his submissions with colour photos of the dormitory, the lavatory and the recreation premises. The photos showed a rather sombre room with two long rows of two-tier bunks. A passageway sufficient for only two people to pass was left between the two rows. The bunks were separated from each other by a small cupboard. Inmates had hung linens and uniforms on the bunks to get some privacy. The bunks were installed in such a way that some of them blocked the windows. The photos also showed a heavily scratched floor and walls with peeling paint. The kitchen area had several large cupboards and a long table in a very dilapidated state. A similar state of dilapidation was shown on the photos of the lavatory. The recreation yard presented a rectangular asphalt-paved area surrounded by dormitory buildings. Grass and soil covered large parts of the yard where the asphalt had cracked. A large bucket for food waste was installed in the yard, near the dormitory entrance door.

C. Quality of medical care

20. The Government provided the Court with a copy of the applicant's medical records, written by hand and recording his condition from the start of his detention. They also submitted a typed version of the same records to facilitate the Court's task of deciphering the doctors' handwriting. At the same time, given discrepancies between the two versions, with pieces of the handwritten version missing from its typed copy and a selective approach in copying the specific wording from the handwritten version to the typed one, the Court will only base its findings on the handwritten version of the applicant's medical records.

21. As is evident from the records, the applicant was diagnosed with tuberculosis in 2000 and underwent treatment in tuberculosis hospitals in Stavropol on a number of occasions. In 2005 he suffered the reactivation of the illness. Between 13 June and 1 November 2006 he received treatment in the tuberculosis department of the prison hospital in colony No. 3.

22. Following his transfer to medical colony No. 8 the applicant was examined by a tuberculosis specialist, having been diagnosed with infiltrative, focal tuberculosis of the left lung. He was prescribed a dose of rifampicin and ethambutol. A chest X-ray examination performed on the following day confirmed the diagnosis. On 30 November 2006 another examination of the applicant led to his treatment being amended. The tuberculosis specialist drew up a list of drugs which were to comprise the applicant's chemotherapy regimen, including isoniazid, rifampicin, ethambutol, paracetamol and another medicine, which appears to have been an antibacterial drug. Three antibacterial drugs were crossed out from the list, with only rifampicin being left. A certificate drawn up by the head of the Stavropol Regional Service for the Execution of Sentences on 27 March 2008 and submitted to the Court by the Government states that the colony bought a «sufficient» amount of anti-tuberculosis drugs whenever it received funds for that purpose, with the exception of izoniasid, kanamycin and reserve anti-tuberculosis drugs. In addition, the Government provided the Court with certificates issued by the deputy head of the medical department of colony No. 8. Those certificates recorded a calculation of the anti-tuberculosis medicines which remained in the colony on the last days of each year between 2006 and 2011. As is evident from those certificates, from 2006 to 2010 the colony did not have second-line anti-tuberculosis medicines, with the exception of kanamycin. The situation only changed in 2010, when the colony received at least two more types of the antibacterial medicines from the reserve list. The list further expanded in 2011.

23. Each subsequent examination between 4 December 2006 and October 2007 led to the applicant's treatment being amended, to only include moderate analgesic and anti-inflammatory drugs, vitamins, nasal drops, cough medicine, hepatoprotectors and herbal sedatives. The only exception occurred in March 2007 after a prison doctor had received the results of the applicant's clinical blood and sputum smear testing and a tomography scan. He prescribed the applicant a dose of antibacterial medicine based on a combination of isoniazid and ethambutol. The applicant did not cease to complain of coughing, fever, chest pain and headache. During that period he was twice subjected to a chest X-ray exam, with the most recent exam being performed on 19 September 2007. On the basis of that exam, the doctor concluded that the applicant's tuberculosis had become destructive to lung tissue. A week later, ethambutol and a complex antibacterial drug based on isoniazid were introduced to his regimen. In October 2007 the applicant was sent for a chest tomography examination and his sputum and blood were taken for testing. Despite the fact that the doctor noted a clearly negative dynamic in the applicant's condition, the examinations did not lead to any recommendations or amendments in the treatment until the applicant started coughing up blood in December 2007. Having given him an injection of potassium chloride and having prescribed a synthetic analogue of vitamin K, a cough medicine, nasal drops, paracetamol, a muscle relaxant and antibiotics, the prison doctor sent the applicant for testing. With the tests on 11 December 2007 having shown that the applicant was now smear positive, the prison doctor also added an antihistamine and drew a «net» of iodine solution on the applicant's chest.

24. On 6 February 2008, after the prison doctors had finally diagnosed the applicant with infiltrative and disseminated destructive tuberculosis of the upper lobe of the left lung, he started receiving treatment with rifampicin, ethambutol, and fenazid (a complex antibacterial drug based on isoniazid). In March 2008 a medical panel declared that the applicant should be classed as category 2 disabled. Until December 2008 the applicant complained of permanent pain in the chest, fever, fatigue, a dry mouth, and coughing up blood. With tests performed between February and December 2008 showing no positive changes in the applicant's condition, demonstrated through the continuous presence of mycobacterium tuberculosis (MBT) in his sputum, the doctors amended the treatment. While the prescription of the three antibacterial drugs was not reconsidered, each examination of the applicant led to another medicine being introduced into his regimen. Those medicines included analgesics, cough medicines, nasal drops, antihistamines, multivitamins, muscle relaxants, heart and anti-inflammatory medicines, antibiotics and so on. The handwritten version of the medical records shows that on a number of occasions the doctors noted that treatment was only being provided with medicines which the colony had or which were sent to the applicant from home.

25. At the start of December 2008 the applicant suffered a particularly severe bout of coughing up blood. After two days of complaints he was transferred to the colony hospital for inpatient treatment. On admission to the hospital doctors described his diagnosis as follows: infiltrative destructive tuberculosis of the upper lobe of the left lung, presence of MBT, tubercular intoxication and coughing up blood.

26. As is clear from the applicant's medical records, the chemotherapy regimen prescribed to him in the hospital did not include any new antibacterial drugs or any other medicines which he had not received before, comprising fenazid, ethambutol, rifampicin, vitamins, a cough medicine, potassium chloride and a hepatoprotector. Having considered that the applicant's condition had improved, on 4 February 2009 the doctors authorised his release from the hospital for further outpatient treatment.

27. The first chest X-ray examination and sputum culture tests performed within two weeks of the applicant's release from the hospital showed that the state of his lungs had not changed, with the diagnosis remaining infiltrative and disseminated destructive tuberculosis, and that he still tested positive for the presence of MBT. A series of repeated health complaints made by the applicant were addressed by the prison doctors through the introduction of vitamins, anti-inflammatory medicines and muscle relaxants to his treatment regime. In March 2009 the applicant started receiving a second-line antibacterial medicine. Three weeks later doctors recorded an escalation of the tuberculosis process and prescribed the applicant aspirin, tetracycline, paracetamol and an analgesic. With the tests showing that the applicant remained smear-positive and that his condition had not improved, given the growing number of his health complaints, including that of coughing up blood, the doctors continued amending his treatment, prescribing two of the three antibacterial drugs which the applicant had already received and replacing one with another one when his condition appeared to deteriorate further.

28. Following a further escalation of the illness in March 2010, the applicant was admitted to the prison hospital. A month-long course of treatment with the same three antibacterial medicines and a number of drugs which he had received on his previous admission to the hospital resulted in the applicant's release from the hospital with the same diagnosis but the conclusion that his condition had improved.

29. Towards the end of May 2010 the applicant suffered another attack of the illness, having started coughing up blood again. He was diagnosed with pulmonary haemorrhage and was prescribed aminocapronic acid, to be administered through a drip. Having noted a continuous serious deterioration of the applicant's condition, in June 2010 the attending doctor prescribed a long list of medicines and vitamins and recommended his admission to the hospital at weekends. At the same time, the doctor noted the absence of ethambutol in the colony. On 15 July 2010 the applicant was transferred to the hospital for inpatient treatment. Having received treatment with isoniazid, rifampicin, ethambutol, vitamins, cough medicine and hepatoprotectors, the applicant was released from the hospital on 23 August 2010 following a determination that his condition had improved.

30. Less than a month later the applicant again complained of a significant deterioration of his health. The handwritten version of his medical records shows that the doctor intended to prescribe the applicant isoniazid but was unable to do so, having noted that the colony did not have a supply of that drug. The last two weeks of October 2010 were marked by the applicant's multiplying complaints of a serious fever, shivering, coughing up blood, chest pain, and so on. Having noted the complaints and the absence of any positive dynamic in the applicant's sputum and blood tests and his X-ray exams, and despite the applicant having continued to receive treatment with rifampicin, on 27 October 2010 the doctor authorised his admission to the hospital. The applicant was taken to the hospital on 7 November 2010. During the month that he was admitted to the hospital he finally started receiving treatment with second-line anti-tuberculosis drugs. The sputum smear tests performed in the hospital at the end of the applicant's treatment revealed no presence of MBT. The applicant was released from the hospital because the colony authorities were starting reconstruction works.

31. Following his release from hospital, the applicant continued receiving treatment with first-line anti-tuberculosis medicines, including ethambutol and a derivative of isoniazid. An X-ray exam and tests performed on 24 February 2011 revealed that the applicant had again tested positive for the presence of MBT and that he suffered from fibrous-cavernous and disseminated destructive tuberculosis of the left lung. Three days later the applicant again complained to the medical personnel that he was coughing up blood. Despite the applicant's treatment being complemented by drugs reducing vascular permeability, analgesics, immunomodulators, vitamins, hepatoprotectors and sedatives, his condition continued deteriorating. In March 2011 he was again prescribed second-line antibacterial drugs. With no positive dynamic being recorded, on 8 April 2011 the applicant was relieved from participating in daily roll calls of the prisoners. A test performed at the end of May 2011 showed that the applicant was smear-negative. The most recent entries in the applicant's medical records state that he was feverish in the evenings and that doctors had tried to address his condition by supplementing his regimen with an antibiotic, aloe, vitamins and a cough syrup. At the same time, the attending doctor had authorised drug susceptibility testing. The test showed resistance to two of the four first-line antibacterial medicines and to at least one anti-tuberculosis drug from the reserve list.

32. In August 2011 the applicant was transferred to the tuberculosis department of detention facility No. 2 to undergo inpatient treatment. On admission to the hospital doctors recorded that he was again smear-positive, that he had multidrug resistance (MDR) and that he suffered from chronic tubercular intoxication, frequent hemoptysis, pulmonary heart disease and cachexia. A medical certificate issued by the head of the tuberculosis department on 23 August 2011 indicated that despite the treatment the applicant's condition was considered moderately severe and that he required inpatient treatment in a tuberculosis hospital.

D. Complaints to officials

33. A certificate submitted by the Government showed that the applicant sent an extremely large number of complaints to the President of the Russian Federation, the Prosecutor General, the Ministry of Health Care, the Federal Service for the Execution of Sentences and various prosecution officials concerning the conditions of his detention and the quality of medical care in the colony. A number of other inmates joined his complaints to those officials. The officials found no defects in the medical care afforded to the detainees and did not consider that the conditions of the applicant's detention in the colony were unsatisfactory. The applicant provided the Court with copies of some of his complaints and the responses to them.

II. Relevant domestic law

A. Provisions governing the quality of medical care afforded to detainees

34. The relevant provisions of domestic and international law governing the health care of detainees, including those suffering from tuberculosis, are set out in the following judgments: A.B. v. Russia, No. 1439/06, §§ 77 — 84, 14 October 2010; Yevgeniy Alekseyenko v. Russia, No. 41833/04, §§ 60 — 66 and 73 — 80, 27 January 2011; and Pakhomov v. Russia, No. 44917/08, §§ 33 — 39 and 42 — 48, 30 September 2011.

B. Provisions establishing legal avenues for complaints about the quality of medical assistance

1. Prosecutors Act (Federal Law No. 2202-1 of 17 January 1992)

35. The list of prosecutors' official powers includes the rights to enter premises, to receive and study materials and documents, to summon officials and private individuals for questioning, to examine and review complaints and petitions containing information on alleged violations of individual rights and freedoms, to explain the avenues for protection of those rights and freedoms, to review compliance with laws and regulations, to institute administrative proceedings against officials, to issue warnings about the unacceptability of violations and to issue reports pertaining to the remedying of violations uncovered (sections 22 and 27).

36. A prosecutor's report pertaining to the remedying of violations uncovered is served on an official or a body, which has to examine the report without delay. Within a month specific measures aimed at the elimination of the violation(s) should be taken. The prosecutor should be informed of the measures taken (section 24).

37. Chapter 4 governs prosecutors' competence to review compliance with laws and regulations by the prison authorities. They are competent to verify that prisoners' custody is lawful and that their rights and obligations are respected, as well as to oversee the conditions of their detention (section 32). To that end, prosecutors may visit detention facilities at any time, talk to detainees and study their prison records, require the prison administration to ensure respect for the rights of detainees, obtain statements from officials and institute administrative proceedings (section 33). Decisions and requests by a prosecutor must be unconditionally enforced by the prison authorities (section 34).

2. Code of Civil Procedure: Complaints about unlawful decisions

38. Chapter 25 sets out the procedure for the judicial review of complaints about decisions, acts or omissions of the State and municipal authorities and officials. Pursuant to Ruling No. 2 of 10 February 2009 by the Plenary Supreme Court of the Russian Federation, complaints by suspects, defendants and convicts of inappropriate conditions of detention must be examined in accordance with the provisions of Chapter 25 (point 7).

39. A citizen may lodge a complaint about an act or decision by any State authority which he believes has breached his rights or freedoms, either with a court of general jurisdiction or by sending it to the directly higher official or authority (Article 254). The complaint may concern any decision, act or omission which has violated rights or freedoms, has impeded the exercise of rights or freedoms, or has imposed a duty or liability on the citizen (Article 255).

40. The complaint must be lodged within three months of the date on which the citizen learnt of the breach of his rights. The time period may be extended for valid reasons (Article 256). The complaint must be examined within ten days; if necessary, in the absence of the respondent authority or official (Article 257).

41. The burden of proof as to the lawfulness of the contested decision, act or omission lies with the authority or official concerned. If necessary, the court may obtain evidence on its own initiative (point 20 of Ruling No. 2).

42. If the court finds the complaint justified, it issues a decision requiring the authority or official to fully remedy the breach of the citizen's rights (Article 258 § 1). The court determines the time-limit for remedying the violation with regard to the nature of the complaint and the efforts that need to be deployed to remedy the violation in full (point 28 of Ruling No. 2).

43. The decision is dispatched to the head of the authority concerned, to the official concerned or to their superiors, within three days of its entry into force. The court and the complainant must be notified of the enforcement of the decision no later than one month after its receipt (Article 258 §§ 2 and 3).

3. Civil Code

44. Damage caused to the person or property of a citizen shall be compensated in full by the tortfeasor. The tortfeasor is not liable for damage if he proves that the damage has been caused through no fault of his own (Article 1064 §§ 1, 2).

45. State and municipal bodies and officials shall be liable for damage caused to a citizen by their unlawful actions or omissions (Article 1069). Irrespective of any fault by State officials, the State or regional treasury are liable for damage sustained by a citizen on account of: (i) unlawful criminal conviction or prosecution; (ii) unlawful application of a preventive measure; and (iii) unlawful administrative punishment (Article 1070).

46. Compensation for non-pecuniary damage is effected in accordance with Article 151 of the Civil Code and is unrelated to any award in respect of pecuniary damage (Article 1099). Irrespective of the tortfeasor's fault, non-pecuniary damage shall be compensated if the damage was caused: (i) by a hazardous device; (ii) in the event of unlawful conviction or prosecution or unlawful application of a preventive measure or unlawful administrative punishment; or (iii) through dissemination of information which was damaging to the victim's honour, dignity or reputation (Article 1100).

B. Provisions governing conditions of detention in medical colonies

47. Article 99 § 1 of the Penitentiary Code of 8 January 1997 lays down a minimum standard of two square metres of personal space for male convicts in correctional colonies and a minimum standard of five square metres of personal space for convicts in medical facilities.

48. Article 101 § 2 of the Code provides that special medical correctional colonies are established for the detention and outpatient treatment of convicts suffering from open tuberculosis. Specific medical facilities (such as tuberculosis hospitals) within the correctional system provide inpatient medical assistance to convicts.

THE LAW

I. Alleged violation of Articles 3 and 13 of the Convention

49. The applicant complained that the authorities in colony No. 8 had not taken steps to safeguard his health and well-being, failing to provide him with adequate medical assistance in breach of Article 3 of the Convention. He also complained under the same Convention provision that the conditions of his detention in the medical colony had been appalling. Article 3 of the Convention reads as follows:

«No one shall be subjected to torture or to inhuman or degrading treatment or punishment.»

The applicant finally claimed that he had not had at his disposal an effective remedy for the violations of the guarantee against ill-treatment, which is required under Article 13 of the Convention:

«Everyone whose rights and freedoms as set forth in [the] Convention are violated shall have an effective remedy before a national authority...»

A. Submissions by the parties

50. The Government put forward two lines of argument, insisting that the applicant had had a choice of effective remedies before him but had not exhausted them and, at the same time, arguing that both the treatment provided to the applicant during the entire period of his detention and the conditions of his detention in colony No. 8 had corresponded to the highest standards. As to the first argument, the Government stressed that the applicant had not complained to a court that he was not receiving adequate medical assistance and that the conditions of his detention were unsatisfactory. The procedure for making claims before a court was established in Chapter 25 of the Code of Civil Procedure, as clarified by the Supreme Court's Ruling No. 2 of 10 February 2009. Having relied on two cases examined by the Russian courts and the Court's findings in the case of Popov and Vorobyev v. Russia (No. 1606/02, 23 April 2009), they submitted that it had also been open to the applicant to lodge a tort action claiming compensation for damage caused by the allegedly inadequate medical assistance and poor conditions of his detention. Relying on Resolution No. CM/ResDH (2010) 35 adopted at the 1078th Meeting of the Committee of Ministers of the Council of Europe, the Government further noted that statistics and a number of cases presented to the Committee had demonstrated the developing practice of the Russian courts in awarding compensation for non-pecuniary damage caused by unsatisfactory conditions of detention. In the Government's opinion, the applicant's failure to apply to a Russian court with a complaint had to be interpreted by the Court as his unwillingness to comply with the admissibility requirements set out by Article 35 §§ 1 and 4 of the Convention. The Government stressed that his complaints under Article 3 should therefore be dismissed for failure to exhaust domestic remedies and the complaints under Article 13 were obviously manifestly ill-founded.

51. In the alternative, the Government argued that the applicant had been provided with adequate care throughout his detention in the medical colony. He had received effective treatment, both in the colony and its hospital. The medical personnel had possessed the necessary training and skills to treat the applicant. The facilities had been equipped with medicines and medical equipment according to established norms. The Government pointed out that the applicant had undergone 55 medical examinations, tests and procedures, including 27 X-ray exams, 27 clinical blood tests and 25 sputum smear tests. They also stressed that his current condition was considered satisfactory and that he was under medical supervision on account of his chronic disease.

52. As regards the conditions of the applicant's detention in colony No. 8, the Government argued that they had fully satisfied legal requirements. The colony was not overcrowded, with only 995 inmates being detained there — under the current cap of 1100 persons. The sanitary conditions were proper, with regular disinfection of the facilities. The applicant had been able to spend the major part of his day outside in the recreation yard without any limitation, save for the requirement to stay in the dormitory at night. The food was of good quality and sufficient in amount.

53. The applicant asked the Court to dismiss both arguments raised by the Government, emphasising that his complaints to various domestic authorities had either produced no response or had been dismissed for superficial reasons. He further stressed that he had been unable to obtain the medical assistance he needed while in detention. He relied on various medical records showing that his condition had continued deteriorating even after the authorities had acknowledged that he had become disabled. He noted that for years the colony had not received necessary antibacterial medicines. It did not employ a sufficient number of medical specialists. It was impossible for inmates to receive daily medical assistance, given that doctors only saw patients for two-and-a-half hours per day, thus affording only a very short visit to each inmate. The applicant submitted that a large number of inmates died each year, with the number of deaths being bigger than at any other correctional facility in Russia. The lack of medical assistance had subjected him to extreme suffering. The applicant further argued that his condition had been further exacerbated by the appalling conditions of his detention. He had been detained with many sick inmates in severely overcrowded conditions for years. His ability to leave the dormitory and to stay in the recreation yard could not have compensated for the lack of personal space, as the yard had also been too small to accommodate such a large number of inmates and had not offered any protection from the rain, sun or cold.

B. The Court's assessment

1. Admissibility

54. The Government raised the objection of non-exhaustion of domestic remedies by the applicant. The Court considers that the issue of exhaustion of domestic remedies is closely linked to the merits of the applicant's complaint that he did not had at his disposal an effective remedy for the complaint that he had been subjected to inhuman and degrading treatment by being deprived of effective medical care and being detained in inadequate conditions at the medical colony. Thus, the Court finds it necessary to join the Government's objection to the merits of the applicant's complaint under Article 13 of the Convention.

55. The Court further notes that the applicant's complaints under Articles 3 and 13 of the Convention are not manifestly ill-founded within the meaning of Article 35 § 3 (a) of the Convention and that they are not inadmissible on any other grounds. They must therefore be declared admissible.

2. Merits

(a) Exhaustion of domestic remedies and alleged violation of Article 13 of the Convention

i. General principles

56. The Court reiterates that the rule of exhaustion of domestic remedies referred to in Article 35 of the Convention obliges those seeking to bring a case against the State before the Court to first use the remedies provided by the national legal system. Consequently, States are dispensed from answering before an international body for their acts before they have had an opportunity to put matters right through their own legal system. The rule is based on the assumption, reflected in Article 13 of the Convention, with which it has close affinity, that there is an effective remedy available to deal with the substance of an «arguable complaint» under the Convention and to grant appropriate relief. In this way, it is an important aspect of the principle that the machinery of protection established by the Convention is subsidiary to the national systems safeguarding human rights (see Kud³a v. Poland [GC], No. 30210/96, § 152, ECHR 2000-XI, and Handyside v. the United Kingdom, 7 December 1976, § 48, Series A No. 24).

57. An applicant is normally required to have recourse only to those remedies that are available and sufficient to afford redress in respect of the breaches alleged. The existence of the remedies in question must be sufficiently certain not only in theory but also in practice, failing which they will lack the requisite accessibility and effectiveness (see, inter alia, Vernillo v. France, 20 February 1991, § 27, Series A No. 198, and Johnston and Others v. Ireland, 18 December 1986, § 22, Series A No. 112). It is incumbent on the Government claiming non-exhaustion to satisfy the Court that the remedy was an effective one available in theory and in practice at the relevant time, that is to say that it was accessible, was one which was capable of providing redress in respect of the applicant's complaints, and offered reasonable prospects of success. However, once this burden of proof has been satisfied it falls to the applicant to establish that the remedy advanced by the Government had in fact been used or was for some reason inadequate and ineffective in the particular circumstances of the case, or that there existed special circumstances absolving him or her from the requirement.

58. The Court would emphasise that the application of the rule must make due allowance for the fact that it is being applied in the context of machinery for the protection of human rights that the Contracting Parties have agreed to set up. Accordingly, it has recognised that the rule of exhaustion of domestic remedies must be applied with some degree of flexibility and without excessive formalism (see Cardot v. France, 19 March 1991, § 34, Series A No. 200). It has further recognised that the rule of exhaustion is neither absolute nor capable of being applied automatically; in reviewing whether it has been observed it is essential to have regard to the particular circumstances of each individual case (see Van Oosterwijck v. Belgium, 6 November 1980, § 35, Series A No. 40). This means amongst other things that it must take realistic account not only of the existence of formal remedies in the legal system of the Contracting Party concerned but also of the general legal and political context in which they operate, as well as the personal circumstances of the applicants (see Akdivar and Others v. Turkey, 16 September 1996, §§ 65 — 68, Reports of Judgments and Decisions 1996-IV).

59. The scope of the Contracting States' obligations under Article 13 varies depending on the nature of the applicant's complaint; the «effectiveness» of a «remedy» within the meaning of Article 13 does not depend on the certainty of a favourable outcome for the applicant. At the same time, the remedy required by Article 13 must be «effective» in practice as well as in law, in the sense either of preventing the alleged violation or its continuation, or of providing adequate redress for any violation that has already occurred (see Kud³a , cited above, §§ 157 — 158, and Wasserman v. Russia (No. 2), No. 21071/05, § 45, 10 April 2008).

60. Where the fundamental right to protection against torture and inhuman and degrading treatment is concerned, the preventive and compensatory remedies have to be complementary in order to be considered effective. The existence of a preventive remedy is indispensable for the effective protection of individuals against the kind of treatment prohibited by Article 3 of the Convention. Indeed, the special importance attached by the Convention to that provision requires, in the Court's view, that the States Parties establish, over and above a compensatory remedy, an effective mechanism in order to put an end to any such treatment rapidly. Had it been otherwise, the prospect of future compensation would have legitimised particularly severe suffering in breach of this core provision of the Convention (see Vladimir Romanov v. Russia, No. 41461/02, § 78, 24 July 2008).

61. The Court observes that its task in the present case is to examine the effectiveness of various domestic remedies suggested by the Russian Government or employed by the applicant in his attempts to draw the authorities' attention to his state of health, the quality of medical care he was afforded and the conditions in which he was detained in the medical colony. The Court observes that the Government listed a complaint under Chapter 25 of the Code of Civil Procedure and a tort action as the legal avenues which the applicant had failed to pursue. The applicant, in turn, stressed that he had attempted to make use of such avenues as a complaint to a prosecutor. Furthermore, given the Government's reliance on the Court's findings in the case of Popov and Vorobyev (cited above, § 67, where, having declared the applicants' complaint of inadequate medical assistance inadmissible, it noted that they had not raised that issue before any domestic authority, including the detention centre authorities, the prosecutor's office and the courts), the Court is ready to consider whether, in addition to the avenues cited above by the Government and the applicant, a complaint to the administration of a detention facility could have been effectively used by the applicant to complain about the quality of medical care and the conditions of his detention.

ii. Analysis of existing remedies

\alpha . Complaint to prison authorities

62. As regards a complaint to the administration of a detention facility, the Court notes that the primary responsibility of the prison officials in charge of a detention facility is that of ensuring appropriate conditions of detention, including adequate health care for prisoners. It follows that a complaint of inadequate prison conditions or that of negligence by prison medical personnel would necessarily call into question the way in which the prison management had discharged its duties and complied with domestic legal requirements. Accordingly, the Court does not consider that the prison authorities would have a sufficiently independent standpoint to satisfy the requirements of Article 35 of the Convention (see Silver and Others v. the United Kingdom, 25 March 1983, § 113, Series A No. 61): in deciding on a complaint concerning conditions of detention or an inmate's medical care for which they were responsible, they would in reality be judges in their own cause (see Goginashvili v. Georgia, No. 47729/08, § 55, 4 October 2011; and, more recently, Ananyev and Others v. Russia, Nos. 42525/07 and 60800/08, §§ 113 — 118, 10 January 2012; and Ismatullayev v. Russia (dec.), § 26, 6 March 2012).

\beta . Complaint to a prosecutor

63. The Court will now consider whether a complaint to a prosecutor could have provided the applicant with redress for the alleged violation of his rights. The Court reiterates that the decisive question in assessing the effectiveness of raising a complaint of inhuman and degrading treatment before a prosecutor is whether the applicant could have done so in order to obtain direct and timely redress, and not merely an indirect protection of the rights guaranteed in Article 3 of the Convention. Even though the prosecutors' review undeniably plays an important part in securing appropriate conditions of detention, including the proper standard of medical care for detainees, a complaint to a supervising prosecutor falls short of the requirements of an effective remedy, because of the procedural shortcomings that have previously been identified in the Court's case-law (see, for instance, Pavlenko v. Russia, No. 42371/02, §§ 88 — 89, 1 April 2010, and Aleksandr Makarov v. Russia, No. 15217/07, §§ 85 — 86, 12 March 2009, with further references). In particular, the Court has never been convinced that a report or order by a prosecutor, which both have a primarily declaratory character, could offer preventive or compensatory redress, or both, for allegations of treatment contrary to Article 3 of the Convention (see Aleksandr Makarov, § 86, cited above).

64. The Court further reiterates the Convention institutions' settled case-law, according to which a hierarchical complaint which does not give the person making it a personal right to the exercise by the State of its supervisory powers cannot be regarded as an effective remedy for the purposes of Article 35 of the Convention (see Horvat v. Croatia, No. 51585/99, § 47, ECHR 2001-VIII, and Gibas v. Poland, No. 24559/94, Commission decision of 6 September 1995, Decisions and Reports 82, pp. 76 and 82). The Court accepts the assertion that detainees may send their complaints to a prosecutor. However, there is no legal requirement on the prosecutor to hear the complainant or ensure his or her effective participation in the ensuing proceedings, which would entirely be a matter between the supervising prosecutor and the supervised body. The complainant would not be a party to any proceedings and would only be entitled to obtain information about the way in which the supervisory body dealt with the complaint. The Court reiterates that, in the absence of a specific procedure, the ability to appeal to various authorities cannot be regarded as an effective remedy because such appeals aim to urge the authorities to utilise their discretion and do not give the complainant a personal right to compel the State to exercise its supervisory powers (see Dimitrov v. Bulgaria, No. 47829/99, § 80, 23 September 2004). Moreover, the Court does not lose sight of the fact that the applicant's complaints to various prosecutors resulted in their finding no flaws either in the level of the applicant's medical care or the quality of the conditions of his detention (see paragraph 33 above). Since the complaint to a prosecutor does not give the person using it a personal right to the exercise by the State of its supervisory powers, it cannot be regarded as an effective remedy.

\gamma . Tort action

65. The Court will further examine whether the tort provisions of the Civil Code constituted an effective domestic remedy capable of providing an aggrieved detainee with redress for his or her detention in inhuman or degrading conditions or for absent or inadequate medical assistance.

66. The provisions of the Civil Code on tort liability impose special rules governing compensation for damage caused by State authorities and officials. Articles 1070 and 1100 contain an exhaustive list of instances of strict liability in which the treasury is liable for such damage, irrespective of the State officials' fault. Inadequate conditions of detention or poor medical care do not appear in this list. Only the unlawful institution or conduct of criminal or administrative proceedings gives rise to strict liability; in all other cases, the general provision in Article 1069 applies, requiring the claimant to show that the damage was caused through an unlawful action or omission on the part of a State authority or official.

67. The Court has already examined this remedy in several recent cases, in the context of both Article 35 § 1 and Article 13 of the Convention, and was not satisfied that it was an effective one. The Court found that, while the possibility of obtaining compensation was not ruled out, the remedy did not offer reasonable prospects of success, in particular because the award was conditional on the establishment of fault on the part of the authorities (see, for instance, Roman Karasev v. Russia, No. 30251/03, §§ 81 — 85, 25 November 2010; Shilbergs v. Russia, No. 20075/03, §§ 71 — 79, 17 December 2009; Kokoshkina v. Russia, No. 2052/08, § 52, 28 May 2009; Aleksandr Makarov, cited above, §§ 77 and 87 — 89; Benediktov v. Russia, No. 106/02, §§ 29 and 30, 10 May 2007; Burdov v. Russia (No. 2), No. 33509/04, §§ 109 — 116, ECHR 2009; and, most recently, Ananyev and Others v. Russia, Nos. 42525/07 and 60800/08, §§ 113 — 118, 10 January 2012).

68. For instance, in the Aleksandr Makarov case, the Court found it questionable whether, in a situation where most aspects of the applicant's detention, including the lighting, food, medical assistance, sanitary conditions, etc., complied with domestic legal regulations, yet their cumulative effect was such as to constitute inhuman treatment in breach of Article 3 of the Convention (see Aleksandr Makarov, cited above, §§ 98 — 100), Mr Makarov would have been able to argue his case effectively before a court. It noted that the approach of the Russian courts offered no prospects of success for his tort action and rendered this remedy theoretical and illusory rather than adequate and effective.

69. Even in cases where the claimant was able to prove that the actual conditions of detention deviated from, or fell short of, the standards required by applicable Russian law, the Russian courts have routinely absolved the State of tort liability, finding that the inadequacy of material conditions was not attributable to some shortcoming or omission on the part of the prison authorities but rather to a structural problem, such as insufficient funding of the penal system (see Skorobogatykh, cited above, §§ 17 — 18 and 31 — 32; Artyomov, cited above, §§ 16 — 18 and 111 — 112; and Roman Karasev, cited above, §§ 17, 24 and 82). The Court has considered this approach adopted by the Russian courts unacceptable because it has allowed a large number of well-founded cases where the unsatisfactory conditions of detention resulted from a lack of funds or the limited capacity of detention facilities to remain unresolved at the domestic level (see Artyomov, cited above, § 112).

70. Finally, the Court notes that even in cases where the Russian courts awarded compensation for conditions of detention that had been unsatisfactory in the light of the domestic legal requirements, the level of the compensation was unreasonably low in comparison with the awards made by the Court in similar cases (see, for instance, Shilbergs, cited above, where the applicant was awarded RUB 1,500, that is the equivalent of less than 50 euros (EUR), for his detention in an extremely cold and damp cell, without adequate lighting, food or a personal sleeping place). In the Shilbergs case, the Court was concerned with the reasoning of the Russian courts, which had assessed the amount of compensation by reference in particular to the «degree of responsibility of the management and its lack of financial resources». The Court found it anomalous for the domestic courts to decrease the amount of compensation to be paid to the applicant for a wrong committed by the State by referring to the latter's lack of funds. It considered that the scarcity of funds available to the State should not be accepted as mitigating its conduct, and were thus irrelevant in assessing damages under the compensatory criterion (see Shilbergs, cited above, § 71 — 79).

71. However, in its assessment of the effectiveness of tort proceedings, the Court finds the following considerations to be very important. To prove the existence of the selection and successful use of mechanisms of redress, the Government cited two cases in which claimants, former inmates, had been granted compensation for damage to health resulting from overcrowding and inadequate medical care in detention. Without embarking on an analysis of the relevance of those cases to the case at hand and deciding whether the two cases sufficiently demonstrate the existence of a developed, consistent and coherent practice of remedies being available for victims of Article 3 violations resulting from inadequate conditions of detention, a lack of medical assistance or its poor quality, the Court reiterates that to be adequate, remedies with which to hold a State accountable should correspond to the nature and kind of the complaints addressed to it. Given the continuous nature of the violation alleged by the applicant, in particular his complaint that he was suffering from an extremely serious medical condition, that his health was continuing to deteriorate in the absence of appropriate medical treatment and that he had continued to be detained in particularly poor conditions, the Court considers that an adequate remedy in such a situation should imply a properly functioning mechanism of monitoring the conduct of national authorities with a view to putting an end to the alleged violation of the applicant's rights and preventing the recurrence of such a violation in the future. Therefore, a purely compensatory remedy would not suffice to satisfy the requirements of effectiveness and adequacy in a case of an alleged continuous violation of a Conventional right and should be replaced by another judicial mechanism performing both the preventive and compensatory functions.

72. The Court observes that the Government have never argued that a tort action could have offered the applicant any other redress than a purely compensatory award. Being convinced that a preventive remedial measure would have had an evidently pivotal role in a case such as the applicant's, with his pleas of ongoing deterioration of his health in view of a lack of proper medical care and poor detention conditions, the Court finds that a tort claim was not able to provide the applicant with relief appropriate for his situation. The purely monetary compensation afforded by a tort action could not extinguish the consequences created by the alleged continuous situation. A tort claim would not have entailed the ending or modification of the situation or the conditions in which the applicant found himself. It would not have brought about an order to put an end to the alleged violation and to compel the detention authorities to offer the applicant the requisite detention conditions and medical care, and it would not have provided for any sanction for failure to comply, thus depriving a court examining the tort claim of the opportunity to take practical steps to eliminate the applicant's further suffering or to deter wrongful behaviour on the part of the authorities. This logic has been applied in a large number of cases raising an arguable claim under Article 3, with the Court insisting that if the authorities could confine their reaction in such cases to the mere payment of compensation, it would be possible in some cases for agents of the State to abuse the rights of those within their control with virtual impunity, and the general legal prohibition of torture and inhuman and degrading treatment, despite its fundamental importance, would be ineffective in practice. The State cannot escape its responsibility by purporting to erase a wrong by a mere grant of compensation in such cases (see, among many other authorities, mutatis mutandis, Krastanov v. Bulgaria, No. 50222/99, § 60, 30 September 2004; Yaºa v. Turkey, 2 September 1998, § 74, Reports 1998-VI; Tanrýkulu v. Turkey [GC], No. 23763/94, § 79, ECHR 1999-IV; Velikova v. Bulgaria, No. 41488/98, § 89, ECHR 2000-VI; Salman v. Turkey [GC], No. 21986/93, § 83, ECHR 2000-VII; Gül v. Turkey, No. 22676/93, § 57, 14 December 2000; Kelly and Others v. the United Kingdom, No. 30054/96, § 105, 4 May 2001; and Avºar v. Turkey [GC], No. 25657/94, § 377, ECHR 2001-VII).

73. In the light of the above considerations, the Court finds that also in the present case, concerning the continuing situation of inadequate detention conditions and absent or inadequate medical care in detention, a civil claim for damages did not satisfy the criteria of an effective remedy.

\delta . Judicial complaints of infringements of rights and freedoms

74. The Court's final task is to assess the effectiveness of a complaint under Chapter 25 of the Code of Civil Procedure. By virtue of the provisions of Chapter 25, Russian courts are endowed with supervisory jurisdiction over any decision, action or inaction on the part of State officials and authorities that has violated individual rights and freedoms or prevented or excessively burdened the exercise thereof. Such claims must be submitted within three months of the alleged violation and be adjudicated promptly within ten days of the submission. In those proceedings, the complainant must demonstrate the existence of an interference with his or her rights or freedoms, whereas the respondent authority or official must prove that the impugned action or decision was lawful. The proceedings are to be conducted in accordance with the general rules of civil procedure (see paragraphs 38 — 43 above).

75. If the complaint is found to be justified, the court will require the authority or official concerned to make good the violation of the complainant's right(s) and set a time-limit for doing so. The time-limit will be determined with regard to the nature of the violation and the efforts that need to be deployed to ensure its elimination. A report on the enforcement of the decision should reach the court and the complainant within one month of its service on the authority or official.

76. The Court notes that judicial proceedings instituted in accordance with Chapter 25 of the Code of Civil Procedure provide a forum that guarantees due process of law and effective participation for the aggrieved individual. In such proceedings, courts can take cognisance of the merits of the complaint, make findings of fact and order redress that is tailored to the nature and gravity of the violation. The proceedings are conducted diligently and at no cost to the complainant. The ensuing judicial decision will be binding on the defaulting authority and enforceable against it. The Court is therefore satisfied that the existing legal framework renders this remedy prima facie accessible and capable, at least in theory, of affording appropriate redress.

77. Nevertheless, in order to be «effective», a remedy must be available not only in theory but also in practice. This means that the Government should normally be able to illustrate the practical effectiveness of the remedy with examples from the case-law of the domestic courts. The Russian Government, however, did not submit any judicial decision showing that a complainant had been able to vindicate his or her rights by having recourse to this remedy. The Court, for its part, has not noted any examples of the successful use of this remedy in any of the cases relating to conditions of detention or medical assistance that have previously come before it (see, for similar reasoning, Ananyev and Others, cited above, § 110). The absence of established judicial practice in this regard appears all the more clear in the light of the fact that the Code of Civil Procedure, including its Chapter 25, has been in force since 1 February 2003 and that Chapter 25 merely consolidated and reproduced the provisions concerning a substantially similar procedure that had been available under Law No. 4866-1 of 27 April 1993 on Judicial Complaints against Actions and Decisions which have Impaired Citizens' Rights and Freedoms («the Citizens' Rights and Freedoms (Judicial Complaints) Act 1993»). The remedy, which has not produced a substantial body of case-law or a plethora of successful claims in more than eighteen years of existence, leaves genuine doubts as to its practical effectiveness. Admittedly, the ruling of the Plenary Supreme Court, which explicitly mentioned the right of detainees to complain under Chapter 25 about their conditions of detention, was only adopted in February 2009, but it did not alter the existing procedure in any significant way and its effectiveness in practice still remains to be demonstrated (see, for similar reasoning, Ananyev and Others, cited above, §§ 107 — 110). Furthermore, the Government also did not explain how, in the light of the ruling of the Plenary Supreme Court, which concerned complaints about conditions of detention, the Chapter 25 procedure would work in respect of complaints of ineffective medical care for detainees, given the specificity of those complaints.

78. The Court's doubts as to the effectiveness of the procedure prescribed by Chapter 25 of the Code of Civil Procedure are further strengthened by the Government's argument that every aspect of the conditions of the applicant's detention, including the floor space in the living premises of the dormitories, lighting, food, medical assistance, sanitary conditions, and so forth, had complied with applicable legal regulations. It is doubtful that in a situation where domestic legal norms prescribed such conditions of the applicant's detention, he would have been able to argue his case before a court or even state a cause of action that would have passed the admissibility stage of proceedings (see Orlov v. Russia, No. 29652/04, § 71, 21 June 2011, with further references).

79. The Court therefore finds that, although Chapter 25 of the Code of Civil Procedure, as clarified by the Supreme Court's ruling of 10 February 2009, provides a solid theoretical legal framework for adjudicating detainees' complaints of inadequate conditions of detention, and possibly their complaints of ineffective medical care, it has not been convincingly demonstrated that that avenue satisfies the requirements of effectiveness.

iii. Conclusion

80. In the light of the above considerations, the Court concludes that none of the legal avenues put forward by the Government, and none of the remedies employed by the applicant, constituted in the present case an effective remedy. Accordingly, the Court dismisses the Government's objection of non-exhaustion of domestic remedies and finds that the applicant did not have at his disposal an effective domestic remedy for his complaints, in breach of Article 13 of the Convention.

(b) Alleged violations of Article 3 of the Convention

i. General principles

81. The Court reiterates that Article 3 of the Convention enshrines one of the most fundamental values of democratic society. It prohibits in absolute terms torture or inhuman or degrading treatment or punishment, irrespective of the circumstances and the victim's behaviour (see, for example, Labita v. Italy [GC], No. 26772/95, § 119, ECHR 2000-IV). Ill-treatment must, however, attain a minimum level of severity if it is to fall within the scope of Article 3. The assessment of this minimum is relative: it depends on all the circumstances of the case, such as the duration of the treatment, its physical and mental effects and, in some cases, the sex, age and state of health of the victim (see, among other authorities, Ireland v. the United Kingdom, 18 January 1978, § 162, Series A No. 25).

82. Ill-treatment that attains such a minimum level of severity usually involves actual bodily injury or intense physical or mental suffering. However, even in the absence of these, where treatment humiliates or debases an individual, showing a lack of respect for or diminishing his or her human dignity, or arouses feelings of fear, anguish or inferiority capable of breaking an individual's moral and physical resistance, it may be characterised as degrading and also fall within the prohibition of Article 3 (see Pretty v. the United Kingdom, No. 2346/02, § 52, ECHR 2002-III, with further references).

83. The State must ensure that a person is detained in conditions which are compatible with respect for human dignity, that the manner and method of the execution of the measure of deprivation of liberty do not subject him to distress or hardship of an intensity exceeding the unavoidable level of suffering inherent in detention and that, given the practical demands of imprisonment, his health and well-being are adequately secured (see Kud³a , cited above, §§ 92 — 94, and Popov v. Russia, No. 26853/04, § 208, 13 July 2006). In most of the cases concerning the detention of people who were ill, the Court has examined whether or not the applicant received adequate medical assistance in prison. The Court reiterates in this regard that even though Article 3 does not entitle a detainee to be released «on compassionate grounds», it has always interpreted the requirement to secure the health and well-being of detainees, among other things, as an obligation on the part of the State to provide detainees with the requisite medical assistance (see Kud³a , cited above, § 94; Kalashnikov v. Russia, No. 47095/99, § 95, ECHR 2002-VI; and Khudobin v. Russia, No. 59696/00, § 96, ECHR 2006-XII (extracts)).

84. The «adequacy» of medical assistance remains the most difficult element to determine. The Court insists that, in particular, authorities must ensure that diagnosis and care are prompt and accurate (see Hummatov v. Azerbaijan, Nos. 9852/03 and 13413/04, § 115, 29 November 2007; Melnik v. Ukraine, No. 72286/01, §§ 104 — 106, 28 March 2006; Yevgeniy Alekseyenko, cited above, § 100; Gladkiy v. Russia, No. 3242/03, § 84, 21 December 2010; Khatayev v. Russia, No. 56994/09, § 85, 11 October 2011; and, mutatis mutandis, Holomiov v. Moldova, No. 30649/05, § 121, 7 November 2006), and that, where necessitated by the nature of a medical condition, supervision is regular and systematic and involves a comprehensive therapeutic strategy aimed at adequately treating the detainee's health problems or preventing their aggravation (see Hummatov, cited above, §§ 109, 114; Sarban v. Moldova, No. 3456/05, § 79, 4 October 2005; and Popov, cited above, § 211).

85. On the whole, the Court reserves a fair degree of flexibility in defining the required standard of health care, deciding it on a case-by-case basis. That standard should be «compatible with the human dignity» of a detainee, but should also take into account «the practical demands of imprisonment» (see Aleksanyan v. Russia, No. 46468/06, § 140, 22 December 2008).

ii. Application of the above principles to the present case

\alpha . Violation of Article 3 on account of the level of medical care provided to the applicant

86. Turning to the facts of the present case, the Court observes that on 1 November 2006 the applicant was transferred to medical correctional colony No. 8 in view of his having a long history of suffering from tuberculosis. While not losing sight of the Government's argument that a large number of tests were performed during the applicant's detention in the colony, the Court observes that it took the Russian authorities almost five years to perform the most essential test which should have guided the applicant's treatment through all those years. Despite the authorities' knowledge of the applicant's long-term illness and his remaining a smear-positive patient for so many years without any positive dynamic in his condition being recorded, it was not until 2011 that drug susceptibility testing was performed (see paragraph 31 above). The test revealed that the applicant suffered from multidrug-resistant tuberculosis, being infected with strains resistant to at least two of the first-line drugs with which he had been treated during all those years. Without attempting to determine whether the applicant's MDR tuberculosis resulted from either primary infection with resistant bacteria or developed in the course of his treatment as a result, inter alia, of a failure to administer an adequate chemotherapy regimen, the Court finds it unsatisfactory that for so many years the colony medical personnel did not take any steps to establish the cause of the applicant's failing treatment with the most effective, first-line anti-tuberculosis drugs, having disregarded the continuous deterioration of his condition.

87. While the Court finds the absence of proper testing in order to establish the most adequate treatment formula to be the major flaw in the medical care afforded to the applicant in detention, it also does not lose sight of numerous other errors and defects in the medical services he received in the colony. In particular, while accepting the Government's argument that the applicant was provided with anti-tuberculosis treatment, it reiterates that the mere fact that a detainee is seen by a doctor and prescribed a certain form of treatment cannot automatically lead to the conclusion that the medical assistance was adequate (see Gladkiy v. Russia, No. 3242/03, § 89, 21 December 2010, with further references). It does not escape the Court's attention that on a number of occasions the colony doctors recorded the absence of antibacterial medicines, having taken them out of the applicant's treatment regimen (see paragraphs 22, 29 and 30 above). It appears that the choice of medicines which the prison doctors were able to include in the applicant's treatment regimen was limited to those which the colony could obtain or the applicant's relatives could provide (see paragraph 24 above). While in other circumstances that situation may not be a matter of concern, the Court observes that in the applicant's case it was another sign of the colony's inability to provide him with adequate medical care. It reiterates that the authorities' inability to assure a regular, uninterrupted supply of essential anti-tuberculosis drugs to patients is a key factor in tuberculosis treatment failure (see, for similar reasoning, Yakovenko v. Ukraine, No. 15825/06, §§ 98 — 102, 25 October 2007). As is clear from the records presented by the Government, until 2010 the colony only received one second-line tuberculosis medicine. Another medical certificate showed that, until at least the beginning of 2008, the colony only received a scarce amount of that second-line drug (see paragraph 22 above). The Court is concerned that the absence of the reserve antibacterial drugs may well have been the reason behind the colony doctors' decision to delay the applicant's drug susceptibility testing.

88. Furthermore, the Court notes long delays between episodes of deterioration of the applicant's health and the authorities' response to them. For instance, almost two months passed between the tests revealing that the applicant had become smear-positive and his starting to receive treatment with antibacterial drugs (see paragraphs 23 and 24 above). The evidence put before the Court also shows that the treatment the applicant was able to receive was unregulated and erratic. It appears that with a limited choice of antibacterial drugs, the colony doctors were juggling them in an attempt to respond to the applicant's growing health complaints and given the absence of any signs that any of the prescribed medicines were proving effective (see paragraph 27 above). While understanding the difficulty of the task faced by the colony medical personnel, the Court once again is not prepared to accept financial or logistical difficulties as circumstances relieving the domestic authorities of their obligation to organise the State's penal system in such a way so as to secure the health and well-being of detainees. The Court, accordingly, finds no excuse for the failure to promptly provide the applicant with anti-tuberculosis medicines appropriate for his state of health and notes with concern that the treatment which the applicant received on his admission to the colony hospital either did not differ at all or was substantially similar to that administered to him on an outpatient basis in the colony itself. The applicant's short-term admissions to the colony hospital demonstrated attempts by the colony personnel to at least temporarily stop the applicant's condition from further deteriorating. But at the same time, they also show the absence of any comprehensive plan to manage the applicant's illness. It does not escape the Court's attention that even when the treatment in the colony hospital was amended and led to a certain positive dynamic in the applicant's condition being recorded, on his release from the hospital the medical staff reinitiated treatment which had already proven to be ineffective, without giving any further thought to the necessity to reconsider that therapy (see paragraphs 30 and 31 above).

89. The Court thus finds that the applicant did not receive comprehensive, effective and transparent medical treatment for his illness during his detention in the medical correctional colony. It believes that, as a result of this lack of adequate medical treatment, the applicant was exposed to prolonged mental and physical suffering diminishing his human dignity. The authorities' failure to provide the applicant with the medical care he needed amounted to inhuman and degrading treatment within the meaning of Article 3 of the Convention.

90. Accordingly, there has been a violation of Article 3 of the Convention on that account.

\beta . Violation of Article 3 on account of the conditions of the applicant's detention in the medical colony

91. The Court observes that the applicant was detained in medical correctional colony No. 8 for almost five years. During that period he lived in a colony dormitory, save for short periods of admission to the colony hospital. Given that the parties did not argue that the conditions of the applicant's detention in the dormitory or the hospital had differed to a substantial degree, the Court will examine the entire period of the applicant's detention without dividing it into parts.

92. The parties have disputed many aspects of the conditions of the applicant's detention in the colony. The Court is accordingly faced with the task of establishing the facts on which the parties disagree. It reiterates in this respect that allegations of treatment contrary to Article 3 must be supported by appropriate evidence. In assessing evidence, the Court has generally applied the standard of proof «beyond reasonable doubt» (see Ireland v. the United Kingdom, 18 January 1978, § 161, Series A No. 25). However, Convention proceedings, such as the present application, do not in all cases lend themselves to a rigorous application of the principle affirmanti incumbit probatio (he who alleges something must prove that allegation) because in certain instances the respondent Government alone have access to information capable of corroborating or refuting allegations. A failure on a Government's part to submit such information without a satisfactory explanation may give rise to the drawing of inferences as to the validity of the applicant's allegations (see, among other authorities, Kokoshkina v. Russia, No. 2052/08, § 59, 28 May 2009, and Ahmet Özkan and Others v. Turkey, No. 21689/93, § 426, 6 April 2004).

93. The Court observes at the outset that the applicant described the conditions of his detention in detail. He submitted colour photographs of his rooms in the dormitory, the sanitary facilities and recreation yard confirming his description. The Government, by contrast, confined their supporting evidence to numerous certificates from the colony management issued in July 2011, that is in the last month of the applicant's detention in the colony. They have not submitted any source materials on the basis of which the assertions of comfortable conditions of detention contained in those certificates could be verified. The Court would reiterate that on several previous occasions it has declined to accept the validity of similar certificates on the grounds that they could not be viewed as sufficiently reliable given the lapse of time involved and the absence of any supporting documentary evidence (see Kokoshkina, cited above, § 60; Sudarkov v. Russia, No. 3130/03, § 43, 10 July 2008; and Belashev v. Russia, No. 28617/03, § 52, 13 November 2007). When looking into the specific data provided by the Government to support their argument regarding how much personal space was afforded to detainees, the Court notes that the colony management either provided information which contradicted the Government's submissions (see paragraph 9 above, as regards the number of sleeping places) or provided no support for the Government's assertions, in view of the lack of any information on the basis of which the assertion could be made (see the same paragraph concerning the absence of inmate population logs). The certificates are therefore of little evidentiary value for the Court.

94. As regards the specific conditions, the applicant argued that he had been detained in overcrowded conditions during the entire period of his detention in the colony. He submitted that he had had less than 1.5 square metres of personal space, given the number of persons detained in the colony and its maximum design capacity. He supported his submissions with colour photos of the dormitory room, confirming that the inmates' personal space was limited to their sleeping place and a narrow passage between the bunks. The Government argued that the applicant had had an individual sleeping place at all times and had been afforded between 2.75 and 3.13 square metres of personal space during the entire period of his detention, either in the colony dormitory or in its hospital. The Court, however, does not need to settle the differences between the parties' submissions for the following reasons.

95. The Court reiterates that in a number of cases the lack of personal space afforded to detainees in Russian remand centres was so extreme as to justify in itself a finding of a violation of Article 3 of the Convention. In those cases applicants were usually afforded less than three-and-a-half square metres of personal space (see, among others, Lind v. Russia, No. 25664/05, § 59, 6 December 2007). At the same time, the Court has always refused to determine, once and for all, how many square metres should be allocated to a detainee in terms of the Convention, having considered that a number of other relevant factors, such as the duration of detention, the possibilities for outdoor exercise, the physical and mental condition of the detainee and so on, play an important part in deciding whether the detention conditions complied with the guarantees of Article 3 of the Convention (see Trepashkin v. Russia, No. 36898/03, § 92, 19 July 2007). As to post-trial detention facilities such as correctional colonies in Russia, the Court has considered that personal space should be viewed in the context of the applicable regime, providing for a wider freedom of movement enjoyed by detainees in correctional colonies during the daytime and their unobstructed access to natural light and air. In a number of cases the Court has found that the freedom of movement allowed to inmates in a colony and unobstructed access to natural light and air have served as sufficient compensation for the scarce allocation of space per convict (see, among others, Valašinas v. Lithuania, No. 44558/98, §§ 103 and 107, 24 July 2001; Nurmagomedov v. Russia (dec.), No. 30138/02, 16 September 2004; Shkurenko v. Russia (dec.), No. 15010/04, 10 September 2009; and Orlov, cited above, § 77).

96. The present case is, however, different from the cases cited above. Even proceeding on the assumption that the Government's submissions pertaining to the personal space afforded are more accurate, the Court is not convinced that other aspects of the applicant's detention compensated for the cramped living conditions in the dormitory or the hospital. The Court does not lose sight of the fact that the colony where the applicant was detained was a medical detention facility, primarily meant to accommodate inmates suffering from serious forms of tuberculosis, including, such as the applicant, those who were smear-positive and thus extremely infectious. The applicant submitted, and the Government did not dispute that assertion, that the freedom of the inmates' movement was limited to their dormitory, the colony hospital, the sanitary facilities and the open recreation yard, which was used by approximately 250 detainees from the same division. While accepting the Government's argument that inmates were not restricted in their freedom of movement within the aforementioned facilities from the wake-up call in the morning to lights out at night, the Court does not find it surprising that inmates, seriously ill individuals, spent the major part of their day inside the dormitory. In fact, photographs of the dormitory room submitted by the applicant showed a large number of inmates in the room during the daytime. In this respect, the Court also notes the applicant's argument, as well as the colour photographs submitted by him in support of his claims, that the recreation yard was too small to accommodate the entire dormitory population and, in addition, did not offer any protection from bad weather or too much sun. The yard did not have benches or any other equipment which could have been used for rest or recreation. In addition to being in a rather rundown state, the yard was also used for storing garbage.

97. The Court also does not lose sight of the fact that a lack of personal space was combined with a prolonged lack of privacy. The applicant had to share a room for almost five years with a large number of ill inmates, with a minimal distance separating their sleeping places. The photos attest to the inmates' attempts to obtain at least some privacy by barricading their bunks with uniforms or bedding. The Court considers that in such circumstances the lengthy detention of the applicant, a seriously ill inmate, in particularly cramped conditions without a minimum level of privacy being afforded to him amounted in itself to inhuman treatment.

98. In view of the above conclusion, it would be unnecessary to assess other aspects of the physical conditions of the applicant's detention. However, the Court takes note of the photographs showing the interior of the applicant's dormitory rooms, the recreation yard and the sanitary facilities. The dormitory rooms, as well as the service premises, were evidently in a deplorable state of repair and cleanliness. The concrete walls, the ceiling and the floor were damaged. The metal beds were rusty and dilapidated, while the bedding was worn out and dirty. The toilet facilities were decrepit and did not offer sufficient privacy. The washbasin appeared to be eaten away with rust (see paragraph 19 above). The Court considers that such conditions can only be described as degrading and unfit for human habitation (see, for similar reasoning, Zakharkin v. Russia, No. 12555/04, § 126, 10 June 2010).

99. Further, the Court observes that the applicant had limited access to natural light. While the photographs provided by the applicant showed no blinds or shutters on the windows, the rows of two-tier bunks were installed in such a way that they significantly reduced the amount of daylight that could penetrate into the dormitory rooms. The Court also considers that a metal net installed on the windows and visible on certain photographs served as an additional barrier to light. The Court therefore finds it established that the window arrangements in the dormitory rooms allowed little access to natural light and that the circulation of fresh air was equally limited although the dormitories housed inmates, such as the applicant, suffering from a serious pulmonary disease and thus requiring a good supply of fresh air.

100. Having regard to the cumulative effect of the factors described above, the Court considers that the conditions in which the applicant was held in correctional colony No. 8 diminished his human dignity and aroused in him feelings of anguish and inferiority capable of humiliating and debasing him and thus amounted to inhuman and degrading treatment.

101. There has accordingly been a violation of Article 3 of the Convention in this respect.

II. Application of Article 41 of the Convention

102. Article 41 of the Convention provides:

«If the Court finds that there has been a violation of the Convention or the Protocols thereto, and if the internal law of the High Contracting Party concerned allows only partial reparation to be made, the Court shall, if necessary, afford just satisfaction to the injured party.»

A. Damage

103. The applicant claimed 50,000 euros (EUR) in respect of non-pecuniary damage.

104. The Government submitted that the claim was unwarranted and excessive.

105. The Court observes that it has found violations in the present case, resulting in the applicant being exposed to prolonged mental and physical suffering diminishing his human dignity. In these circumstances, it considers that the applicant's suffering and frustration cannot be compensated for by a mere finding of a violation. Having regard to all the above factors, and making its assessment on an equitable basis, the Court considers it reasonable to award the applicant EUR 20,000 in respect of non-pecuniary damage, plus any tax that may be chargeable on that amount.

B. Costs and expenses

106. The applicant did not seek reimbursement of costs and expenses, and this is not a matter which the Court is required to examine of its own motion (see Motière v. France, No. 39615/98, § 26, 5 December 2000).

C. Default interest

107. The Court considers it appropriate that the default interest rate should be based on the marginal lending rate of the European Central Bank, to which should be added three percentage points.

FOR THESE REASONS, THE COURT UNANIMOUSLY

1. Joins the Government's objection as to the alleged non-exhaustion of domestic remedies in respect of the applicant's complaints under Article 3 to the merits of his complaint under Article 13 and rejects it;

2. Declares admissible the complaints concerning the lack of adequate medical assistance and the conditions of detention in a medical colony, and the alleged absence of an effective domestic remedy in this connection, and declares inadmissible the remainder of the application;

3. Holds that there has been a violation of Article 13 of the Convention on account of the absence of an effective domestic remedy with which to raise claims of inadequate conditions of detention and a lack of medical assistance;

4. Holds that there has been a violation of Article 3 of the Convention on account of the lack of adequate medical care of the applicant;

5. Holds that there has been a violation of Article 3 of the Convention on account of the inhuman and degrading conditions of the applicant's detention in a medical colony;

6. Holds

(a) that the respondent State is to pay the applicant, within three months of the date on which the judgment becomes final in accordance with Article 44 § 2 of the Convention, EUR 20,000 (twenty thousand euros) in respect of non-pecuniary damage, to be converted into Russian roubles at the rate applicable at the date of settlement, plus any tax that may be chargeable;

(b) that from the expiry of the above-mentioned three months until settlement simple interest shall be payable on the above amounts at a rate equal to the marginal lending rate of the European Central Bank during the default period plus three percentage points;

7. Dismisses the remainder of the applicant's claim for just satisfaction.

Done in English, and notified in writing on 8 January 2013, pursuant to Rule 77 §§ 2 and 3 of the Rules of Court.

---