D. Законодательство Латвийской Республики
Статья 351. Требование возмещения вредаПостановление ЕСПЧ от 13.01.2015
Актуально на 04.11.2026.
Как цитировать: Статья 351. Требование возмещения вреда. Постановление ЕСПЧ от 13.01.2015. 61243/08. 13.01.2015. https://bukva.ai/docs/postanovlenie-6124308/statya-351
АННОТАЦИЯ ДЕЛА
Заявительницей по данному делу является Дзинтра Элберте (Dzintra Elberte), гражданка Латвийской Республики, родившаяся в 1969 году и проживающая в г. Сигулда (Sigulda), Латвийская Республика.
Дело касается изъятия тканей из тела умершего мужа заявительницы судебно-медицинскими экспертами без согласия заявительницы и без ее уведомления об этом.
19 мая 2001 г. муж заявительницы погиб в автомобильной катастрофе. На следующий день его тело было доставлено в судебно-медицинский центр для проведения вскрытия. Впоследствии по государственному соглашению некоторые ткани были изъяты из тела мужа заявительницы и направлены в компанию в Германии, которая переработала их в биоимпланты. Заявительница узнала об изъятии тканей только через два года, когда полиция безопасности возбудила уголовное дело по фактам незаконного изъятия в Латвии органов и тканей в 1994 — 2003 годах и связалась с заявительницей. Обвинений предъявлено не было.
Ссылаясь на статью 8 Конвенции, заявительница обжаловала тот факт, что изъятие тканей из тела ее мужа было проведено без ее согласия и что в результате была нарушена физическая целостность тела ее мужа. Ссылаясь также на статью 3 Конвенции, заявительница жаловалась на то, что тело ее мужа было возвращено со связанными ногами. В заключение, ссылаясь на статью 13 Конвенции, заявительница утверждала, что существовало несколько возможных толкований внутригосударственного законодательства относительно права ближайших родственников выражать согласие или несогласие применительно к изъятию тканей.
По делу установлено нарушение статей 3 (жестокое и унижающее достоинство обращение) и 8 (уважение семейной жизни) Конвенции. Постановлено, что отсутствует необходимость рассматривать жалобу на нарушение статьи 13 Конвенции.
Компенсация. выплачены 16 000 евро в качестве компенсации морального вреда и 500 евро — судебных расходов и издержек.
[неофициальный перевод] <1>
ЕВРОПЕЙСКИЙ СУД ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА
ДЕЛО «ЭЛБЕРТЕ (ELBERTE) ПРОТИВ ЛАТВИЙСКОЙ РЕСПУБЛИКИ» <1> (Жалоба № 61243/08)
ПОСТАНОВЛЕНИЕ <2>
(Страсбург, 13 января 2015 года)
<1> Перевод с английского Ю.Ю. Берестнева.
<2> Настоящее Постановление вступит в силу в соответствии с положениями пункта 2 статьи 44 Конвенции. Информация о вступлении Постановления в силу будет опубликована в следующих выпусках издания (примеч. редактора).
По делу «Элберте против Латвийской Республики» Европейский Суд по правам человека (Четвертая Секция), рассматривая дело Палатой в составе:
Пааиви Хирвелаа, Председателя Палаты,
а также при участии Фатоша Араджи, заместителя Секретаря Секции Суда,
заседая за закрытыми дверями 4 ноября и 2 декабря 2014 г.,
вынес в указанный день следующее Постановление:
ПРОЦЕДУРА
1. Дело было инициировано жалобой № 61243/08, поданной против Латвийской Республики в Европейский Суд по правам человека (далее — Европейский Суд) в соответствии со статьей 34 Конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее — Конвенция) гражданкой Латвийской Республики Дзинтрой Элберте (Dzintra Elberte) (далее — заявительница) 5 декабря 2008 г.
2. Интересы заявительницы в Европейском Суде представляла И. Никульцева ( I.Nikuïceva ), адвокат, практикующая в г. Риге. Власти Латвийской Республики были представлены своими Уполномоченными, сначала И. Рейне (I. Reine), а затем К. Лице ( K.Lîce ).
3. Заявительница утверждала, в частности, что без ее согласия или уведомления у ее умершего мужа были взяты образцы тканей и что ее муж был похоронен со связанными ногами.
4. 27 апреля 2010 г. власти Латвийской Республики были официально уведомлены о жалобе на нарушение статей 3 и 8 Конвенции. 9 июля 2013 г. было решено рассмотреть жалобу по существу одновременно с принятием решения по вопросу о ее приемлемости (пункт 1 статьи 29 Конвенции).
ФАКТЫ
I. Обстоятельства дела
5. Заявительница родилась в 1969 году и проживает в г. Сигулда (Sigulda). Она является женой Эгилса Элбертса (Egils Elberts) (муж заявительницы), гражданина Латвийской Республики, 1961 года рождения, который умер 19 мая 2001 г.
A. События, приведшие к тому, что заявительница узнала об изъятии тканей
6. 19 мая 2001 г. муж заявительницы попал в автомобильную аварию в волости Аллажи ( Allaži ). Его повезли на «скорой помощи» в больницу г. Сигулда, но он скончался по дороге вследствие полученных травм. Его тело было помещено в морг больницы в г. Сигулде. Свекровь заявительницы, работавшая в больнице г. Сигулде и незамедлительно узнавшая о гибели сына, оставалась рядом с его телом в больнице г. Сигулда до тех пор, пока его не отправили в Государственный центр судебно-медицинской экспертизы (далее — судебно-медицинский центр) (Valsts tiesu medicînas expertîþu centrs) в г. Риге.
7. 20 мая 2001 г., в 5.00, тело было доставлено в судебно-медицинский центр с целью установления причины смерти. С 13.00 до 15.00 проводилось вскрытие, в результате которого было выявлено наличие многочисленных травм в области головы и груди, в том числе несколько сломанных ребер и перелом позвоночника. Кроме того, имелись гематомы на правом плече, бедре и коленном суставе. Судебно-медицинский эксперт Н.С. классифицировал травмы как серьезные и опасные для жизни и установил причинно-следственную связь между ними и гибелью мужа заявительницы.
8. Согласно данным властей государства-ответчика после проведения вскрытия Н.С. проверил отсутствие в паспорте Э. Элбертса штампа о том, что тот против изъятия у него тканей, и изъял из тела Э. Элбертса фрагмент ткани, размером 10 x 10 см — наружный слой оболочки головного мозга, твердой мозговой оболочки (dura mater <1>). По словам заявительницы, Н.С. не мог проверить наличие штампа в паспорте Элбертса, поскольку в тот момент паспорт находился в их доме в г. Сигулда. Заявительница утверждала, что размер изъятого фрагмента ткани был больше, чем 10 x 10 см, и что он состоял не только из твердой оболочки головного мозга.
<1> Dura mater (лат.) — твердая мозговая оболочка (примеч. переводчика).
9. 21 мая 2001 г. прокуратура выдала разрешение на захоронение тела. По утверждениям заявительницы, 21 или 22 мая 2001 г. ее сестра приехала в судебно-медицинский центр, чтобы получить заключение о причине смерти, в связи с чем она расписалась в регистрационном журнале. 22 мая 2001 г. ее сестра представила данный документ вместе с паспортом Э. Элбертса в соответствующий орган власти в г. Сигулда, чтобы получить свидетельство о смерти.
10. По данным властей государства-ответчика, 25 мая 2001 г. тело Э. Элбертса было передано родственнику. Со слов заявительницы, оно было передано другому лицу, которое просто помогало при транспортировке тела до похорон.
11. 26 мая 2001 г. состоялись похороны в г. Сигулда. Заявительница впервые увидела своего покойного мужа, когда его тело перевозили обратно из судебно-медицинского центра для похорон. Она увидела, что у него были связаны ноги. В таком положении он и был похоронен. В то время сама заявительница была беременна их вторым ребенком.
12. Заявительнице не было известно, что была изъята ткань из тела ее мужа, пока сотрудники полиции безопасности не сообщили ей о том, что было возбуждено уголовное дело по фактам незаконного изъятия человеческих органов и тканей и ткани были изъяты из тела ее мужа.
B. Уголовное расследование по фактам незаконного изъятия человеческих органов и тканей
13. 3 марта 2003 г. полиция безопасности ( Drošîbas Policija) возбудила уголовное дело в связи с незаконным изъятием органов и тканей для последующей поставки их фармацевтической компании, находившейся в Германии (далее — компания), в период с 1994 по 2003 год. Была установлена следующая последовательность событий.
14. В январе 1994 года институт, существовавший до создания судебно-медицинского центра, заключил соглашение с компанией о сотрудничестве с целью научных исследований. Согласно этому соглашению были изъяты различные виды тканей из тел умерших, выбранных судебно-медицинским центром в соответствии с международными стандартами, и направлены в компанию для обработки. Компания перерабатывала полученные фрагменты тканей в биоимпланты и посылала их обратно в Латвию для использования при трансплантации. Министерство социального обеспечения утвердило содержание соглашения, многократно проверив его соответствие внутригосударственному законодательству. Прокуратура вынесла два определения относительно соответствия данного соглашения внутригосударственному законодательству и, в частности, Закону «О защите тела скончавшегося человека и использовании человеческих органов и тканей в медицине» (далее — Закон).
15. Любому квалифицированному сотруднику (далее — эксперт) судебно-медицинского центра было разрешено проводить изъятие тканей по его или ее усмотрению. Руководитель отделения танатологии судебно-медицинского центра отвечал за их обучение и контроль за их работой. Он также отвечал за отправку фрагментов тканей в Германию. Эксперты получали вознаграждения за свою работу. Первоначально изъятие тканей проводили отделения судебно-медицинского центра, находившиеся в городах Вентспилсе (Ventspils), Салдусе (Saldus), Кулдига ( Kuldîga ), Даугавпилсе (Daugavpils) и Резекне ( Rçzekne ). Однако с 1996 года изъятие тканей проводилось только в судебно-медицинском центре в г. Риге и отделением судебно-медицинского центра в г. Резекне.
16. В соответствии с пунктами соглашения эксперты могли изымать ткани из тел умерших, которые доставлялись в судебно-медицинский центр для проведения судебно-медицинской экспертизы. Каждый эксперт должен был проверить, возражал ли потенциальный донор при жизни против изъятия у него или нее органов или тканей, убедившись в отсутствии штампа об этом в его паспорте. В случае, если родственники возражали против изъятия органов или тканей, они действовали в соответствии с их пожеланиями, но сами эксперты не пытались общаться с родственниками или влиять на их мнение. Ткань должна была быть удалена в течение 24 часов с момента биологической смерти человека.
17. Эксперты были обязаны соблюдать внутригосударственное законодательство, но согласно их собственным показаниям не все из них читали Закон. Однако его содержание было им известно, поскольку руководитель отделения танатологии судебно-медицинского центра разъяснил, что изъятие разрешается только в случаях отсутствия штампа в паспорте о том, что при жизни человек был против изъятия у него органов и тканей, и если родственники не возражали против изъятия.
18. В ходе расследования следователи опросили специалистов в области уголовного права, а также в области, касавшейся изъятия человеческих органов и тканей. В целом они пришли к выводу, что существовали две правовые системы для регулирования вопросов, связанных с изъятием человеческих органов и тканей: «информированное согласие» и «презумпция согласия». С одной стороны, руководитель отделения танатологии судебно-медицинского центра и эксперты судебно-медицинского центра считали, что на тот момент времени (то есть после вступления Закона в силу 1 января 1993 г.) в Латвийской Республике существовала система «презумпции согласия». По их мнению, система презумпции согласия означала, что «все, что не запрещено, то разрешено». С другой стороны, следователи полагали, что в статье 2 Закона дано четкое указание на то, что правовая система Латвийской Республики более тяготеет к концепции «информированного согласия», и, следовательно, изъятие было допустимо только в случае, когда оно (явно) было разрешено, то есть, когда было получено или согласие донора при его или ее жизни, или согласие родственников.
19. В частности, что касается изъятия тканей из тела мужа заявительницы, 12 мая 2003 г. был допрошен эксперт Н.С. Впоследствии, 9 октября 2003 г., заявительница была признана потерпевшей ( cietušais ) по делу и в тот же день допрошена.
20. 30 ноября 2005 г. было принято решение о приостановлении уголовного расследования в отношении деятельности руководителей судебно-медицинского центра, отделения танатологии судебно-медицинского центра и судебно-медицинского центра в г. Резекне относительно фактов изъятия ткани. В постановлении ( lçmums par kriminâlprocesa izbeigšanu ) были отмечены приведенные выше заключения, а расхождения, связанные с возможным толкованием положений внутригосударственного законодательства, были разрешены в пользу обвиняемых. Кроме того, в 2004 году поправки к Закону толковались таким образом, что в Латвийской Республике имела место система «презумпции согласия». Был сделан вывод о том, что разделы 2 — 4 и 11 Закона не были нарушены и отсутствовал какой-либо элемент состава преступления, предусмотренного статьей 139 Уголовного кодекса Латвийской Республики.
21. 20 декабря 2005 г. и 6 января 2006 г. прокуроры отклонили жалобы, поданные заявительницей, и указали, что постановление о приостановлении производства по делу было законным и обоснованным.
22. 24 февраля 2006 г. вышестоящий прокурор Генеральной прокуратуры Латвийской Республики рассмотрел материалы дела и решил, что расследование не должно было быть приостановлено. Он постановил, что эксперты судебно-медицинского центра нарушили положения Закона и изъятие человеческих тканей было незаконным. Постановление о приостановлении было отменено, материалы дела были направлены в полицию безопасности.
23. 3 августа 2007 г. производство по уголовному делу в той части, в которой оно касалось изъятия ткани из тела умершего мужа заявительницы, было приостановлено вследствие истечения установленного законом срока исковой давности в пять лет. Тем не менее правовое обоснование для приостановления этого расследования заключалось в отсутствии какого-либо элемента состава преступления. 13 августа 2007 г. заявительница была уведомлена о данном постановлении. 19 сентября и 8 октября 2007 г. в ответ на жалобы, поданные заявительницей, прокуроры указали, что эти постановления были законными и обоснованными.
24. 3 декабря 2007 г. другой вышестоящий прокурор Генеральной прокуратуры Латвийской Республики рассмотрел материалы дела и пришел к выводу, что производство по делу необходимо возобновить. Прокурор установил, что эксперты судебно-медицинского центра нарушили положения Закона, а также что изъятие ткани было незаконным. Постановление о приостановлении было вновь отменено, и материалы дел были направлены в полицию безопасности.
25. 4 марта 2008 г. было вынесено новое постановление о приостановлении уголовного дела, основанием для которого стало истечение установленного законом срока исковой давности. 27 марта 2008 г. в ответ на жалобу заявительницы прокурор еще раз отменил постановление.
26. Было начато новое расследование. В ходе него было установлено, что в 1999 году фрагменты тканей были изъяты у 152 человек, в 2000 году — у 151, в 2001 году — 127 и в 2002 году — у 65 человек. В обмен на поставку компании человеческой ткани судебно-медицинский центр закупал различное медицинское оборудование, инструменты, технологии, а также компьютеры для медицинских институтов Латвийской Республики, а компания их оплачивала. В рамках соглашения общая стоимость медицинского оборудования, за которое заплатила компания, превысила стоимость изъятой человеческой ткани, которая была отправлена в Германию. В постановлении от 14 апреля 2008 г. (см. ниже) отмечалось, что фрагменты человеческой ткани изымались не для трансплантации в соответствии со статьей 10 Закона, а фактически изымались для модификации в другие препараты, которые использовались для пациентов не только Латвийской Республики, но и для пациентов других стран.
27. 14 апреля 2008 г. уголовное расследование было приостановлено в связи с истечением установленного законом срока давности. В постановлении было отмечено, что каждый раз, когда, например, эксперт судебно-медицинского центра в г. Резекне беседовал с родственниками до изъятия органов или ткани, он никогда точно не говорил им о таком потенциальном изъятии и действительно получал их согласие. В соответствии с показаниями всех родственников они никогда бы не согласились на изъятие органов и тканей, если бы их информировали об этом и их пожелания были бы установлены. По показаниям экспертов, они лишь проверяли наличие штампа в паспортах и не спрашивали согласия родственников, поскольку они с ними не контактировали. Также было отмечено, что после вступления Закона в силу 1 января 2002 г. за информацией следовало общаться в Государственный реестр жителей Латвийской Республики, в который эксперты не обращались. Был сделан вывод о том, что эксперты, в том числе Н.С., нарушили статью 4 Закона, а также нарушили права родственников. Тем не менее из-за истечения пятилетнего срока исковой давности (который исчислялся с 3 марта 2003 г.) уголовное расследование было приостановлено, и 9 мая и 2 июня 2008 г. в ответ на жалобы, поданные заявительницей, прокуроры оставили без изменения это постановление. Заявительница подала еще одну жалобу.
28. В то же время эксперты, включая Н.С., подали жалобу, оспаривая доводы для приостановления уголовного дела ( kriminâlprocesa izbeigšanas pamatojums). Они оспорили свой статус как лиц, в отношении которых было возбуждено уголовное дело, касавшееся незаконного изъятия человеческих тканей, поскольку ни на одном из этапов их не информировали о данном расследовании, и, согласно их утверждениям, они не могли осуществлять свои права на защиту. 26 июня 2008 г. в окончательном постановлении Видземский (Vidzeme) районный суд г. Риги удовлетворил жалобу (дело № 1840000303), отменил постановление от 14 апреля 2008 г. и направил материалы дела в полицию безопасности на новое рассмотрение. Суд указал, в частности, следующее:
«Несмотря на то, что определенная часть трансплантатов не была возвращена для трансплантации пациентам Латвийской Республики, в материалах дела нет доказательств того, что их использовали для обработки в другие препараты или для научных или образовательных целей. В связи с этим суд считает, что в материалах дела отсутствуют подтверждения того, что изъятые человеческие ткани использовались для иных целей, кроме трансплантации...»
В материалах дела отсутствуют доказательства, подтверждающие, что изъятие ткани с целью последующей трансплантации проводилось при полном игнорировании отказа умершего, высказанного при его жизни и зарегистрированного в соответствии с действовавшим в тот период времени законодательством, или с пренебрежительным отношением к отказу, высказанному ближайшими родственниками.
Принимая во внимание тот факт, что законодательные акты не налагают какого-либо обязательства на экспертов, которые проводят изъятие ткани и органов из тел умерших, чтобы информировать людей об их правах на отказ от такого изъятия, суд считает, что эксперты не были обязаны делать это. Не информируя родственников умершего человека о намерении изъять фрагмент ткани, эксперты не нарушали положений [Закона], действовавшего с 1994 года по март 2003 года. Статья 4 [Закона] предусматривает право ближайших родственников отказаться от изъятия органов и/или ткани умершего человека, но не налагает на экспертов обязательств по разъяснению родственникам их прав. Учитывая то обстоятельство, что отсутствуют правовые акты, которые налагают на экспертов обязанность информировать родственников относительно их намерений изъять ткань и/или органы, а также разъяснять родственникам их права возражать путем отказа на дачу согласия, суд считает, что человеку не может быть назначено наказание за невыполнение обязательства, которое нечетко прописано в действующем законодательном акте. В связи с этим суд находит, что эксперты, проводя изъятие ткани и органа из тела умершего, не нарушали положений... [Закона].
...Суд считает, что в действиях экспертов не было состава преступления, предусмотренного статьей 139 Уголовного кодекса, следовательно, возможно приостановление уголовного расследования по причинам, исключающим вину, а именно на основании пункта 2 статьи 377 Уголовно-процессуального кодекса, ввиду отсутствия состава преступления».
29. 2 июля 2008 г. вышестоящий прокурор ответила на жалобу, поданную заявительницей. Прокурор признала, что расследование длилось слишком долго вследствие многочисленных жалоб на вынесенные постановления. Однако она не привела каких-либо конкретных обстоятельств, которые указывали бы на то, что производство по делу затягивалось ненадлежащим образом. В то же время она сообщила заявительнице, что суд отменил постановление от 14 апреля 2008 г. по жалобе экспертов. Прокурор также указала, что новое постановление о приостановлении уголовного расследования было вынесено 27 июня 2008 г. и что заявительница будет скоро надлежащим образом уведомлена.
30. Действительно, через несколько дней заявительница получила постановление от 27 июня 2008 г. В нем подтверждалось, что у экспертов не было правового обязательства информировать кого-либо об их праве выражать согласие или отказ на изъятие органа или ткани. Статья 4 Закона предусматривает право ближайших родственников возражать против изъятия органов или тканей из тела умершего лица, но не налагает какого-либо обязательства на экспертов по разъяснению родственникам указанного права. Лицо не может подвергнуться наказанию за невыполнение обязательства, которое не было четко прописано в правовой норме, соответственно, эксперты не нарушали Закон. Заявительница подала новые жалобы.
31. 15 августа 2008 г. прокурор ответила, inter alia <1>, что отсутствовали обстоятельства, указывавшие на осквернение человеческого тела. Вместе с тем она разъяснила, что эксперты совершили действия, связанные с незаконным изъятием ткани, с целью использовать ткань для медицинских целей. После изъятия ткани для восстановления визуальной целостности тела имплантировался другой материал. Следовательно, уголовное расследование касалось действий, предусмотренных статьей 139 Уголовного кодекса, а не действий, предусмотренных статьей 228 Уголовного кодекса, запрещавшей осквернение тел умерших.
<1> Inter alia (лат.) — в числе прочего, в частности (примеч. переводчика).
32. 10 сентября 2008 г. вышестоящий прокурор ответил, что отсутствовали какие-либо основания для квалификации действий лиц, которые проводили изъятие ткани, согласно статье 228 Уголовного кодекса, как осквернение мертвого тела. Эксперты действовали в соответствии с инструкцией, принятой Министерством юстиции, имплантируя другие материалы на место изъятой ткани. Согласно данной инструкции изъятие ткани должно осуществляться таким образом, чтобы не повредить тело, а в случае необходимости проводится последующее восстановление.
33. 23 октября 2008 г. другой вышестоящий прокурор Генеральной прокуратуры Латвийской Республики вынес окончательное отрицательное постановление.
II. Соответствующие международно-правовые акты и внутригосударственное законодательство
A. Документы Совета Европы
34. 11 мая 1978 г. Комитет министров Совета Европы принял Резолюцию (78) 29 «Об унификации законодательства государств-участников по вопросам изъятия, пересадки и трансплантации человеческих биоматериалов», в которой он рекомендовал властям государств-участников обеспечить, чтобы их законодательство соответствовало приложенным к этой Резолюции правилам, либо принять нормы, соответствующие этим правилам, в составе нового законодательства.
Статья 10указанной Резолюции гласит следующее:
«1. Изъятие биоматериалов не должно производиться при наличии явных или предполагаемых возражений со стороны умершего, в частности, принимая во внимание его религиозные и философские убеждения.»
2. При отсутствии высказанной или подразумеваемой воли умершего у него может быть произведено изъятие биоматериалов. Однако государство может решить, что изъятие биоматериалов не должно производиться, если после проведения практически возможного расследования, принимая во внимание мнение семьи умершего или в случае смерти неправоспособного лица, взглядов его законного представителя, возражение станет очевидным; кроме того, если умерший был недееспособным лицом, может также потребоваться согласие его законного представителя».
35. Конвенция о защите прав и достоинства человека в связи с применением достижений биологии и медицины (документ Совета Европы № 164) является первым международным договором в области биоэтики (далее — Конвенция о правах человека и биомедицине). Она вступила в силу 1 декабря 1999 г. в отношении ратифицировавших ее государств. Латвийская Республика подписала Конвенцию о правах человека и биомедицине 4 апреля 1997 г. и ратифицировала ее 25 февраля 2010 г. Она вступила в силу на территории Латвийской Республики 1 июня 2010 года. Конвенция о правах человека и биомедицине неприменима к случаям изъятия органов и ткани из тел умерших. Она касается изъятия у живых доноров органов и тканей для их трансплантации (статьи 19 и 20).
36. К Конвенции о правах человека и биомедицине был принят Дополнительный протокол о трансплантации органов и тканей человека (документ Совета Европы № 186). 1 мая 2006 г. он вступил в силу в отношении ратифицировавших его государств. Латвийская Республика данный протокол не подписала и не ратифицировала.
37. Соответствующие статьи Дополнительного протокола предусматривают следующее:
«Статья 1. Цели»
Стороны настоящего Протокола защищают достоинство и личную неприкосновенность человека и гарантируют каждому без исключения соблюдение личной неприкосновенности и других прав и основных свобод в связи с трансплантацией органов и тканей человека...
Статья 16. Свидетельство о смерти
Органы и ткани не могут быть изъяты у скончавшегося человека, если факт его смерти не установлен в соответствии с законодательством.
Врачи, установившие факт смерти человека, не должны ни принимать непосредственное участие в изъятии у него органов или тканей или в последующих процедурах трансплантации, ни осуществлять уход за потенциальными реципиентами соответствующего органа или ткани.
Статья 17. Согласие и разрешение
Изъятие органов и тканей у скончавшегося человека не допускается, если на это не получено требуемое законодательством согласие или разрешение.
Изъятие органов и тканей не допускается, если умерший человек возражал против этого.
Статья 18. Уважение к телу умершего человека
В процессе изъятия к телу человека должны относиться с уважением, а также должны быть предприняты все разумные меры для сохранения неизменным внешнего вида тела умершего человека...».
В соответствующей части Пояснительной записки к Дополнительному протоколу говорится следующее:
...2. Целью Протокола является определение и защита прав доноров органов и тканей как живых, так и умерших, а также лиц, которым осуществляется имплантация органов тканей человеческого происхождения...
Составление Протокола
...7. Настоящий Протокол распространяет положения Конвенции о правах человека и биомедицине на область трансплантации органов, тканей и клеток человеческого происхождения. Положения Конвенции должны применяться и к Протоколу. Для удобства пользователей Протокол составлен таким образом, что пользователю нет необходимости обращаться к Конвенции для того, чтобы понять область применения положений Протокола. Тем не менее в Конвенции содержатся принципы, в целях развития которых и был разработан Протокол. Следовательно, систематическое изучение обоих текстов может оказаться полезным, а иногда необходимым...
Комментарии к положениям Протокола
...13. В Преамбуле подчеркивается тот факт, что статья 1 Конвенции о правах человека и биомедицине, защищающая достоинство и индивидуальность каждого человека и гарантирующая каждому без исключения уважение его неприкосновенности, представляет собой соответствующее основание для установления дополнительных стандартов защиты прав и свобод доноров, потенциальных доноров и реципиентов органов и тканей...
Статья 1. Цель
16. В данной статье говорится, что целью данного Протокола является защита достоинства и индивидуальности каждого человека и гарантии каждому, без исключения, уважения к его или ее неприкосновенности и прочих прав и основных свобод в связи с трансплантацией органов и тканей человеческого происхождения.
17. Термин «каждый» используется в статье 1, поскольку он рассматривается как наиболее соответствующий для исключения эмбриональных органов и тканей или органов и тканей плода из сферы применения Протокола, как это утверждается в статье 2 (см. ниже п. 24). Положения данного Протокола касаются исключительно изъятия органов и тканей из организма родившегося человека, живого или умершего на момент операции, и имплантации органов и тканей человеческого происхождения другому человеку, который также родился...
Статья 16. Свидетельство о смерти
94. Согласно первому пункту смерть человека должна быть засвидетельствована до того, как органы или ткани могут быть изъяты у него «в соответствии с законодательством». Обязанностью государств является юридическое определение конкретной процедуры декларирования смерти, в то время когда основные функции все еще искусственно поддерживаются. В связи с этим можно отметить, что в большинстве стран законодательство определяет понятие и условия наступления смерти мозга.
95. Факт наступления смерти подтверждается врачами в рамках принятой процедуры, и только такая форма засвидетельствования смерти может сделать возможной процедуру трансплантации. Группа медиков, занимающаяся изъятием органов, должна удостовериться, что требуемая процедура была выполнена до начала операции по изъятию. В некоторых государствах данная процедура засвидетельствования смерти отлична от формальной выдачи свидетельства о смерти.
96. Пункт 2 статьи 16 предусматривает важную защитную меру для умершего человека, обеспечивая беспристрастность засвидетельствования смерти, вводя требование о том, чтобы группа врачей, установивших факт смерти человека, отличалась от группы, участвующей в процессе трансплантации на каких-либо его стадиях. Важно то, что соблюдение интересов любого умершего человека и последующее засвидетельствование его смерти являются и должны являться ответственностью группы врачей, отличной от группы, участвующей в операции трансплантации. Смешивание этих двух функций будет способствовать разрушению общественного доверия к системе трансплантации и может иметь негативные последствия для донорства.
97. В целях настоящего Протокола новорожденные, в том числе анэнцефалические новорожденные, получают такую же защиту, как любое лицо, и правила засвидетельствования смерти применяются к ним в том же порядке.
Статья 17. Согласие и разрешение
98. Статья 17 запрещает изъятие любого органа или ткани, если согласие или разрешение, требуемое в соответствии с внутригосударственным законодательством, не было получено лицом, предлагающим изъятие органа или ткани. Это требует наличия в государствах-участниках признанной правовой системы, уточняющей условия разрешения изъятия органов и тканей. Более того, согласно статье 8 стороны должны принимать надлежащие меры по информированию общественности, в частности, по вопросам, касающимся согласия или разрешения в отношении изъятия органов или ткани из тел умерших (см. выше п. 58).
99. Если лицо заявило о своем согласии или несогласии при жизни, волю данного лица следует уважать после его/ее смерти. Если имеются официальные средства для записи волеизъявления и лицо зарегистрировало свое согласие на донорство, это заявленное согласие должно превалировать: изъятие должно быть проведено, если это возможно. Аналогичным образом процедура изъятия не может производиться, если известно о том, что человек возражал против такой процедуры. Тем не менее обращение к официальному реестру последней воли имеет силу только в отношении лиц, зарегистрированных в нем. Также он не может считаться единственным способом установления воли умершего, если только их регистрация не является обязательной.
100. Изъятие органов или тканей может быть произведено у умершего человека, который при его/ее жизни был неспособен дать свое согласие, если получены все разрешения, требуемые по закону. Получение разрешения на изъятие органов или тканей у умершего может также требоваться, если данное лицо при жизни было способно дать свое согласие, но не высказало своей воли в отношении возможного их изъятия после смерти.
101. Не устанавливая систему, статья, соответственно, предусматривает, что в случае наличия у всех сомнений относительно воли умершего лица должна быть возможность опираться на внутригосударственное право для руководства соответствующей процедурой. В некоторых государствах закон разрешает изъятие органов и ткани в случае отсутствия явных или неявных возражений против донорства. В таком случае закон предусматривает средства регистрирования намерения, например, составление реестра возражений. В других государствах законодательство не предусматривает регистрацию заранее воли данных лиц и предписывает проводить опрос родственников и друзей, чтобы определить, было ли согласно умершее лицо на донорство органов или возражало против этого.
102. Независимо от системы, если имеются сомнения в отношении воли умершего, группа врачей, ответственная за изъятие органов, должна прежде всего попытаться получить заверения родственников умершего. Если внутригосударственное законодательство не предусматривает обратного, данное разрешение не должно зависеть от предпочтений самих ближайших родственников в отношении донорства органов и тканей. Ближайшим родственникам должны быть заданы вопросы только о выраженной или предполагаемой воле умершего человека. Решающим фактором при решении вопроса об изъятии органов или тканей является высказанная воля потенциального донора. Стороны должны четко определить, может ли быть произведено изъятие органа или ткани, если воля умершего неизвестна и не может быть определена на основании опроса родственников или друзей.
103. Если человек умирает в стране, не являющейся страной его или ее постоянного проживания, группа врачей, занимающаяся изъятием органов, принимает все необходимые меры для выяснения воли умершего. В случае сомнений группа врачей, занимающаяся изъятием органов и тканей, должна исполнять соответствующие законы страны, гражданином которой являлся умерший человек.
Статья 18. Уважение к телу умершего человека
104. С юридической точки зрения, тело умершего человека не рассматривается как личность, тем не менее к нему следует относиться с уважением. Соответственно, данная статья предусматривает, что во время процедуры изъятия с телом должны обращаться с уважением и по завершении процедуры телу, по возможности, должен быть возвращен прежний внешний вид умершего человека...».
38. В мае 2002 года Генеральный секретарь Совета Европы направил опросный лист государствам — членам Совета Европы, касающийся юридических и практических аспектов трансплантации <1>. Власти Латвийской Республики ответили утвердительно на вопрос о том, требуется ли разрешение для изъятия органов и тканей у живого донора, сославшись на статьи 19 и 20 Конвенции по правам человека и биомедицине и на статью 13 Закона о защите тела скончавшегося человека. Они отметили, что для этого необходимо письменное согласие. Отвечая на вопрос «Какие отношения должны существовать между живым донором органа и реципиентом?», они ссылались на статьи 19 и 20 Конвенции по правам человека и биомедицине. Отвечая на вопрос «Какие санкции предусмотрены за [незаконную торговлю органами], в частности, в отношении посредников и медицинских работников?», власти Латвии ссылались на статью 139 Уголовного кодекса (см. § 53 настоящего Постановления).
<1> http://www.coe.int/t/dg3/healthbioethic/Activities/05_Organ_transplantation_en/CDBI_INF(2003)11rev2.pdf
B. Документы Европейского союза
39. 21 июля 1998 г. Европейская группа по этике в науке и новых технологиях <2> при Европейской комиссии опубликовала Заключение № 11 «Об этических аспектах создания банков тканей человека». В частях, имеющих отношение к настоящему делу, это Заключение предусматривает следующее:
<2> Основанная в декабре 1997 года Европейская группа по этике в науке и новых технологиях является независимым консультативным органом. Ее предшественницей была Группа консультантов при Европейской комиссии по этическим последствиям биотехнологии, консультативный орган ad hoc (примеч. переводчика).
«...2.3. Информирование и согласие»
Предоставление тканей человека в принципе требует предварительного, информированного и свободного согласия донора. Это не относится к случаям, когда ткани предоставляются по распоряжению судьи в рамках судебного разбирательства, в частности, разбирательства по уголовному делу.
Получение согласия является основополагающим этическим принципом в Европе, однако порядок получения такого согласия и его формы (устное или письменное, при свидетелях или без них, явно выраженное или предполагаемое и т.д.) устанавливаются национальным законодательством исходя из правовых традиций каждой страны...
2.3.2 Скончавшиеся доноры
Согласие донора на посмертное изъятие тканей может принимать различные формы в зависимости от системы, действующей в той или иной стране («явно выраженное» или «предполагаемое»). Однако изъятие тканей не допускается иначе как в рамках судебного разбирательства, если при жизни донор формально возражал против их изъятия. При отсутствии волеизъявления, если в стране действует система «предполагаемого» согласия, врачи обязаны в максимальной степени обеспечить родственникам или наследникам возможность выразить желание скончавшегося и должны принять его во внимание...».
40. Директива 2004/23/EC Европейского парламента и Совета Европейского союза от 31 марта 2004 г. об установлении стандартов качества и безопасности для донорства, приобретения, контроля, обработки, сохранения, хранения и распределения человеческих тканей и клеток предусматривает следующее:
«...Статья 13. Согласие»
1. Приобретение ткани и клеток человека допускается только после получения обязательного согласия или всех разрешающих требований, действующих в рассматриваемом государстве-участнике.
2. Государства-участники должны в соответствии с их внутригосударственным законодательством принять все необходимые меры для обеспечения того, чтобы донорам, их родственникам или любым лицам, дающим разрешение от имени доноров, предоставлялась вся соответствующая информация, как указано в Приложении...
Приложение. Предоставляемая информация о донорстве клеток и/или тканей
1. В соответствии с законодательством, действующим в государствах-участниках, должна быть предоставлена вся информация и должны быть получены все необходимые согласия и разрешения.
2. Подтвержденные результаты обследования донора должны быть сообщены и четко разъяснены соответствующим лицам в соответствии с законодательством государств-участников...».
C. Документы Всемирной организации здравоохранения
(далее — ВОЗ)
41. Руководящие принципы ВОЗ по трансплантации человеческих клеток, тканей и органов (одобрены на 63-й Сессии ВОЗ 21 мая 2010 г., Резолюция WHA63.22) в соответствующих частях предусматривают следующее:
Для проведения трансплантации клетки, ткани и органы могут быть изъяты из тел умерших, если:
(a) получено согласие в форме, предусмотренной законом, и
(b) нет оснований полагать, что умершее лицо возражало против такого изъятия.
Комментарий к Руководящему принципу 1
С этической точки зрения, согласие пациента является краеугольным камнем всех медицинских вмешательств. Внутригосударственные органы власти отвечают за определение процесса получения, регистрации согласия на предоставление клеток, тканей или органов от доноров в свете международных этических стандартов, существующих в их странах подходов к организации обеспечения органами, и той практической роли, которую играет согласие в сокращении злоупотреблений и повышении уровня безопасности.
В зависимости от социальных, медицинских и культурных традиций каждой страны, а также от того, каким образом семьи участвуют в процессе принятия решений относительно своего здоровья в целом, согласие на получение органов и тканей от умерших может быть «четко выраженным» или «предполагаемым». В обеих системах любое надежное свидетельство неприятия человеком посмертного изъятия его клеток, тканей или органов воспрепятствует такому изъятию.
В системе четко выраженного согласия, которую иногда называют системой «opting in» <1>, клетки, ткани и органы могут быть изъяты из тела умершего в случае, если умершим при жизни было недвусмысленно заявлено согласие на такое изъятие. В зависимости от существующего в стране закона изъявление согласия допускается в устной форме или может быть зафиксировано в карте донора, водительских правах или удостоверении личности, либо в медицинской карте или реестре доноров. В случае, если умерший при жизни не выразил ни положительного, ни четкого отрицательного отношения к изъятию органа, разрешение должно быть получено от уполномоченного в правовом порядке лица, каковым обычно является член семьи.
<1> Opting in (англ.) — презумпция согласия (примеч. переводчика).
Вторая система, которая является системой предполагаемого согласия, иначе ее называют «opting out» <2>, позволяет осуществить изъятие материала из тела умершего для трансплантации (и в ряде стран — для анатомического изучения либо в научных целях) в случае, если умерший при жизни не выразил своего возражения против изъятия органа, которое должно быть зафиксировано в официальном документе в установленном порядке, или в случае, если информированная сторона не поставит в известность о возражении, высказанном при жизни умершим против донорства. Учитывая важность получения согласия с этической точки зрения, такая система должна обеспечить полную информированность людей относительно существующей политики и предоставление им беспрепятственной возможности пойти по пути несогласия.
<2> Opting out (англ.) — презумпция несогласия (примеч. переводчика).
И хотя во второй системе не требуется четко выраженного согласия для извлечения клеток, тканей или органов умершего человека, который при жизни не высказывал возражений, программы предоставления органов могут неохотно осуществлять эту процедуру в случае, если родственники лично возражают против изъятия органа для донорства; аналогичным образом в рамках первой системы программы обычно пытаются заручиться разрешением членов семьи даже в тех случаях, когда умерший при жизни выразил свое согласие. Программы могут в большей степени полагаться на четко выраженное или предполагаемое согласие умершего, не заручаясь дальнейшим разрешением от членов семьи в случае, если понимание и приятие процесса донорства клеток, тканей и органов глубоко и однозначно укоренилось в общественном сознании. Даже в тех случаях, когда к родственникам не обращаются за разрешением, донорским программам необходимо рассмотреть историю болезни умершего и его поведенческие характеристики с членами семьи, хорошо знавшими его или ее, поскольку точная информация о донорах способствует повышению безопасности трансплантации.
Что касается донорства тканей, при котором требуются несколько менее жесткие временные ограничения, рекомендуется всегда обращаться к ближайшему родственнику за получением разрешения. Важным моментом, на который следует обратить внимание, является восстановление внешнего вида тела умершего после извлечения тканей...».
D. Законодательство Латвийской Республики
1. Закон Латвийской Республики «О защите тела скончавшегося человека и использовании человеческих органов и тканей в медицине»
42. Закон о защите тела скончавшегося человека и использовании человеческих органов и тканей (likums «Par miruša cilvçka íermeòa aizsardzîbu un cilvçka audu un orgânu izmantošanu medicînâ »), действовавший в соответствующий период времени (с изменениями и дополнениями с 1 ноября 1995 г. по 31 декабря 2001 г.), предусматривает, что каждый живой дееспособный человек вправе в письменной форме сообщить о своем согласии на посмертное использование своего тела или об отказе от подобного использования (статья 2). Выраженное таким образом желание, если оно не противоречит закону, является обязательным.
43. Статья 3 предусматривает, что только такой отказ или согласие на использование тела человека после его смерти, который был подписан дееспособным лицом, занесен в его или ее медицинскую карту и отмечен специальным штампом в его или ее паспорте, имеют юридическую силу. Департамент здравоохранения Министерства социального обеспечения несет ответственность за установление процедуры регистрации отказа или согласия в медицинской карте человека (в отличие от ситуации с последующими законодательными поправками, вступившими в силу с 1 января 2002 г., Постановление Европейского Суда по делу «Петрова против Латвийской Республики» (Petrova v. Latvia) от 24 июня 2014 г., жалоба № 4605/05 <1>, § 35).
<1> Опубликовано в «Бюллетене Европейского Суда по правам человека» № 2/2015.
44. Согласно статье 4 («Права ближайших родственников») использование органов и тканей скончавшегося человека вопреки желанию, выраженному им при жизни, не допускается. При отсутствии явно выраженного желания изъятие может быть произведено, если никто из ближайших родственников скончавшегося (дети, родители, братья, сестры супруга или супруги) не возражает. Трансплантация может быть проведена после биологической смерти или смерти мозга потенциального донора (статья 10).
45. Статья 11 предусматривает, в частности, что изъятие органов и тканей у скончавшегося донора для последующей трансплантации допускается, если при жизни он не возражал против этого и если его ближайшие родственники не запретили это изъятие.
46. В соответствии с переходным положением Закона штамп в паспорте человека, свидетельствующий о том, что он возражает против посмертного использования своего тела или согласен на такое использование, проставленный до 31 декабря 2001 г., действителен до выдачи нового паспорта или до подачи заявления в Управление по делам гражданства и миграции Латвийской Республики.
47. Статья 17 предусматривает, что государство несет ответственность за защиту тела скончавшегося человека и за использование его органов и тканей для медицинских целей. На тот момент эта функция была возложена на Департамент здравоохранения Министерства социального обеспечения (с 1 января 2002 г. — на Министерство социального обеспечения, с 20 июня 2004 г. — на Министерство здравоохранения). Ни одна организация, ни одно учреждение не могут проводить изъятие органов и тканей и использовать их без санкции, выданной Департаментом здравоохранения (с 1 января 2002 г. — Министерство социального обеспечения, с 30 июня 2004 г. — Министерство здравоохранения).
48. Статья 18 запрещает отбор, транспортировку и использование изъятых органов и тканей в коммерческих целях. Кроме того, она устанавливает, что изъятие органов и тканей у живого или скончавшегося человека допускается только в строгом соответствии с явно выраженным согласием или возражениями этого человека.
49. Статья 21 предусматривает, что прокуратура осуществляет контроль за соблюдением настоящего Закона (пункт 1) Департамент здравоохранения Министерства социального обеспечения и другие компетентные органы осуществляют надзор за законностью использования человеческих тканей и органов (пункт 2). Поправками, вступившими в силу 1 января 2002 г., пункт 1 был отменен, другой пункт предусматривает, что Министерство социального обеспечения осуществляет контроль за соблюдением законодательства и других правовых актов при использовании человеческих органов и тканей. На 30 июня 2004 г. этот контроль осуществляло Министерство здравоохранения. В заключение, на 27 августа 2012 г. данная статья была полностью отменена.
50. 2 июня 2004 г. Сейм Латвийской Республики принял поправки к статьям 4 и 11 Закона, которые вступили в силу с 30 июня 2004 г. С этого времени статья 4 данного Закона предусматривает, что в случае отсутствия в реестре жителей Латвийской Республики сведений об отказе скончавшегося человека от посмертного использования его тела, органов или тканей или о его согласии на такое использование его ближайшие родственники вправе в письменной форме сообщить медицинскому учреждению о желании скончавшегося, выраженном им при жизни. Статья 11 устанавливает, что изъятие органов и тканей тела у скончавшегося человека для последующей трансплантации допускается в случаях, если в реестре жителей Латвийской Республики отсутствуют сведения об отказе скончавшегося человека от посмертного использования органов или тканей или о его согласии на это использование, а ближайшие родственники скончавшегося до начала трансплантации не сообщили медицинскому учреждению в письменной форме о его возражениях против посмертного использования органов и тканей его тела, выраженных им при жизни. Изъятие органов и тканей у скончавшегося ребенка для последующей трансплантации запрещается, если один из его родителей или его законный представитель не дал на это письменного согласия.
2. Постановление Кабинета министров Латвийской Республики № 431 (1996)
51. Данное Постановление (Положение об изъятии ткани у мертвого человека, хранении органов и использовании в медицине) (Noteikumi par miruša cilvçka audu un orgânu uzkrâðanas un izmantošanas kârtîbu medicînâ ) предусматривает, что изъятие органов и тканей может производиться после биологической смерти или смерти мозга человека, если в его или ее паспорте или медицинской карте стоит штамп о согласии на изъятие (пункт 3). При отсутствии такого штампа необходимо следовать положениям Закона (см. выше).
3. Правовое регулирование MADEKKI
52. Правовое регулирование Инспекции по контролю качества медицинского обслуживания и трудовой экспертизы (MADEKKI) в законодательстве Латвийской Республики кратко изложено в Постановлении Европейского Суда по делу «L.H. против Латвийской Республики» (L.H. v. Latvia) от 29 апреля 2014 г., жалоба № 52019/07, §§ 24 — 27. В интересах настоящего дела достаточно заметить, что ее распоряжения — утвержденные Кабинетом министров (распоряжение № 391 (1999), действующие с 26 ноября 1999 г. по 30 июня 2004 г.) — предусматривали, inter alia, что одной из основных функций MADEKKI был контроль за качеством профессионального медицинского обслуживания в медицинских учреждениях.
4. Уголовное законодательство Латвийской Республики
53. Статья 139 Уголовного закона предусматривает, что незаконное изъятие органов или тканей из тела живого или скончавшегося человека для их использования в медицинских целях является уголовно наказуемым преступлением, если оно осуществляется медицинским работником.
54. Соответствующие положения, касающиеся прав гражданских лиц в уголовном разбирательстве согласно предыдущему Уголовно-процессуальному кодексу Латвийской Республики (Latvijas Kriminâlprocesa kodekss) (действовавшие до 1 октября 2005 г.), приведены в Постановлении Европейского Суда по делу «Лигерес против Латвийской Республики» ( Liìeres v. Latvia) (от 28 июня 2011 г., жалоба № 17/02, §§ 39 — 41), и в Решении Европейского Суда по делу «Пундурс против Латвийской Республики» (Pundurs v. Latvia) (от 20 сентября 2011 г., жалоба № 43372/02, §§ 12 — 17).
55. Кроме того, положения, касающиеся прав гражданских лиц в уголовных разбирательствах согласно Уголовно-процессуальному кодексу Латвийской Республики (вступил в силу с 1 октября 2005 г.), действовавшие на рассматриваемый момент времени, гласят следующее:
«...Статья 22. Право на возмещение ущерба»
Лицу, которому были причинены психологическая травма, телесное повреждение или материальный ущерб в результате совершения уголовно наказуемого преступления, должны быть гарантированы процессуальные возможности для обжалования и получения возмещения материального ущерба и морального вреда...
(1) Потерпевшая сторона имеет право подать требование о возмещении вреда, причиненного на любом этапе уголовного разбирательства до начала судебного расследования судом первой инстанции. Требование должно содержать обоснование запрашиваемой суммы возмещения.
(2) Требование может быть представлено в письменной или устной форме. Устное обращение фиксируется лицом, ведущим разбирательство.
(3) В ходе досудебного разбирательства государственный обвинитель должен отметить поступление ходатайства и требуемую сумму возмещения, а также его или ее мнение об этом в документе, который выносится в завершение досудебного разбирательства.
(4) Неустановление уголовной ответственности лица не должно являться препятствием для подачи требования о возмещении вреда.
(5) Потерпевшая сторона имеет право отозвать поданное требование о возмещении вреда на любом этапе уголовного разбирательства до того момента, когда суд удаляется для вынесения приговора. Отказ потерпевшего от возмещения не может служить основанием для отмены или изменения обвинительного или оправдательного приговора...».
5. Право на возмещение вреда
56. Статья 92 Конституции (Satversme) предусматривает, inter alia, что «любое лицо, чьи права были необоснованно нарушены, имеет право на соответствующее возмещение».
57. Положения внутригосударственного законодательства, касающиеся возмещения материального и морального ущерба в соответствии с Гражданским кодексом (Civillikums) (до и после вступления в силу изменений 1 марта 2006 г.), полностью приведены в Постановлении Европейского Суда по делу «Заволока против Латвийской Республики» (Zavoloka v. Latvia) (от 7 июля 2009 г., жалоба № 58447/00, §§ 17 — 19). Статьи 1635 и 1779 также указаны в Постановлении Европейского Суда по делу «Холоденко против Латвийской Республики» (Holodenko v. Latvia) (от 2 июля 2013 г., жалоба № 17215/07, § 45).
58. В соответствии со статьей 92 Административно-процессуального кодекса ( Administratîvâ procesa likums), вступившего в силу 1 февраля 2004 г., каждый имеет право на получение соответствующего возмещения материального или морального вреда, причиненного ему административным актом или фактическим действием органа публичной власти. Согласно статье 93 этого Кодекса иск о возмещении может быть подан либо одновременно с жалобой в административные суды для признания незаконности административного акта или действий органа публичной власти, либо в органы публичной власти, причинившие вред. Согласно статье 188 данного Кодекса жалоба в административный суд, касающаяся административного акта или действия органа публичной власти, должна быть подана в течение одного месяца или одного года в зависимости от обстоятельств дела. В отношении действия органа публичной власти жалоба может быть подана в течение одного года со дня, когда заявителю стало известно об этом. В соответствии с пунктом 1 статьи 191 Кодекса заявление должно быть отклонено, если прошло более трех лет с того момента, когда заявитель узнал или должен был узнать о том, что такое действие имело место. Данный срок не может быть продлен (atjaunots).
59. Сумма возмещения и порядок возмещения вреда, причиненного действиями публичной администрации в связи с незаконным административным актом или незаконной деятельностью органа публичной власти, предусматриваются Законом о возмещении вреда, причиненного публичной властью (Valsts pârvaldes iestâþu nodarîto zaudçjumu atlîdzinâðanas likums), вступившим в силу с 1 июля 2005 г. Глава III указанного Закона устанавливает порядок, который следует соблюдать при обращении граждан за возмещением вреда, причиненного органом публичной власти. Согласно статье 15 Закона лицо имеет право подать жалобу в орган публичной власти, который несет ответственность за причиненный вред. В соответствии со статьей 17 такая жалоба должны быть подана не позднее, чем через год со дня, когда лицу стало известно о причиненном вреде, и в любом случае не позже, чем через пять лет со дня незаконного административного акта или незаконного действия органа публичной власти.
60. По сути заявительница жаловалась согласно статье 8 Конвенции, во-первых, на то, что изъятие тканей ее мужа было проведено без его и, прежде всего, без ее согласия. Во-вторых, она жаловалась на то, что при отсутствии такого согласия его достоинство, индивидуальная целостность и неприкосновенность были нарушены, а с его телом обращались неуважительно.
61. Статья 8 Конвенции предусматривает следующее:
«1. Каждый имеет право на уважение его личной и семейной жизни, его жилища и его корреспонденции.»
2. Не допускается вмешательство со стороны публичной власти в осуществление этого права, за исключением случаев, когда такое вмешательство предусмотрено законом и необходимо в демократическом обществе в интересах национальной безопасности и общественного порядка, экономического благосостояния страны, в целях предотвращения беспорядков, преступлений, для охраны здоровья или нравственности или защиты прав и свобод других лиц».
62. Власти государства-ответчика отрицали, что имело место нарушение данной статьи.
A. Предварительные вопросы
63. Европейский Суд прежде всего должен рассмотреть вопрос о том, обладает ли он компетенцией ratione personae <1> для рассмотрения жалобы заявительницы, и данный вопрос требует рассмотрения ex officio <2> Европейским Судом (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Сейдич и Финци против Боснии и Герцеговины» ( Sejdiæ and Finci v. Bosnia and Herzegovina), жалобы № 27996/06 и 34836/06, ECHR 2009, § 27).
<1> Ratione personae (лат.) — одно из оснований приемлемости жалобы, заключающееся в том, что лицо, подающее жалобу, должно, во-первых, являться одним из субъектов, указанных в статье 34 Конвенции, а, во-вторых, являться прямой и непосредственной жертвой нарушения Конвенции, так называемая компетенция Европейского Суда «по кругу лиц» (примеч. переводчика).
<2> Ex officio (лат.) — в силу обязанностей, в силу занимаемой должности (примеч. переводчика).
64. Подход Европейского Суда, касающийся прямых и косвенных потерпевших, недавно был обобщен в Постановлении Большой Палаты Европейского Суда по делу «Центр правовых ресурсов в интересах Валентина Кемпеану против Румынии» (Centre for Legal Resources on behalf of Valentin Câmpeanu v. Romania) (от 17 июля 2014 г., жалоба № 47848/08, §§ 96 - 100) следующим образом (ссылки опущены):
«...(i) Непосредственные жертвы»
96. Для того, чтобы иметь право подать жалобу в соответствии со статьей 34 Конвенции, заявитель должен быть в состоянии доказать, что он был «непосредственно затронут» обжалуемой мерой... Это является необходимым условием для приведения в действие механизмов защиты Конвенции, хотя этот критерий не должен применяться чисто автоматически и негибко на протяжении всего разбирательства...
Кроме того, в соответствии с правоприменительной практикой Европейского Суда и статьей 34 Конвенции жалобы могут подаваться только от имени живых людей... Таким образом, в ряде дел, когда непосредственная жертва умерла до подачи жалобы, Европейский Суд не признал, что непосредственная жертва, даже будучи представленной, может быть заявителем в значении статьи 34 Конвенции...
97. Дела вышеупомянутого типа отличаются от дел, когда наследникам заявителя было разрешено участвовать в рассмотрении уже поданной жалобы. Авторитетным решением в этом вопросе является решение по делу «Фэйрфилд и другие против Соединенного Королевства» (Fairfield and Others v. United Kingdom)... в котором дочь подала жалобу после смерти отца, сославшись на нарушение его права на свободу мысли, слова и вероисповедания (статьи 9 и 10 Конвенции). Хотя внутригосударственные суды позволили заявительнице Фэйрфилд участвовать в рассмотрении жалобы после смерти отца, Европейский Суд не признал ее жертвой и провел различие между этим делом и делом «Далбан против Румынии» (Dalban v. Romania), где жалоба была подана самим заявителем, вдова которого участвовала в рассмотрении только после его смерти.
В этой связи Европейский Суд провел различие между жалобами, где непосредственная жертва умерла после подачи жалобы в Европейский Суд, и теми, где он или она умерли ранее.
Если заявитель умер после подачи жалобы, Европейский Суд признал, что ближайший родственник или наследник в принципе может участвовать в рассмотрении жалобы при условии, что он имеет соответствующий интерес в этом деле...
98. Тем не менее ситуация меняется, если непосредственная жертва умерла до подачи жалобы в Европейский Суд. В таких случаях Европейский Суд со ссылкой на автономное толкование понятия «жертва» готов признать право родственника на обращение в суд либо, если жалоба касается вопросов общего характера, относящихся к «уважению прав человека» (пункт 1 статьи 37 Конвенции in fine <1>), и заявители как наследники имеют законный интерес в продолжении рассмотрения дела, либо на основании непосредственного влияния на собственные права заявителя... Что касается последних дел, важно отметить, что жалобы по ним подавались в Европейский Суд в связи с внутригосударственными разбирательствами, в которых непосредственная жертва участвовала при жизни.
<1> In fine (лат.) — в конце (примеч. переводчика).
Следовательно, Европейский Суд признает право ближайших родственников жертвы на подачу жалобы, если жертва умерла или исчезла при обстоятельствах, подразумевающих ответственность государства...
99. В деле «Варнава и другие против Турции» (Varnava and Others v. Turkey) заявители подали жалобы как от своего имени, так и от имен своих пропавших родственников. Европейский Суд не считает необходимым принимать решение относительно того, должен ли быть присвоен статус заявителя пропавшим лицам, поскольку в любом случае близкие родственники лиц, пропавших без вести, имеют право подавать жалобы, касающиеся исчезновения их родственников... Европейский Суд рассмотрел дело на основании того, что родственники лиц, пропавших без вести, являются заявителями в значении целей статьи 34 Конвенции.
100. В делах, когда предполагаемое нарушение Конвенции не было тесно связано с исчезновением или смертью, которые подняли вопросы о соблюдении статьи 2 Конвенции, подход Европейского Суда имел более ограничительный характер, как в деле «Санлес Санлес против Испании» (Sanles Sanles v. Spain)... которое касалось запрета на помощь при самоубийстве. Европейский Суд постановил, что права заявителя в соответствии со статьями 2, 3, 5, 8, 9 и 14 Конвенции подпадают под категорию прав, которые не передаются другим лицам, и, следовательно, пришел к выводу, что заявительница, невестка и законная наследница умершего, не могла претендовать на статус жертвы нарушения от имени ее умершего зятя. Аналогичный вывод был сделан по жалобам на нарушение статей 9 и 10 Конвенции, поданным дочерью предполагаемого потерпевшего...
В других делах, касающихся жалоб согласно статьям 5, 6 и 8 Конвенции, Европейский Суд присвоил близким родственникам статус жертв, что позволило им подать жалобы, в которых они проявили моральную заинтересованность в снятии с умершего потерпевшего любых обвинений... или моральную заинтересованность вследствие непосредственного влияния на их имущественные права... Также было принято во внимание существование общего интереса, обусловившее необходимость рассмотрения жалоб...
Участие заявителя во внутригосударственных судах является только одним из ряда соответствующих критериев...».
65. Что касается первой части жалобы, Европейский Суд считает, что заявительница надлежащим образом подтвердила, что ее непосредственно затрагивал тот факт, что ткань ее умершего мужа была изъята без ее согласия (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Петрова против Латвийской Республики», § 56). В связи с этим Европейский Суд находит, что заявительница может считаться «непосредственной жертвой» в этом отношении (см. выше § 60). Однако, поскольку жалоба заявительницы касается отсутствия согласия ее умершего мужа, Европейский Суд считает, что она несовместима ratione personae по смыслу подпункта «a» пункта 3 статьи 35 Конвенции, поэтому должна быть отклонена согласно пункту 4 статьи 35 Конвенции.
66. Что касается второй части жалобы, Европейский Суд указывает, что заявительница признала, что данная часть жалобы касалась прав ее умершего мужа. Следовательно, она должна быть отклонена как несовместимая ratione personae в соответствии с подпунктом «a» пункта 3 и пунктом 4 статьи 35 Конвенции.
67. В заключение Европейский Суд отмечает, что в некотором отношении вторая часть жалобы совпадает с жалобой на нарушение статьи 3 Конвенции, и, следовательно, Европейский Суд должен рассмотрит ее ниже в той степени, в которой она относится к правам заявительницы.
B. Приемлемость жалобы
1. Доводы сторон
68. Власти государства-ответчика признали, что жалоба заявительницы касается «личной жизни» согласно статье 8 Конвенции, но они не согласились с тем, что она касается «семейной жизни».
69. Во-первых, ссылаясь на Решение Европейского Суда по делу «Гришанкова и Гришанковс против Латвийской Республики» ( Grišankova and Grišankovs v. Latvia) (жалоба № 36117/02, ECHR-2003 II (извлечения)), власти государства-ответчика утверждали, что заявительница не исчерпала внутригосударственные средства правовой защиты. Они считали, что заявительница должна была подать жалобу в Конституционный суд Латвийской Республики, поскольку изъятие ткани из тела ее мужа было проведено в соответствии с процедурой, предусмотренной статьями 4 и 11 Закона. Она должна была поднять вопрос о соответствии этих правовых положений Конституции Латвийской Республики.
70. Во-вторых, власти государства-ответчика утверждали, что заявительница не подала жалобу в Инспекцию по контролю качества медицинского обслуживания и трудовой экспертизы (MADEKKI). Власти государства-ответчика отметили, что в рассматриваемое время Инспекция являлась органом, обладавшим компетенцией, чтобы рассмотреть жалобу заявительницы, так как ее функция заключалась в контроле за профессиональным качеством обслуживания в медицинских учреждениях. По заявлению властей государства-ответчика, рассмотрение Инспекцией жалобы на соответствие процедуры изъятия ткани внутригосударственному законодательству, являлось необходимым условием для возбуждения любых гражданских или уголовных разбирательств в отношении виновных. Власти не предоставили какой-либо дополнительной информации по данному вопросу.
71. В-третьих, власти государства-ответчика утверждали, что заявительница могла сослаться на статью 1635 Гражданского кодекса (действовавшего с 1 марта 2006 г.) и потребовать возмещения материального и морального вреда в гражданских судах. Власти Латвийской Республики предоставили несколько примеров из внутригосударственной правоприменительной практики, касавшихся применения статьи 1635 данного Кодекса. Они ссылались на разбирательство по делу PAC-714 (возбужденное 7 февраля 2005 г.), когда истица потребовала возмещения морального вреда от больницы, где она родила и где ей была сделана перевязка маточных труб (хирургическая операция) без ее согласия (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «L.H. против Латвийской Республики», § 8). 1 декабря 2006 г. данное требование было удовлетворено, и истице была присуждена компенсация за телесное повреждение и психологическое расстройство в размере 10 000 лат вследствие незаконной стерилизации на основании статьи 2349 Гражданского кодекса. Данное судебное решение вступило в силу 10 февраля 2007 г. Власти Латвийской Республики также ссылались на одно из дел «Талсиской трагедии» (возбужденное 15 сентября 2006 г.), когда 16 марта 2010 г. кассационный суд присудил государству выплатить компенсацию в размере 20 000 лат в связи с событиями 28 июня 1997 г. в г. Талси, где вместе с другими детьми погибла дочь истца. Окончательное постановление по данному делу было вынесено 28 сентября 2011 г. Власти государства-ответчика не представили копии постановлений по последнему делу.
72. Заявительница возражала. Она считала, что ее жалоба касается личной и семейной жизни согласно статье 8 Конвенции.
73. Комментируя первое средство правовой защиты, на которое ссылались власти государства-ответчика, обращение в Конституционный суд Латвийской Республики, заявительница отметила, что компетенция суда ограничивалась рассмотрением жалоб, касавшихся соответствия законов и других правовых актов Конституции Латвийской Республики. Заявительница утверждала, что изъятие тканей из тела ее умершего мужа противоречило статьям 4 и 11 Закона. Она не считала, что данные правовые положения противоречили Конституции Латвийской Республики. Дело «Гришанкова и Гришанковс против Латвийской Республики» ( Grišankova and Grišankovs v. Latvia) касалось редакции Закона об образовании. Однако настоящее дело касалось отдельного действия — изъятия ткани из тела ее мужа. Кроме того, заявительница утверждала, что в случае, если бы какие-либо положения Закона действительно противоречили положениям Конституции, суд по уголовным делам, Генеральная прокуратура или Кабинет министров должны были и могли сами подать жалобу в Конституционный суд Латвийской Республики.
74. Комментируя второе средство правовой защиты, на которое ссылались власти государства-ответчика, а именно подача жалоб в Инспекцию по контролю качества медицинского обслуживания и трудовой экспертизы (MADEKKI), заявительница утверждала, что данный орган не обладал достаточной компетенцией. Заявительница ссылалась на статью 21 Закона и пояснила, что в рассматриваемое время надзорные функции осуществляла прокуратура (см. § 49 настоящего Постановления).
75. Комментируя третье средство правовой защиты, на которое указывали власти государства-ответчика, заявительница утверждала, что судебно-медицинский центр являлся государственным учреждением и его курировало Министерство здравоохранения. С момента вступления в силу 1 февраля 2004 г. Административно-процессуального кодекса административные действия и деятельность органов публичной власти подпадали под судебный надзор, осуществлявшийся административными судами. Таким образом, жалоба на действия органа публичной власти — изъятие ткани из тела мужа заявительницы — могла быть подана только в административные суды. Ссылаясь на правила судебно-медицинского центра, заявительница отметила, что действия его сотрудников могли быть обжалованы его руководителю, постановления и действия которого также подпадали под судебный надзор административных судов. Вместе с тем обжалование согласно Административно-процессуальному кодексу было бы ограничено сроком давности в деле заявительницы на момент вынесения окончательного постановления по уголовному делу. Заявительница также сообщила, что действия экспертов не могли подпадать под судебный надзор гражданских судов.
76. Заявительница также указала, что сумма и порядок возмещения вреда, причиненного органом публичной власти в связи с незаконным административным актом или противоправными действиями, предусмотрены Законом о возмещении вреда, причиненного органом публичной власти, а не Гражданским кодексом. Иск согласно указанному Закону о возмещении вреда также невозможно было подать в связи с истечением установленных законом сроков давности.
77. В заключение, даже если заявительница подала бы в соответствии со статьей 1635 Гражданского кодекса гражданский иск против экспертов, которые изъяли ткань из тела ее мужа, как предлагали власти государства-ответчика, иск был бы обречен на неудачу, поскольку в ходе уголовного разбирательства было установлено, что эксперты не были виновны. Заявительница также отметила, что примеры правоприменительной практики, на которые ссылались власти Латвийской Республики, не были сопоставимыми. В первом деле гражданское разбирательство было возбуждено в отношении частной больницы, а не против государственного учреждения. Второе дело касалось событий, которые произошли в 1997 году, задолго до вступления в силу Административно-процессуального кодекса и Закона о возмещении вреда, причиненного органом публичной власти. Кроме того, в рассматриваемое время Гражданский процессуальный кодекс включал в себя главу, касавшуюся судебных разбирательств по вопросам административных отношений, которая была изъята после вступления в силу Административно-процессуального кодекса.
2. Мнение Европейского Суда
(a) Неисчерпание внутригосударственных средств правовой защиты
78. Что касается ссылки властей Латвийской Республики на конституционную жалобу как на средство правовой защиты, соответствовавшее обстоятельствам заявительницы, Европейский Суд считает, что подобная жалоба не могла являться эффективным средством правовой защиты для защиты прав заявительницы согласно статье 8 Конвенции по следующим причинам.
79. Европейский Суд уже рассматривал сферу надзора Конституционного суда Латвийской Республики (см. упоминавшееся выше Решение Европейского Суда по делу «Гришанкова и Гришанковс против Латвийской Республики, Решение Европейского Суда по делу „Лиепайниекс против Латвийской Республики“ ( Liepâjnieks v. Latvia) от 2 ноября 2010 г., жалоба № 37586/06, §§ 73 — 76, Постановление Европейского Суда по делу „Савичс против Латвийской Республики“ ( Saviès v. Latvia) от 27 ноября 2012 г., жалоба № 17892/03, §§ 113 — 117, Постановление Европейского Суда по делу „Михайловс против Латвийской Республики“ (Mihailovs v. Latvia) от 22 января 2013 г., жалоба № 35939/10, §§ 157 — 158, Постановление Европейского Суда по делу „Нагла против Латвийской Республики“ (Nagla v. Latvia) от 16 июля 2013 г., жалоба № 73469/10, § 48, и Решение Европейского Суда по делу „Объединение латвийских молодых фермеров против Латвийской Республики“ (Latvijas jauno zemnieku apvienîba v. Latvia) от 17 декабря 2013 г., жалоба № 14610/05, §§ 44 — 45).»
80. Европейский Суд отметил, что Конституционный суд Латвийской Республики рассматривал, inter alia, индивидуальные жалобы о проверке конституционности правового положения или его соответствия положению, обладавшему более высокой юридической силой. Индивидуальная жалоба может быть подана на правовое положение, только когда лицо считает, что рассматриваемое положение нарушает его или ее основополагающие права, гарантированные Конституцией Латвийской Республики. Поэтому процедура подачи индивидуальной конституционной жалобы не может считаться эффективным средством правовой защиты, если предполагаемое нарушение следовало только из ошибочного применения или толкования правовой нормы, которая по своему содержанию не является конституционной (см. упоминавшееся выше Решение Европейского Суда по делу «Объединение латвийских молодых фермеров против Латвийской Республики», §§ 44 — 45).
81. В настоящем деле Европейский Суд полагает, что жалоба заявительницы относительно изъятия тканей не касается сравнения одного правового положения с другим, имеющим большую юридическую силу. Власти Латвийской Республики утверждали, что изъятие ткани было проведено в соответствии с процедурой, установленной законом. Заявительница, в свою очередь, не оспаривала конституционность данной процедуры. Вместо этого она утверждала, что изъятие ткани из тела ее мужа являлось индивидуальным действием, которое противоречило статьям 4 и 11 Закона. Европейский Суд считает, что жалоба заявительницы имеет отношение к применению и толкованию положений внутригосударственного законодательства, в частности, с учетом отсутствия административного регулирования, и нельзя сказать, что возникают какие-либо вопросы соответствия. Принимая во внимание данные обстоятельства, Европейский Суд признает, что заявительнице не нужно было исчерпывать предлагаемое средство правовой защиты.
82. Европейский Суд принимает довод властей государства-ответчика в отношении рассмотрения вопроса Инспекцией по контролю качества медицинского обслуживания и трудовой экспертизы (MADEKKI) (см. § 70 настоящего Постановления) как относящийся главным образом к гражданско-правовым средствам защиты. Из доказательств по делу совершенно не ясно, проводила ли Инспекция какое-либо рассмотрение в отношении уголовных разбирательств по настоящему делу (см. для сравнения упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Петрова против Латвийской Республики», § 15). В любом случае, по-видимому, какое-либо рассмотрение Инспекцией не было необходимо для того, чтобы возбудить уголовное разбирательство. Вместе с тем не имеет значения то, что заявительница не подала отдельную жалобу в Инспекцию, пока она обжаловала все постановления, вынесенные следственными органами и органами прокуратуры, цель которых, как правило, заключается в том, чтобы установить, было ли совершено какое-либо преступление (см. там же § 71).
83. Что касается возможности подачи гражданского иска о возмещении вреда, в Постановлении Большой Палаты Европейского Суда по делу «Калвелли и Чильо против Италии» (Calvelli and Ciglio v. Italy) (жалоба № 32967/96, ECHR 2002-I, § 51), Европейский Суд указал:
«...В особой области медицинской халатности обязательство по созданию эффективной судебной системы может, например, также быть соблюдено, если правовая система предоставляет потерпевшим средство правовой защиты в судах по гражданским делам, отдельно или в сочетании со средством правовой защиты в судах по уголовным делам, что позволяет установить какую-либо ответственность причастных врачей и получить соответствующее возмещение гражданского характера, такое как возмещение вреда или публикация решения. Дисциплинарные меры также могут быть предусмотрены...».
84. Европейский Суд также отметил, что данный принцип применяется, когда вмешательство в право на жизнь или личную неприкосновенность не осуществлено умышленно (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Во против Франции» (Vo v. France), жалоба № 53924/00, ECHR 2004-VIII, § 90, и Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Енерылдыз против Турции» ( Öneryýldýz v. Turkey), жалоба № 48939/99, ECHR 2004-XII, § 92).
85. Тем не менее Европейский Суд также установил, что в случае, если человеку доступен ряд средств правовой защиты, он имеет право выбрать средство правовой защиты, которое урегулирует его или ее основную жалобу (см. Постановление Европейского Суда по делу «Ясинскис против Латвийской Республики» (Jasinskis v. Latvia) от 21 декабря 2010 г., жалоба № 45744/08, § 50). Европейский Суд отмечает, что заявительница изначально не знала, что из тела ее мужа была изъята ткань, и узнала об этом только тогда, когда полиция безопасности возбудила уголовное дело в связи с этими фактами. Впоследствии она воспользовалась уголовно-правовым способом получения возмещения и была признана потерпевшей в ходе производства по уголовному делу, участвовала в производстве по делу, обращаясь с различными жалобами в следственные органы и органы прокуратуры. Уголовно-правовое средство могло послужить основанием для заключения о том, что изъятие органов мужа заявительницы было проведено с нарушением внутригосударственной процедуры и что ее права как ближайшей родственницы были нарушены. Это могло, в конечном счете, привести к присуждению возмещения, учитывая, что правовая система Латвийской Республики признает права жертв подавать гражданские иски в ходе уголовных разбирательств и требовать возмещения ущерба, причиненного в результате совершения преступления (см. §§ 54 и 55 настоящего Постановления). При таких обстоятельствах нет каких-либо оснований полагать, что заявительница могла законно ожидать, что уголовно-правовое средство защиты не будет эффективным в ее деле.
86. Европейский Суд считает, что заявительница не была обязана представлять в гражданские суды отдельное, дополнительное требование о возмещении, которое также могло стать основанием для заключения о том, что изъятие органов из тела ее мужа было проведено с нарушением внутригосударственной процедуры и что ее права как ближайшей родственницы были нарушены (см. также Постановление Европейского Суда по делу «Сергиенко против Украины» (Sergiyenko v. Ukraine) от 19 апреля 2012 г., жалоба № 47690/07, §§ 40 — 43, Постановление Европейского Суда по делу «Арская против Украины» (Arskaya v. Ukraine) от 5 декабря 2013 г., жалоба № 45076/05, §§ 75 — 81, и Постановление Европейского Суда по делу «Валерий Фуклев против Украины» (Valeriy Fuklev v. Ukraine) от 16 января 2014 г., жалоба № 6318/03, §§ 77 — 83, в которых заявители не были обязаны подавать отдельные гражданские иски на предположительную медицинскую халатность). Европейский Суд приходит к выводу, что заявительница исчерпала доступные ей средства правовой защиты, воспользовавшись уголовно-правовым средством защиты.
87. Принимая во внимание вышеприведенный вывод, Европейский Суд не считает необходимым рассматривать аргумент властей государства-ответчика о том, что рассмотрение вопроса Инспекцией по контролю качества медицинского обслуживания и трудовой экспертизы (MADEKKI) было необходимо для возбуждения гражданского дела. Европейский Суд также полагает, что отсутствует необходимость рассматривать довод заявительницы о том, что ее жалоба согласно Административно-процессуальному кодексу и Закону о возмещении вреда, причиненного органом публичной власти, не могла быть подана в связи с истечением сроков давности или что ее жалоба на основании Гражданского кодекса не была бы удовлетворена.
88. Европейский Суд отмечает: в то время, как власти государства-ответчика не признали, что жалоба заявительницы касалась «семейной жизни», они не оспаривали тот факт, что она относится к «личной жизни» согласно статье 8 Конвенции
89. Европейский Суд напоминает, что концепции личной и семенной жизни не поддаются исчерпывающему определению (см. Постановление Европейского Суда по делу «Адри-Вионнет против Швейцарии» (Hadri-Vionnet v. Switzerland) от 14 февраля 2008 г., жалоба № 55525/00, § 51). В деле «Панулло и Форте против Франции» (Pannullo and Forte v. France) (жалоба № 37794/97, ECHR 2001-X, § 36) Европейский Суд счел чрезмерную задержку властей Франции при возвращении тела их ребенка после вскрытия вмешательством в личную и семейную жизнь заявителей. Европейский Суд также приходил к заключению, что отказ следственных органов вернуть тела умерших родственников являлся вмешательством в личную и семейную жизнь заявителей (см. Постановление Европейского Суда по делу «Сабанчиева и другие против Российской Федерации» (Sabanchiyeva and Others v. Russia), жалоба № 38450/05 <1>, ECHR 2013 (извлечения), § 123, и Постановление Европейского Суда по делу «Масхадова и другие против Российской Федерации» (Maskhadova and Others v. Russia) от 6 июня 2013 г., жалоба № 18071/05 <2>, § 212). Однако этот вопрос не возникает в настоящем деле, и не была подана аналогичная жалоба. Европейский Суд отмечает, что сторонами не оспаривался тот факт, что право заявительницы, установленное в соответствии с внутригосударственным законодательством, высказать согласие или отказ в связи с изъятием ткани из тела ее мужа подпадает под действие статьи 8 Конвенции, поскольку оно касалось личной жизни. Европейский Суд не видит оснований считать иначе и, таким образом, полагает, что данная статья применима в обстоятельствах настоящего дела.
<1> Опубликовано в специальном выпуске «Российская хроника Европейского Суда» № 1/2014.
<2> Опубликовано в «Бюллетене Европейского Суда по правам человека» № 4/2014.
90. Европейский Суд отмечает, что жалоба заявительницы в той мере, в какой она касалась изъятия тканей ее мужа без ее согласия, не является явно необоснованной по смыслу подпункта «a» пункта 3 статьи 35 Конвенции. Европейский Суд также отмечает, что она не является неприемлемой и по другим основаниям. Следовательно, она должна быть объявлена приемлемой для рассмотрения по существу.
1. Доводы сторон
91. Заявительница утверждала, что изъятие ткани из тела ее мужа без ее согласия являлось вмешательством в ее право на личную жизнь. Она утверждала, что ей не дали возможности высказать свое отношение к изъятию ткани из тела ее погибшего мужа. Ее даже не информировали об этом вмешательстве. Заявительница также утверждала, что эксперт не мог проверить наличие штампа в паспорте мужа, поскольку паспорт находился у них дома в г. Сигулда, поэтому был недоступен для эксперта.
92. Во-первых, ссылаясь на Постановление Европейского Суда по делу «Хокканен против Финляндии» (Hokkanen v. Finland) (от 23 сентября 1994 г., Series A, № 299-A, § 55), заявительница утверждала, что вмешательство в ее право было незаконным и не преследовало какой-либо правовой цели. Заявительница ссылалась на статьи 4 и 11 Закона и утверждала, что в 2001 году в Латвийской Республике действовала система «явно выраженного согласия». Заявительница полагала, что эксперты должны были выяснить, были ли согласны или возражали ближайшие родственники против изъятия ткани, и что на них было возложено обязательство сделать это в соответствии с вышеупомянутыми положениями. Она считала, что цель Закона заключалась в защите тела скончавшегося человека и что соблюдение этой цели необходимо было иметь в виду при толковании данных положений. В связи с этим она также ссылалась на международные документы (см. § 37 настоящего Постановления). В заключение, поправки, внесенные в Закон в 2004 году, подтвердили, что ранее действовала система «явно выраженного согласия». Дискуссия, касавшаяся систем «явно выраженного согласия» и «предполагаемого согласия» в Латвийской Республике, только начиналась в то время, когда было возбуждено уголовное расследование по настоящему делу. В итоге основные законодательные поправки были приняты Сеймом Латвийской Республики в 2004 году (см. § 50 настоящего Постановления). Заявительница утверждала, что даже после внесения этих поправок соответствующие правовые положения все еще не были достаточно ясными, но их формулировка была изменена для установления системы «предполагаемого согласия».
93. Заявительница также утверждала, что внутригосударственное законодательство было непредсказуемым при его применении, поскольку оно не предусматривало возможность для родственников возражать против изъятия ткани. Она ссылалась на различные выводы внутригосударственных органов о том, что правовые положения были неясными (см., например, § 28 настоящего Постановления), и отметила, что несколько прокуроров считали, что Закон действительно был нарушен (см., например, §§ 22, 24 и 27 настоящего Постановления). Заявительница считала, что эксперты воспользовались отсутствием четкости в своих интересах с целью извлечения финансовой выгоды. Заявительница пришла к выводу, что изъятие ткани из тела ее мужа не было проведено в соответствии с законодательством.
94. Во-вторых, заявительница считала, что «спасение жизни других» не могло являться правовой целью для изъятия ткани из тела мужа без ее согласия. И, в третьих, она утверждала, что властями государства-ответчика было недостаточно доказано, что это должно быть необходимо в демократическом обществе.
95. Власти государства-ответчика настаивали на том, что вмешательство в личную жизнь заявительницы в связи с изъятием ткани из тела ее мужа без его согласия или предварительного согласия заявительницы соответствовало критерию, изложенному в пункте 2 статьи 8 Конвенции.
96. Во-первых, власти государства-ответчика утверждали, что изъятие ткани было проведено в соответствии с внутригосударственным законодательством. Они особо подчеркнули, что Европейскому Суду в случае, если он отклонит их аргумент о неисчерпании средств правовой защиты, который касался обращения в Конституционный суд Латвийской Республики, следует исходить из того, что внутригосударственное законодательство соответствовало стандарту, предусмотренному статьей 8 Конвенции.
97. Они ссылались на пункт 3 Постановления Кабинета министров № 431 (1996), а также на статьи 4 и 11 Закона и утверждали, что изъятие ткани было проведено в соответствии с внутригосударственным законодательством. При этом предварительного согласия не требовалось, и не было необходимости получать разрешение ближайших родственников умершего человека. Не противоречил закону и тот факт, что изъятие ткани проделали без согласия умершего человека и без согласия его или ее ближайших родственников. Власти государства-ответчика утверждали, что согласно статьям 4 и 11 Закона требовалось только «отсутствие любого возражения скончавшегося лица, выраженного перед смертью, или отсутствие явного возражения со стороны [ближайших родственников], выраженного перед изъятием ткани». Таким образом, власти государства-ответчика указывали, что в рассматриваемое время на территории Латвийской Республики действовала система «предполагаемого согласия». Они отметили, что система «предполагаемого согласия» не была инновационной и что Латвийская Республика не являлась единственным государством, в котором применялась эта система, она также действовала еще в 11 государствах.
98. По мнению властей государства-ответчика, эксперты проверили — до изъятия ткани — что в паспорте Э. Элбертса отсутствовал штамп, означавший, что он возражал против использования ткани его тела, и это предположительно было отмечено в виде аббревиатуры (« zîm. nav») в регистрационном журнале. Однако в копии регистрационного журнала, представленной в Европейский Суд, нельзя было разглядеть разборчиво эту аббревиатуру.
99. В то же время власти государства-ответчика признали, что внутригосударственное законодательство не налагало обязательства на врача делать конкретные запросы о том, имелись ли какие-либо ближайшие родственники, и информировать их о возможном изъятии ткани. В этой связи они ссылались на постановление суда в ходе уголовного разбирательства (см. § 28 настоящего Постановления).
100. Во-вторых, власти государства-ответчика считали, что изъятие ткани проводилось с тем, чтобы «спасти и/или улучшить жизнь других людей». Они ссылались на постановление суда, вынесенное в ходе уголовного разбирательства (см. § 28 настоящего Постановления), в котором отмечалось, что «ткань [изымалась] из общечеловеческих соображений с целью улучшения состояния здоровья других людей и продления их жизни». Они также указывали на положения Преамбулы к Дополнительному протоколу о трансплантации органов и тканей человеческого происхождения о том, что практика донорства тканей и изъятия тканей с целью трансплантации «способствует спасению жизни или существенному улучшению ее качества» и что «трансплантация... тканей является признанной частью медицинских услуг, оказываемых людям». Власти государства-ответчика пришли к выводу, что изъятие ткани преследовало правовую цель, а именно защиту здоровья и прав других людей.
101. В-третьих, власти государства-ответчика напомнили, что государства пользуются свободой усмотрения при определении мер, которые необходимо предпринять при острой общественной потребности, чтобы защитить здоровье и права других людей. Власти государства-ответчика ссылались на дело «Даджен против Соединенного Королевства» (Dudgeon v. United Kingdom) и утверждали, что внутригосударственные власти должны проводить оценку острой общественной потребности в каждом конкретном случае и что они располагают свободой усмотрения (см. Постановление Европейского Суда по делу «Даджен против Соединенного Королевства» (Dudgeon v. United Kingdom) от 22 октября 1981 г., Series A, № 45, § 52). Изъятие ткани и трансплантация были направлены на спасение жизней людей и могли существенно улучшить ее качество. Таким образом, существовала «острая общественная потребность» в донорстве ткани, поскольку трансплантация ткани стала признанной частью медицинских услуг, которые оказывались всему населению. Власти Латвийской Республики ссылались на тот факт, что ткань Э. Элбертса была изъята с целью получить материал для трансплантации, чтобы потенциально улучшить и/или спасти жизни других людей.
102. Прежде всего это обязанность и ответственность ближайших родственников скончавшегося лица своевременно информировать медицинский персонал о возражении умершего против изъятия его или ее ткани. В рассматриваемое время внутригосударственное законодательство не препятствовало ни Э. Элбертсу, ни заявительнице как его ближайшей родственнице высказать свою волю в отношении изъятия ткани. Они могли возражать против донорства ткани. Однако никто из них не сделал этого до того, как ткань была изъята в соответствии с Законом. Власти государства-ответчика пришли к выводу, что был достигнут справедливый баланс между «правом заявительницы на личную жизнь согласно положениям Конвенции - как внутригосударственное законодательство предусматривало право ближайшего родственника возражать против изъятия ткани из тела умершего человека до начала процедуры изъятия (что не было сделано ни Э. Элбертсом, ни заявительницей) — и острой общественной потребностью в обеспечении биоимплантами для трансплантации ткани как части медицинских услуг, которые оказывались всему населению».
2. Мнение Европейского Суда
103. Основной целью статьи 8 Конвенции является защита лица от произвольного вмешательства со стороны государственных органов. Любое вмешательство в значении пункта 1 статьи 8 Конвенции должно быть обосновано с точки зрения пункта 2 этой статьи, а именно как произведенное «в соответствии с законом» и являющееся «необходимым в демократическом обществе» для одной или более правовых целей, приведенных в статье. Понятие необходимости подразумевает, что вмешательство соотносится с острой общественной потребностью, в частности, что она соразмерна одной из правовых целей, преследуемых властями (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «A, B и C против Ирландии» (A, B and C v. Ireland) от 16 декабря 2010 г., жалоба № 25579/05, §§ 218 - 241).
104. Европейский Суд ссылается на толкование приведенной фразы «в соответствии с законом» в своей правоприменительной практике (как кратко изложено в Постановлении Большой Палаты Европейского Суда по делу «C. и Марпер против Соединенного Королевства» (S. and Marper v. United Kingdom), жалобы № 30562/04 и 30566/04, ECHR 2008, §§ 95 - 96). Особое значение в настоящем деле имеет требование о том, чтобы оспариваемая мера имела определенную основу во внутригосударственном законодательстве, которая должна быть совместима с принципом верховенства права, который, в свою очередь, означает, что внутригосударственное законодательство должно быть сформулировано достаточно четко и должно обеспечивать надлежащую правовую защиту от произвола. Следовательно, внутригосударственное законодательство должно определять достаточно четко границы свободы усмотрения, предоставляемой компетентным органам, и способ ее осуществления (см. из недавних примеров упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «L.H. против Латвийской Республики», § 47).
(b) Применение вышеизложенных принципов в настоящем деле
105. Что касается предполагаемого вмешательства, рассматривая обстоятельства настоящего дела, Европейский Суд отмечает, что после автомобильной аварии мужу заявительницы были причинены угрожавшие жизни телесные повреждения, от которых он скончался по дороге в больницу. На следующий день его тело было перевезено в судебно-медицинский центр, где было проведено вскрытие. Впоследствии некоторые ткани из его тела были изъяты и позднее отправлены в Германию для обработки в биоимпланты, предполагалось, что их вернут в Латвийскую Республику для целей трансплантации. Заявительнице, которая являлась одной из его ближайших родственниц, не сообщили об этом, и она не могла воспользоваться определенными правами, предусмотренными внутригосударственным законодательством, а именно высказать согласие или отказ в отношении изъятия ткани из тела ее мужа. Она узнала об изъятии ткани почти через два года, когда полиция безопасности возбудила уголовное дело в связи с незаконным изъятием органов и ткани в период с 1994 по 2003 год и связалась с ней.
106. Европейский Суд отмечает, что не оспаривался тот факт, что судебно-медицинский центр являлся государственным учреждением и что действия или бездействие его медицинского персонала, в том числе экспертов, которые проводили изъятие органов и ткани, позволили согласно Конвенции возложить ответственность на государство-ответчика (см. Постановление Европейского Суда по делу «Гласс против Соединенного Королевства» (Glass v. United Kingdom), жалоба № 61827/00, ECHR 2004-II, § 71).
107. Европейский Суд считает, что вышеупомянутые обстоятельства являются достаточными для того, чтобы сделать вывод о том, что имело место вмешательство в право заявительницы в ее личную жизнь согласно статье 8 Конвенции.
108. Что касается того, было ли вмешательство осуществлено «в соответствии с законом», Европейский Суд отмечает, что в рассматриваемое время законодательство Латвийской Республики прямо предоставляло право не только соответствующим лицам, но также его или ее ближайшим родственникам, в том числе супругам, высказывать свою волю в связи с изъятием ткани после смерти данного лица (см. §§ 44 и 45 настоящего Постановления). Стороны не оспаривали этого. Однако их мнения разошлись относительно осуществления данного права. Заявительница считала, что эксперты были обязаны выяснить волю ближайших родственников. Власти государства-ответчика полагали, что для проведения изъятия ткани было достаточно отсутствия какого-либо возражения. По мнению Европейского Суда, указанные вопросы отражают качество внутригосударственного законодательства, в частности, вопрос о том, достаточно ли точно было сформулировано внутригосударственное законодательство и была ли предоставлена надлежащая защита против произвола при отсутствии соответствующего административного регулирования.
109. В данном контексте Европейский Суд отмечает, что принципиальное разногласие сторон заключается в том, было ли законодательство, которое в принципе предоставляет ближайшим родственникам право выражать согласие или отказ в отношении изъятия ткани, достаточно ясным и предсказуемым в применении в связи с осуществлением их прав. Заявительница утверждала, что у нее как у ближайшей родственницы отсутствовала возможность возражать против изъятия ткани, но власти государства-ответчика считали, что, тем не менее, она могла реализовать это право, поскольку ничто не мешало ей выразить свое согласие или возражение.
110. Европейский Суд напоминает, что в случае, когда внутригосударственное законодательство является предметом обсуждения, задача Европейского Суда заключается не в абстрактном пересмотре соответствующего законодательства. Напротив, он должен ограничиться, насколько это возможно, рассмотрением вопросов, поднятых настоящим делом в Европейском Суде (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Таске против Бельгии» (Taxquet v. Belgium) жалоба № 926/05, ECHR 2010, § 83, in fine). Европейский Суд отмечает, что стороны подробно обсуждали, действовала ли в рассматриваемое время в Латвийской Республике система «явно выраженного согласия» или система «предварительного согласия» (см. также мнения экспертов и следователей в § 18 настоящего Постановления). Вместе с тем следует иметь в виду, что вопрос, поставленный перед Европейским Судом в настоящем деле, является не общим вопросом о том, обязано ли государство-ответчик обеспечить наличие особой системы согласия. Вопрос, скорее, заключается в праве заявительницы выражать волю в отношении изъятия ткани из тела ее мужа после его смерти и в предполагаемом отказе внутригосударственных органов обеспечить правовые и практические условия для осуществления этого права.
111. Отправной точкой для рассмотрения Европейским Судом является тот факт, что заявительнице не сообщили о проведении операции по изъятию ткани из тела ее мужа. Внутригосударственные власти утверждали, что в то время, как правило, эксперты судебно-медицинского центра, проводя подобные операции по изъятию ткани, не пытались связаться с родственниками умерших (см. § 16 настоящего Постановления). Кроме того, есть также доказательства того, что даже в том случае, если эксперты связывались с родственниками, они не информировали их о предстоявшем изъятии ткани и не получали их согласие (см. § 27 настоящего Постановления).
112. Что касается вопроса о том, было ли внутригосударственное законодательство сформулировано достаточно точно, Европейский Суд отмечает, что внутригосударственные органы сами имели противоречивые суждения относительно рамок обязательств, предусмотренных внутригосударственным законодательством. С одной стороны, в то время как полиция безопасности полагала, что изъятие ткани допускалось только при предварительном выраженном согласии и что в случае отсутствия согласия изъятие ткани становилось незаконным, внутригосударственные органы также признавали, ссылаясь на мнение экспертов, что было возможно различное толкование внутригосударственного законодательства, таким образом делая невозможным предъявление обвинения (см. §§ 18 и 20 настоящего Постановления). С другой стороны, различные надзиравшие прокуроры пришли к выводу, что, изымая ткани без предварительного выраженного согласия, эксперты нарушили законодательство и должны были быть привлечены к уголовной ответственности (см. §§ 22, 24 и 25 настоящего Постановления). В итоге полиция безопасности согласилась с толкованием прокурорами внутригосударственного законодательства и установила, что права ближайших родственников, в том числе заявительницы, были нарушены. Однако любое уголовное преследование в рассматриваемое время стало невозможным в связи с истечением сроков давности уголовного преследования (см. § 27 настоящего Постановления). В заключение внутригосударственный суд, допуская, что ближайшие родственники имели право на выраженное согласие или возражение в отношении изъятия ткани, отверг точку зрения, высказанную обвинением, и постановил, что внутригосударственное законодательство не налагало на экспертов обязательств по информированию ближайших родственников и разъяснению им их прав. Эксперты не могли быть признаны виновными в нарушении обязательства, которое не было четко прописано в законодательстве (см. § 28 настоящего Постановления).
113. Европейский Суд считает, что такое расхождение во мнении по вопросу рамок применявшегося законодательства между самими органами, ответственными за его исполнение, безусловно, указывает на отсутствие достаточной ясности. В связи с этим Европейский Суд ссылается на постановление внутригосударственного суда о том, что, хотя статья 4 Закона предоставляет право ближайшим родственникам отказывать в изъятии органов и/или тканей из тела умершего, она не налагает обязательство на экспертов по разъяснению родственникам их прав (см. § 28 настоящего Постановления). Власти государства-ответчика также ссылались на данное постановление, чтобы обосновать, что изъятие ткани не было незаконным (см. §§ 97 и 99 настоящего Постановления). Это позволяет Европейскому Суду прийти к выводу о том, что, хотя законодательство Латвийской Республики устанавливало правовые рамки, позволявшие ближайшим родственникам выразить согласие или отказ в отношении изъятия ткани, оно недостаточно четко определило сферу действия соответствующего обязательства или свободу усмотрения, возлагавшихся на экспертов или других полномочных представителей. Европейский Суд отмечает в этой связи, что соответствующие европейские и международные документы по данному вопросу уделяли особое внимание принципу, заключавшемуся в том, что мнения родственников должны были определяться с помощью разумных вопросов (см. §§ 34 и последующие настоящего Постановления) В частности, как отмечалось в Пояснительном докладе к Дополнительному протоколу, независимо от того, какую систему государство намерено задействовать — будь то, система «явно выраженного согласия» или система «предварительного согласия» — должны быть также установлены соответствующие процедуры и реестры. Если воля умершего человека установлена недостаточно точно, необходимо связаться с родственниками, чтобы заручиться их мнением до изъятия ткани (см., в частности, комментарий к статье 17 Дополнительного протокола, § 37 настоящего Постановления).
114. Кроме того, Европейский Суд напоминает, что принцип законности требует от государств не только уважать и применять предсказуемо и последовательно принятые ими законы, но также крайне необходимо гарантировать правовые и практические условия для их реализации (см., mutatis mutandis <1>, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Брониовский против Польши» (Broniowski v. Poland) жалоба № 31443/96, ECHR 2004-V, §§ 147 и 184). После гибели мужа заявительницы 19 мая 2001 г. экспертам судебно-медицинского центра было позволено изъять из его тела ткань в течение 24 часов после подтверждения того, что в его паспорте отсутствует специальный штамп, означавший, что при жизни он возражал против данной процедуры (см. § 16 настоящего Постановления). Однако ясно, что в рассматриваемое время не было единого реестра штампов, которые ставились в паспорта, фиксируя отказ или согласие на использование тела человека, чью личность удостоверял паспорт, после его смерти (в отличие от ситуации, сложившейся после вступления в силу законодательных поправок от 1 января 2002 г., и включения этой информации в Государственный реестр жителей, описанный в упоминавшемся выше Постановлении Европейского Суда по делу «Петрова против Латвийской Республики», § 35). Более того, очевидно, что не существовало какой-либо процедуры для государственных учреждений и экспертов, следуя которой надлежало запрашивать и получать подобную информацию. Власти государства-ответчика утверждали, что эксперт проверил паспорт Э. Элбертса до изъятия ткани, но заявительница утверждала, что паспорт мужа находился дома. Таким образом, процедура, согласно которой действовал эксперт, чтобы проверить информацию, содержавшуюся в паспорте Э. Элбертса, остается неясной. Независимо от того, проверял или нет эксперт паспорт Э. Элбертса, остается неясным, как система согласия, действовавшая в рассматриваемое время в соответствии с законодательством Латвийской Республики, осуществлялась на практике в обстоятельствах, в которых оказалась заявительница, когда она как ближайшая родственница обладала определенными правами, но не была проинформирована о том, как и когда эти права могут быть реализованы, не говоря о предоставлении какого-либо объяснения.
<1> Mutatis mutandis (лат.) — с соответствующими изменениями (примеч. переводчика).
115. Что касается вопроса о том, предоставляло ли внутригосударственное законодательство надлежащую правовую защиту от произвола, Европейский Суд отмечает, что изъятие ткани в настоящем деле не было единичным действием, как в вышеупомянутом деле «Петрова против Латвийской Республики», а было проведено на основании соглашения, заключенного между государством и иностранной фармацевтической компанией, изъятия органов и тканей проводились во многих случаях (см. 13, 14 и 26 настоящего Постановления). В данных обстоятельствах чрезвычайно важно, чтобы вводились надлежащие механизмы с целью сбалансировать широкую свободу усмотрения, предоставлявшуюся экспертам для проведения изъятия органов и тканей по их собственной инициативе (см. 15 настоящего Постановления), но этого не было сделано (см. также международные документы, приведенные в § 34 настоящего Постановления). Рассматривая довод властей государства-ответчика о том, что ничто не мешало заявительнице выразить свое несогласие с изъятием ткани, Европейский Суд отмечает отсутствие какого-либо административного или правового регулирования в этой области. Следовательно, заявительница не могла предвидеть, что ей следовало делать в случае, если она хотела воспользоваться этим правом.
116. В свете вышеизложенного Европейский Суд не может не прийти к выводу о том, что действовавшее законодательство Латвийской Республики было сформулировано недостаточно точно и не предоставляло надлежащей правовой защиты от произвола.
117. Следовательно, Европейский Суд приходит к выводу о том, что вмешательство в право заявительницы на уважение ее личной жизни не соответствовало законодательству по смыслу пункта 2 статьи 8 Конвенции. Отсюда следует, что имело место нарушение статьи 8 Конвенции. Принимая во внимание данный вывод, Европейский Суд не считает необходимым рассматривать жалобу о соблюдении других требований пункта 2 статьи 8 Конвенции в настоящем деле (см., например, Постановление Европейского Суда по делу «Копп против Швейцарии» (Kopp v. Switzerland) от 25 марта 1998 г., Reports of Judgments and Decisions 1998-II, § 76, и Постановление Европейского Суда по делу «Хейно против Финляндии» (Heino v. Finland) от 15 февраля 2011 г., жалоба № 56720/09, § 49).
118. Заявительница также обжаловала, ссылаясь на статью 3 Конвенции, тот факт, что изъятие ткани из тела мужа проводилось без ее предварительного согласия или уведомления, и что она была вынуждена похоронить его со связанными ногами.
119. Статья 3 Конвенции гласит следующее:
«Никто не должен подвергаться ни пыткам, ни бесчеловечному или унижающему достоинство обращению или наказанию».
120. Власти государства-ответчика оспорили этот довод.
A. Приемлемость жалобы
121. Власти Латвийской Республики представили те же предварительные замечания, касающиеся неисчерпания внутригосударственных средств правовой защиты, какие уже были выдвинуты выше, и заявительница с ними не согласилась (см. §§ 69 - 77 настоящего Постановления). В этом отношении Европейский Суд ссылается на свою приведенную выше оценку (см. §§ 78 - 87 настоящего Постановления) и полагает ее применимой и по данному пункту.
122. Кроме того, власти Латвийской Республики ссылались на инструкцию Министерства юстиции Латвийской Республики (действовавшую до 1 января 2002 г.) относительно процедуры посмертных судебно-медицинских исследований и на Закон о рассмотрении ходатайств, жалоб и предложений государственными и муниципальными учреждениями (действовавший до 1 января 2008 г.). Власти государства-ответчика утверждали, что заявительница могла подать жалобу относительно состояния тела своего скончавшегося мужа. Заявительница не согласилась с этим. Европейский Суд отмечает, что власти Латвийской Республики не уточнили способ, которым предполагаемое средство правовой защиты могло обеспечить возмещение по жалобе заявительницы. Европейский Суд считает достаточным сослаться на свою приведенную выше оценку относительно того, что обращение заявительницы к уголовно-правовому средству правовой защиты было уместным (см. § 85 настоящего Постановления). Европейский Суд также дополняет, что заявительница обжаловала факт осквернения тела ее умершего мужа после изъятия тканей в рамках уголовного дела относительно предположительно незаконного изъятия тканей. Прокуроры двух уровней рассмотрели жалобы заявительницы и отклонили их, решив, что отсутствовали доказательства осквернения (см. §§ 31 - 32 настоящего Постановления). Следовательно, возражение властей Латвийской Республики отклоняется.
123. Власти Латвийской Республики утверждали, что заявительница не выполнила требование шестимесячного срока для подачи жалоб в Европейский Суд, учитывая, что она узнала о состоянии тела умершего мужа 26 мая 2001 г., в день похорон. Однако Европейский Суд отмечает, что в указанный день заявительница еще не знала об изъятии тканей из тела мужа и узнала об этом только через два года, когда было возбуждено уголовное дело. Впоследствии заявительница стала участницей уголовного процесса. В связи с этим Европейский Суд считает, что окончательное решение по жалобе заявительницы было вынесено 23 октября 2008 г., когда окончательным постановлением производство по уголовному делу было прекращено. Европейский Суд отклоняет предварительное возражение в этом отношении.
124. Власти Латвийской Республики, ссылаясь на дело «Чакиджи против Турции» ( Çakýcý v. Turkey) (Постановление Большой Палаты Европейского Суда, жалоба № 23657/94, ECHR 1999-IV, § 98), утверждали, что заявительница не могла считаться жертвой по смыслу статьи 3 Конвенции, поскольку ни она, ни ее муж никогда не возражали против изъятия тканей. Они также отмечали, что, поскольку на внутригосударственном уровне заявительница никогда не подавала жалобу о том, что ей пришлось похоронить мужа со связанными ногами, она не может считаться жертвой в производстве перед Европейским Судом. Заявительница отметила, что дело «Чакиджи против Турции» касалось исчезновения лица, в то время как она видела тело мужа перед похоронами, и ноги у него были связаны. Она была в шоке, но не знала об изъятии тканей. Европейский Суд полагает, что в настоящем деле вопрос о том, может или нет заявительница считаться жертвой нарушения Конвенции, тесно связан с существом дела. Следовательно, он объединяется с рассмотрением вопроса по существу.
125. В заключение власти Латвийской Республики настаивали на том, что жалоба заявительницы являлась несовместимой ratione materiae <1> с положениями Конвенции. Власти Латвийской Республики утверждали, что была изъята только внешняя оболочка головного мозга (dura mater). Хотя власти государства-ответчика согласились, что изъятие тканей у умершего человека без согласия или уведомления ближайших родственников этого лица может на индивидуальной и субъективной основе вызвать переживания, они не считали, что само по себе данное переживание поднимало вопрос о нарушении статьи 3 Конвенции. Власти Латвийской Республики считали, что последнее указанное положение не устанавливало общую обязанность получать согласие или уведомлять близких родственников об изъятии тканей. Власти Латвийской Республики полагали, что жалоба заявительницы должна была быть рассмотрена исключительно на основании статьи 8 Конвенции. Европейский Суд находит, что в настоящем деле вопрос о том, попадает ли жалоба заявительницы в сферу действия статьи 3 Конвенции или нет, тесно связан с существом жалобы. Следовательно, вопрос объединяется с рассмотрением жалобы по существу.
<1> Критерий ratione materiae (лат.) — обжалуемое заявителем право должно быть гарантировано Конвенцией о защите прав человека и основных свобод (примеч. переводчика).
126. Европейский Суд отмечает, что данная жалоба не является явно необоснованной по смыслу подпункта «a» пункта 3 статьи 35 Конвенции. Европейский Суд также отмечает, что жалоба не является неприемлемой и по другим основаниям. Следовательно, она должна быть объявлена приемлемой для рассмотрения по существу.
B. Существо жалобы
1. Доводы сторон
127. Заявительница утверждала, что в настоящем деле был достигнут минимальный уровень жестокости, необходимый для применения статьи 3 Конвенции. Она была свидетельницей состояния тела ее мужа — со связанными ногами — после изъятия тканей. В рассматриваемое время она была беременна вторым ребенком. Заявительница считала, что незаконное изъятие тканей являлось бесчеловечным и унижающим достоинство обращением, запрещенным статьей 3 Конвенции, и оно вызвало у нее состояние шока и причинило страдания. В подтверждение заявительница представила письменные показания своей сестры, которая сообщила, что видела тело Э. Элбертса в г. Сигулда после его выдачи из судебно-медицинского центра и до похорон и что ноги у него были связаны темной лентой, и предположила, что это являлось следствием автомобильной аварии.
128. Кроме того, заявительница подчеркнула, что на протяжении всего уголовного дела ей не предоставили возможность установить, какие органы или ткани были изъяты из тела ее мужа. Сначала она думала, что ноги мужа были связаны из-за последствий автомобильной аварии. Впоследствии она предположила, что они были связаны в результате изъятия тканей с ног и внедрения другого материала. Заявительница смогла узнать, какие именно ткани были изъяты из тела ее мужа, только когда она получила замечания властей Латвийской Республики по настоящей жалобе.
129. Заявительница, ссылаясь на Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Лабита против Италии» (Labita v. Italy) (жалоба № 26772/95, ECHR 2000-IV, § 131), утверждала, что не было проведено эффективного расследования. Уголовное расследование длилось пять лет и было прекращено в связи с истечением установленных законом сроков давности. Заявительница отметила, что она подала 13 жалоб и что четыре решения были отменены. Заявительница считала, что расследование не было завершено в течение разумного срока и оно было ненадлежащим образом затянуто. Заявительница вместе с другими жертвами осталась без возмещения ущерба, а эксперты не понесли наказания.
130. Власти Латвийской Республики настаивали на том, что изъятие тканей осуществлялось в соответствии с внутригосударственным законодательством. Заявительница не смогла доказать, что изъятие тканей из тела ее мужа являлось бесчеловечным и унижающим достоинство обращением. Ссылаясь на Постановление Европейского Суда по делу «Сельчук и Аскер против Турции» ( Selçuk and Asker v. Turkey) (от 24 апреля 1998 г., Reports 1998-II, § 78), власти Латвийской Республики утверждали, что заявительница не продемонстрировала наличие «переживаний и страданий» в связи с изъятием тканей без ее предварительного согласия. Ссылаясь на Постановление Европейского Суда по делу «Ирландия против Соединенного Королевства» (Ireland v. United Kingdom) (от 18 января 1978 г., Series A, № 25, § 167), власти государства-ответчика также отмечали, что заявительница не продемонстрировала, что она испытывала «чувства страха, страдания и неполноценности, способные оскорбить и унизить ее». Власти Латвийской Республики повторили, что из тела была изъята только dura mater. Даже если бы заявительница испытывала определенные эмоциональные страдания и переживания в связи с изъятием тканей без ее согласия или уведомления, что сопровождалось неизбежными страданиями и переживаниями в результате утраты близкого члена семьи, эти переживания не достигали необходимого минимального уровня жестокости, чтобы попадать в сферу действия статьи 3 Конвенции. Власти Латвийской Республики также утверждали, что во время вскрытия из тела мужа заявительницы было также изъято сердце и что твердую мозговую оболочку также необходимо было изъять и рассмотреть, чтобы оценить, был ли поврежден череп. Это могло причинить эмоциональные страдания, но не достигало минимального уровня жестокости, требуемого для применения статьи 3 Конвенции.
131. Власти Латвийской Республики указывали, что заявительница присутствовала в больнице г. Сигулда, и в обязанности близких родственников входило уведомить медицинский персонал о своем местонахождении и связаться с ними, если они хотели возразить против изъятия тканей. Они также подчеркивали, что изъятие было осуществлено по соглашению с компанией, ткани были направлены в компанию для переработки в биоимпланты, а затем возвращены в Латвийскую Республику для трансплантации, и что целью этих действий было улучшение и спасение жизней других лиц. Власти Латвийской Республики подчеркнули, что изъятие тканей было осуществлено «очень быстро» и что даже незначительные задержки означали бы потерю необходимого времени, когда можно было осуществить изъятие. Власти Латвийской Республики, ссылаясь на тот факт, что при жизни муж заявительницы не возражал против изъятия тканей и не высказывал такой точки зрения заявительнице, утверждали, что заявительница не могла настаивать на том, что изъятие тканей было проведено вопреки ее желанию или желанию мужа.
132. Власти Латвийской Республики также отмечали, что утверждение заявительницы о том, что ноги ее умершего мужа были связаны, было ложным, поскольку оно не было подтверждено какими-либо достоверными доказательствами. По мнению властей государства-ответчика, согласно информации судебно-медицинского центра тело мужа заявительницы было приведено в порядок, очищено и вымыто после вскрытия. Власти Латвийской Республики повторяли, что не было зафиксировано жалоб на состояние тела. В соответствии с заключением о вскрытии ноги мужа заявительницы не были повреждены в автомобильной аварии. В настоящем деле не был соблюден стандарт доказывания «вне всякого разумного сомнения», поскольку утверждения заявительницы относительно состояния тела ее умершего мужа не были подтверждены какими-либо доказательствами.
2. Мнение Европейского Суда
133. В деле «Свинаренко и Сляднев против Российской Федерации» (Svinarenko and Slyadnev v. Russia) (Постановление Большой Палаты Европейского Суда от 17 июля 2004 г., жалобы № 32541/08 и 43441/08 <1>, §§ 113 - 118) Европейский Суд кратко изложил применимые принципы следующим образом:
<1> Опубликовано в периодическом электронном издании «Прецеденты Европейского Суда по правам человека» № 11/2014.
«...113. Европейский Суд напоминает, что статья 3 Конвенции закрепляет одну из основополагающих ценностей демократического общества. Конвенция в абсолютных выражениях запрещает пытки или бесчеловечное или унижающее достоинство обращение или наказание, независимо от обстоятельств поведения жертвы (см., в частности, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу „Лабита против Италии“ (Labita v. Italy), жалоба № 26772/95, § 119, ECHR 2000-IV).»
114. Для отнесения к сфере действия статьи 3 Конвенции жестокое обращение должно достигнуть минимального уровня суровости. Оценка указанного минимального уровня может быть различной: она зависит от всех обстоятельств дела, таких как длительность обращения, его физические и психологические последствия и, в некоторых случаях, пол, возраст и состояние здоровья жертвы (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Яллох против Германии» (Jalloh v. Germany), жалоба № 54810/00, § 67, ECHR 2006-IV). Вопрос о том, преследовало ли подобное обращение цель унижения или оскорбления жертвы, является еще одним фактором, который должен приниматься во внимание, но отсутствие такой цели не может в решающей степени исключить установление нарушения статьи 3 Конвенции (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «V. против Соединенного Королевства» (V. v. United Kingdom), жалоба № 24888/94, § 71, ECHR 1999-IX).
115. Обращение считается «унижающим человеческое достоинство» в значении статьи 3 Конвенции, если оно унижает или оскорбляет лицо, свидетельствуя о неуважении или умалении человеческого достоинства, или вызывает чувства страха, тоски или неполноценности, способные повредить моральному или физическому сопротивлению лица (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «M.S.S. против Бельгии и Греции» (M.S.S. v. Belgium and Greece), жалоба № 30696/09, § 220, ECHR 2011, и Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Эль-Масри против Македонии» (El-Masri v. the former Yugoslav Republic of Macedonia), жалоба № 39630/09, § 202, ECHR 2012). Публичный характер обращения может быть значимым или усугубляющим фактором при оценке того, является ли оно «унижающим достоинство» в значении статьи 3 Конвенции (см., в частности, Постановление Европейского Суда по делу «Тайрер против Соединенного Королевства» (Tyrer v. United Kingdom) от 25 апреля 1978 г., § 32, Series A, № 26, Постановление Европейского Суда по делу «Эрдоан Яыз против Турции» ( Erdoðan Yaðýz v. Turkey) от 6 марта 2007 г., жалоба № 27473/02, § 37, и Постановление Европейского Суда по делу «Куммер против Чешской Республики» (Kummer v. Czech Republic) от 25 июля 2013 г., жалоба № 32133/11, § 64).
116. Для того, чтобы обращение рассматривалось как «унижающее достоинство», испытываемые страдания и унижение в любом случае должны выходить за пределы неизбежного элемента страдания или унижения, связанного с применением данной формы правомерного обращения (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «V. против Соединенного Королевства», § 71)...
118. Уважение человеческого достоинства составляет одну из основ Конвенции (см. Постановление Европейского Суда по делу «Притти против Соединенного Королевства» (Pretty v. United Kingdom), жалоба № 2346/02, § 65, ECHR 2002-III). Объект и цель Конвенции как инструмента защиты отдельных лиц также требуют толкования и применения ее положений таким образом, чтобы эти гарантии были практическими и эффективными. Любое толкование гарантированных прав и свобод должно быть совместимо с общим духом Конвенции, инструментом, направленным на поддержание и развитие идеалов и ценностей демократического общества (см. Постановление Европейского Суда по делу «Серинг против Соединенного Королевства» (Soering v. United Kingdom) от 7 июля 1989 г., § 87, Series A, № 161)...».
134. Европейский Суд также отмечает, что, оценивая доказательства в связи с заявлением о нарушении статьи 3 Конвенции, он применяет стандарт доказывания «вне всякого разумного сомнения». Однако такое доказывание может следовать из совокупности достаточно веских, ясных и согласованных выводов или из аналогичных неопровержимых презумпций фактов (см. Постановление Европейского Суда по делу «Фарбтуш против Латвийской Республики» (Farbtuhs v. Latvia) от 2 декабря 2004 г., жалоба № 4672/02, § 54, и Постановление Европейского Суда по делу «Базъякс против Латвийской Республики» (Bazjaks v. Latvia) от 19 октября 2010 г., жалоба № 71572/01, § 74).
(b) Применение вышеизложенных принципов в настоящем деле
135. Обращаясь к обстоятельствам настоящего дела, Европейский Суд отмечает, что заявительница утверждала о перенесенных эмоциональных страданиях в связи с тем фактом, что изъятие тканей у ее мужа было проведено в нарушение требований внутригосударственного законодательства без согласия или уведомления самой заявительницы и что ей пришлось похоронить мужа, когда у него были связаны ноги. Власти Латвийской Республики считали, что первое из указанных утверждений не достигло уровня жестокости, требующего применения статьи 3 Конвенции, а что второе утверждение не было доказано «вне всякого разумного сомнения».
136. Европейский Суд отмечает, что заявительница узнала об изъятии тканей у ее мужа через два года после похорон и что прошло еще пять лет, прежде чем были сделаны окончательные выводы относительно возможности уголовно наказуемого деяния в этом отношении. Заявительница утверждала, и власти Латвии не отрицали, что на протяжении всего этого периода ей не сообщали, какие именно органы или ткани были изъяты из тела ее умершего мужа, она узнала об этом, только получив замечания властей Латвийской Республики по данной жалобе. Заявительница также выдвинула несколько причин того, почему ноги ее мужа были связаны, и ее доводы были подтверждены письменными показаниями члена семьи. Ввиду этих фактов заявительница как ближайшая родственница мужа испытывала эмоциональные страдания.
137. Задачей Европейского Суда является уточнить, достигало ли указанное страдание ввиду особых обстоятельств дела уровня, способного отнести его к сфере действия статьи 3 Конвенции. Европейский Суд никогда не оспаривал в своей правоприменительной практике глубокое психологическое воздействие, которое серьезное нарушение прав человека оказывает на членов семьи жертвы нарушения. Однако чтобы в отношении родственников жертвы было установлено отдельное нарушение статьи 3 Конвенции, должны иметь место специальные факторы, придающие переживаниям родственников степень и характер, отличающие их от эмоциональных переживаний, неизбежно следующих из самого нарушения (см. Постановление Европейского Суда по делу «Салахов и Ислямова против Украины» (Salakhov and Islyamova v. Ukraine) от 14 марта 2013 г., жалоба № 28005/08, § 199). К соответствующим элементам относятся близость семейных связей и способ, которым власти отвечали на запросы родственников (см., например, упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Чакиджи против Турции» ( Çakýcý v. Turkey), § 98, где этот принцип был применен в контексте принудительного исчезновения, Постановление Европейского Суда по делу «Мубиланзила Маека и Каника Митунга против Бельгии» (Mubilanzila Mayeka and Kaniki Mitunga v. Belgium) от 12 октября 2006 г., жалоба № 13178/03, § 61, где Европейский Суд также сослался на этот принцип при рассмотрении жалобы матери на ее страдания в связи с нахождением ее пятилетней дочери в другой стране, и Постановление Европейского Суда по делу «M.P. и другие против Болгарии» (M.P. and Others v. Bulgaria) от 15 ноября 2011 г., жалоба № 13178/03, § 61, где соответствующая жалоба касалась страданий родственников ребенка, подвергшегося жестокому обращению). В приведенных делах Европейский Суд обращал внимание на связь родитель-ребенок. Европейский Суд постановил, что суть нарушения заключалась в реакции и отношении властей к ситуации, когда она доводилась до их сведения (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Салахов и Ислямова против Украины», § 200). Аналогичные рассуждения можно применить в данном деле, касающемся заявительницы и ее покойного мужа.
138. Европейский Суд отличает настоящее дело от дел, представленных на рассмотрение Европейского Суда членами семей жертв «исчезновений» или внесудебных казней, совершенных сотрудниками сил безопасности (см., например, Постановление Европейского Суда по делу «Лулуев другие против Российской Федерации» (Luluyev and Others v. Russia), жалоба № 69480/01 <1>, ECHR 2006-XIII (извлечения), §§ 116 - 118), и от дел, где люди были убиты в результате действий властей в нарушение статьи 2 Конвенции (см., например, Постановление Европейского Суда по делу «Эсмухамбетов и другие против Российской Федерации» (Esmukhambetov and Others v. Russia) от 29 марта 2011 г., жалоба № 23445/03 <2>, §§ 138 - 151 и 190). Также в настоящем деле нет каких-либо предположений относительно повреждения тела (см. Постановление Европейского Суда по делу «Аккум и другие против Турции» (Akkum and Others v. Turkey), жалоба № 21894/93, ECHR 2005-II (извлечения), §§ 258 — 259, и Постановление Европейского Суда по делу «Акпынар и Алтун против Турции» ( Akpýnar and Altun v. Turkey) от 27 февраля 2007 г., жалоба № 56760/00, §§ 84 - 87) или расчленения и отсечения головы у тела (см. Постановление Европейского Суда по делу «Хаджиалиев и другие против Российской Федерации» (Khadzhialiyev and Others v. Russia) от 6 ноября 2008 г., жалоба № 3013/04, §§ 84 - 87).
<1> Опубликовано в специальном выпуске «Российская хроника Европейского Суда» № 3/2008.
<2> Опубликовано в «Бюллетене Европейского Суда по правам человека» № 4/2014.
139. Хотя нельзя сказать, что заявительница страдала от длительной неизвестности относительно судьбы ее мужа, Европейский Суд полагает, что заявительница длительное время испытывала неуверенность, душевные страдания и переживания относительно того, какие органы или ткани были изъяты из тела ее мужа и каким способом и с какой целью это было сделано. В этом контексте довод властей Латвийской Республики о том, что была извлечена только dura mater, не имеет никакого значения. В любом случае заявительница узнала об этом только во время производства по ее жалобе в Европейском Суде. Во время рассматриваемых событий заявительница не имела причин оспаривать действия судебно-медицинского центра, поскольку тело ее мужа было туда доставлено для установления причин смерти. Впоследствии было возбуждено уголовное дело в отношении законности изъятия тканей, осуществленного судебно-медицинским центром, и было выяснено, что ткани были изъяты не только из тела мужа заявительницы, но и сотен других лиц (около 500 человек в течение трех лет, например) на протяжении девяти лет (см. §§ 13 - 33 настоящего Постановления). Также было установлено, что изъятия проводились в соответствии с государственным соглашением с зарубежной фармацевтической компанией. Данная схема осуществлялась государственными должностными лицами, судебно-медицинскими экспертами, которые в дополнение к своим обычным обязанностям по выполнению судебно-медицинских экспертиз проводили изъятия по своей инициативе (см. § 15 настоящего Постановления). Эти особые факторы причинили дополнительные страдания заявительнице.
140. Европейский Суд полагает, что страдания заявительницы имели степень и характер, которые выходили за пределы страданий, причиняемых смертью близкого родственника. Европейский Суд уже установил нарушение статьи 8 Конвенции, поскольку как близкий родственник заявительница имела право выразить согласие или отказ в связи с изъятием тканей, если бы соответствующее обязательство или свобода усмотрения со стороны внутригосударственных властей не было бы недостаточно ясно установлено в праве Латвийской Республики и если бы не отсутствие административного или правового регулирования в этом отношении (см. §§ 109 - 116 настоящего Постановления). Хотя имеются существенные различия между настоящим делом и упоминавшимся выше делом «Петрова против Латвийской Республики» в том, что касается размеров и масштабов изъятия органов или тканей, Европейский Суд, тем не менее, отметил в обоих случаях определенные структурные недостатки, которые существуют в Латвийской Республике в сфере трансплантации органов и тканей. Эти факторы также следует принимать во внимание в контексте Латвийской Республики, когда речь идет о статье 3 Конвенции. Кроме того, были не только нарушены права заявительницы как близкой родственницы, но она также столкнулась с противоречащими мнениями органов власти относительно пределов обязательств, предусмотренных внутригосударственным законодательством. Помимо этого, хотя полиция безопасности и разные прокуроры не пришли к соглашению о том, было ли законодательство Латвийской Республики достаточно ясным для того, чтобы привлечь на его основе лицо к ответственности, они все полагали, что изъятие без согласия было незаконным (см. §§ 18, 20, 22, 24 - 25 настоящего Постановления). Однако к моменту разрешения противоречий срок давности привлечения к уголовной ответственности истек (см. § 27 настоящего Постановления), и в любом случае внутригосударственный суд не допустил бы подобного обвинения, так как закон не был достаточно ясным (см. § 28 настоящего Постановления). Данные факты демонстрируют способ, которым власти государства-ответчика рассматривали представленные им жалобы, и пренебрежение властей по отношению к жертвам этих действий и их близким родственникам, включая заявительницу. Эти обстоятельства усиливали чувство беспомощности заявительницы перед лицом нарушения ее личных прав, касающихся крайне чувствительных аспектов ее личной жизни, а именно дача согласия или отказа в связи с изъятием тканей, и сопровождались отсутствием возможности получения какого-либо возмещения.
141. Страдания заявительницы также усиливались тем фактом, что она не была проинформирована о том, что конкретно было сделано в судебно-медицинском центре. Ей не сообщили об изъятии тканей, и, обнаружив, что во время похорон у ее мужа были связаны ноги, заявительница предположила, что это явилось следствием автомобильной аварии. Через два года заявительнице сообщили о ведущемся расследовании уголовного дела и о потенциально незаконных действиях в отношении тела умершего мужа заявительницы. Очевидно, что в этот момент заявительница испытала особые сильные переживания и поняла, что ее мужа похоронили со связанными ногами, вероятно, в результате действий, осуществленных с его телом в судебно-медицинском центре. Довод властей Латвийской Республики о том, что это не было доказано «вне всяких разумных сомнений», не заслуживает доверия, поскольку жалоба заявительницы касается страданий, вытекающих именно из чувства неуверенности, касающегося действий, осуществленных в судебно-медицинском центре в отношении тела ее покойного мужа.
142. В особой сфере трансплантации органов и тканей признается, что к телу человека следует относиться с уважением, даже после смерти. Действительно, международные договоры, включая Конвенцию о правах человека и биомедицине и Дополнительный протокол, включая пояснительный отчет к протоколу, были созданы, чтобы защитить права доноров органов и тканей, живущих или умерших. Целью этих договоров является защита достоинства, личности и целостности «каждого» рожденного человека, независимо от того, живет он сейчас или умер (см. § 37 настоящего Постановления). Как указано выше в § 133 настоящего Постановления, уважение человеческого достоинства формирует часть самой сути Конвенции, обращение считается «унижающим человеческое достоинство» по смыслу статьи 3 Конвенции, inter alia, когда оно унижает лицо, проявляя недостаток уважения к человеческому достоинству. Страдания заявительницы были вызваны не только нарушением ее прав как ближайшей родственницы и, как следствие, неуверенностью в том, что было сделано в судебно-медицинском центре, но также интрузивным характером действий, осуществленных в отношении тела ее мужа, и ее переживаниями в этом отношении как его ближайшей родственницы.
143. В этих особых обстоятельствах возражения властей Латвийской Республики о том, что жалоба заявительницы не попадает в сферу действия статьи 3 Конвенции и что заявительница не может считаться жертвой нарушения Конвенции, отклоняются. Европейский Суд не сомневается, что причиненные заявительнице в данном деле страдания являлись унижающим достоинство обращением в нарушение статьи 3 Конвенции. Следовательно, Европейский Суд устанавливает нарушение указанной статьи.
144. В заключение заявительница ссылалась на статью 13 Конвенции в связи с тем фактом, что существовало несколько возможных вариантов толкования внутригосударственного законодательства.
145. Власти государства-ответчика оспорили это утверждение.
146. Европейский Суд отмечает, что настоящая жалоба связана с рассмотренной выше жалобой на нарушение статьи 8 Конвенции, поэтому также должна быть объявлена приемлемой для рассмотрения по существу.
147. Однако Европейский Суд полагает, что он уже рассмотрел вопрос о недостаточной ясности внутригосударственного законодательства в рамках рассмотрения выше статьи 8 Конвенции. Таким образом, Европейский Суд не считает необходимым рассматривать эту жалобу отдельно в свете статьи 13 Конвенции.
148. Статья 41 Конвенции гласит:
«Если Европейский Суд объявляет, что имело место нарушение Конвенции или Протоколов к ней, а внутреннее право Высокой Договаривающейся Стороны допускает возможность лишь частичного устранения последствий этого нарушения, Европейский Суд, в случае необходимости, присуждает справедливую компенсацию потерпевшей стороне».
A. Ущерб
149. Заявительница требовала 40 000 евро в качестве компенсации морального вреда.
150. Власти государства-ответчика утверждали, что заявительница не продемонстрировала достаточно убедительно, что ей был причинен моральный вред в заявленной степени, и полагали требуемую сумму чрезмерной и недопустимой. Ссылаясь на дело «Шаннон против Латвийской Республики» (Shannon v. Latvia) (Постановление Европейского Суда от 24 ноября 2009 г., жалоба № 32214/03, § 84), власти государства-ответчика полагали, что один только факт установления нарушения будет являться надлежащей и достаточной компенсацией.
151. Учитывая характер установленных нарушений и принимая решение на основе принципа справедливости, Европейский Суд присуждает заявительнице 16 000 евро в качестве компенсации морального вреда.
B. Судебные расходы и издержки
152. Заявительница требовала 500 евро в качестве компенсации расходов и издержек, понесенных при рассмотрении жалобы Европейским Судом.
153. Власти государства-ответчика не обжаловали требования заявительницы по данному пункту. Они считали их достаточно обоснованными и разумными.
154. Согласно правоприменительной практике Европейского Суда заявитель имеет право на возмещение судебных расходов и издержек, только если доказано, что они были понесены в действительности, по необходимости и являлись разумными по количеству. В настоящем деле, принимая во внимание имеющиеся в его распоряжении документы и указанный выше критерий, Европейский Суд считает разумным присудить заявительнице 500 евро, покрывающие расходы по всем пунктам.
155. Европейский Суд полагает, что процентная ставка при просрочке платежей должна определяться исходя из предельной кредитной ставки Европейского центрального банка плюс три процента.
-
решил рассмотреть одновременно с существом жалобы возражение властей Латвийской Республики относительно того, что жалоба заявительницы на нарушение статьи 3 Конвенции несовместима ratione materiae и ratione personae с положениями Конвенции, и отклонил его;
-
объявил, что жалоба заявительницы на нарушение статьи 8 Конвенции в той части, в которой она касается изъятия тканей ее умершего мужа без ее согласия, жалоба на нарушение статьи 13 Конвенции являются приемлемыми для рассмотрения по существу, а остальная часть жалобы на нарушение статьи 8 Конвенции — неприемлемой;
-
объявил, что жалоба на нарушение статьи 3 Конвенции является приемлемой для рассмотрения по существу;
-
постановил, что имело место нарушение статьи 8 Конвенции;
-
постановил, что имело место нарушение статьи 3 Конвенции;
-
постановил, что нет необходимости рассматривать жалобу на нарушение статьи 13 Конвенции;
(a) власти государства-ответчика обязаны в течение трех месяцев со дня вступления настоящего Постановления в силу в соответствии с пунктом 2 статьи 44 Конвенции выплатить заявительнице следующие суммы:
(i) 16 000 (шестнадцать тысяч) евро плюс любой налог, который может быть взыскан с этой суммы, в качестве компенсации морального вреда;
(ii) 500 (пятьсот) евро плюс любой налог, который может быть взыскан применительно к заявительнице с этой суммы, в качестве компенсации судебных расходов и издержек;
(b) по истечении указанного трехмесячного срока и до момента выплаты на указанную сумму должен начисляться простой процент в размере предельной годовой кредитной ставки Европейского центрального банка, действующей на период невыплаты, плюс три процента;
Совершено на английском языке, уведомление о Постановлении направлено в письменном виде 13 января 2015 г. в соответствии с пунктами 2 и 3 правила 77 Регламента Суда.
В соответствии с пунктом 2 статьи 45 Конвенции и пунктом 2 правила 74 Регламента Суда к настоящему Постановлению прилагается особое мнение судьи Кжиштофа Войтишека.
1. В данном деле я проголосовал вместе с большинством судей. Однако у меня вызывает сомнения часть аргументации.
2. Я уже выразил свое мнение относительно прав в сфере трансплантации в своем совпадающем мнении по делу «Петрова против Латвийской Республики» (Petrova v. Latvia) (Постановление Европейского Суда от 24 июня 2014 г., жалоба № 4605/05). Здесь я хотел бы представить дополнительные объяснения.
По моему мнению, право заявительницы возражать против трансплантации органов ее умершего мужа не является автономным правом, которое может быть осуществлено ad libitum <1>. Это право следует из права умершего человека принимать независимое решение о трансплантации своих органов. Живой родственник выступает в качестве депозитария прав покойного. Поэтому заявительница могла согласиться или возражать против трансплантации органов ее покойного мужа только в той степени, в которой она выражала волю покойного. Иной подход привел бы к тому, что тело умершего человека превратилось бы в объект произвольных распоряжений со стороны родственников.
<1> Ad libitum (лат.) — по своему усмотрению (примеч. переводчика).
3. Тот факт, что заявительница действительно осуществляет право по защите воли своего умершего мужа, не означает, что согласно Конвенции это право имеет идентичный статус с правом ее мужа. Какой бы тесной ни была взаимосвязь между двумя рассматриваемыми правами, предоставляемая им Конвенцией защита может быть разной. Как я объяснял в своем совпадающем мнении в деле «Петрова против Латвийской Республики», право лица выражать волю умершего лица в отношении трансплантации относится к сфере семейной жизни по смыслу статьи 8 Конвенции. Рассматриваемое право гарантирует многомерную защиту, поскольку оно защищает не только желания умершего, но и его родственников и взаимоотношения внутри семьи. Вопрос о том, попадает ли в сферу действия статьи 8 Конвенции право лица свободно принимать решения относительно трансплантации своих органов, является отдельным вопросом.
4. Правоприменительная практика Европейского Суда постоянно расширяла пределы личной жизни по смыслу статьи 8 Конвенции. Исходя из недавних постановлений можно предположить, что защита личной жизни должна отождествляться с общей свободой принятия решений в персональных или личных вопросах. Следовательно, понятие «личной жизни» постепенно трансформируется в общую свободу действий, понятие, которое известно как allgemeine Handlungsfreiheit <2> в немецкой правовой науке. По моему мнению, такое широкое толкование статьи 8 Конвенции в правоприменительной практике Европейского Суда не имеет достаточного правового обоснования в Конвенции. Рассматриваемое положение иногда используется неправильно, чтобы заполнить пробелы в обеспечиваемой Конвенцией защите.
<2> Allgemeine Handlungsfreiheit (нем.) — всеобъемлющая свобода действий (примеч. переводчика).
5. В настоящем деле Европейский Суд признал жалобу, поданную заявительницей от имени ее умершего мужа, неприемлемой для рассмотрения по существу. Это объясняется в мотивировочной части тем, что данная часть жалобы «несовместима ratione personae».
Я согласен, что статья 8 Конвенции неприменима к правам умершего мужа, рассматриваемым в этом деле. Подобное ограничительное толкование Конвенции более точно соответствует применимым нормам толкования соглашений. Однако я полагаю, что жалоба должна была быть объявлена неприемлемой ratione materiae, а не ratione personae. Я не усматриваю достаточно сильных доводов в пользу того, чтобы считать, что на решение относительно трансплантации органов распространяются понятия личной и семейной жизни, как их понимают согласно нормам толкования соглашений, установленным международным правом. Обобщая сказанное, Конвенцией только частично защищаются права в отношении трансплантации.
EUROPEAN COURT OF HUMAN RIGHTS
CASE OF ELBERTE v. LATVIA (Application No. 61243/08)
<*> This judgment has become final under Article 44 § 2 of the Convention. It may be subject to editorial revision.
In the case of Elberte v. Latvia,
The European Court of Human Rights (Fourth Section), sitting as a Chamber composed of:
and Fatoº Aracý , Deputy Section Registrar,
Having deliberated in private on 4 November and 2 December 2014,
Delivers the following judgment, which was adopted on the latter date:
1. The case originated in an application (No. 61243/08) against the Republic of Latvia lodged with the Court under Article 34 of the Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms («the Convention») by a Latvian national, Ms Dzintra Elberte («the applicant»), on 5 December 2008.
2. The applicant was represented by Ms I.Nikuïceva , a lawyer practising in Riga. The Latvian Government («the Government») were represented by their Agents, firstly Mrs I. Reine and subsequently Mrs K.Lîce .
3. The applicant alleged, in particular, that the removal of her deceased husband's tissue had taken place without her consent or knowledge and that he had been buried with his legs tied together.
4. On 27 April 2010 the application was communicated to the Government under Articles 3 and 8 of the Convention. On 9 July 2013 it was decided to rule on the admissibility and merits of the application at the same time (Article 29 § 1 of the Convention).
5. The applicant was born in 1969 and lives in Sigulda. She is the widow of Mr Egils Elberts («the applicant's husband»), a Latvian national who was born in 1961 and who died on 19 May 2001.
A. Events leading to the applicant's knowledge of tissue removal from her husband's body
6. On 19 May 2001 the applicant's husband was involved in a car accident in the Allaži parish. An ambulance transported him to Sigulda Hospital but he died on the way there as a result of his injuries. He was placed in the mortuary at Sigulda Hospital. The applicant's mother-in-law, who worked at Sigulda Hospital and thereby learnt about her son's death immediately, stayed next to his body at Sigulda Hospital until it was transported to the State Centre for Forensic Medical Examination (Valsts tiesu medicînas expertîþu centrs) («the Forensic Centre») in Riga.
7. At 5 a.m. on 20 May 2001 the body was delivered to the Forensic Centre in order to establish the cause of death. Between 1 p.m. and 3 p.m. an autopsy was carried out and numerous injuries were found to the deceased's head and chest, including several broken ribs and vertebrae. There were bruises on his right shoulder, thigh and knee. A forensic medical expert, N.S., classified the injuries as serious and life-threatening and established a causal link between them and his death.
8. According to the Government, after the autopsy N.S. had verified that there was no stamp in Mr Elberts' passport denoting his objection to the use of his body tissue and he had removed tissue from Mr Elberts' body with a total area of 10 cm x 10 cm — the outer layer of the meninges (dura mater). According to the applicant, N.S. could not have checked whether or not there was a stamp in Mr Elberts' passport because at that time it had been at their home in Sigulda. The applicant submitted that the area of removed tissue was larger than 10 cm x 10 cm and that it was not only dura mater that had been removed.
9. On 21 May 2001 the prosecutor's office issued a permit to bury the body. According to the applicant, on 21 or 22 May 2001 her sister had arrived at the Forensic Centre with a view to obtaining the certificate showing the cause of death, in relation to which she had signed the Forensic Centre's registration log. On 22 May 2001 her sister submitted that document, together with Mr Elberts' passport, to the relevant authority in Sigulda to obtain the death certificate.
10. According to the Government, on 25 May 2001 the body of Mr Elberts had been handed over to a relative. According to the applicant, his body had been handed over to another person who was merely helping with its transportation prior to the funeral.
11. On 26 May 2001 the funeral took place in Sigulda. The applicant first saw her deceased husband when his remains were transported back from the Forensic Centre for the funeral. She saw that his legs had been tied together. He was buried that way. The applicant herself was pregnant at the time with their second child.
12. The applicant was not aware that tissue had been removed from her husband's body until about two years later, when the Security Police informed her that a criminal inquiry had been opened into the illegal removal of organs and tissue, and that tissue had been removed from her husband's body.
B. Criminal inquiry into the illegal removal of organs and tissue
13. On 3 March 2003 the Security Police ( Drošîbas Policija) opened a criminal inquiry into the illegal removal of organs and tissue for supply to a pharmaceutical company based in Germany («the company») between 1994 and 2003. The following sequence of events was established.
14. In January 1994 the predecessor institution of the Forensic Centre concluded an agreement with the company to cooperate for the purpose of scientific research. Under the agreement various types of tissue were to be removed from deceased persons — selected by the Forensic Centre in accordance with international standards — and sent to the company for processing. The company transformed the tissue received into bio-implants and sent them back to Latvia for transplantation purposes. The Ministry of Welfare agreed to the content of the agreement, reviewing its compliance with domestic law on several occasions. The Prosecutor's Office issued two opinions on the compatibility of the agreement with domestic law and, in particular, with the Law on the Protection of the Bodies of Deceased Persons and the Use of Human Organs and Tissue («the Law»).
15. Any qualified member of staff («expert») of the Forensic Centre was allowed to carry out the removal of tissue on his or her own initiative. The Head of the Thanatology Department of the Forensic Centre was responsible for their training and the supervision of their work. He was also responsible for sending the tissue to Germany. The experts received remuneration for their work. Initially, the tissue removal was performed at forensic divisions located in Ventspils, Saldus, Kuldîga , Daugavpils and Rçzekne . After 1996, however, tissue removal was carried out only at the Forensic Centre in Riga and the forensic division in Rçzekne .
16. Under the agreement, experts could remove tissue from deceased persons who had been transported to the Forensic Centre for forensic examination. Each expert was to verify whether the potential donor had objected to the removal of organs or tissue during his or her lifetime by checking his or her passport to make sure that there was no stamp to that effect. If relatives objected to the removal, their wishes were respected, but the experts themselves did not attempt to contact relatives or to establish their wishes. Tissue was to be removed within twenty-four hours of the biological death of a person.
17. Experts were obliged to comply with domestic law but, according to their own testimonies, not all of them had read the Law. However, the content of it was clear to them as the Head of the Thanatology Department of the Forensic Centre had explained that removal was allowed only if there was no stamp in the passport denoting a refusal for organs or tissue to be removed and if the relatives did not object to the removal.
18. In the course of the inquiry the investigators questioned specialists in criminal law and the removal of organs and tissue. It was concluded that, generally speaking, two legal systems exist for regulating the removal of organs and tissue — «informed consent» and «presumed consent». On the one hand, the Head of the Forensic Centre, the Head of the Thanatology Department of the Forensic Centre and the experts at the Forensic Centre were of the opinion that at the relevant time (that is to say, after the Law's entry into force on 1 January 1993) there had existed a system of «presumed consent» in Latvia. These persons were of the view that the system of presumed consent meant that «everything which is not forbidden is allowed». The investigators, on the other hand, were of the opinion that section 2 of the Law gave a clear indication that the Latvian legal system relied more on the concept of «informed consent» and, accordingly, removal was permissible only when it was (expressly) allowed, that is to say when consent had been given either by the donor during his or her lifetime or by the relatives.
19. More particularly, as regards the removal of tissue from the applicant's husband's body, on 12 May 2003 the expert N.S. was questioned. Subsequently, on 9 October 2003 the applicant was recognised as an injured party ( cietušais ) and she was questioned on the same date.
20. On 30 November 2005 it was decided to discontinue the criminal inquiry into the activities of the Head of the Forensic Centre, the Head of the Thanatology Department of the Forensic Centre and the Head of the Rçzekne Forensic Division in respect of the removal of tissue. The above considerations were noted down in the decision ( lçmums par kriminâlprocesa izbeigšanu ) and differences concerning the possible interpretations of domestic law were resolved in favour of the accused. Moreover, the 2004 amendments to the Law were to be interpreted to mean that there was a system of «presumed consent» in Latvia. It was concluded that sections 2 — 4 and 11 of the Law had not been violated and that no elements of a crime as set out in section 139 of the Criminal Law had been established.
21. On 20 December 2005 and 6 January 2006 prosecutors dismissed complaints lodged by the applicant and held that the decision to discontinue the inquiry was lawful and justified.
22. On 24 February 2006 a superior prosecutor of the Office of the Prosecutor General examined the case file and concluded that the inquiry should not have been discontinued. He established that the experts at the Forensic Centre had breached provisions of the Law and that the tissue removal had been unlawful. The decision to discontinue the inquiry was quashed and the case file was sent back to the Security Police.
23. On 3 August 2007 the criminal inquiry, in so far as it related to the removal of tissue from the body of the applicant's deceased husband, was discontinued owing to the expiry of the statutory limitation period of five years. However, the legal ground given for this discontinuation was the absence of any elements of a crime. On 13 August 2007 the applicant was informed of that decision. On 19 September and 8 October 2007, in response to complaints lodged by the applicant, the prosecutors stated that the decision had been lawful and justified.
24. On 3 December 2007 another superior prosecutor of the Office of the Prosecutor General examined the case file and concluded that the inquiry should not have been discontinued. She established that the experts at the Forensic Centre had breached provisions of the Law and that the tissue removal had been unlawful. The decision to discontinue the inquiry was once again quashed and the case file was again sent back to the Security Police.
25. On 4 March 2008 a new decision to discontinue the criminal inquiry was adopted, based on the legal ground of the expiry of the statutory limitation period. On 27 March 2008, in response to a complaint from the applicant, the prosecutor once again quashed the decision.
26. A fresh investigation was carried out. During the course of that investigation it was established that in 1999 tissue had been removed from 152 people; in 2000, from 151 people; in 2001, from 127 people; and in 2002, from 65 people. In exchange for the supply of tissue to the company, the Forensic Centre had organised the purchase of different medical equipment, instruments, technology and computers for medical institutions in Latvia and the company had paid for these purchases. Within the framework of the agreement, the total monetary value of the equipment for which the company had paid exceeded the value of the removed tissue that was sent to the company. In the decision of 14 April 2008 (see immediately below) it was noted that the tissue was not removed for transplantation purposes in accordance with section 10 of the Law but was actually removed for transformation into other products to be used for patients not only in Latvia, but also in other countries.
27. On 14 April 2008 the criminal inquiry was discontinued owing to the expiry of the statutory limitation period. In the decision it was noted that whenever an expert from the Rçzekne Forensic Division, for example, had interviewed the relatives prior to the removal of organs or tissue, he had never expressly informed them about such potential removal or indeed obtained their consent. According to the testimonies of all the relatives, they would not have consented to the removal of organs or tissue had they been informed and their wishes established. According to the experts' testimonies, they had merely checked passports for stamps and had not sought relatives' consent as they had not been in contact with them. It was also noted that with effect from 1 January 2002, information was to be sought from the Population Record, which the experts had failed to do. It was concluded that the experts, including N.S., had contravened section 4 of the Law and had breached the relatives' rights. However, owing to the five-year statutory limitation period (which started running on 3 March 2003) the criminal inquiry was discontinued, and on 9 May and 2 June 2008 the prosecutors upheld that decision in response to complaints lodged by the applicant. The applicant lodged a further complaint.
28. In the meantime, the experts, including N.S., lodged an appeal contesting the reasons for the discontinuation of the criminal inquiry ( kriminâlprocesa izbeigšanas pamatojums). They contested their status as the persons against whom the criminal inquiry concerning unlawful tissue removal had been instigated because they had not at any stage been informed about this inquiry and argued that, accordingly, they had been unable to exercise their defence rights. On 26 June 2008 in a final decision the Riga City Vidzeme District Court upheld their appeal (case No. 1840000303), quashed the 14 April 2008 decision and sent the case file back to the Security Police. The court found as follows:
«Notwithstanding the fact that a certain proportion of the transplants were not returned to be used for patients in Latvia, there is no evidence in the case file that they were used for processing into other products or for scientific or educational purposes. Therefore, the court considers that there is no evidence in the case file that the removed tissues were used for purposes other than transplantation...»
There is no evidence in the case file demonstrating that the removal of tissue for transplantation purposes had been carried out disregarding the deceased person's refusal, as expressed during his lifetime and recorded in accordance with the law in force at the relevant time, or disregarding any refusal expressed by the closest relatives.
Taking into account the fact that legislative instruments do not impose any obligation on the experts who carry out the removal of tissue and organs from deceased persons' bodies to inform persons about their rights to refuse tissue or organ removal, the court considers that the experts did not have any obligation to do so; by not informing the deceased person's relatives about their intention to remove tissue, the experts did not breach the provisions of the [Law], as effective from 1994 to March 2003. Section 4 of the [Law] provides for the right of the closest relatives to refuse the removal of the deceased person's organs and/or tissue, but does not impose an obligation on the expert to explain these rights to the relatives. Given that there are no legislative instruments which impose an obligation on the experts to inform relatives about their intention to remove tissue and/or organs and to explain to the relatives their right to object by refusing their consent, the court considers that a person cannot be punished for a failure to comply with an obligation which is not clearly laid down in a legislative instrument in force. Therefore, the court finds that the experts, by carrying out the tissue and organ removal from the deceased, did not breach... the [Law].
...The court finds that the experts' actions did not constitute the elements of a crime proscribed by section 139 of the Criminal Law; therefore, it is possible to discontinue the criminal proceedings for exonerating reasons — namely on the grounds of section 377 (2) of the Criminal Procedure Law — owing to the absence of the elements of a crime.»
29. On 2 July 2008 the superior prosecutor responded to a complaint lodged by the applicant. She admitted that the inquiry had taken a long time owing to numerous complaints against the decisions. However, she did not find any particular circumstances which would indicate that it had been unduly protracted. At the same time, she informed the applicant that the court had quashed the 14 April 2008 decision upon the appeal by the experts. She further stated that a new decision to discontinue the criminal inquiry had been adopted on 27 June 2008 and that the applicant would soon be duly notified.
30. Indeed, the applicant received the 27 June 2008 decision a few days later. It was reiterated in that decision that the experts did not have any legal obligation to inform anyone about their right to consent to or refuse organ or tissue removal. Section 4 of the Law provided for the right of the closest relatives to object to the removal of the deceased person's organs and tissue, but did not impose any obligation on the expert to explain these rights to the relatives. A person could not be punished for a failure to comply with an obligation which was not clearly laid down in a legal provision; the experts had therefore not breached the Law. The applicant lodged further complaints.
31. On 15 August 2008 the prosecutor replied, inter alia, that there were no circumstances indicating the desecration of a human body. At the same time, she explained that the experts had performed actions in connection with the unlawful tissue removal in order to use the tissue for medical purposes. After the removal of tissue, other material was commonly implanted to restore the visual integrity of dead bodies. Therefore, the criminal inquiry had concerned actions under section 139 of the Criminal Law and not under section 228 of the Criminal Law proscribing desecration of a dead body.
32. On 10 September 2008 a superior prosecutor replied that there were no grounds for examining the actions of the persons who proceeded with the tissue removal under section 228 of the Criminal Law as desecration of a dead body. The experts had proceeded in accordance with an instruction issued by the Ministry of Justice, implanting other material in the place of the removed tissue. According to the instruction, tissue was to be removed in such a way so as not to mutilate the body, and, if necessary, subsequent restoration was to be carried out.
33. On 23 October 2008 another superior prosecutor of the Office of the Prosecutor General replied with a final negative decision.
A. Council of Europe documents
34. On 11 May 1978 the Committee of Ministers of the Council of Europe adopted Resolution (78) 29 on harmonisation of legislations of member States relating to removal, grafting and transplantation of human substances, which recommended that the governments of the member States ensure that their laws conform to the rules annexed to the resolution or adopt provisions conforming to these rules when introducing new legislation.
Article 10 of this Resolution provides:
«1. No removal must take place when there is an open or presumed objection on the part of the deceased, in particular, taking into account his religious and philosophical convictions.»
2. In the absence of the explicit or implicit wish of the deceased the removal may be effected. However, a state may decide that the removal must not be effected if, after such reasonable inquiry as may be practicable has been made into the views of the family of the deceased and in the case of a surviving legally incapacitated person those of his legal representative, an objection is apparent; when the deceased was a legally incapacitated person the consent of his legal representative may also be required.»
35. The Convention for the Protection of Human Rights and Dignity of the Human Being with regard to the Application of Biology and Medicine («the Convention on Human Rights and Biomedicine» — Council of Europe Treaty Series No. 164) is the first international treaty in the field of bioethics. It entered into force on 1 December 1999 in respect of the States that had ratified it. Latvia signed the Convention on Human Rights and Biomedicine on 4 April 1997, ratified it on 25 February 2010, and it entered into force in respect of Latvia on 1 June 2010. The Convention on Human Rights and Biomedicine is not applicable to organ and tissue removal from deceased persons. It concerns organ and tissue removal from living donors for transplantation purposes (Articles 19 and 20).
36. In relation to organ and tissue removal from deceased persons, an Additional Protocol on Transplantation of Organs and Tissues of Human Origin was adopted (Council of Europe Treaty Series No. 186), to which the Government referred. On 1 May 2006 it entered into force in respect of the States that had ratified it. Latvia has neither signed nor ratified this Protocol.
37. The relevant Articles of the Additional Protocol read:
«Parties to this Protocol shall protect the dignity and identity of everyone and guarantee, without discrimination, respect for his or her integrity and other rights and fundamental freedoms with regard to transplantation of organs and tissues of human origin.»
Article 16 — Certification of death
«Organs or tissues shall not be removed from the body of a deceased person unless that person has been certified dead in accordance with the law.»
The doctors certifying the death of a person shall not be the same doctors who participate directly in removal of organs or tissues from the deceased person, or subsequent transplantation procedures, or having responsibilities for the care of potential organ or tissue recipients.»
Article 17 — Consent and authorisation
«Organs or tissues shall not be removed from the body of a deceased person unless consent or authorisation required by law has been obtained.»
The removal shall not be carried out if the deceased person had objected to it.»
Article 18 — Respect for the human body
«During removal the human body must be treated with respect and all reasonable measures shall be taken to restore the appearance of the corpse.»
The relevant parts of the Explanatory Report to the Additional Protocol read:
«2. The purpose of the Protocol is to define and safeguard the rights of organ and tissue donors, whether living or deceased, and those of persons receiving implants of organs and tissues of human origin.»
«7. This Protocol extends the provisions of the Convention on Human Rights and Biomedicine in the field of transplantation of organs, tissues and cells of human origin. The provisions of the Convention are to be applied to the Protocol. For ease of consultation by its users, the Protocol has been drafted in such a way that they need not keep referring to the Convention in order to understand the scope of the Protocol's provisions. However, the Convention contains principles which the Protocol is intended to develop. Accordingly, systematic examination of both texts may prove helpful and sometimes indispensable.»
Comments on the provisions of the Protocol
«13. The Preamble highlights the fact that Article 1 of the Convention on Human Rights and Biomedicine protecting the dignity and the identity of all human beings and guaranteeing everyone respect for their integrity, forms a suitable basis on which to formulate additional standards for safeguarding the rights and freedoms of donors, potential donors and recipients of organs and tissues.»
«16. This article specifies that the object of the Protocol is to protect the dignity and identity of everyone and guarantee, without discrimination, respect for his or her integrity and other rights and fundamental freedoms with regard to transplantation of organs and tissues of human origin.»
17. The term «everyone» is used in Article 1 because it is seen as the most concordant with the exclusion of embryonic and foetal organs or tissues from the scope of the Protocol as stated in Article 2 (see paragraph 24 below). The Protocol solely concerns removal of organs and tissues from someone who has been born, whether now living or dead, and the implantation of organs and tissues of human origin into someone else who has likewise been born.»
Article 16 — Certification of death
«94. According to the first paragraph, a person's death must have been established before organs or tissues may be removed „in accordance with the law“. It is the responsibility of the States to legally define the specific procedure for the declaration of death while the essential functions are still artificially maintained. In this respect, it can be noted that in most countries, the law defines the concept and the conditions of brain death.»
95. The death is confirmed by doctors following an agreed procedure and only this form of death certification can permit the transplantation to go ahead. The retrieval team must satisfy themselves that the required procedure has been completed before any retrieval operation is started. In some States, this procedure for certification of death is separate from the formal issuance of the death certificate.
96. The second paragraph of Article 16 provides an important safeguard for the deceased person by ensuring the impartiality of the certification of death, by requiring that the medical team which certifies death should not be the same one that is involved in any stage of the transplant process. It is important that the interests of any such deceased person and the subsequent certification of death are, and are seen to be, the responsibility of a medical team entirely separate from those involved in transplantation. Failure to keep the two functions separate would jeopardise the public's trust in the transplantation system and might have an adverse effect on donation.
97. For the purposes of this Protocol, neonates including anencephalic neonates receive the same protection as any person and the rules on certification of death are applicable to them.»
Article 17 — Consent and authorisation
«98. Article 17 bars the removal of any organ or tissue unless the consent or authorisation required by national law has been obtained by the person proposing to remove the organ or tissue. This requires member States to have a legally recognised system specifying the conditions under which removal of organs or tissues is authorised. Furthermore, by virtue of Article 8, the Parties should take appropriate measures to inform the public, namely about matters relating to consent or authorisation with regard to removal from deceased persons (see paragraph 58 above).»
99. If a person has made known their wishes for giving or denying consent during their lifetime, these wishes should be respected after his/her death. If there is an official facility for recording these wishes and a person has registered consent to donation, such consent should prevail: removal should go ahead if it is possible. By the same token, it may not proceed if the person is known to have objected. Nonetheless, consultation of an official register of last wishes is valid only in respect of the persons entered in it. Nor may it be considered the only way of ascertaining the deceased person's wishes unless their registration is compulsory.
100. The removal of organs or tissues can be carried out on a deceased person who has not had, during his/her life, the capacity to consent if all the authorisations required by law have been obtained. The authorisation may equally be required to carry out a removal on a deceased person who, during his/her life, was capable of giving consent but did not make known his wishes regarding an eventual removal post-mortem.
101. Without anticipating the system to be introduced, the Article accordingly provides that if the deceased person's wishes are at all in doubt, it must be possible to rely on national law for guidance as to the appropriate procedure. In some States the law permits that if there is no explicit or implicit objection to donation, removal can be carried out. In that case, the law provides means of expressing intention, such as drawing up a register of objections. In other countries, the law does not prejudge the wishes of those concerned and prescribes enquiries among relatives and friends to establish whether or not the deceased person was in favour of organ donation.
102. Whatever the system, if the wishes of the deceased are not sufficiently established, the team in charge of the removal of organs must beforehand endeavour to obtain testimony from relatives of the deceased. Unless national law otherwise provides, such authorisation should not depend on the preferences of the close relatives themselves for or against organ and tissue donation. Close relatives should be asked only about the deceased persons expressed or presumed wishes. It is the expressed views of the potential donor which are paramount in deciding whether organs or tissue may be retrieved. Parties should make clear whether organ or tissue retrieval can take place if a deceased person's wishes are not known and cannot be ascertained from relatives or friends.
103. When a person dies in a country in which he/she is not normally resident, the retrieval team shall take all reasonable measures to ascertain the wishes of the deceased. In case of doubt, the retrieval team should respect the relevant applicable laws in the country in which the deceased is normally resident or, by default, the law of the country of which the deceased person is a national.»
Article 18 — Respect for the human body
«104. A dead body is not legally regarded as a person, but nonetheless should be treated with respect. This article accordingly provides that during removal the human body must be treated with respect and after removal the body should be restored as far as possible to its original appearance.»
38. In May 2002 the Secretary General of the Council of Europe sent a questionnaire to the Council of Europe member States concerning aspects of law and practice in relation to transplantation. <*> The Latvian Government replied in the affirmative to the question of whether removal from a living donor required authorisation and referred to Articles 19 and 20 of the Convention on Human Rights and Biomedicine and section 13 of the Law on Protection of the Body of a Deceased Person and Use of Human Organs and Tissue. They noted that written consent was required. In their response to the question «What kind of relationships should exist between the living donor of an organ and the recipient?» they referred to Articles 19 and 20 of the Convention on Human Rights and Biomedicine. In their response to the question «What sanctions are provided for [organ-trafficking] offenders, in particular, for intermediaries and health professionals?» the Latvian Government referred to section 139 of the Criminal Law (see paragraph 53 below).
<*> http://www.coe.int/t/dg3/healthbioethic/Activities/05_Organ_transplantation_en/CDBI_INF(2003)11rev2.pdf.
B. European Union documents
39. On 21 July 1998 the European Group on Ethics in Science and New Technologies (EGE) <*> issued Opinion No. 11 on ethical aspects of human tissue banking. Its relevant parts read:
<*> Established in December 1997, the EGE is an independent advisory body to the European Commission. Its predecessor was the Group of Advisers to the European Commission on the Ethical Implications of Biotechnology, an ad hoc advisory body.
The procurement of human tissues requires, as a principle, the prior, informed and free consent of the person concerned. This does not apply in the case of tissue procurement ordered by a judge in the context of judicial, in particular criminal, proceedings.
While consent is a fundamental ethical principle in Europe, the procedures involved and forms of such consent (oral or in writing, before a witness or not, explicit or presumed, etc.) are a matter for national legislation based on the legal traditions of each country.
2.3.2 Deceased donors
Consent of a donor for retrieval of tissues after death may take different forms depending on the national systems («explicit» or «presumed» consent). However, no retrieval of tissues may take place, with the exception of judicial proceedings, if the party concerned formally objected while alive. Furthermore, if there has been no expression of will and the applicable system is that of «presumed» consent, doctors must ensure as far as possible that relatives or next of kin have the opportunity to express the deceased person's wishes, and must take these into account.»
40. Directive 2004/23/EC of the European Parliament and of the Council of 31 March 2004 on setting standards of quality and safety for the donation, procurement, testing, processing, preservation, storage and distribution of human tissues and cells provides:
«1. The procurement of human tissues or cells shall be authorised only after all mandatory consent or authorisation requirements in force in the Member State concerned have been met.»
2. Member States shall, in keeping with their national legislation, take all necessary measures to ensure that donors, their relatives or any persons granting authorisation on behalf of the donors are provided with all appropriate information as referred to in the Annex.»
«1. All information must be given and all necessary consents and authorisations must be obtained in accordance with the legislation in force in Member States.»
2. The confirmed results of the donor's evaluation must be communicated and clearly explained to the relevant persons in accordance with the legislation in Member States.»
41. The WHO Guiding Principles on Human Cell, Tissue and Organ transplantation (endorsed by the sixty-third World Health Assembly on 21 May 2010, Resolution WHA63.22) provide, in so far as releveant:
«Cells, tissues and organs may be removed from the bodies of deceased persons for the purpose of transplantation if:»
(a) any consent required by law is obtained, and
(b) there is no reason to believe that the deceased person objected to such removal.»
Commentary on Guiding Principle 1
«Consent is the ethical cornerstone of all medical interventions. National authorities are responsible for defining the process of obtaining and recording consent for cell, tissue and organ donation in the light of international ethical standards, the manner in which organ procurement is organized in their country, and the practical role of consent as a safeguard against abuses and safety breaches.»
Whether consent to procure organs and tissues from deceased persons is «explicit» or «presumed» depends upon each country's social, medical and cultural traditions, including the manner in which families are involved in decision-making about health care generally. Under both systems any valid indication of deceased persons' opposition to posthumous removal of their cells, tissues or organs will prevent such removal.
Under a regime of explicit consent — sometimes referred to as «opting in» — cells, tissues or organs may be removed from a deceased person if the person had expressly consented to such removal during his or her lifetime; depending upon domestic law, such consent may be made orally or recorded on a donor card, driver's license or identity card or in the medical record or a donor registry. When the deceased has neither consented nor clearly expressed opposition to organ removal, permission should be obtained from a legally specified surrogate, usually a family member.
The alternative, presumed consent system — termed «opting (or contracting) out» — permits material to be removed from the body of a deceased person for transplantation and, in some countries, for anatomical study or research, unless the person had expressed his or her opposition before death by filing an objection with an identified office, or an informed party reports that the deceased definitely voiced an objection to donation. Given the ethical importance of consent, such a system should ensure that people are fully informed about the policy and are provided with an easy means to opt out.
Although expressed consent is not required in an opting-out system before removal of the cells, tissues or organs of a deceased person who had not objected while still alive, procurement programmes may be reluctant to proceed if the relatives personally oppose the donation; likewise, in opting-in systems, programmes typically seek permission from the family even when the deceased gave pre-mortem consent. Programmes are more able to rely on the deceased's explicit or presumed consent, without seeking further permission from family members, when the public's understanding and acceptance of the process of donating cells, tissues and organs is deep-seated and unambiguous. Even when permission is not sought from relatives, donor programmes need to review the deceased's medical and behavioural history with family members who knew him or her well, since accurate information about donors helps to increase the safety of transplantation.
For tissue donation, which entails slightly less challenging time constraints, it is recommended always to seek the approval of the next of kin. An important point to be addressed is the manner in which the appearance of the deceased's body will be restored after the tissues are removed.»
1. Law on Protection of the Body of a Deceased Person and Use of Human Organs and Tissues
42. The Law on Protection of the Body of a Deceased Person and Use of Human Organs and Tissue (likums «Par miruša cilvçka íermeòa aizsardzîbu un cilvçka audu un orgânu izmantošanu medicînâ » — «the Law»), as in force at the relevant time (with amendments effective as of 1 November 1995 and up until 31 December 2001), provides in section 2 that every living person with legal capacity is entitled to consent or object, in writing, to the use of his or her body after death. The wish expressed, unless it is contrary to the law, is binding.
43. Section 3 provides that any such refusal of or consent to the use of one's body after death has legal effect only if it has been signed by a person with legal capacity, recorded in his or her medical record and denoted by a special stamp in his or her passport. The Department of Health in the Ministry of Welfare is responsible for prescribing the procedure for recording refusal or consent in a person's medical record (contrast with the situation following legislative amendments effective as of 1 January 2002, Petrova v. Latvia, No. 4605/05, § 35, 24 June 2014).
44. Pursuant to section 4, which is entitled «The rights of the closest relatives», the organs and tissues of a deceased person may not be removed against his or her wishes as expressed during his or her lifetime. In the absence of express wishes, removal may be carried out if none of the closest relatives (children, parents, siblings or spouse) objects. Transplantation may be carried out after the biological or brain death of the potential donor (section 10).
45. More specifically, section 11 of the Law provides that organs and tissue from a deceased donor may be removed for transplantation purposes if that person has not objected to such removal during his or her lifetime and if his or her closest relatives have not prohibited it.
46. By virtue of a transitional provision of the Law, a stamp in a person's passport added before 31 December 2001 denoting objection or consent to the use of his or her body after death has legal effect until a new passport is issued or an application to the Office of Citizenship and Migration Affairs is submitted.
47. Section 17 provides that the State is responsible for protecting the body of a deceased person and for using organs or tissues for medical purposes. At the material time this function was entrusted to the Department of Health in the Ministry of Welfare (as of 1 January 2002 the Ministry of Welfare, as of 30 June 2004 the Ministry of Health). No organisation or authority can carry out the removal of organs and tissues and use them without an authorisation issued by the Department of Health (as of 1 January 2002 the Minister of Welfare, as of 30 June 2004 the Minister of Health).
48. Section 18 prohibits the selection, transportation and use of the removed organs and tissues for commercial purposes. It also provides that the removal of organs and tissues from any living or deceased person can only be carried out with strict respect for that person's expressed consent or objection.
49. Section 21 originally provided that the Prosecutor's Office was to supervise compliance with this Law (paragraph 1). The Department of Health of the Ministry of Welfare and other competent bodies were responsible for monitoring the legality of the use of human tissue and organs (paragraph 2). By virtue of amendments effective from 1 January 2002, paragraph 1 was repealed; the remaining paragraph provided that the Ministry of Welfare was to bear responsibility for checking the compatibility of the use of human tissue and organs with law and other legislative instruments. From 30 June 2004 this task was entrusted to the Ministry of Health. Lastly, since 27 August 2012 this section has been repealed in its entirety.
50. On 2 June 2004 amendments to sections 4 and 11 of the Law were passed by Parliament, effective as of 30 June 2004. From that date onwards, section 4 provides that if no information is recorded in the Population Register about a deceased person's refusal of or consent to the use of his or her body, organs or tissue after death, the closest relatives have the right to inform the medical institution in writing about the wishes of the deceased person expressed during his or her lifetime. Section 11 provides that the organs and body tissue of a deceased person may be removed for transplantation purposes if no information is recorded in the Population Register about the deceased person's refusal of or consent to the use of his or her organs or body tissue after death and if the closest relatives of the deceased have not, before the start of the transplantation, informed the medical institution in writing about any objection by the deceased person to the use of his or her organs and body tissue after death expressed during his or her lifetime. It is forbidden to remove organs and body tissue from a dead child for transplantation purposes unless one of his or her parents or his or her legal guardian has consented to it in writing.
2. Regulation of the Cabinet of Ministers No. 431 (1996)
51. This regulation (Noteikumi par miruša cilvçka audu un orgânu uzkrâðanas un izmantošanas kârtîbu medicînâ ) provides that removal of organs and tissue may be carried out after the biological or brain death of a person if his or her passport and medical record contain a stamp denoting consent to such removal (paragraph 3). In the absence of such a stamp, the provisions of the Law (see above) are to be followed.
3. Legal regulation of the MADEKKI
52. The legal regulations governing the Inspectorate of Quality Control for Medical Care and Working Capability («MADEKKI») in Latvian law are summarised in L.H. v. Latvia (No. 52019/07, §§ 24 — 27, 29 April 2014). For the purposes of the present case it suffices to note that these regulations — approved by the Cabinet of Ministers (Regulation No. 391 (1999), effective from 26 November 1999 to 30 June 2004) — provided, inter alia, that one of the main functions of the MADEKKI was to monitor the professional quality of healthcare in medical institutions.
4. Criminal law provisions
53. Section 139 of the Criminal Law (Kriminâllikums) provides that the unlawful removal of organs or tissues from a living or deceased human being in order to use them for medical purposes is a criminal offence if carried out by a medical practitioner.
54. The relevant provisions pertaining to the rights of civil parties in criminal proceedings under the former Code of Criminal Procedure (Latvijas Kriminâlprocesa kodekss) (effective until 1 October 2005) are described in Liìeres v. Latvia (No. 17/02, §§ 39 — 41, 28 June 2011) and Pundurs v. Latvia ((dec.), No. 43372/02, §§ 12 — 17, 20 September 2011).
55. In addition, the relevant provisions pertaining to the rights of civil parties in criminal proceedings under the Criminal Procedure Law ( Kriminâlprocesa likums) (effective from 1 October 2005) as in force at the material time read:
Section 22 — Right to compensation for damage
«A person who has sustained psychological distress, physical injury or pecuniary loss as a result of a criminal offence shall be guaranteed procedural opportunities to request and receive compensation for pecuniary and non-pecuniary damage.»
Section 351 — Claim for compensation
«(1) An injured party shall have the right to submit a claim for compensation for harm caused at any stage of criminal proceedings up to the commencement of a judicial investigation in a court of first instance. The claim shall contain justification of the amount of compensation requested.»
(2) A claim may be submitted in writing or expressed orally. An oral request shall be recorded in the minutes by the person directing the proceedings.
(3) During pre-trial proceedings, the public prosecutor shall indicate the submission of a claim and the amount of compensation claimed, as well as his or her opinion thereon, in the document concerning the completion of pre-trial proceedings.
(4) Failure to ascertain the criminal liability of a person shall not be an impediment to the submission of a compensation claim.
(5) An injured party shall have the right to withdraw a submitted compensation claim at any stage of criminal proceedings up to the moment when the court retires to give judgment. The refusal of compensation by a victim may not constitute grounds for the revocation or modification of charges, or for acquittal.»
5. The right to receive compensation
56. Article 92 of the Constitution (Satversme) provides, inter alia, that «any person whose rights are violated without justification has a right to commensurate compensation».
57. Domestic legal provisions pertaining to compensation for pecuniary and non-pecuniary damage under the Civil Law (Civillikums) (before and after the amendments that were effective from 1 March 2006) are quoted in full in Zavoloka v. Latvia (No. 58447/00, §§ 17 — 19, 7 July 2009). Sections 1635 and 1779 are further described in Holodenko v. Latvia (No. 17215/07, § 45, 2 July 2013).
58. Under section 92 of the Administrative Procedure Law ( Administratîvâ procesa likums), in force since 1 February 2004, everyone has the right to receive commensurate compensation for pecuniary and non-pecuniary damage caused by an administrative act or action of a public authority. Under section 93 of the same Law, a claim for compensation can be submitted either together with an application to the administrative courts to declare an administrative act or action of a public authority unlawful, or to the public authority concerned following a judgment adopted in such proceedings. Under section 188, an application to an administrative court regarding an administrative act or action of a public authority must be lodged within one month or one year depending on the circumstances. In relation to an action of a public authority, the one-year time-limit runs from the date on which the applicant finds out that such action has occurred. Lastly, under section 191(1) an application will be refused if more than three years have elapsed since the applicant found out or ought to have found out that such action occurred. This time-limit is not amenable to extension (atjaunots).
59. The amount of compensation and the procedure for claiming damages from a public authority on account of an unlawful administrative act or an unlawful action of a public authority are prescribed by the Law on Compensation for Damage caused by Public Authorities (Valsts pârvaldes iestâþu nodarîto zaudçjumu atlîdzinâðanas likums), in force since 1 July 2005. Chapter III of the Law provides for the procedure to be followed when an individual claims damages from a public authority. Under section 15, an individual is entitled to lodge an application with the public authority that was responsible for the damage. Pursuant to section 17, such an application must be lodged not later than one year from the date when the individual became aware of the damage and, in any event, not later than five years after the date of the unlawful administrative act or unlawful action of a public authority.
60. The applicant complained in substance under Article 8 of the Convention, firstly, that the removal of her husband's tissue had been carried out without his or the applicant's prior consent. Secondly, she complained that — in the absence of such consent — his dignity, identity and integrity had been breached and his body had been treated disrespectfully.
61. Article 8 of the Convention reads as follows:
«1. Everyone has the right to respect for his private and family life, his home and his correspondence.»
2. There shall be no interference by a public authority with the exercise of this right except such as is in accordance with the law and is necessary in a democratic society in the interests of national security, public safety or the economic well-being of the country, for the prevention of disorder or crime, for the protection of health or morals, or for the protection of the rights and freedoms of others.»
62. The Government denied that there had been a violation of that Article.
A. Preliminary issues
63. The Court must start by examining whether it is competent ratione personae to examine the applicant's complaint; this issue calls for consideration by the Court of its own motion (see Sejdiæ and Finci v. Bosnia and Herzegovina [GC], Nos. 27996/06 and 34836/06, § 27, ECHR 2009).
64. The Court's approach as concerns direct and indirect victims has been recently summarised in Centre for Legal Resources on behalf of Valentin Câmpeanu v. Romania ([GC], No. 47848/08, §§ 96 — 100, ECHR 2014) as follows (references omitted):
96. In order to be able to lodge an application in accordance with Article 34, an individual must be able to show that he or she was «directly affected» by the measure complained of... This is indispensable for putting the protection mechanism of the Convention into motion, although this criterion is not to be applied in a rigid, mechanical and inflexible way throughout the proceedings...
Moreover, in accordance with the Court's practice and with Article 34 of the Convention, applications can only be lodged by, or in the name of, individuals who are alive... Thus, in a number of cases where the direct victim has died prior to the submission of the application, the Court has not accepted that the direct victim, even when represented, had standing as an applicant for the purposes of Article 34 of the Convention...
97. Cases of the above-mentioned type have been distinguished from cases in which an applicant's heirs were permitted to pursue an application which had already been lodged. An authority on this question is Fairfield and Others..., where a daughter lodged an application after her father's death, alleging a violation of his rights to freedom of thought, religion and speech (Articles 9 and 10 of the Convention). While the domestic courts granted Ms Fairfield leave to pursue the appeal after her father's death, the Court did not accept the daughter's victim status and distinguished this case from the situation in Dalban v. Romania..., where the application had been brought by the applicant himself, whose widow had pursued it only after his subsequent death.
In this regard, the Court has differentiated between applications where the direct victim has died after the application was lodged with the Court and those where he or she had already died beforehand.
Where the applicant has died after the application was lodged, the Court has accepted that the next-of-kin or heir may in principle pursue the application, provided that he or she has sufficient interest in the case...
98. However, the situation varies where the direct victim dies before the application is lodged with the Court. In such cases the Court has, with reference to an autonomous interpretation of the concept of «victim», been prepared to recognise the standing of a relative either when the complaints raised an issue of general interest pertaining to «respect for human rights» (Article 37 § 1 in fine of the Convention) and the applicants as heirs had a legitimate interest in pursuing the application, or on the basis of the direct effect on the applicant's own rights... The latter cases, it may be noted, were brought before the Court following or in connection with domestic proceedings in which the direct victim himself or herself had participated while alive.
Thus, the Court has recognised the standing of the victim's next-of-kin to submit an application where the victim has died or disappeared in circumstances allegedly engaging the responsibility of the State...
99. In Varnava and Others... the applicants lodged the applications both in their own name and on behalf of their disappeared relatives. The Court did not consider it necessary to rule on whether the missing men should or should not be granted the status of applicants since, in any event, the close relatives of the missing men were entitled to raise complaints concerning their disappearance... The Court examined the case on the basis that the relatives of the missing persons were the applicants for the purposes of Article 34 of the Convention.
100. In cases where the alleged violation of the Convention was not closely linked to disappearances or deaths giving rise to issues under Article 2, the Court's approach has been more restrictive, as in the case of Sanles Sanles v. Spain..., which concerned the prohibition of assisted suicide. The Court held that the rights claimed by the applicant under Articles 2, 3, 5, 8, 9 and 14 of the Convention belonged to the category of non-transferable rights, and therefore concluded that the applicant, who was the deceased's sister-in-law and legal heir, could not claim to be the victim of a violation on behalf of her late brother-in-law. The same conclusion has been reached in respect of complaints under Articles 9 and 10 brought by the alleged victim's daughter...
In other cases concerning complaints under Articles 5, 6 or 8 the Court has granted victim status to close relatives, allowing them to submit an application where they have shown a moral interest in having the late victim exonerated of any finding of guilt... or in protecting their own reputation and that of their family..., or where they have shown a material interest on the basis of the direct effect on their pecuniary rights... The existence of a general interest which necessitated proceeding with the consideration of the complaints has also been taken into consideration...
The applicant's participation in the domestic proceedings has been found to be only one of several relevant criteria...»
65. As regards the first part of the complaint, the Court considers that the applicant has adequately demonstrated that she has been directly affected by the removal of her deceased husband's tissue without her consent (see also Petrova, cited above, § 56). The Court is therefore satisfied that the applicant can be considered a «direct victim» in that regard (see paragraph 60 above). However, in so far as the applicant's complaint relates to the lack of consent from her deceased husband, the Court considers that it is incompatible ratione personae with the provisions of the Convention within the meaning of Article 35 § 3 (a) of the Convention and must therefore be rejected in accordance with Article 35 § 4.
66. As regards the second part of the complaint, the Court notes that the applicant conceded that it concerned her deceased husband's rights. Accordingly, it must also be rejected as incompatible ratione personae with the provisions of the Convention in accordance with Article 35 §§ 3 (a) and 4 of the Convention.
67. Lastly, the Court notes that in certain respects the second part of the complaint overlaps with the applicant's complaint under Article 3 of the Convention. Accordingly, the Court will examine it below in so far as it relates to the applicant's rights.
B. Admissibility
1. The parties' submissions
68. The Government conceded that the applicant's complaint fell within the ambit of «private life» under Article 8 of the Convention, but they did not accept that it concerned «family life».
69. First of all, relying on the Court's decision in Grišankova and Grišankovs v. Latvia ((dec.), No. 36117/02, ECHR 2003-II (extracts)), the Government argued that the applicant had failed to exhaust domestic remedies. They submitted that the applicant should have lodged a complaint with the Constitutional Court since the removal of her husband's tissue had been carried out in accordance with the procedure laid down in sections 4 and 11 of the Law. She should have raised the issue of the compliance of these legal provisions with the Latvian Constitution.
70. Secondly, the Government argued that the applicant had not submitted a complaint to the MADEKKI. The Government pointed out that at the material time the MADEKKI had been the body with competence to examine the applicant's complaints, since its function was to monitor the professional quality of healthcare in medical institutions. It was the Government's submission that an examination by MADEKKI of the compliance of the tissue removal procedure with domestic law was a necessary precondition for instituting any civil or criminal proceedings against those responsible. They did not provide any further information in this regard.
71. Thirdly, the Government submitted that the applicant could have relied on section 1635 of the Civil Law (as effective from 1 March 2006) and claimed compensation for pecuniary and non-pecuniary loss before the civil courts. The Government provided some examples of domestic case-law pertaining to the application of section 1635 in practice. They referred to the proceedings in case PAC-714 (instituted on 7 February 2005), where a claimant had sought compensation for non-pecuniary damage from a hospital where she had given birth and where tubal ligation (surgical contraception) had been performed without her consent (referring to L.H. v. Latvia, cited above, § 8). On 1 December 2006 that claim had been upheld and the claimant had been awarded compensation for physical injury and psychological distress in the amount of 10,000 Latvian lati (LVL) in respect of the unlawful sterilisation on the basis of section 2349 of the Civil Law. This judgment had taken effect on 10 February 2007. The Government also referred to one of the «Talsi tragedy» cases (instituted on 15 September 2006), in which on 16 March 2010 the appellate court had awarded compensation payable by the State in the amount of LVL 20,000 in connection with an incident of 28 June 1997 in Talsi, in which the claimant's daughter, among other children, had died. The final decision in that case had been adopted on 28 September 2011. The Government did not provide copies of the decisions in that case.
72. The applicant disagreed. She submitted that her complaint fell within the ambit of private and family life under Article 8 of the Convention.
73. In response to the first remedy cited by the Government — recourse to the Constitutional Court — the applicant pointed out that the court's competence was limited to reviewing compliance with the Constitution of laws and other legal instruments. The applicant argued that the tissue removal had been contrary to sections 4 and 11 of the Law; she did not consider these legal provisions to be contrary to the Constitution. The case of Grišankovs and Grišankova concerned the wording of the Education Law. The present case, however, concerned an individual action — tissue removal from her husband's body. Moreover, the applicant argued that if any provisions of the Law were indeed not compatible with the Constitution, the criminal court, the Prosecutor General or the Cabinet of Ministers should and could themselves have submitted an application to the Constitutional Court.
74. In response to the second remedy cited by the Government, namely a complaint to the MADEKKI, the applicant submitted that it would not have been the competent body. Tissue removal was not healthcare. The applicant referred to section 21 of the Law and explained that at the relevant time supervision had been the responsibility of the Prosecutor's Office (see paragraph 49 above).
75. In response to the third remedy cited by the Government, the applicant argued that the Forensic Centre was a State institution under the supervision of the Ministry of Health. Since the entry into force of the Administrative Procedure Law on 1 February 2004, administrative acts and actions of public authorities had been amenable to judicial review by the administrative courts. Thus, an appeal against an action of a public authority — in this case, the removal of tissue from the body of the applicant's husband — could only be lodged in the administrative courts. Referring to the Forensic Centre's regulations, the applicant noted that the actions of its employees were amenable to appeal before its head, whose decisions or actions were subsequently amenable to judicial review by the administrative courts. Appeals under the Administrative Procedure Law, however, would have been time-barred in the applicant's case by the time the final decision had been taken in the criminal proceedings. The applicant concluded that the actions of the expert concerned could not be subject to judicial review by the civil courts.
76. The applicant also pointed out that the amount of compensation and the procedure for claiming damages from a public authority on account of an unlawful administrative act or unlawful action by a public authority were prescribed by the Law on Compensation for Damage caused by Public Authorities and not by the Civil Law. An action under the former law, however, would also have been time-barred.
77. Lastly, even if the applicant had, as suggested by the Government, lodged a civil claim under section 1635 of the Civil Law against the experts who had removed tissue from her husband's body, it would have been bound to fail since in the criminal proceedings it had been established that they were not guilty. The applicant also pointed out that the examples of domestic case-law referred to by the Government were not comparable. In the first case the civil proceedings had been instituted against a private hospital and not against a State institution. The second case concerned events which dated back to 1997, long before the Administrative Procedure Law and the Law on Compensation for Damage caused by Public Authorities had come into effect. In addition, at that time, the Code of Civil Procedure contained a chapter concerning litigation in matters arising from administrative relations, which had been superseded by the entry into force of the Administrative Procedure Law.
2. The Court's assessment
(a) Non-exhaustion of domestic remedies
78. In so far as the Government referred to a constitutional complaint as a relevant remedy in the applicant's circumstances, the Court considers that such a complaint could not constitute an effective means of protecting the applicant's rights under Article 8 of the Convention for the following reasons.
79. The Court has already examined the scope of the Constitutional Court's review in Latvia (see Grišankova and Grišankovs , cited above; Liepâjnieks v. Latvia (dec.), No. 37586/06, §§ 73 — 76, 2 November 2010; Saviès v. Latvia, No. 17892/03, §§ 113 — 117, 27 November 2012; Mihailovs v. Latvia, No. 35939/10, §§ 157 — 158, 22 January 2013; Nagla v. Latvia, No. 73469/10, § 48, 16 July 2013; and Latvijas jauno zemnieku apvienîba v. Latvia (dec.), No. 14610/05, §§ 44 — 45, 17 December 2013).
80. The Court noted in the above cases that the Constitutional Court examined, inter alia, individual complaints challenging the constitutionality of a legal provision or its compliance with a provision having superior legal force. An individual constitutional complaint can be lodged against a legal provision only when an individual considers that the provision in question infringes his or her fundamental rights as enshrined in the Constitution. The procedure of an individual constitutional complaint cannot therefore serve as an effective remedy if the alleged violation resulted only from the erroneous application or interpretation of a legal provision which, in its content, is not unconstitutional (see Latvijas jauno zemnieku apvienîba , cited above, §§ 44 — 45).
81. In the present case, the Court considers that the applicant's complaint concerning the removal of tissue does not relate to the compatibility of one legal provision with another legal provision having superior force. The Government argued that the tissue removal had taken place in accordance with the procedure laid down in law. The applicant, for her part, did not contest the constitutionality of this procedure. Instead, she argued that the tissue removal from her husband's body constituted an individual action that was contrary to sections 4 and 11 of the Law. The Court finds that the applicant's complaint relates to the application and interpretation of domestic law, particularly in the light of the absence of any relevant administrative regulation; it cannot be said that any issues of compatibility arise. In such circumstances the Court considers that the applicant was not required to avail herself of the remedy proposed.
82. The Court understands the Government's argument in relation to the examination by the MADEKKI (see paragraph 70 above) as chiefly pertaining to civil remedies; the Court will examine it immediately below. It is not clear from the evidence in the case file whether the MADEKKI carried out any examination in relation to the criminal proceedings in the present case (contrast with Petrova, cited above, § 15). In any event, it does not appear that any examination by the MADEKKI was necessary in order to institute criminal proceedings. Be that as it may, it is irrelevant that the applicant did not lodge a separate complaint with the MADEKKI, as long as she complained about all the decisions adopted by the investigating and prosecuting authorities, whose task it is normally to establish whether any crime has been committed (ibid., § 71).
83. As regards the possibility of lodging a civil claim for damages, in Calvelli and Ciglio v. Italy ([GC], No. 32967/96, § 51, ECHR 2002-I), the Court held:
«In the specific sphere of medical negligence the obligation may for instance also be satisfied if the legal system affords victims a remedy in the civil courts, either alone or in conjunction with a remedy in the criminal courts, enabling any liability of the doctors concerned to be established and any appropriate civil redress, such as an order for damages and for the publication of the decision, to be obtained. Disciplinary measures may also be envisaged.»
84. The Court has further stated that this principle applies when the infringement of the right to life or personal integrity is not caused intentionally (see Vo v. France [GC], No. 53924/00, § 90, ECHR 2004-VIII, and Öneryýldýz v. Turkey [GC], No. 48939/99, § 92, ECHR 2004-XII).
85. However, the Court has also found that in the event of there being a number of domestic remedies which an individual can pursue, that person is entitled to choose the remedy which addresses his or her essential grievance (see Jasinskis v. Latvia, No. 45744/08, § 50, 21 December 2010). The Court observes that the applicant was originally unaware of the fact that her husband's tissue had been removed; she learned about it only when the Security Police opened a criminal inquiry into these facts. Subsequently, she availed herself of the criminal avenue of redress — she was declared an injured party in these proceedings and she pursued them by lodging various complaints with the investigating and prosecuting authorities. The criminal-law remedy could have given rise to a finding that the removal of her husband's tissue had been carried out contrary to the domestic procedure and that her rights as the closest relative had been breached. It could eventually have led to a compensation award, given that the Latvian legal system recognises victims' rights to lodge civil claims in criminal proceedings and to request compensation for damage suffered as a result of a crime (see paragraphs 54 and 55 above). In such circumstances, there is nothing to suggest that the applicant could have legitimately expected that the criminal-law remedy would not be an effective one in her case.
86. The Court is of the view that the applicant was not required to submit to the civil courts a separate, additional request for compensation, which could also have given rise to a finding that the removal of her husband's organs had been carried out contrary to the domestic procedure and that her rights as the closest relative had been breached (see also Sergiyenko v. Ukraine, No. 47690/07, §§ 40 — 43, 19 April 2012; Arskaya v. Ukraine, No. 45076/05, §§ 75 — 81, 5 December 2013; and Valeriy Fuklev v. Ukraine, No. 6318/03, §§ 77 — 83, 16 January 2014, where the applicants were not required to lodge separate civil claims for the alleged medical malpractice). The Court concludes that the applicant exhausted the available domestic remedies by pursuing the criminal-law remedy.
87. In the light of the above conclusion, the Court does not consider it necessary to address the Government's argument that an examination by the MADEKKI was necessary to institute civil proceedings. Nor does it consider it necessary to address the applicant's argument that her claim under the Administrative Procedure Law and the Law on Compensation for Damage caused by Public Authorities was time-barred or that her claim under the Civil Law was bound to fail.
88. The Court notes that while the Government did not accept that the applicant's complaint concerned «family life», they did not dispute that it fell within the ambit of «private life» under Article 8 of the Convention.
89. The Court reiterates that the concepts of private and family life are broad terms not susceptible to exhaustive definition (see Hadri-Vionnet v. Switzerland, No. 55525/00, § 51, 14 February 2008). In the case of Pannullo and Forte v. France (No. 37794/97, § 36, ECHR 2001-X) the Court considered the excessive delay by the French authorities in returning the body of their child following an autopsy to be an interference with the applicants' private and family life. It has also held that the refusal of the investigating authorities to return the bodies of deceased persons to their relatives constituted an interference with the applicants' private and family life (see Sabanchiyeva and Others v. Russia, No. 38450/05, § 123, ECHR 2013 (extracts), and Maskhadova and Others v. Russia, No. 18071/05, § 212, 6 June 2013). However, that issue does not arise in the present case and no complaint has been made to that effect. The Court notes that there is no dispute between the parties that the applicant's right — established under domestic law — to express consent or refusal in relation to the removal of her husband's tissue comes within the scope of Article 8 of the Convention in so far as private life is concerned. The Court sees no reason to hold otherwise and thus considers that this Article is applicable in the circumstances of the case.
90. The Court notes that the applicant's complaint — in so far as it concerns the removal of her deceased husband's tissue without her consent — is not manifestly ill-founded within the meaning of Article 35 § 3 (a) of the Convention. It further notes that it is not inadmissible on any other grounds. It must therefore be declared admissible.
1. The parties' submissions
91. The applicant submitted that the removal of her husband's tissue without her consent had constituted interference with her private life. She argued that she had been prevented from expressing her wishes about the removal of tissue from her deceased husband's body. She had not even been informed of this intrusive fact. The applicant also submitted that the expert could not have verified the existence of a stamp in her husband's passport because it had been at their home in Sigulda and therefore unavailable to the expert.
92. First of all, relying on Hokkanen v. Finland (23 September 1994, § 55, Series A No. 299-A), the applicant argued that the interference had not been in accordance with the law and had not pursued a legitimate aim. The applicant referred to sections 4 and 11 of the Law and argued that in 2001 the system of «explicit consent» had operated in Latvia. The applicant was of the opinion that the experts should have enquired whether the closest relatives had agreed or objected to tissue removal and that they had been under an obligation to do so under the aforementioned provisions. She argued that the aim of the Law was to protect the body of a deceased person and that it was necessary for this aim to be taken into account when interpreting its provisions. In this connection she also referred to international material (see paragraph 37 above). Lastly, the 2004 amendments to the Law demonstrated that previously the system of «explicit consent» had prevailed. The discussion regarding «explicit» and «presumed» consent systems in Latvia had only started at about the time that the criminal inquiry was opened in the present case. As a result, substantive legislative amendments had been passed by Parliament in 2004 (see paragraph 50 above). The applicant submitted that even after these amendments the relevant legal provisions were still not clear enough, but their wording had been changed to establish the system of «presumed consent».
93. The applicant furthermore argued that the domestic law was not foreseeable in its application because it provided for no possibility for the relatives to object to tissue removal. She referred to various findings by the domestic authorities that the legal provisions were unclear (see, for example, paragraph 28 above) and noted that several prosecutors had considered that the Law had indeed been breached (see, for example, paragraphs 22, 24 and 27 above). The applicant argued that the experts had exploited the lack of clarity for their own ends and had derived financial benefit. The applicant concluded that the removal of tissue from her husband's body had not been carried out in accordance with the law.
94. Secondly, the applicant submitted that «saving the lives of others» could not constitute a legitimate aim for removing tissue without consent. And, thirdly, she argued that it had not been sufficiently proved by the Government to be necessary in a democratic society.
95. The Government maintained that the interference with the applicant's private life as a result of the removal of her husband's tissue without his or the applicant's prior consent had complied with the criteria set out in Article 8 § 2.
96. Firstly, the Government argued that the tissue removal had been carried out in accordance with domestic law. They specifically pointed out that the Court — if it were to reject their non-exhaustion argument as regards recourse to the Constitutional Court — ought to proceed on the assumption that national law was compatible with the standard laid down in Article 8 of the Convention.
97. They referred to paragraph 3 of Regulation No. 431 (1996) and sections 4 and 11 of the Law and argued that the tissue removal had been carried out in accordance with domestic law. No prior consent had been necessary, nor had it been necessary to seek permission from the deceased person's closest relatives. It had not been unlawful to proceed with the tissue removal without the consent of the deceased person or his or her closest relatives. The Government argued that under sections 4 and 11 of the Law only «an absence of any objection by the deceased person expressed prior to his death or an absence of explicit objection by [the closest relatives] expressed prior to the tissue removal» had been required. The Government thus argued that the system of «presumed consent» had been operating in Latvia at the material time. They pointed out that the system of «presumed consent» was not innovative and that Latvia had not been the only country employing this system; it was also established in eleven other States.
98. According to the Government, the expert had verified — prior to the tissue removal — that there was no stamp in Mr Elberts' passport denoting his objection to the use of his body tissue, and this had allegedly been noted in the form of an abbreviation (« zîm. nav») in the registration log. However, in the copy of the registration log provided to the Court no such legible abbreviation could be seen.
99. At the same time, the Government acknowledged that national laws did not impose any obligation on a doctor to make specific enquiries in order to ascertain if there were any close relatives and to inform them of possible tissue removal. In this connection they referred to the court's decision in the criminal proceedings (see paragraph 28 above).
100. Secondly, the Government argued that the tissue removal had been carried out in order to «save and/or improve the lives of others». They referred to the court's decision in the criminal proceedings (see paragraph 28 above), which had noted that «tissues [were] removed in the name of humanity with the aim of improving the health of others and prolonging their lives». They also referred to the Preamble to the Additional Protocol on Transplantation of Organs and Tissues of Human Origin to the effect that the practice of tissue donation and tissue removal for transplantation purposes «contributes to saving lives or greatly improving their quality» and that «transplantation of... tissues is an established part of the health services offered to the population». The Government concluded that the tissue removal had had a legitimate aim — namely the protection of health and the protection of the rights of others.
101. Thirdly, the Government reiterated that the States enjoyed a margin of appreciation when determining measures to be taken in response to the pressing social need to protect the health and the rights of others. The Government relied on Dudgeon and argued that it was for the national authorities to make the initial assessment of the pressing social need in each case and that the margin of appreciation was left to them (Dudgeon v. the United Kingdom, 22 October 1981, § 52, Series A No. 45). Tissue removal and transplantation contributed to saving lives and could greatly improve their quality. Thus, there was a «pressing social need» for tissue donation because tissue transplantation had become an established part of the health services offered to the whole population. They reiterated that Mr Elberts' tissue had been removed in order to secure bio-material for transplantation purposes to potentially improve and/or save the lives of others.
102. It was primarily the duty and responsibility of the deceased's closest relative to duly inform the medical personnel in good time of the deceased person's objection to his or her tissue removal. The national law at the time had not prevented either Mr Elberts or the applicant, as his closest relative, from expressing their wishes in relation to tissue removal. They could have objected to the donation of tissue. However, neither of them had done so before the tissue had been removed in accordance with the Law. The Government concluded that a fair balance had been struck between the applicant's «right to private life under the Convention — as national laws envisaged the closest relative's right to object to the removal of the deceased person's tissue prior to the removal procedure (which had not been exercised either by Mr Elberts or by the applicant) — and the pressing social need to secure bio-implants for tissue transplantation as part of the health services offered to the whole population».
2. The Court's assessment
103. The essential object of Article 8 is to protect the individual against arbitrary interference by public authorities. Any interference under the first paragraph of Article 8 must be justified in terms of the second paragraph, namely as being «in accordance with the law» and «necessary in a democratic society» for one or more of the legitimate aims listed therein. The notion of necessity implies that the interference correlates with a pressing social need and, in particular, that it is proportionate to one of the legitimate aims pursued by the authorities (see A, B and C v. Ireland [GC], No. 25579/05, §§ 218 — 241, ECHR 2010).
104. The Court refers to the interpretation given to the phrase «in accordance with the law» in its case-law (as summarised in S. and Marper v. the United Kingdom [GC], Nos. 30562/04 and 30566/04, §§ 95 — 96, ECHR 2008). Of particular relevance in the present case is the requirement for the impugned measure to have some basis in domestic law, which should be compatible with the rule of law; this, in turn, means that the domestic law must be formulated with sufficient precision and must afford adequate legal protection against arbitrariness. Accordingly, the domestic law must indicate with sufficient clarity the scope of discretion conferred on the competent authorities and the manner of its exercise (see, most recently, L.H. v. Latvia, cited above, § 47).
(b) Application in the present case
105. As to the alleged interference, turning to the circumstances of the present case, the Court notes that following a car accident the applicant's husband sustained life-threatening injuries, of which he died on the way to hospital. On the following day, his body was transported to the Forensic Centre, where an autopsy was carried out. Subsequently, some of his body tissue was removed and later sent to a company in Germany to be transformed into bio-implants with the intention that it would be sent back to Latvia for transplantation purposes. The applicant, who was one of his closest relatives, was not informed of this and could not exercise certain rights established under domestic law — notably the right to express consent or refusal in relation to the removal of her husband's tissue. She did not learn about the tissue removal until about two years later, when the Security Police opened a criminal inquiry into the illegal removal of organs and tissue between 1994 and 2003 and contacted her.
106. The Court notes that it has not been contested that the Forensic Centre was a public institution and that the acts or omissions of its medical staff, including experts who carried out organ and tissue removal, were capable of engaging the responsibility of the respondent State under the Convention (see Glass v. the United Kingdom, No. 61827/00, § 71, ECHR 2004-II).
107. The Court considers that the above-mentioned circumstances are sufficient for it to conclude that there has been an interference with the applicant's right to respect for her private life under Article 8 of the Convention.
108. As to whether the interference was «in accordance with the law», the Court observes that Latvian law at the material time explicitly provided for the right on the part of not only the person concerned but also the person's closest relatives, including his or her spouse, to express their wishes in relation to the removal of tissue after that person's death (see paragraphs 44 and 45 above). The parties did not contest this. However, their views differed as far as the exercise of this right was concerned. The applicant considered that the experts were obliged to establish the wishes of the closest relatives. The Government argued that the mere absence of any objection was all that was required to proceed with tissue removal. It is the Court's view that these issues relate to the quality of domestic law, in particular the question of whether the domestic legislation was formulated with sufficient precision and afforded adequate legal protection against arbitrariness in the absence of relevant administrative regulations.
109. In this context, the Court observes that the principal disagreement between the parties is whether or not the law — which in principle afforded the closest relatives the right to express consent or refusal in relation to tissue removal — was sufficiently clear and foreseeable in its application as regards the exercise of this right. The applicant argued that there was no possibility for her as the closest relative to object to the tissue removal, but the Government were of the view that she could have nonetheless exercised that right as nothing had prevented her from expressing her wishes or her objection.
110. The Court reiterates, however, that where national legislation is in issue it is not the Court's task to review the relevant legislation in the abstract. Instead, it must confine itself, as far as possible, to examining the issues raised by the case before it (see Taxquet v. Belgium [GC], No. 926/05, § 83 in fine, ECHR 2010). The Court observes that the parties submitted detailed arguments on the dispute as to whether the system of «explicit consent» or «presumed consent» had been operating in Latvia at the material time (see also the divided views of experts and investigators in paragraph 18 above). It has to be borne in mind, however, that the issue before the Court in the present case is not the general question of whether the respondent State should provide for a particular consent system. The issue is rather the applicant's right to express wishes in connection with the removal of her husband's tissue after his death and the domestic authorities' alleged failure to ensure the legal and practical conditions for exercise of that right.
111. The starting point for the Court's analysis is the fact that the applicant was not informed about the removal of her husband's tissue when it was carried out. The domestic authorities established that it was common practice at the time for the experts at the Forensic Centre who carried out such removal not to attempt to contact relatives of the deceased (see paragraph 16 above); there was also evidence that, even where the experts did have some contact with the relatives, they neither informed them of the imminent removal of tissue nor obtained their consent (see paragraph 27 above).
112. As to whether or not the domestic law was formulated with sufficient precision, the Court observes that the domestic authorities themselves held conflicting views as to the scope of the obligations enshrined in national law. On the one hand, while the Security Police considered that tissue removal was allowed only with prior express consent and that its absence rendered the removal unlawful, they also accepted — referring to the views held by the experts — that different interpretations of domestic law were possible, thus rendering it impossible to secure a conviction (see paragraphs 18 and 20 above). On the other hand, various supervising prosecutors concluded that by removing the tissue without prior express consent the experts had breached the law and were to be held criminally liable (see paragraphs 22, 24 and 25 above). Eventually, the Security Police accepted the prosecutors' interpretation of the domestic law and found that the rights of the closest relatives, including the applicant, had been breached. However, any criminal prosecution had in the meantime become time-barred (see paragraph 27 above). Lastly, a domestic court, while accepting that the closest relatives had the right to express consent or refusal in relation to the removal of tissue, overruled the view adopted by the prosecution and found that the domestic law did not impose an obligation on the experts to inform the closest relatives and explain their rights to them. The experts could not be convicted of breaching an obligation which was not clearly established by law (see paragraph 28 above).
113. The Court considers that such disagreement as to the scope of the applicable law among the very authorities responsible for its enforcement inevitably indicates a lack of sufficient clarity. In this regard, the Court refers to the domestic court's finding that, although section 4 of the Law provided for the right of the closest relatives to refuse the removal of the deceased person's organs and/or tissue, it did not impose an obligation on the expert to explain these rights to the relatives (see paragraph 28 above). The Government also relied on this statement to argue that the tissue removal had not been unlawful (see paragraphs 97 and 99 above). The Court therefore concludes that although Latvian law set out the legal framework allowing the closest relatives to express consent or refusal in relation to tissue removal, it did not clearly define the scope of the corresponding obligation or the margin of discretion conferred on experts or other authorities in this respect. The Court notes, in this connection, that the relevant European and international documents on this matter accord particular importance to the principle that the relatives' views must be established by means of reasonable enquiries (see paragraphs 34 et seq. above). More specifically, as noted in the Explanatory Report to the Additional Protocol, whichever system a State chooses to put in place — be it that of «explicit consent» or that of «presumed consent» — appropriate procedures and registers should also be established. If the wishes of the deceased are not sufficiently clearly established, relatives should be contacted to obtain testimony prior to tissue removal (see, in particular, the commentary on Article 17 of the Additional Protocol, paragraph 37 above).
114. Furthermore, the Court reiterates that the principle of legality requires States not only to respect and apply, in a predictable and consistent manner, the laws they have enacted, but also, as a necessary element, to assure the legal and practical conditions for their implementation (see, mutatis mutandis, Broniowski v. Poland [GC], No. 31443/96, §§ 147 and 184, ECHR 2004-V). Following the death of the applicant's husband on 19 May 2001, an expert from the Forensic Centre was authorised to remove his body tissue within twenty-four hours of verifying that his passport did not contain a special stamp denoting objection (see paragraph 16 above). However, it appears that at the material time there was no common register of stamps that had been entered in passports in order to denote refusal of or consent to the use of the passport-holder's body after death (contrast with the situation following legislative amendments effective as of 1 January 2002 and the inclusion of this information in the Population Register, as described in Petrova, cited above, § 35). Moreover, it appears that there was no procedure for the State institutions and experts to follow in order to request and obtain this information. The Government argued that the expert had physically checked Mr Elberts' passport prior to removing the tissue, but the applicant claimed that her husband's passport was at home. Therefore, the procedure followed by the expert to verify the information contained in his passport remains unclear. Irrespective of whether or not the expert checked Mr Elberts' passport, it remains unclear how the system of consent, as established under Latvian law at the material time, operated in practice in the circumstances in which the applicant found herself, where she had certain rights as the closest relative but was not informed how and when these rights might be exercised, still less provided with any explanation.
115. As to whether the domestic law afforded adequate legal protection against arbitrariness, the Court notes that the removal of tissue in the present case was not an isolated act as in the above-cited Petrova case, but was carried out under a State-approved agreement with a pharmaceutical company abroad; removals had been carried out from a large number of people (see paragraphs 13, 14 and 26 above). In such circumstances it is all the more important that adequate mechanisms are put in place to counterbalance the wide margin of discretion conferred on the experts to carry out removals on their own initiative (see paragraph 15), but this was not done (see also the international material cited in paragraphs 34 et seq. above). In response to the Government's argument that nothing had prevented the applicant from expressing her wishes in relation to tissue removal, the Court notes the lack of any administrative or legal regulation in this regard. The applicant was, accordingly, unable to foresee what was expected from her if she wished to exercise that right.
116. In the light of the foregoing, the Court cannot find that the applicable Latvian law was formulated with sufficient precision or afforded adequate legal protection against arbitrariness.
117. The Court accordingly concludes that the interference with the applicant's right to respect for her private life was not in accordance with the law within the meaning of Article 8 § 2 of the Convention. Consequently, there has been a violation of Article 8. Having regard to this conclusion, the Court does not consider it necessary to review compliance with the other requirements of Article 8 § 2 in this case (see, for example, Kopp v. Switzerland, 25 March 1998, § 76, Reports of Judgments and Decisions 1998-II, and Heino v. Finland, No. 56720/09, § 49, 15 February 2011).
118. The applicant also complained under Article 3 of the Convention that the removal of her husband's tissue had been carried out without her prior consent or knowledge and that she had been forced to bury him with his legs tied together.
119. Article 3 of the Convention reads as follows:
«No one shall be subjected to torture or to inhuman or degrading treatment or punishment.»
120. The Government contested that argument.
A. Admissibility
121. The Government raised the same preliminary objections pertaining to non-exhaustion of domestic remedies as already referred to above, and the applicant disagreed (see paragraphs 69 — 77 above). In this connection the Court refers to its above assessment (see paragraphs 78 — 87 above) and considers it applicable also under this head.
122. Furthermore, the Government referred to an instruction issued by the Ministry of Justice (effective until 1 January 2002) concerning the procedure for post-mortem forensic examinations and the Law on the Order of Examination of Applications, Complaints and Suggestions by State and Municipal Institutions (effective until 1 January 2008). They argued that the applicant could have lodged a complaint about the condition of her deceased husband's body. The applicant disagreed. The Court notes that the Government did not specify the manner in which the proposed remedy could provide redress in respect of the applicant's complaint. The Court considers it sufficient to refer to its above assessment to the effect that the applicant's recourse to a criminal-law remedy was appropriate (see paragraph 85 above). The Court would add here that the applicant also complained of acts of desecration on her husband's body after the tissue removal in the criminal proceedings concerning the allegedly unlawful tissue removal. Prosecutors at two levels examined her complaints and dismissed them, holding that there was no evidence of desecration (see paragraphs 31 — 32 above). The Government's objection is therefore dismissed.
123. The Government argued that the applicant had failed to comply with the six-month time-limit, given that she had found out about the condition of her deceased husband's body on 26 May 2001, the day of his funeral. The Court notes, however, that on that date the applicant was not yet aware of the removal of tissue from her husband's body; she learned about it only two years later, when the criminal inquiry was opened. She subsequently became a party to this investigation. The Court therefore regards the final decision in respect of the applicant's complaint as having been issued on 23 October 2008, when the criminal inquiry was discontinued by means of a final decision. It dismisses the preliminary objection in this respect.
124. The Government, relying on Çakýcý v. Turkey ([GC], No. 23657/94, § 98, ECHR 1999-IV), argued that the applicant could not be considered a victim under Article 3 of the Convention since neither she nor her husband had ever objected to the removal of tissue. They also argued that since the applicant had never complained at the domestic level that she had been forced to bury her husband with his legs tied together, she could not claim to be a victim before the Court now. The applicant pointed out that Çakýcý was a disappearance case, whereas she had herself seen the remains of her husband before the funeral and his legs had been tied together. She had been shocked, but at the time she was unaware of the tissue removal. The Court considers that in the present case the question of whether or not the applicant can be considered a victim is closely linked to the merits of the case. It should therefore be joined to the merits.
125. Lastly, the Government maintained that the applicant's complaint was incompatible ratione materiae with the provisions of the Convention. The Government argued that only the outer layer of the meninges (dura mater) had been removed. While they agreed that the removal of tissue from a deceased person without the consent or knowledge of that person's closest relatives might on an individual and subjective basis give rise to distress, they did not consider that this — in itself — raised an issue under Article 3 of the Convention. The Government submitted that Article 3 did not lay down a general obligation to obtain consent or to inform the closest relatives about the tissue removal. The Government considered that the applicant's complaint fell to be examined solely under Article 8 of the Convention. The Court considers that in the present case the question of whether or not the applicant's complaint falls within the scope of Article 3 of the Convention is closely linked to the merits of the case. It should therefore be joined to the merits.
126. The Court notes that this complaint is not manifestly ill-founded within the meaning of Article 35 § 3 (a) of the Convention. It further notes that it is not inadmissible on any other grounds, subject to the questions joined to the merits. It must therefore be declared admissible.
B. Merits
1. The parties' submissions
127. The applicant submitted that the minimum level of severity for Article 3 of the Convention to apply had been reached in the present case. She had witnessed the condition of her husband's body — with the legs tied — after the tissue removal. She had also been pregnant at the time with their second child. The applicant submitted that the unlawful tissue removal amounted to inhuman and degrading treatment prohibited by Article 3 of the Convention, since it had caused her shock and suffering. In support, she provided a written statement from her sister, who stated that she had seen Mr Elberts' body in Sigulda, after it had been transported from the Forensic Centre prior to the funeral, and that his legs had been tied together with dark tape; she had assumed that this had been due to the car accident.
128. Furthermore, the applicant stressed that throughout the criminal inquiry she had been denied the possibility of finding out which organs or tissue had been removed from her husband's body. At first, she had thought that his legs had been tied together to prevent certain consequences of the car accident. Later, she had assumed that they had been tied together following the removal of tissue from the legs and because other material had been inserted. The applicant was finally able to discover what specific body tissue had been removed from her husband's body only when she received the Government's observations in the present case.
129. The applicant, relying on Labita v. Italy ([GC], No. 26772/95, § 131, ECHR 2000-IV), argued that there had been no effective investigation. The inquiry had lasted for five years; it had been terminated because of the expiry of the statutory time-limit. The applicant pointed out that she had lodged some thirteen complaints and that four decisions had been quashed. She considered that the inquiry had not been completed within a reasonable time and that it had been unduly protracted. The applicant, together with other victims, had been left with no redress and the experts had received no punishment.
130. The Government insisted that the tissue removal had been carried out in accordance with domestic law. The applicant had failed to demonstrate that the removal of tissue from her husband's body had amounted to inhuman or degrading treatment. With reference to Selçuk and Asker v. Turkey (24 April 1998, § 78, Reports 1998-II) the Government argued that the applicant had failed to demonstrate «anguish and suffering» on account of the removal of tissue without her prior consent. With reference to Ireland v. the United Kingdom (18 January 1978, § 167, Series A No. 25) they likewise argued that she had failed to demonstrate that she had experienced «feelings of fear, anguish and inferiority capable of humiliating and debasing» her. The Government reiterated that only dura mater had been removed from the body. Even if the applicant might have experienced a certain level of emotional suffering and distress on account of the removal of tissue without her consent or knowledge, accompanied by the suffering and distress inherent in losing a close family member, such suffering did not attain the minimum level of severity required for it to fall within the scope of Article 3 of the Convention. The Government also argued that during the autopsy, the heart had also been removed from the applicant's husband's body and that dura mater had in any event had to be removed and examined in order to assess whether his skull had been damaged. This could also be said to have caused emotional suffering, but would not attain the minimum level of severity required for Article 3 to apply.
131. The Government pointed out that the applicant had not been present at Sigulda Hospital and that it had been the responsibility of the closest relatives to inform the medical staff of their whereabouts and to contact them if they wished to object to tissue removal. They further emphasised that the removal had taken place under the agreement with the company, that tissues had been sent to the company for transformation into bio-implants and then sent back to Latvia for transplantation purposes, and that the aim behind this had been to improve and save the lives of others. The Government emphasised that tissue removal had to be carried out «very quickly» and that even the most insignificant of delays would have meant losing some of the precious time during which tissue removal was possible. The Government, relying on the fact that during his lifetime the applicant's husband had not objected to tissue removal or expressed such a view to the applicant, argued that she could not claim that it had been carried out contrary to his or her wishes.
132. The Government further submitted that the applicant's allegations that her deceased husband's legs had been tied together were false since they were not substantiated by any credible evidence. In their submission, according to the information provided by the Forensic Centre, his body had been tidied, cleansed and washed after the autopsy. They reiterated that no complaints had been registered about the condition of his body. According to the autopsy report, his legs had not been damaged in the car accident. In the present case, the standard of proof «beyond reasonable doubt» was not fulfilled as the applicant's allegations concerning the condition of her deceased husband's body had not been substantiated by any evidence.
2. The Court's assessment
133. In the case of Svinarenko and Slyadnev v. Russia ([GC], Nos. 32541/08 and 43441/08, §§ 113 — 118, ECHR 2014) the Court recently summarised the applicable principles as follows:
«113. As the Court has repeatedly stated, Article 3 of the Convention enshrines one of the most fundamental values of democratic society. It prohibits in absolute terms torture or inhuman or degrading treatment or punishment, irrespective of the circumstances and the victim's behaviour (see, among many other authorities, Labita v. Italy [GC], No. 26772/95, § 119, ECHR 2000-IV).»
114. Ill-treatment must attain a minimum level of severity if it is to fall within the scope of Article 3. The assessment of this minimum is relative; it depends on all the circumstances of the case, such as the duration of the treatment, its physical and mental effects and, in some cases, the sex, age and state of health of the victim (see, for example, Jalloh v. Germany [GC], No. 54810/00, § 67, ECHR 2006-IX). Although the question whether the purpose of the treatment was to humiliate or debase the victim is a factor to be taken into account, the absence of any such purpose cannot conclusively rule out a finding of violation of Article 3 (see, among other authorities, V. v. the United Kingdom [GC], No. 24888/94, § 71, ECHR 1999-IX).
115. Treatment is considered to be «degrading» within the meaning of Article 3 when it humiliates or debases an individual, showing a lack of respect for, or diminishing, his or her human dignity, or when it arouses feelings of fear, anguish or inferiority capable of breaking an individual's moral and physical resistance (see M.S.S. v. Belgium and Greece [GC], No. 30696/09, § 220, ECHR 2011, and El-Masri v. the former Yugoslav Republic of Macedonia [GC], No. 39630/09, § 202, ECHR 2012). The public nature of the treatment may be a relevant or aggravating factor in assessing whether it is «degrading» within the meaning of Article 3 (see, inter alia, Tyrer v. the United Kingdom, 25 April 1978, § 32, Series A No. 26; Erdoðan Yaðýz v. Turkey, No. 27473/02, § 37, 6 March 2007; and Kummer v. the Czech Republic, No. 32133/11, § 64, 25 July 2013).
116. In order for treatment to be «degrading», the suffering or humiliation involved must in any event go beyond that inevitable element of suffering or humiliation connected with a given form of legitimate treatment (see V. v. the United Kingdom, cited above, § 71)...
118. Respect for human dignity forms part of the very essence of the Convention (see Pretty v. the United Kingdom, No. 2346/02, § 65, ECHR 2002-III). The object and purpose of the Convention as an instrument for the protection of individual human beings require that its provisions be interpreted and applied so as to make its safeguards practical and effective. Any interpretation of the rights and freedoms guaranteed has to be consistent with the general spirit of the Convention, an instrument designed to maintain and promote the ideals and values of a democratic society (see Soering v. the United Kingdom, 7 July 1989, § 87, Series A No. 161).»
134. The Court further notes that in assessing evidence in connection with a claim of a violation of Article 3 of the Convention, it adopts the standard of proof «beyond reasonable doubt». Such proof may, however, follow from the coexistence of sufficiently strong, clear and concordant inferences or of similar unrebutted presumptions of fact (see Farbtuhs v. Latvia, No. 4672/02, § 54, 2 December 2004, and Bazjaks v. Latvia, No. 71572/01, § 74, 19 October 2010).
(b) Application in the present case
135. Turning to the circumstances of the instant case, the Court observes that the applicant alleged emotional suffering on account of the fact that the removal of her husband's tissue had been carried out contrary to domestic law without her prior consent or knowledge and that she had been forced to bury her husband with his legs tied together; the Government argued that the first of these allegations did not reach the level of severity for Article 3 of the Convention to apply and that the second was not proved «beyond reasonable doubt».
136. The Court notes that the applicant learned about the fact of tissue removal two years after her husband's funeral and that a further period of some five years elapsed before the final conclusions were reached as to the possibility of criminal acts in this respect. The applicant alleged, and the Government did not deny, that during this entire time she had not been informed what organs or tissue had been removed from her deceased husband's body; she had learned the answer only upon receiving the Government's observations in the present case. Also, the applicant had come up with several reasons as to why her husband's legs had been tied together and her submissions were further corroborated by written evidence from a family member. In view of these facts the applicant, as her husband's closest relative, may have endured emotional suffering.
137. The Court's task is to ascertain whether, in view of the specific circumstances of the case, such suffering had a dimension capable of bringing it within the scope of Article 3 of the Convention. The Court has never questioned in its case-law the profound psychological impact of a serious human rights violation on the victim's family members. However, in order for a separate violation of Article 3 of the Convention to be found in respect of the victim's relatives, there should be special factors in place giving their suffering a dimension and character distinct from the emotional distress inevitably stemming from the aforementioned violation itself (see Salakhov and Islyamova v. Ukraine, No. 28005/08, § 199, 14 March 2013). Relevant elements include the closeness of the family bond and the way the authorities responded to the relative's enquiries (see, for example, Çakýcý , cited above, § 98, where this principle was applied in the context of enforced disappearance; Mubilanzila Mayeka and Kaniki Mitunga v. Belgium, No. 13178/03, § 61, 12 October 2006, where the Court further relied on this principle in consideration of a mother's complaint about her suffering on account of her five-year old daughter's detention in another country; and M.P. and Others v. Bulgaria, No. 22457/08, §§ 122 — 124, 15 November 2011, where the relevant complaint concerned the suffering of the relatives of an abused child). In the cited cases the Court attached weight to the parent-child bond. It has held that the essence of a violation lay in the authorities' reactions and attitudes to the situation when it was brought to their attention (see Salakhov and Islyamova, cited above, § 200). Similar considerations may be said to be applicable in the present case involving the applicant and her deceased husband.
138. The Court would distinguish the present case from cases brought before the Court by family members of the victims of «disappearances» or extra-judicial killings committed by the security forces (see, for example, Luluyev and Others v. Russia, No. 69480/01, §§ 116 — 118, ECHR 2006-XIII (extracts)), and from cases where people were killed as a result of actions of the authorities in contravention of Article 2 of the Convention (see, for example, Esmukhambetov and Others v. Russia, No. 23445/03, §§ 138 — 151 and 190, 29 March 2011). Nor is there any suggestion that the body had been mutilated (see Akkum and Others v. Turkey, No. 21894/93, §§ 258 — 259, ECHR 2005-II (extracts), and Akpýnar and Altun v. Turkey, No. 56760/00, §§ 84 — 87, 27 February 2007) or dismembered and decapitated (see Khadzhialiyev and Others v. Russia, No. 3013/04, §§ 120 — 122, 6 November 2008) in the present case.
139. While it cannot be said that the applicant was suffering from any prolonged uncertainty regarding the fate of her husband, the Court finds that she had to face a long period of uncertainty, anguish and distress in not knowing what organs or tissue had been removed from her husband's body, and in what manner and for what purpose this had been done. In this context, the Government's argument that only dura mater was removed is of no relevance here. In any event, the applicant discovered this only during the proceedings before the Court. At the time of the events, the applicant had no reason to question the activities carried out in the Forensic Centre, as her husband's body had been delivered there to establish the cause of death. Subsequently, a criminal inquiry was opened to determine the legality of the tissue removal carried out in the Forensic Centre and it was revealed that tissue had been removed not only from her husband's body but also from hundreds of other persons (nearly 500 people in only three years, by way of example) over a time-span of some nine years (see paragraphs 13 — 33 above). It was also established that removals had been carried out under a State-approved agreement with a pharmaceutical company abroad. This scheme had been implemented by State officials — forensics experts — who, in addition to their ordinary duties of carrying out forensic examinations, had carried out removals on their own initiative (see paragraph 15 above). These are special factors which caused additional suffering for the applicant.
140. The Court considers that the applicant's suffering had a dimension and character which went beyond the suffering inflicted by grief following the death of a close family member. The Court has already found a violation of Article 8 of the Convention because, as the closest relative, the applicant had a right to express consent or refusal in relation to tissue removal, but the corresponding obligation or margin of discretion on the part of domestic authorities was not clearly established by Latvian law and there were no administrative or legal regulations in this respect (see paragraphs 109 — 116 above). While there are considerable differences between the present case and the Petrova case cited above as concerns the scale and magnitude of the organ or tissue removals, the Court has nonetheless noted in both cases certain structural deficiencies which have prevailed in the field of organ and tissue transplantation in Latvia. These factors are also to be taken into account in the Latvian context as far as Article 3 of the Convention is concerned. In addition, not only were the applicant's rights as the closest relative not respected, but she was also faced with conflicting views on the part of the domestic authorities as to the scope of the obligations enshrined in national law. Furthermore, while the Security Police and various prosecutors had disagreements as to whether or not domestic law was sufficiently clear to allow a person to be prosecuted on the basis thereof, they all considered that removal without consent was unlawful (see paragraphs 18, 20, 22, 24 — 25 above). However, criminal prosecution had become time-barred by the time their disagreement had been resolved (see paragraph 27 above) and, in any event, the domestic court would not have allowed such a prosecution because the law was not sufficiently clear (see paragraph 28 above). These facts demonstrate the manner in which the domestic authorities dealt with the complaints brought to their attention and their disregard vis — á - vis the victims of these acts and their close relatives, including the applicant. These circumstances contributed to feelings of helplessness on the part of the applicant in the face of a breach of her personal rights relating to a very sensitive aspect of her private life, namely giving consent or refusal in relation to tissue removal, and were coupled with the impossibility of obtaining any redress.
141. The applicant's suffering was further aggravated by the fact that she was not informed about what exactly had been done in the Forensic Centre. She was not informed about the tissue removal and, having discovered that her deceased husband's legs were tied together on the day of the funeral, assumed this to be a consequence of the car accident. Two years later she was informed about the pending criminal inquiry and the potentially unlawful acts in respect of her deceased husband's body. It is clear that at this point the applicant experienced particular anguish and realised that her husband might possibly have been buried with his legs tied together as a consequence of the acts that had been carried out in the Forensic Centre on his body. The Government's argument that this was not proved «beyond reasonable doubt» is misplaced, since the applicant's complaint relates to the anguish resulting from precisely that uncertainty regarding the acts carried out at the Forensic Centre in respect of her deceased husband's body.
142. In the special field of organ and tissue transplantation it has been recognised that the human body must still be treated with respect even after death. Indeed, international treaties including the Convention on Human Rights and Biomedicine and the Additional Protocol, as noted in the Explanatory Report to the latter, have been drafted to safeguard the rights of organ and tissue donors, living or deceased. The object of these treaties is to protect the dignity, identity and integrity of «everyone» who has been born, whether now living or dead (see paragraph 37 above). As cited in paragraph 133 above, respect for human dignity forms part of the very essence of the Convention; treatment is considered «degrading» within the meaning of Article 3 of the Convention when, inter alia, it humiliates an individual, showing a lack of respect for human dignity. The applicant's suffering was caused not only by the breach of her rights as the closest relative and the ensuing uncertainty about what had been done in the Forensic Centre, but was also due to the intrusive nature of the acts carried out on her deceased husband's body and the anguish she suffered in that regard as his closest relative.
143. In these specific circumstances, the Government's objections that the applicant's complaint does not fall within the scope of Article 3 of the Convention and that she cannot be considered a victim in that regard are dismissed. The Court has no doubt that the suffering caused to the applicant in the present case amounted to degrading treatment contrary to Article 3 of the Convention. It accordingly finds a violation of that provision.
144. Lastly, the applicant relied on Article 13 of the Convention in connection with her contention that there were several possible interpretations of domestic law.
145. The Government contested that argument.
146. The Court notes that this complaint is linked to the complaint examined above under Article 8 of the Convention and must therefore likewise be declared admissible.
147. The Court, however, considers that it has already examined the lack of clarity of the domestic law under Article 8 of the Convention above. Accordingly, it does not consider it necessary to examine this complaint separately under Article 13 of the Convention.
148. Article 41 of the Convention provides:
«If the Court finds that there has been a violation of the Convention or the Protocols thereto, and if the internal law of the High Contracting Party concerned allows only partial reparation to be made, the Court shall, if necessary, afford just satisfaction to the injured party.»
A. Damage
149. The applicant claimed 40,000 euros (EUR) in respect of non-pecuniary damage.
150. The Government argued that the applicant had not sufficiently demonstrated that she had sustained non-pecuniary damage to the extent claimed and deemed the amount claimed by her excessive and exorbitant. With reference to the case of Shannon v. Latvia (No. 32214/03, § 84, 24 November 2009), the Government considered that the finding of a violation alone would constitute adequate and sufficient compensation.
151. Having regard to the nature of the violations found in the present case and deciding on an equitable basis, the Court awards the applicant EUR 16,000 in respect of non-pecuniary damage.
B. Costs and expenses
152. The applicant also claimed EUR 500 for the costs and expenses incurred before the Court.
153. The Government did not contest the applicant's claim under this head. They considered it sufficiently substantiated and reasonable.
154. According to the Court's case-law, an applicant is entitled to the reimbursement of costs and expenses only in so far as it has been shown that these have been actually and necessarily incurred and are reasonable as to quantum. In the present case, regard being had to the documents in its possession and the above criteria, the Court considers it reasonable to award the sum of EUR 500 covering costs under all heads.
155. The Court considers it appropriate that the default interest rate should be based on the marginal lending rate of the European Central Bank, to which should be added three percentage points.
1. Joins to the merits the Government's objections that the applicant's complaint under Article 3 is incompatible ratione materiae and ratione personae with the provisions of the Convention and dismisses them;
2. Declares the applicant's complaint under Article 8, in so far as it relates to the removal of her deceased husband's tissue without her consent, and the complaint under Article 13 admissible and the remainder of the complaint under Article 8 of the Convention inadmissible;
3. Declares the applicant's complaint under Article 3 admissible;
4. Holds that there has been a violation of Article 8 of the Convention;
5. Holds that there has been a violation of Article 3 of the Convention;
6. Holds that there is no need to examine the complaint under Article 13 of the Convention;
(a) that the respondent State is to pay the applicant, within three months from the date on which the judgment becomes final in accordance with Article 44 § 2 of the Convention, the following amounts:
(i) EUR 16,000 (sixteen thousand euros), plus any tax that may be chargeable, in respect of non-pecuniary damage;
(ii) EUR 500 (five hundred euros), plus any tax that may be chargeable to the applicant, in respect of costs and expenses;
(b) that from the expiry of the above-mentioned three months until settlement simple interest shall be payable on the above amounts at a rate equal to the marginal lending rate of the European Central Bank during the default period plus three percentage points;
8. Dismisses the remainder of the applicant's claim for just satisfaction.
Done in English, and notified in writing on 13 January 2015, pursuant to Rule 77 §§ 2 and 3 of the Rules of Court.
In accordance with Article 45 § 2 of the Convention and Rule 74 § 2 of the Rules of Court, the separate opinion of Judge Wojtyczek is annexed to this judgment.
1. In the instant case, I have voted with the majority; however I have certain doubts about part of the reasoning.
2. I have already expressed my views concerning rights in respect of transplantation in my concurring opinion in the Petrova judgment (Petrova v. Latvia, No. 4605/05, 24 June 2014). I should like to add some further explanations here.
In my view, the applicant's right to oppose the transplantation of her deceased husband's organs is not an autonomous right which could be exercised ad libitum. This right is derived from the right of the deceased man to decide freely on the transplantation of his organs. The surviving relative acts as the depositary of the rights of the deceased. Therefore, the applicant may agree or object to the transplantation of her deceased husband's organs only in so far as she expresses the wishes of the deceased. Holding otherwise would transform the body of a deceased person into an object of arbitrary decisions by relatives.
3. The fact that the applicant indeed exercises a right protecting the wishes of her deceased husband does not mean that — under the Convention — this right has identical status with her husband's right. However close the connection between the two rights in question, the protection afforded to them under the Convention may be different. As I explained in my concurring opinion in the Petrova case, an individual's right to express the wishes of a deceased relative in respect of transplantation comes within the scope of family life, within the meaning of Article 8 of the Convention. The right under consideration ensures a multidimensional protection, since it protects not only the wishes of the deceased person but also those of the deceased person's relatives themselves, and relationships within the family. Whether the right to decide freely on the transplantation of one's own organs comes within the scope of Article 8 of the Convention is a separate issue.
4. The Court's case-law has constantly extended the scope of private life within the meaning of Article 8. Recent judgments may suggest that protection of private life is to be identified with the general freedom of decision in personal or private matters. The meaning of «private life» is thus gradually being transformed into a general freedom of action, a notion which is known as allgemeine Handlungsfreiheit in German legal science. In my view, such an extensive interpretation of Article 8 in the Court's case-law does not have a sufficient legal basis in the Convention. The provision in question is sometimes misused to fill lacunae in the Convention protection.
5. In the present case the Court has declared the complaint brought by the applicant on behalf of her deceased husband inadmissible. This is explained in the reasoning on the ground that this part of the complaint is «incompatible ratione personae».
I accept the view that Article 8 of the Convention is not applicable to the deceased husband's rights, at stake in the instant case. Such a restrictive interpretation of the Convention corresponds more closely to the applicable rules of treaty interpretation. However, in my view the application should be considered inadmissible ratione materiae rather than ratione personae. I do not see sufficiently strong arguments to consider that decisions concerning the transplantation of one's own organs are covered by the notions of private life or family life as understood under the rules of treaty interpretation established in international law. To sum up, rights in respect of transplantation are only partially protected by the Convention.