Постановление ЕСПЧ от 16.12.1999
Актуально на 03.11.2026.
Как цитировать: Постановление ЕСПЧ от 16.12.1999. 24724/94. 16.12.1999. https://bukva.ai/docs/postanovlenie-2472494
«Дело „T. против Соединенного Королевства“ (жалоба № 24724/94) [рус., англ.]»
[неофициальный перевод] <*>
ЕВРОПЕЙСКИЙ СУД ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА
ДЕЛО «T. ПРОТИВ СОЕДИНЕННОГО КОРОЛЕВСТВА» (Жалоба № 24724/94)
ПОСТАНОВЛЕНИЕ
(Страсбург, 16 декабря 1999 года)
<*> Перевод на русский язык Берестнева Ю.Ю.
По делу «T. против Соединенного Королевства» Европейский суд по правам человека (далее — Европейский суд) в соответствии со статьей 27 Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод с изменениями, внесенными Протоколом № 11 к Конвенции <> и соответствующими положениями Регламента Суда <>, заседая Большой палатой в составе:
<*> Примечание Секретаря-Канцлера. Протокол № 11 к Конвенции и Регламент Суда вступили в силу 1 ноября 1998 г.
Л. Вильдхабера, Председателя Палаты,
а также при участии П.Дж. Махони, заместителя Секретаря-Канцлера Суда,
заседая 15 сентября и 24 ноября 1999 г. за закрытыми дверями,
ПРОЦЕДУРА
1. Дело было передано в Европейский суд властями Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии (далее — власти Соединенного Королевства) 4 марта 1999 г. и Европейской комиссией по правам человека (далее — Европейская комиссия) 2 ноября 1998 г. в течение трехмесячного срока, установленного бывшим пунктом 1 статьи 32 и бывшей статьей 47 Конвенции. Дело было инициировано жалобой (N 24724/94), поданной 20 мая 1994 г. в Европейскую комиссию против Соединенного Королевства подданным Соединенного Королевства T. в соответствии с бывшей статьей 25 Конвенции. Заявитель просил Европейский суд не раскрывать его имя.
Целью обращения властей Соединенного Королевства и запроса Европейской комиссии было получение решения относительно того, выявляют ли обстоятельства данного дела нарушение властями государства-ответчика своих обязательств в соответствии со статьями 3, 5, 6 и 14 Конвенции.
2. В соответствии с пунктом 4 статьи 5 Протокола № 11 к Конвенции, взятым в совокупности с пунктом 1 правила 100 и пунктом 6 правила 24 Регламента Суда, 31 марта 1999 г. коллегия Большой палаты приняла решение о том, что дело должно рассматриваться Большой палатой Европейского суда. Большая палата включила в себя ex officio сэра Николаса Братца, судью, избранного от Соединенного Королевства (пункт 2 статьи 27 Конвенции и пункт 4 правила 24 Регламента Суда), Л. Вильдхабера, Председателя Суда, Э. Пальм и Х.Л. Розакиса, заместителей Председателя Суда, Г. Ресса, Ж.-П. Коста и М. Фишбаха, заместителей Председателей Секций Суда (пункт 3 статьи 27 Конвенции и пункт 3 и подпункт «a» пункта 5 правила 24 Регламента Суда). Другими судьями Большой палаты стали А. Пастор Ридруехо, Дж. Бонелло, Е. Макарчик, П. Курис, Р. Тюрмен, Ф. Тюлькенс, В. Стражничка, К. Бырсан, П. Лоренсен и В. Буткевич (пункт 3 правила 24 Регламента Суда). Впоследствии сэр Николас Братца, принимавший участие в рассмотрении дела в Европейской комиссии, отказался от рассмотрения дела в Большой палате (правило 28 Регламента Суда). 13 мая 1999 г. власти Соединенного Королевства назначили лорда Рида в качестве судьи ad hoc для участия в рассмотрении дела (пункт 2 статьи 27 Конвенции и пункт 1 правила 29 Регламента Суда). Позднее запасной судья А.Б. Бака заменил судью Дж. Бонелло, который не смог принять участие в дальнейшем рассмотрении дела (подпункт «b» пункта 5 правила 24 Регламента Суда).
3. 23 июня 1999 г. Председатель Европейского суда решил закрыть публичный доступ ко всем документам, представленным в Европейский суд властями Соединенного Королевства и заявителем; Европейский суд также решил провести слушание за закрытыми дверями (пункты 2 и 3 правила 33 Регламента Суда).
4. 1 июня 1999 г. Председатель Европейского суда удовлетворил обращение неправительственной организации «Джастис» (Justice) и Р. Балджера (R. Bulger) и Д. Фергюс (D. Fergus), родителей ребенка, убитого V. и заявителем (см. ниже § 7) о представлении письменных комментариев по делу (пункт 2 статьи 36 Конвенции и пункт 3 правила 61 Регламента Суда). 6 сентября 1999 г. Председатель Европейского суда разрешил родителям потерпевшего присутствовать на слушании и приводить устные доводы в Европейском суде (пункт 3 правила 61 Регламента Суда).
5. 15 сентября 1999 г. во Дворце прав человека в г. Страсбурге состоялись открытые слушания по настоящему делу и делу «V. против Соединенного Королевства» (жалоба № 24888/94).
a) от властей Соединенного Королевства:
Х. Ллевеллин (H. Llewellyn), Министерство иностранных дел и по делам Содружества, Уполномоченный Соединенного Королевства при Европейском суде по правам человека;
Д. Пэнник (D. Pannick), Королевский адвокат, барристер,
М. Шо (M. Shaw), барристер, советники,
С. Брамли (S. Bramley), Министерство внутренних дел Соединенного Королевства,
Дж. Лейн (J. Lane), Министерство внутренних дел Соединенного Королевства,
Т. Моррис (T. Morris), Тюремная служба Ее Величества, эксперты;
Б. Хиггс (B. Higgs), Королевский адвокат, барристер,
Дж. Наттер (J. Nutter), барристер, советники,
Д. Ллойд (D. Lloyd), солиситор;
Э. Фитцджеральд (E. Fitzgerald), Королевский адвокат, барристер,
Б. Эммерсон (B. Emmerson), барристер, советники,
Дж. Дикинсон (J. Dickinson), солиситор,
Т. Лофлин (T. Loflin), атторней, эксперт;
Р. Макин (R. Makin), солиситор, представитель Р. Балджера,
С. Секстон (S. Sexton), солиситор, представитель Д. Фергюс,
М. Монтефиоре (M. Montefiore), эксперт.
Европейский суд заслушал обращения Э. Фитцджеральда, Б. Хиггса, Р. Макина, С. Секстона и Д. Пэнника, а также ответ Д. Пэнника на вопрос одного из судей.
6. 24 ноября 1999 г. запасной судья Й. Касадеваль заменил судью В. Стражничку, которая не имела возможности принять участие в дальнейшем рассмотрении дела (подпункт «b» пункта 5 правила 24 Регламента Суда).
ФАКТЫ
I. Обстоятельства дела
A. Судебное разбирательство
1. Преступление
7. Заявитель родился в августе 1982 года.
12 февраля 1993 г., когда ему было 10 лет, он и еще один десятилетний мальчик, V. (заявитель по жалобе № 24888/94), прогуляли школу и похитили двухлетнего мальчика в торговом центре, ушли с ним за две мили, а затем избили его до смерти и оставили на рельсах железной дороги, чтобы его переехал поезд.
2. Судебный процесс
8. Заявитель и V. были арестованы в феврале 1993 года и взяты под стражу до суда.
9. Судебное рассмотрение по их делу, занявшее более трех недель в ноябре 1993 года, проводилось публично в Суде короны Престона (Preston Crown Court) при участии судьи и 12 присяжных заседателей. В течение двух месяцев, предшествовавших судебному разбирательству, каждый заявитель в сопровождении социальных работников посетил зал судебных заседаний и был проинформирован о судебных процедурах и работниках суда с помощью «пакета для детей-свидетелей», в который были включены книги и игры.
Судебному разбирательству предшествовала, а затем его сопровождала широкая огласка на национальном и международном уровне. В течение уголовного процесса прибытие подсудимых освистывала враждебно настроенная толпа. Время от времени имели место попытки атаковать транспортные средства, в которых их везли в суд. В зале судебных заседаний скамьи для прессы и общественности были заполнены.
Судебное разбирательство проводилось с формальностями, присущими уголовному процессу в отношении взрослого человека. Судья и адвокаты были в мантиях и париках. Однако процедура была немного изменена ввиду возраста подсудимых. Они сидели рядом с социальными работниками на специально воздвигнутой платформе. Их родители и адвокаты сидели поблизости. Часы слушания были сокращены в соответствии со школьным днем (с 10:30 до 15:30 с одночасовым перерывом на обед), каждый час делался десятиминутный перерыв. Во время пауз подсудимым позволялось проводить время с их родителями и социальными работниками в игровой зоне. Судья дал понять, что он будет делать паузы, как только социальные работники или адвокаты подсудимых скажут ему, что один из подсудимых проявлял признаки усталости или стресса. Такое произошло один раз.
10. На открытии судебного разбирательства 1 ноября 1993 г. судья вынес на основании статьи 39 Закона 1933 года о детях и молодежи (Children and Young Persons Act) (см. ниже § 30) приказ о том, что нельзя было опубликовывать имена, адреса или иные идентифицирующие детали заявителя или V., а также их фотографии.
В тот же день защитник заявителя внес ходатайство о приостановлении рассмотрения дела на том основании, что судебное разбирательство было бы несправедливым из-за характера и объема освещения его прессой. Выслушав все доводы, судья постановил, что не установлено, что подсудимым будет причинен серьезный вред в таком размере, что не могло быть проведено справедливого разбирательства. Он сослался на предупреждение, которое он сделал присяжным заседателям, чтобы они выбросили из головы все, что могли услышать или увидеть относительно данного дела за пределами зала заседаний.
11. В ходе судебного разбирательства сторона обвинения представила доказательства того, что оба ответчика подлежали уголовной ответственности за свои действия, так как они осознавали, что то, что они делали, было неправомерным (см. ниже § 27).
Заявитель отказался, чтобы его обследовала доктор Сьюзан Бейли (Susan Bailey), консультант-психиатр от стороны обвинения. Доктор Эйлин Визард (Eileen Vizard), детский и подростковый консультант-психиатр, изначально нанятый солиситорами T., была вызвана в Суд короны для дачи показаний. В своем заключении от 5 ноября 1993 г., подготовленном для солиситоров заявителя, доктор Визард выразила мнение, что заявитель предстал мальчиком с хорошим или, по крайней мере, со средним умственным развитием, который отвечал на вопросы самопроизвольно и адекватно и который должен был осознавать разницу между правильным и неправильным в феврале того года, а именно что было неправильно похищать ребенка у матери, причинять ему вред и оставлять его на железнодорожном полотне. Кроме того, она установила, что T. проявлял признаки посттравматического стресса, включающего в себя постоянное переживание событий преступления, обобщенный высокий уровень беспокойства и плохой аппетит и сон. Этот стресс в совокупности с отсутствием какого-либо терапевтического ухода после совершения преступления ограничивали его способность инструктировать своих адвокатов и адекватно давать показания в свою защиту. На судебном разбирательстве доктор Визард сообщила, что, хотя она считала T. годным для участия в процессе, она имела некоторые сомнения относительно того, каким образом симптомы посттравматического стресса повлияли на понимание им судебных процедур.
Сторона обвинения также вызвала на допрос директора школы, которую посещали два мальчика. Она сообщила, что с возраста четырех-пяти лет дети знают о том, что неправильно бить другого ребенка с применением оружия. Она сообщила, что V. и заявитель должны были знать, что то, что они делали, было неправильным. Другой учитель дал аналогичные показания.
12. Кроме того, показания дали лица, которые видели V. и заявителя в торговом центре, откуда был похищен двухлетний мальчик, и которые видели трех мальчиков в различных местах между торговым центром и окрестностями железной дороги, где позднее было найдено тело. В суде были изучены записи бесед полиции с V. и заявителем. Ни заявитель, ни V. не давали показаний.
13. В своем заключительном обращении к присяжным заседателям судья, рассматривавший дело, отметил, что свидетели пришли в суд в разгар публичности, и многие из них столкнулись с фотографами. Они вынуждены были давать показания в большом зале судебных заседаний, набитом людьми, и не удивительно, что некоторые из них были переполнены эмоциями, а кому-то даже было сложно говорить внятно. Это один из факторов, которые следует держать в уме при оценке их показаний. Он инструктировал присяжных заседателей, inter alia, что сторона обвинения должна была доказать вне разумных сомнений, помимо элементов вменяемых преступлений, что заявитель и V. знали о том, что их деяние было неправильным.
14. 24 ноября 1993 г. присяжные заседатели признали V. и заявителя виновными в совершении убийства и похищении человека. Ни один из заявителей не обжаловал приговор в апелляционный суд.
15. После вынесения приговора судья изменил приказ, вынесенный согласно статье 39 Закона 1933 года (см. выше § 10), разрешив опубликовать имена заявителя и V., но больше никаких деталей. На следующий день, 25 ноября 1993 г., их имена, фотографии и другая информация о них были опубликованы в газетах по всей стране. 26 ноября 1993 г. судья вынес судебный запрет, ограничивающий, inter alia, опубликование адресов мест, где содержались под стражей мальчики, а также другой информации, которая могла привести к разглашению сведений об их местонахождении, воспитании или лечении.
3. Последствия судебного разбирательства для заявителя
16. В заключении по заявителю, датированном ноябрем 1997 года, доктор Ив Джонс (Eve Jones) из Судебно-медицинской службы для подростков, которая работала с T. с мая 1995 года, объяснила, что «выстраивание доверительных отношений было трудным и долгим процессом, что отчасти связано со страхом [T.] перед воздаянием и интересом средств массовой информации, а отчасти с врожденным страхом и неприязнью к психиатрам». В рамках выстраивания доверительных отношений доктор Джонс согласилась с предложением заявителя, чтобы их сеансы были конфиденциальными, а прогресс описывался лишь в общих чертах. Как следствие, имеется мало показаний психиатров, касающихся, inter alia, влияния судебного разбирательства на заявителя.
17. В своем меморандуме, поданном в Европейский суд, заявитель сообщил, что из-за условий, в которых проводилось судебное разбирательство по его делу, он не имел возможности следить за процессом или принимать решения, наилучшим образом отвечающие его интересам. Он был сильно напуган судебными процедурами, и они же причинили ему чувства страха и подавленности.
18. В заключении по заявителю V. от февраля 1998 года сэр Майкл Раттер (Michael Rutter), профессор детской психиатрии в Институте психиатрии Университета Лондона (Institute of Psychiatry, University of London), отметил:
«Меня также попросили прокомментировать возможные психические и эмоциональные последствия для детей, в целом, и [V.], в частности, продолжительного публичного судебного разбирательства. На мой взгляд, существует два негативных аспекта судебного разбирательства при применении его к детям возраста [V.]. Во-первых, серьезным последствием долгого участия в судебном процессе является то, что возникает неизбежная задержка в предоставлении необходимой психологической и терапевтической помощи. Десятилетний ребенок имеет впереди много лет психологического развития, и важно, чтобы отсутствовал длительный разрыв, когда этому мешает судебный процесс. В частности, если ребенок совершил серьезный проступок, такой, как убийство другого ребенка, очень важно, чтобы он имел возможность примириться с реальностью совершенного и со всем тем, что это означает. Это невозможно в то время, пока продолжается судебное разбирательство и вопрос о признании виновным еще должен быть разрешен судом. Таким образом, я делаю вывод, что очень долгий характер судебного разбирательства, несомненно, является вредным для ребенка в возрасте 10 — 11 лет (и даже старше).»
Тот факт, что разбирательство является публичным и что негативная общественная реакция (зачастую крайне негативная реакция) очевидна, является еще одним потенциально вредоносным фактором. В то время как подросткам, совершившим серьезное деяние, очень важно принять и тяжесть совершенного ими, и реальность собственной ответственности за преступление, это затрудняется публичным характером судебного разбирательства...».
B. Наказание
1. Содержание в заключении на неопределенный срок и определение срока наказания
19. Признав заявителя и V. виновными в совершении тяжкого убийства, судья приговорил их в соответствии с законом к содержанию в заключении на неопределенный срок (detention during Her Majesty's pleasure) (см. ниже § 34).
Впоследствии он рекомендовал, чтобы мальчики отбывали наказание в течение восьми лет, что позволило бы достигнуть карательную и превентивную цели («срок наказания» (tariff) — см. ниже § 38 - 40). Он подчеркнул, что не может определить относительную вину мальчиков, и указал:
«Необходима очень большая осторожность при возвращении осужденных обратно в общество. Потребуются существенная психотерапевтическая, психологическая и образовательная помощь и обследование.»
Они не только должны быть полностью перевоспитаны и не представлять больше опасности третьим лицам, но существует большой риск того, что они подвергнутся мести со стороны других лиц.
...Если осужденные были бы совершеннолетними, я бы сказал, что реальный срок наказания, необходимый для достижения карательной и общей превентивной цели, должен составлять 18 лет.
Однако эти два мальчика вышли из домашнего окружения и семей, социально и эмоционально неблагополучных. Они выросли в атмосфере крушения брака, видели, слышали, были подвержены и страдали от побоев, пьянства и насилия. Я не сомневаюсь, что оба мальчика часто смотрели фильмы со сценами насилия и аберрантного поведения.
На мой взгляд, подходящим сроком заключения, необходимым для достижения целей возмездия и общего предупреждения за убийство, с учетом всех ужасающих обстоятельств совершения убийства и возраста осужденных на момент совершения преступления будет восемь лет... Восемь лет — это «очень-очень много лет» для десяти- или одиннадцатилетнего ребенка. Спустя восемь лет они станут подростками».
20. Лорд-главный судья рекомендовал срок десять лет. Представители заявителей подали письменные возражения министру внутренних дел, который должен был определить срок.
21. Письмом от 16 июня 1994 г. министр проинформировал заявителя о том, что семья погибшего ребенка подала обращение, подписанное 278300 лицами, с просьбой принять во внимание их надежду на то, что мальчики никогда не будут освобождены, и в поддержку этого обращения было получено 4400 писем от представителей общественности; что член парламента подал обращение, подписанное 5900 лицами, требуя минимум 25-летний срок наказания; что был получен 21281 купон от газеты «Сан» (Sun) в поддержку пожизненного срока наказания и 1357 писем и небольших обращений, из которых в 1113 содержалось пожелание назначения более высокого срока, чем рекомендовался судьей.
Солиситоры заявителя получили возможность представить министру дополнительное обращение.
22. Письмом от 22 июля 1994 г. министр проинформировал заявителя о том, что он должен был отбыть 15-летний срок в связи с возмездием и предупреждением. В Письме указывалось, inter alia:
«При вынесении решения министр принял во внимание обстоятельства совершения преступления, рекомендации, полученные от судебной власти, обращения, поданные от Вашего имени, и пределы, в которых допустимо сравнение настоящего дела с другими делами. Он также учел обеспокоенность общества в связи с настоящим делом, подтвержденную обращениями и другой корреспонденцией, суть которых была раскрыта Вашим солиситорам в Письме от 16 июня 1994 г., а равно необходимость в поддержании доверия общества к системе уголовной юстиции.»
Министр в полной мере учел тот факт, что Вам было всего 10 лет на момент совершения преступления. Он также признал, что следует применить гораздо меньший срок, чем в отношении взрослого.
Министр отметил обращения, поданные от Вашего имени, касательно Вашей относительной вины и вины со-осужденного. Министр отметил, что суд, рассматривавший дело, не имел возможности определить это. Министр пришел к такому же выводу.
Рекомендации судьи, рассматривавшего дело, и Лорда-главного судьи сводились к тому, что надлежащим сроком было бы восемь и десять лет, соответственно. Судья, рассматривавший дело, добавил, что, если бы осужденные были взрослыми, то подходящим сроком было бы 18 лет. Министр принял во внимание эти мнения. Он счел, что это было чрезвычайно жестокое и садистское преступление, совершенное в течение нескольких часов в отношении очень маленького и беззащитного ребенка. Министр полагает, что, если бы преступление было совершено взрослым, то подходящим сроком было бы около 25 лет, а не 18, как предположил судья, рассматривавший дело.
По этим причинам, принимая во внимание Ваш возраст во время совершения преступления, министр решил назначить Вам 15 лет для отбывания наказания. Министр убежден в том, что такой срок соответствует срокам, назначенным по другим делам.
Министр готов рассмотреть любые дополнительные протесты от Вас или Ваших представителей касательно срока наказания и, в свете этих дополнительных протестов, снизить Вам срок, если это потребуется».
2. Судебное рассмотрение
23. Заявитель обжаловал в суд, inter alia, срок, назначенный ему министром, как несоразмерно долгий и не учитывающий в должной мере потребности перевоспитания. 7 ноября 1994 г. было предоставлено разрешение на подачу такой жалобы.
24. 2 мая 1996 г. апелляционное присутствие отделения Королевской скамьи Высокого Суда правосудия частично удовлетворило жалобу заявителя. 30 июля 1996 г. апелляционный суд отклонил апелляционную жалобу министра. 12 июня 1997 г. Палата лордов большинством голосов отклонила жалобу министра и удовлетворила встречную жалобу заявителя. Большинство членов Палаты лордов признало, что неправомерным являлось принятие министром политики в контексте применения системы сроков, которая даже при исключительных обстоятельствах рассматривала как несущественный фактор развитие ребенка, заключенного на неопределенный срок. Большинство членов Палаты лордов признало также, что при назначении срока министр осуществлял полномочия, эквивалентные праву судьи на вынесение приговора, и что, подобно судье, выносящему приговор, от него требовалось оставаться отстраненным от общественного мнения. В связи с тем, что министр дал себе неправильное напутствие, придав значение публичным протестам относительно продолжительности срока наказания заявителя, и действовал несправедливо с процессуальной точки зрения, его решение было неправомерным (см. ниже § 41). Соответственно, срок, назначенный министром, был отменен.
25. 10 ноября 1997 г. министр проинформировал Парламент о том, что в свете решения Палаты лордов он принял новую политику в отношении молодых преступников, осужденных за убийство и приговоренных к заключению на неопределенный срок, в соответствии с которой, inter alia, он пересмотрит изначально назначенный срок в свете развития осужденного. Министр предложил представителям заявителя представить замечания относительно назначения нового срока.
26. На момент вынесения настоящего постановления не было принято никакого решения в отношении срока наказания заявителя. Власти Соединенного Королевства в своем меморандуме проинформировали Европейский суд о том, что, хотя заявитель V. представил замечания относительно подходящего срока наказания, такие же замечания ожидаются от T., и министр внутренних дел, кроме того, добивался независимого психиатрического обследования обоих осужденных.
II. Применимое национальное законодательство и правоприменительная практика
A. Возраст уголовной ответственности
27. В соответствии со статьей 50 Закона 1933 года о детях и молодежи в редакции части 1 статьи 16 Закона 1963 года о детях и молодежи (далее — Закон 1933 года) возраст уголовной ответственности в Англии и Уэльсе составляет 10 лет, и ни один ребенок моложе этого возраста не может быть признан виновным в совершении преступления. Десятилетний возраст был подтвержден Специальным комитетом по внутренним делам (Home Affairs Select Committee), состоящим из членов Парламента, в октябре 1993 года (Несовершеннолетние преступники (Juvenile Offenders), 6-ой доклад сессии 1992 — 1993 годов, Королевская государственная канцелярия (Her Majesty's Stationary Office)). На момент рассмотрения дела заявителя ребенок в возрасте от 10 до 14 лет предполагается не осознающим, что то, что он делал, было неправильным (doli incapax). Эта презумпция должна быть опровергнута стороной обвинения путем доказывания вне разумных сомнений, что на момент совершения преступления ребенок знал, что его деяние было неправильным как отличающимся от просто непослушного или ребяческого озорства (см. Постановление апелляционного суда по делу «C. (несовершеннолетний) против Директора Службы публичных обвинений» (C. (a minor) v. the Director of Public Prosecutions) [1996] Appeal Cases 1).
Презумпция doli incapax была отменена с 30 сентября 1998 г. (статья 34 Закона 1998 года о преступлениях и нарушениях правопорядка (Crime and Disorder Act)).
B. Порядок судебного разбирательства, при котором подсудимый является несовершеннолетним
28. В соответствии со статьей 24 Закона 1980 года о мировых судах (Magistrates' Courts Act) дела детей и молодых людей в возрасте до 18 лет рассматриваются в суммарном порядке в мировом суде, в котором рассмотрение дела обычно осуществляется судьей-специалистом по делам несовершеннолетних в неформальной обстановке и в отсутствие общественности. Исключением являются дети и молодые люди, обвиняемые в совершении тяжкого убийства, простого убийства или преступления, наказуемого в случае его совершения взрослым лишением свободы сроком от 14 лет: их дела рассматриваются Судом короны судьей и присяжными заседателями.
C. Защита несовершеннолетних подсудимых от публичности
29. Если дело ребенка рассматривается судом по делам несовершеннолетних, статья 49 Закона 1933 года предусматривает автоматический запрет, не допускающий разглашение средствами массовой информации имени ребенка и персональных данных либо опубликование его фотографии или иной информации, которая могла бы повлечь его идентификацию. Суд имеет право снять это ограничение после вынесения приговора, если он признает, что это отвечает общественным интересам.
30. Если дело ребенка рассматривается в Суде короны, не существует ограничений на освещение хода разбирательства, если только судья, рассматривающий дело, не вынесет приказ на основании статьи 39 Закона 1933 года, которая гласит:
«1) В отношении любого производства в любом суде... суд может предписать следующее:»
a) в газетных сообщениях о судебном разбирательстве не должно упоминаться имени, адреса или школы либо содержаться сведений, которые позволяют установить ребенка или молодого человека, участвующего в рассмотрении дела в качестве лица, по инициативе которого, против которого или в отношении которого возбуждено разбирательство, либо в качестве свидетеля;
b) ни в одной газете не должно публиковаться изображений любого ребенка или молодого человека, участвующего в процессе в одном из вышеупомянутых качеств;
за исключением случаев (если таковые имеются), когда это может быть допущено предписанием суда.
- Каждый, кто публикует любой материал в нарушение таких предписаний суда, в порядке суммарного производства подлежит наказанию в виде штрафа за совершение каждого такого правонарушения...».
Данное положение распространялось в соответствии с частью 4 статьи 57 Закона 1963 года о детях и молодежи на звуковые и телевизионные трансляции.
Апелляционный суд, толкуя статью 39, постановил, что в связи с тем, что Парламент умышленно провел различие между рассмотрением дела в суде по делам несовершеннолетних, в котором действует презумпция непубличности, и производством в Суде короны, в котором презумпция не действует, должна быть веская причина для вынесения приказа в соответствии со статьей 39 Закона 1933 года (см. Постановление апелляционного суда по делу «Обвинение против Ли (несовершеннолетний)» (R. v. Lee (a minor)), 96 Criminal Appeal Reports 188).
D. Деликтоспособность и способность понимать уголовный процесс
31. Обвиняемый является неделиктоспособным, если по причине расстройства, такого, как психическое заболевание, он имеет «недостаточно интеллекта для дачи указаний своим солиситорам и представителям, отвечать на обвинение, давать отвод присяжным, понимать доказательства и давать показания» (см. Постановление апелляционного суда по делу «Обвинение против Робертсона» (R. v. Robertson), 52 Criminal Appeal Reports 690). Вопрос о том, способен ли подсудимый отвечать на обвинение, должен разрешаться присяжными заседателями на основании письменных или устных доказательств, по крайней мере, двух экспертов-медиков. Если присяжные заседатели признают подсудимого неделиктоспособным, присяжные заседатели либо в том же составе, либо в ином должны приступить к судебному разбирательству и разрешить вопрос о том, совершил ли подсудимый преступное действие или бездействие, вмененное ему в вину, и в этом случае суд может вынести приказ о направлении подсудимого в лечебное учреждение (статьи 4, 4A и 5 Закона 1964 года об уголовном процессе (невменяемости) (Criminal Procedure (Insanity) Act)). В качестве альтернативы разбирательство может быть отложено на неопределенный срок, пока обвиняемый не станет деликтоспособен.
32. В деле «Каннат против Государства» (Kunnath v. the State) ([1993] 1 Weekly Law Reports 1315) Тайный совет отменил приговор, вынесенный необразованному крестьянину из г. Кералы (Kerala) на юге Индии, который был приговорен к смертной казни за тяжкое убийство после судебного разбирательства, которое было проведено на Маврикии на непонятном ему языке и в котором доказательства не были переведены для него переводчиком. Тайный совет постановил, в частности:
«Важным принципом уголовного права является то, что судебное разбирательство по наказуемому преступлению должно проводиться в присутствии подсудимого. Основа этого принципа заключается не просто в том, что подсудимый должен присутствовать физически, а в том, что подсудимый, благодаря своему присутствию, имеет возможность понимать ход разбирательства и решать, каких свидетелей он желал вызвать, подавать ли ему доказательства, и если да, то по каким вопросам по делу в отношении него».
E. Содержание в заключении на неопределенный срок
1. Природа наказания в виде содержания в заключении на неопределенный срок
33. В Англии и Уэльсе взрослые, осужденные за убийство, в обязательном порядке подлежат наказанию в виде пожизненного лишения свободы (Закон 1967 года о наказании за убийство (отмене смертной казни) (Murder (Abolition of Death Penalty) Act)). Взрослые лица, осужденные за совершение некоторых видов насильственных преступлений или преступлений против половой свободы, например, за простое убийство, изнасилование, ограбление с применением насилия, могут быть приговорены к пожизненному лишению свободы по усмотрению судьи, рассматривающего дело, если тот сочтет, что i) преступление является тяжким и ii) имеются исключительные обстоятельства, демонстрирующие, что преступник представлял опасность для общества, и не было возможности сказать, когда эта опасность исчезнет.
34. Преступники в возрасте до 18 лет, осужденные за тяжкое убийство, автоматически приговариваются к лишению свободы на неопределенный срок на основании части 1 статьи 53 Закона 1933 года о детях и молодежи (с изменениями), который гласит:
«Лицо, осужденное за совершение преступления, по мнению суда, не достигшее 18-летнего возраста на момент совершения преступления, в случае признания виновным в совершении тяжкого убийства не подлежит наказанию в виде пожизненного лишения свободы и смертной казни; вместо этого суд... приговаривает такое лицо к лишению свободы на неопределенный срок. В этом случае он содержится в заключении в таком месте и в таких условиях, какие может установить министр внутренних дел».
До достижения 18-летнего возраста ребенок или молодой человек, содержащийся в заключении на неопределенный срок, содержится в детском доме или другом учреждении, имеющем подходящие для его возраста условия. В возрасте 18 лет заключенный переводится в учреждение для молодых преступников, а по достижении 21 года — в такое же учреждение, что и взрослый, осужденный к пожизненному лишению свободы.
35. При осуждении заявителя следствием приговора к лишению свободы на неопределенный срок являлось то, что ребенок или молодой человек содержался в заключении в течение неопределенного срока, продолжительность которого всецело зависела от усмотрения министра внутренних дел. Министр внутренних дел имел право направить дело на рассмотрение в Комиссию по условно-досрочному освобождению (Parole Board), и в случае получения рекомендаций от Комиссии он мог вынести решение об освобождении ребенка (части 2 и 3 статьи 35 и часть 2 статьи 43 Закона 1991 года об уголовной юстиции (Criminal Justice Act) (далее — Закон 1991 года); см. выступление лорда Брауна-Уилкинсона (Browne-Wilkinson) в Палате лордов по делу «Обвинение против министра внутренних дел, ex parte V. и T.» (R. v. Secretary of State for the Home Department, ex parte V. and T.) [1998] Appeal Cases 407, p. 492A-F).
36. 1 октября 1997 г. была введена в действие статья 28 Закона 1997 года о наказаниях за совершение преступлений (о приговорах) (Crime (Sentences) Act), чтобы имплементировать положения Постановления Европейского суда по делу «Хуссейн против Соединенного Королевства» (Hussain v. the United Kingdom) (см. Постановление Европейского суда от 21 февраля 1996 г., Reports of Judgments and Decisions 1996-I, p. 252) и «Сингх против Соединенного Королевства» (Singh v. the United Kingdom) (см. Постановление Европейского суда от 21 февраля 1996 г., Reports 1996-I, p. 280). Статья предусматривает, что после истечения срока наказания (см. ниже § 38 - 40) на Комиссию по условно-досрочному освобождению, а не как раньше, на министра, возложена обязанность определения того, безопасно ли временно освобождать по специальному разрешению осужденного, отбывающего наказание в виде заключения на неопределенный срок за совершение тяжкого убийства в возрасте до 18 лет.
37. Лицо, содержащееся в заключении на неопределенный срок, временно освобожденное по специальному разрешению, по решению Комиссии по условно-досрочному освобождению может быть возвращено под стражу в течение всей жизни.
2. Тариф (tariff)
38. Много лет назад министр принял политику «тарифов», которой руководствовался при принятии решений об освобождении приговоренных к пожизненному лишению свободы. Впервые это открыто было объявлено в Парламенте Леоном Бриттаном (Leon Brittan) 30 ноября 1983 г. (Hansard (House of Commons Debates) cols. 505 — 507). В сущности, тарифный подход заключается в разделении пожизненного лишения свободы на составляющие компоненты, а именно кару, сдерживание и защиту общества. «Тариф» представляет собой минимальный период времени, который преступник должен отбыть в соответствии с требованиями кары и сдерживания. Министр внутренних дел не может подавать дело на рассмотрение Комиссии по условно-досрочному освобождению ранее трех лет до истечения срока «тарифа» и не может своим приказом об освобождении лица в порядке временного освобождения из места лишения свободы до полного истечения срока тарифа (см. мнение лорда Брауна-Уилкинсона (Browne-Wilkinson), дело «Обвинение против министра внутренних дел, ex parte V. и T.», (R. v. Secretary of State for the Home Department, ex parte V. and T.), 1998, Appeal Cases 407, pp. 492G — 493A).
39. В соответствии со статьей 34 Закона 1991 года тариф в отношении приговоренного к дискреционному пожизненному лишению свободы устанавливается на открытом заседании судьей непосредственно после вынесения приговора. По истечении срока тарифа заключенный может потребовать от министра передачи его дела в Комиссию по условно-досрочному освобождению, которая может вынести решение об освобождении, если сочтет, что заключенный более не представляет опасности для общества.
40. Однако к лицам, приговоренным к обязательному пожизненному лишению свободы, Закон 1991 года применяет иные положения (сейчас заменен Законом о наказаниях за совершение преступлений (о приговорах) (Crime (Sentences) Act) 1997 года (далее — Закон 1997 года), статьи 28 — 34). В отношении этих заключенных срок тарифа определяется министром. Мнение судьи, рассматривавшего дело, равно как и мнение лорда-судьи сообщается заключенному после судебного заседания. Заключенный может подать министру свое прошение, после чего последний устанавливает срок тарифа, руководствуясь мнением суда (см. дело «Обвинение против Министерства внутренних дел, ex parte Дуди» (R. v. Secretary of State for the Home Department, ex parte Doody), 1994 год, 1 Appeal Cases 531, также см. министр внутренних дел Майкл Ховард (Michael Howard), меморандум Парламенту, 27 июля 1993 г., Hansard (House of Commons Debates) cols. 861 — 864).
41. При судебном рассмотрении дела заявителя («Ex parte V. и T.», см. выше) Палата лордов высказала мнение, помимо прочего, о природе процедуры установления срока тарифа.
«Прежде всего, необходимо исследовать природу власти министра внутренних дел по установлению срока тарифа. От лица министра внутренних дел Министерство внутренних дел пояснило, что: „министр внутренних дел должен быть уверен, что при вынесении каждого решения он действует с той же беспристрастной честностью, как и судья, выносящий приговор“. Сравнение министра внутренних дел при установлении срока тарифа, несущего карательный элемент приговора, с судьей, выносящим приговор, является верным. При установлении срока тарифа министр внутренних дел, в нарушение конституционного принципа разделения полномочий между исполнительной и судебной ветвями власти, выполняет классическую судебную функцию. Парламент предоставил основную законную силу, которая передала в ведение министра внутренних дел вопросы политики и установления сроков тарифов. Однако право на установление сроков тарифа равно праву судьи на установление приговора».
«Установление сроков тарифа, который, в свою очередь, устанавливает минимальный срок лишения свободы, по сути, представляет собой наложение наказания. Это, как отметил лорд Мастилл (Mustill) в деле „Обвинение против министра внутренних дел, ex parte Дуди“ (R. v. Secretary of State for the Home Department, ex parte Doody) (p. 557A — B), соответствует признакам традиционного судебного действия, то есть руководствуется обстоятельствами, касающимися преступления и преступника, и требованиями кары и сдерживания и заключается в установлении должного минимального срока лишения свободы. Судья, давая министру рекомендации, в обязательном порядке должен обратить на это его внимание...»
Если министр желает установить сроки тарифа по делу — с целью замены мнения судебного органа своим мнением касательно минимального срока лишения свободы — он должен соблюдать те же правила...».
Лорд Хоуп также прокомментировал вопрос об установлении срока наказания несовершеннолетнему преступнику:
«Политика, игнорирующая на любой стадии развитие ребенка во время заключения как фактор, имеющий значение для окончательной даты освобождения, является неправомерной. Практика назначения наказания, применяемая к взрослым заключенным, приговоренным к пожизненному лишению свободы, не учитывающая развитие заключенного в данный период, не может быть приведена в соответствии с требованием осуществления надзора за защитой и благополучием ребенка в течение всего периода содержания его в заключении».
Лорд Гофф (Goff) указал, inter alia:
«...Если министр осуществляет политику назначения наказания по приговору обязательному заключенному в соответствии со своими дискреционными правами на основании статьи 35, он осуществляет в этих пределах функцию, которая имеет близкие аналогии к функции вынесения приговоров с тем следствием, что, когда он делает так, он обязан действовать в соответствии с теми же ограничениями, что и судья при осуществлении той же функции. В частности, если он примет во внимание общественный ропот в отношении решения по конкретному делу, находящемуся на его рассмотрении, он будет учитывать не имеющий значения фактор, что сделает неправомерным его решение.»
Делая такой вывод, я желаю провести различие в настоящем контексте между обеспокоенностью общества общего характера с учетом, например, широкого распространения некоторых типов преступлений, а также необходимости того, чтобы лица, совершающие такие преступления, наказывались надлежащим образом; и общественным ропотом на то, что конкретный преступник, дело которого находится на рассмотрении, должен подвергнуться суровому наказанию...».
42. 10 ноября 1997 г. министр внутренних дел сообщил, что в свете решения Палаты лордов он примет следующую политику назначения срока наказания несовершеннолетним преступникам, осужденным за тяжкое убийство и приговоренным к содержанию в заключении в течение неопределенного срока:
«Я продолжу руководствоваться рекомендациями судьи, рассматривающего дело, и Лорда-главного судьи при решении вопроса о том, какое требуется наказание, во всех случаях, когда лицо осуждено на основании части 1 статьи 53 Закона 1933 года о детях и молодежи. Затем, с учетом этих рекомендаций и личных обстоятельств преступника, я буду устанавливать первоначальный срок наказания; я буду и далее предлагать представлять протесты от имени заключенного с указанием мотивировки для решений.»
Должностные лица в моем управлении будут получать ежегодные отчеты о развитии молодых людей, приговоренных на основании части 1 статьи 53 к наказанию, первоначальный срок которого еще не истек. Если появятся основания для уменьшения срока наказания, данный вопрос будет доведен до сведения министров.
Когда истечет половина первоначального срока наказания, я или министр, представляющий мои интересы, рассмотрим отчет о развитии заключенного и предложим подать обращения по вопросу срока наказания с целью определения того, нужно ли отбывать первоначально установленный срок наказания...».
III. Применимые международные документы
A. Минимальные стандартные правила Организации Объединенных Наций, касающиеся отправления правосудия в отношении несовершеннолетних (Пекинские правила)
43. Пекинские правила были приняты Генеральной Ассамблеей ООН 29 ноября 1985 г. Эти Правила не являются обязательными для исполнения в международном праве; в преамбуле государствам предлагается, но не требуется от них, принять эти Правила. В Правилах в части, относящейся к настоящему делу, говорится:
4.1. В правовых системах, в которых признается понятие возраста уголовной ответственности для несовершеннолетних, нижний предел такого возраста не должен устанавливаться на слишком низком возрастном уровне, учитывая аспекты эмоциональной, духовной и интеллектуальной зрелости.
Минимальные пределы возраста уголовной ответственности весьма различны в зависимости от исторических и культурных особенностей. Использование современного подхода заключается в определении способности ребенка перенести связанные с уголовной ответственностью моральные и психологические аспекты, то есть в определении возможности привлечения ребенка, в силу индивидуальных особенностей его или ее восприятия и понимания, к ответственности за явно антиобщественное поведение. Если возрастной предел уголовной ответственности установлен на слишком низком уровне или вообще не установлен, понятие ответственности становится бессмысленным. В целом существует тесная взаимосвязь между понятием ответственности за правонарушение или преступное поведение и другими социальными правами и обязанностями (такими, как семейное положение, гражданское совершеннолетие и т.д.).
Поэтому следует приложить усилия для установления разумного низшего возрастного предела, который мог бы применяться в международном масштабе.
8.1. Право несовершеннолетних на конфиденциальность должно уважаться на всех этапах, чтобы избежать причинения ей или ему вреда из-за ненужной гласности или из-за ущерба репутации.
8.2. В принципе не должна публиковаться никакая информация, которая может привести к указанию на личность несовершеннолетнего правонарушителя.
17.1 При выборе мер воздействия компетентный орган должен руководствоваться следующими принципами:
a) меры воздействия всегда должны быть соизмеримы не только с обстоятельствами и тяжестью правонарушения, но и с положением и потребностями несовершеннолетнего, а также с потребностями общества;
b) решения об ограничении личной свободы несовершеннолетнего должны приниматься только после тщательного рассмотрения вопроса и ограничение должно быть по возможности сведено до минимума;
d) при рассмотрении дела несовершеннолетнего вопрос о его или ее благополучии должен служить определяющим фактором.
В подпункте «b» правила 17.1 указывается, что подход, имеющий чисто карающий характер, является неприемлемым. Если в делах взрослых и также, возможно, в случае серьезных правонарушений несовершеннолетних заслуженное наказание и карающие санкции могут рассматриваться как в определенной степени обоснованные, то в делах несовершеннолетних над такими соображениями должны всегда преобладать интересы обеспечения благополучия и будущего молодых людей.
B. Конвенция Организации Объединенных Наций о правах ребенка (1989 года)
44. Этот международный договор (далее — Конвенция ООН), принятый Генеральной Ассамблеей ООН 20 ноября 1989 г., имеет для Договаривающихся государств, в том числе государств-членов Совета Европы, обязательную силу в соответствии с международным правом.
Пункт 1 статьи 3 Конвенции ООН гласит:
«1. Во всех действиях в отношении детей, независимо от того, предпринимаются они государственными или частными учреждениями, занимающимися вопросами социального обеспечения, судами, административными или законодательными органами, первоочередное внимание уделяется наилучшему обеспечению интересов ребенка».
Подпункты «a» и «b» статьи 37 Конвенции ООН гласят:
«Государства-участники обеспечивают, чтобы»
a) ни один ребенок не был подвергнут пыткам или другим жестоким, бесчеловечным или унижающим достоинство видам обращения или наказания. Ни смертная казнь, ни пожизненное тюремное заключение, не предусматривающее возможности освобождения, не назначаются за преступления, совершенные лицами моложе 18 лет;
b) ни один ребенок не был лишен свободы незаконным или произвольным образом. Арест, задержание или тюремное заключение ребенка осуществляются согласно закону и используются лишь в качестве крайней меры и в течение как можно более короткого соответствующего периода времени...».
Статья 40 Конвенции ООН гласит:
«1. Государства-участники признают право каждого ребенка, который, как считается, нарушил уголовное законодательство, обвиняется или признается виновным в его нарушении, на такое обращение, которое способствует развитию у ребенка чувства достоинства и значимости, укрепляет в нем уважение к правам человека и основным свободам других и при котором учитывается возраст ребенка и желательность содействия его реинтеграции и выполнению им полезной роли в обществе.»
2. В этих целях... государства-участники, в частности, обеспечивают, чтобы:
b) каждый ребенок, который, как считается, нарушил уголовное законодательство или обвиняется в его нарушении, имел по меньшей мере следующие гарантии:
vii) полное уважение его личной жизни на всех стадиях разбирательства.
3. Государства-участники стремятся содействовать установлению законов, процедур, органов и учреждений, имеющих непосредственное отношение к детям, которые, как считается, нарушили уголовное законодательство, обвиняются или признаются виновными в его нарушении, и в частности:
a) установлению минимального возраста, ниже которого дети считаются неспособными нарушить уголовное законодательство;
b) в случае необходимости и желательности, принятию мер по обращению с такими детьми без использования судебного разбирательства при условии полного соблюдения прав человека и правовых гарантий.
C. Доклад Комитета по правам ребенка по Соединенному Королевству
45. В Заключительных замечаниях по Соединенному Королевству (CRC/C/15/add. 34) от 15 февраля 1995 г. Комитет, созданный ООН для надзора за соблюдением Конвенции ООН о правах ребенка, отметил, inter alia:
«35. Комитет рекомендует продолжить реформирование законодательства, с тем чтобы обеспечить ориентированность на ребенка системы отправления правосудия по делам несовершеннолетних...»
36. Более конкретно Комитет рекомендует серьезно рассмотреть вопрос о повышении возраста уголовной ответственности в регионах Соединенного Королевства...».
D. Международный пакт о гражданских и политических правах (1966 года)
46. Пункт 4 статьи 14 Пакта, соответствуя в целом статье 6 Конвенции, гласит:
«В отношении несовершеннолетних процесс должен быть таков, чтобы учитывались их возраст и желательность содействия их перевоспитанию».
E. Рекомендация Комитета министров Совета Европы № R (87) 20
47. В вышеуказанной Рекомендации, принятой Комитетом министров 17 сентября 1987 г., указывается, inter alia:
«Комитет министров в соответствии со статьей 15 „b“ Устава Совета Европы;»
Принимая во внимание тот факт, что общественная реакция на проблему преступности среди несовершеннолетних должна учитывать индивидуальные особенности и потребности несовершеннолетних, необходимость особого участия по отношению к ним, а также там, где это целесообразно, индивидуального обращения, которое, в частности, должно основываться на принципах, закрепленных в Декларации ООН о правах ребенка;
Будучи убежденным в том, что система наказаний несовершеннолетних должна по-прежнему определяться такими ее целями, как воспитание и социальная интеграция, а также по мере возможности должна прийти к упразднению тюремного заключения несовершеннолетних;
Учитывая Минимальные стандартные правила ООН, касающиеся отправления правосудия в отношении несовершеннолетних (Пекинские правила),
Рекомендует правительствам государств-членов пересмотреть, при необходимости, свое законодательство и практику по его применению с целью:
4. гарантирования того, чтобы судебные разбирательства с участием несовершеннолетних проходили в ускоренном порядке с избежанием чрезмерных проволочек для обеспечения эффективного образовательного процесса;
5. избежания случаев, когда несовершеннолетние предаются суду для взрослых при наличии судов для несовершеннолетних;
8. укрепления позиции несовершеннолетних в ходе разбирательства, включая следствие, путем официального признания среди всего прочего:
IV. Возраст уголовной ответственности в Европе
48. Возраст уголовной ответственности составляет семь лет на Кипре, в Ирландии, Швейцарии и Лихтенштейне; восемь лет — в Шотландии; тринадцать — во Франции; четырнадцать — в Германии, Австрии, Италии и во многих восточноевропейских странах; пятнадцать — в Скандинавских странах; шестнадцать — в Португалии, Польше и Андорре; восемнадцать — в Испании, Бельгии и Люксембурге.
РАССМОТРЕНИЕ ДЕЛА В ЕВРОПЕЙСКОЙ КОМИССИИ ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА
49. Заявитель обратился в Европейскую комиссию 20 мая 1994 г. Он утверждал, что ввиду его малого возраста рассмотрение дела в суде для взрослых — Суде короны — и карательный характер назначенного ему наказания представляли собой нарушения его права не подвергаться бесчеловечному и унижающему достоинство обращению или наказанию, гарантированного статьей 3 Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод. Далее он жаловался, что ему было отказано в доступе к справедливому судебному разбирательству в нарушение статьи 6 Конвенции, что он стал жертвой дискриминации в нарушение статьи 14 Конвенции, так как ребенок в возрасте до 10 лет на момент совершения предполагаемого преступления не подлежал уголовной ответственности; что назначенное ему наказание в виде содержания в заключении на неопределенный срок нарушило его право на свободу, гарантированное статьей 5 Конвенции; а также что тот факт, что за определение срока наказания отвечал не судья, а правительственный чиновник, нарушал его права в соответствии со статьей 6 Конвенции. Наконец, он жаловался, ссылаясь на пункт 4 статьи 5 Конвенции, на то, что он не имел возможности подать на рассмотрение судебного органа, такого, как Комиссия по условно-досрочному освобождению, вопрос о законности продолжения его заключения.
50. 6 марта 1998 г. Европейская комиссия, проведя слушание, объявила жалобу (N 24724/94) приемлемой для рассмотрения по существу. В своем Докладе от 4 декабря 1998 г. (бывшая статья 31 Конвенции) Европейская комиссия выразила мнение семнадцатью голосами против двух, что статья 3 Конвенции не была нарушена в связи с судебным рассмотрением дела заявителя; четырнадцатью голосами против пяти, что имело место нарушение статьи 6 Конвенции в ходе судебного разбирательства по делу заявителя; пятнадцатью голосами против четырех, что не имелось отдельного вопроса о нарушении статьи 14 Конвенции в ходе судебного разбирательства по делу заявителя; семнадцатью голосами против двух, что статья 3 и пункт 1 статьи 5 Конвенции не были нарушены в связи с наказанием заявителя; восемнадцатью голосами против одного, что имело место нарушение статьи 6 Конвенции в связи с назначением заявителю наказания; и восемнадцатью голосами против одного, что имело место нарушение пункта 4 статьи 5 Конвенции.
ОКОНЧАТЕЛЬНЫЕ ДОВОДЫ СТОРОН, ПРЕДСТАВЛЕННЫЕ В ЕВРОПЕЙСКИЙ СУД
51. В своем меморандуме и в ходе слушаний заявитель попросил Европейский суд признать нарушения статьи 3 Конвенции вследствие судебного разбирательства по его делу и наказания, пункта 1 статьи 6 Конвенции в отношении судебного разбирательства по его делу и процедуры назначения срока наказания, пункта 1 статьи 5 Конвенции вследствие наказания в виде заключения на неопределенный срок и пункта 4 статьи 5 Конвенции вследствие невозможности обратиться в суд с требованием о рассмотрении законности продолжения его заключения. Он также попросил Европейский суд присудить ему компенсацию судебных расходов и издержек, понесенных в ходе рассмотрения его дела в Страсбурге.
Власти Соединенного Королевства просили Европейский суд объявить жалобу заявителя в отношении судебного разбирательства неприемлемой в связи с неисчерпанием внутригосударственных средств правовой защиты, а также установить, что права заявителя по Конвенции не были нарушены.
ПРАВО
I. Вопросы, касающиеся судебного разбирательства, в свете Конвенции
A. Предварительные возражения властей Соединенного Королевства
52. Власти Соединенного Королевства утверждали, что жалоба заявителя на нарушение статьи 3 и пункта 1 статьи 6 Конвенции, касающиеся судебного разбирательства, является неприемлемой, так как заявитель не исчерпал внутригосударственных средств правовой защиты, как того требует пункт 1 статьи 35 Конвенции, который гласит:
«1. Суд может принимать дело к рассмотрению только после того, как были исчерпаны все внутренние средства правовой защиты, как это предусмотрено общепризнанными нормами международного права, и в течение шести месяцев с даты вынесения национальными органами окончательного решения по делу».
Власти Соединенного Королевства подчеркнули, что от имени заявителя ни до, ни во время судебного разбирательства, ни при подаче апелляции не поступало никаких жалоб на то, что у него были трудности с пониманием или участием в процессе, или на то, что публичное судебное разбирательство представляло собой бесчеловечное и унижающее достоинство обращение. Они ссылались на Решение Тайного совета по делу «Каннат против Государства» (см. выше § 32), утверждая, что заявитель мог ссылаться на него при доказывании того, что английское право, как и пункт 1 статьи 6 Конвенции, требовало, чтобы подсудимый имел возможность понимать и участвовать в уголовном процессе по делу в отношении него.
53. Заявитель отрицал, что ему были доступны какие-либо эффективные средства правовой защиты по конвенционным жалобам. Он утверждал, что, если бы было подано ходатайство о приостановлении уголовного производства по его делу, оно либо было бы отклонено, так как пределы его эмоционального и психологического расстройства были недостаточными для того, чтобы удовлетворить тесту неспособности отвечать на обвинения (см. выше § 31), либо, в случае удовлетворения этого ходатайства, сторона обвинения не прекратила бы дело, а попросила бы отложить дело до момента, пока заявитель не станет годным, тем самым продлив страдания его и его семьи.
54. Европейская комиссия отклонила возражения властей Соединенного Королевства как на стадии рассмотрения вопроса о приемлемости жалобы, так и в ходе рассмотрения дела по существу, на том основании, что вопросы, обжалованные заявителем на основании статьи 3 и пункта 1 статьи 6 Конвенции, вытекали из английской системы права, в соответствии с которой несовершеннолетние в возрасте старше 10 лет — достаточно зрелые для того, чтобы отличать правильное от неправильного, а также чтобы их дело могло быть рассмотрено в Суде короны. Европейская комиссия сочла, что любое ходатайство от имени T., в котором говорилось бы, что эта система не должна была применяться к нему, имело мало шансов на успех.
55. Европейский суд напомнил, что правило исчерпания внутригосударственных средств правовой защиты, содержащееся в пункте 1 статьи 35 Конвенции, требует от заявителей сначала использовать средства правовой защиты, предоставляемые национальной правовой системой, тем самым освобождая государства от необходимости отвечать в Европейском суде за свои деяния, прежде чем они будут иметь возможность рассмотреть все вопросы в рамках своей собственной правовой системы. Данное правило основано на предположении, согласно которому национальная система предоставляет эффективное средство правовой защиты в отношении предполагаемого нарушения. На властях государства-ответчика лежит бремя доказывания того, что эффективное средство правовой защиты было доступно в теории и на практике в рассматриваемое время, то есть что средство правовой защиты было доступным, могло предоставить возмещение по жалобам заявителя и имело разумные шансы на успех. Однако как только это бремя доказывания соблюдено, заявитель должен доказать, что средство правовой защиты, указанное властями государства-ответчика, было на самом деле исчерпано либо по какой-либо причине являлось неадекватным и неэффективным в конкретных обстоятельствах дела или что существовали особые обстоятельства, освобождающие его от необходимости соблюдать данное требование (см. Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Акдивар и другие против Турции» (Akdivar and Others v. Turkey) от 16 сентября 1996 г., Reports of Judgments and Decisions 1996-IV, pp. 1210 — 1211, § 65 - 68).
56. Ссылаясь на статью 3 и пункт 1 статьи 6 Конвенции, заявитель жаловался на то, что, inter alia, ввиду его молодости, незрелости и состояния эмоционального расстройства публичное рассмотрение его дела в суде для взрослых — Суде короны — являлось бесчеловечным и унижающим достоинство обращением и было несправедливым, потому что он не имел возможности полноценно участвовать в процессе. Власти Соединенного Королевства ссылались на Решение Тайного совета по делу «Каннат против Государства» (см. выше § 32) как подтверждающее наличие эффективного средства правовой защиты по этим частям жалобы.
57. Европейский суд установил, что в деле «Каннат против Государства» Тайный совет рассматривал совершенно другую ситуацию обвиняемого, который не имел возможности участвовать в уголовном процессе, потому что он проводился на языке, которого обвиняемый не понимал. Европейский суд отметил сложившееся правило английского уголовного права, в соответствии с которым для того, чтобы добиться приостановления производства, подсудимый, страдающий расстройством, подобным психическому заболеванию, должен доказать присяжным заседателям, что он «не способен отвечать по обвинениям», то есть что у него отсутствовали интеллектуальные способности для того, чтобы понимать суть признания себя виновным или невиновным, инструктировать своих солиситоров и следить за доказательствами (см. выше § 31). Кроме того, английское право признает уголовную ответственность детей в возрасте от 10 до 14 лет при условии, что сторона обвинения в ходе разбирательства докажет вне разумных сомнений, что на момент рассматриваемого преступления ребенок понимал, что его поведение было неправильным, а не просто озорством (см. выше § 27). Наконец, является правилом, что дела детей в возрасте старше 10 лет, обвиняемых в совершении тяжкого убийства, простого убийства и других серьезных преступлений, рассматриваются публично в Суде короны (см. выше § 28).
58. Не предполагается, что незрелость и уровень эмоционального расстройства заявителя были достаточными для соблюдения теста на неделиктоспособность. Кроме того, сторона обвинения могла опровергнуть презумпцию doli incapax в отношении заявителя. Однако власти Соединенного Королевства не привели в Европейском суде ни одного примера дела, в котором обвиняемый, страдающий расстройством, не соответствующим требуемому для установления неделиктоспособности, имел возможность добиться приостановления уголовного производства на том основании, что он не был способен в полной мере участвовать в нем, или в котором ребенок, обвиняемый в тяжком убийстве или другом серьезном преступлении, мог добиться приостановки дела на том основании, что публичное судебное производство в Суде короны причинило бы ему вред или страдания.
59. При данных обстоятельствах Европейский суд не счел, что власти Соединенного Королевства выполнили свое бремя доказывания наличия у заявителя средства правовой защиты, которое могло обеспечить компенсацию по его жалобам на нарушение Конвенции и предлагало разумные шансы на успех.
Следовательно, Европейский суд отклонил предварительные возражения властей Соединенного Королевства.
B. Статья 3 Конвенции
60. Заявитель утверждал, что судебное разбирательство его дела в Суде короны Престона представляло собой бесчеловечное и унижающее достоинство обращение по смыслу статьи 3 Конвенции, которая гласит:
«Никто не должен подвергаться ни пыткам, ни бесчеловечному или унижающему достоинство обращению или наказанию».
61. Заявитель утверждал, что кумулятивный эффект возраста уголовной ответственности, обвинительного характера судопроизводства, публичного рассмотрения дела по правилам для совершеннолетних, продолжительности судебного разбирательства, присяжные заседатели из 12 взрослых незнакомцев, планировки зала судебных заседаний, присутствия огромного числа представителей средств массовой информации и представителей общества, нападений общественности на тюремный фургон, в котором его перевозили в суд, а также раскрытия его личности, наряду с другими факторами, относящимися к его наказанию (рассмотренными ниже в § 92 - 100), влекли за собой нарушение статьи 3 Конвенции.
62. Он утверждал, что 10-летний возраст уголовной ответственности в Англии и Уэльсе был низок по сравнению почти со всеми европейскими странами; в большинстве европейских стран минимальный возраст ответственности составлял 13 лет или выше (см. выше § 48). Кроме того, он утверждал, что в международном праве и сравнительном правоведении наметилась явная тенденция к повышению возраста уголовной ответственности, и ссылался в связи с этим на правило 4 Пекинских правил и Рекомендацию Комитета по правам ребенка о необходимости повышения возраста уголовной ответственности в Соединенном Королевстве (см. выше § 43 и 45). Он признал, что, в принципе, государство могло привлекать к уголовной ответственности ребенка в возрасте 10 лет, не нарушая прав ребенка в соответствии со статьей 3 Конвенции. Однако такому государству надлежало обеспечивать, чтобы процедуры, принятые для рассмотрения дела и наказания такого молодого человека, были адаптированы таким образом, чтобы отражать их возраст и уязвимость.
63. Заявитель напомнил Европейскому суду, что ему было 10 лет на момент совершения преступления и 11 лет на момент судебного разбирательства (см. выше § 11). Тем не менее он был подвергнут устрашающему и унижающему достоинство суровому испытанию в виде публичного рассмотрения его дела во взрослом суде. Международное право защиты прав человека признавало, что не следовало публично рассматривать дела несовершеннолетних в судах для взрослых в обвинительном процессе (см. выше § 43 - 47).
64. Власти Соединенного Королевства отрицали, что привлечение к уголовной ответственности заявителя и публичное рассмотрение его дела в суде для взрослых нарушали его права по статье 3 Конвенции.
По поводу возраста уголовной ответственности они отметили, что практика в Договаривающихся государствах очень разнилась, а возраст варьировался от семи на Кипре, в Ирландии, Лихтенштейне и Швейцарии, до 18 лет в ряде других государств. Не было международных принципов, устанавливающих какой-то отдельный возраст уголовной ответственности: пункт 3 статьи 40 Конвенции ООН о правах ребенка требовал от государств устанавливать минимальный возраст, но такого возраста специально не закреплял. Пекинские правила, на которые ссылался заявитель, не были обязательными по международному праву; в преамбуле государствам предлагалось принять их, но им оставлялось право выбора того, принимать их или нет.
65. В любом случае власти Соединенного Королевства утверждали, что заявитель не подвергся бесчеловечному или унижающему достоинство обращению, и ссылались на ряд изменений в порядке судебного разбирательства, введенных для защиты заявителя и предотвращения унижающего достоинство обращения. Так, были адаптированы часы судебных слушаний; судья ясно дал понять, что он готов был отложить его в любой момент, если у одного из подсудимых проявятся признаки усталости; подсудимым было позволено расслабиться с их родителями во время перерывов, а в зале заседаний они сидели рядом с их социальными работниками на специально построенных платформах, позволявших им следить за происходящим.
66. Европейская комиссия в своем Докладе отметила, что отсутствовало намерение причинить страдания или унизить заявителя в ходе судебного разбирательства. Кроме того, в то время как имелись доказательства того, что уголовный процесс причинил страдания заявителю, не могло быть сомнений в том, что значительная часть этих страданий была вызвана тем фактом, что он совершил ужасное преступление и должен был предстать перед лицом его последствий. При данных обстоятельствах статья 3 Конвенции нарушена не была.
67. Европейский суд отметил, прежде всего, что статья 3 Конвенции закрепляет одну из самых основополагающих ценностей демократического общества. Она запрещает в абсолютной форме пытки или бесчеловечное или унижающее достоинство обращение или наказание независимо от поведения жертвы (см. Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Чахал против Соединенного Королевства» (Chahal v. the United Kingdom) от 15 ноября 1996 г., Reports 1996-V, p. 1855, § 79). Поэтому характер преступления, совершенного V. и заявителем, не имеет значения для рассмотрения вопроса о нарушении статьи 3 Конвенции.
68. Обращение должно достигать минимального уровня жестокости, чтобы попадать в сферу применения статьи 3 Конвенции. Оценка данного минимума по природе вещей относительна; она зависит от всех обстоятельств дела, таких, как: характер и контекст обращения или наказания, способ и метод его исполнения, его продолжительность, физические и психические последствия, а в некоторых случаях также от пола, возраста и состояния здоровья жертвы (см., среди прочих источников, Постановление Европейского суда по делу «Серинг против Соединенного Королевства» (Soering v. the United Kingdom) от 7 июля 1989 г., Series A, № 161, p. 39, § 100).
69. Обращение признавалось Европейским судом «бесчеловечным», если, inter alia, оно было преднамеренным, применялось часами подряд и причиняло либо телесные повреждения, либо сильные физические и психические страдания, а также «унижающим достоинство», если оно пробуждало в потерпевшем чувства страха, беспокойства и неполноценности, которые могли унизить его достоинство или оскорбить его. Чтобы наказание или обращение, связанное с ним, было «бесчеловечным» или «унижающим достоинство», страдание или унижение должны в любом случае превосходить неизбежный элемент страдания или унижения, содержащийся в соответствующей форме правомерного обращения или наказания (там же). Вопрос о том, было ли целью обращения унизить или оскорбить жертву, является еще одним фактором, который должен быть принят во внимание (см., например, Постановление Европейского суда по делу «Ранинен против Финляндии» (Raninen v. Finland) от 16 декабря 1997 г., Reports 1997-VIII, pp. 2821 — 2822, § 55), но отсутствие такой цели не может окончательно исключать вывод о нарушении статьи 3 Конвенции.
70. Европейский суд прежде всего рассмотрел вопрос о том, могло ли привлечение заявителя к уголовной ответственности за деяния, совершенные в возрасте 10 лет, само по себе влечь нарушение статьи 3 Конвенции. При этом он учтет принцип, закрепленный в его прецедентной практике, что в связи с тем, что Конвенция является живым документом, при решении вопроса о том, является ли определенная мера приемлемой в соответствии с одним из ее положений, правомерно принимать во внимание стандарты, превалирующие в государствах-членах Совета Европы (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Серинг против Соединенного Королевства», p. 40, § 102; а также Постановление Европейского суда по делу «Даджен против Соединенного Королевства» (Dudgeon v. the United Kingdom) от 22 октября 1981 г., Series A, № 45; и Постановление Европейского суда по делу «X, Y и Z против Соединенного Королевства» (X, Y and Z. v. the United Kingdom) от 22 апреля 1997 г., Reports 1997-II).
71. В связи с этим Европейский суд отметил, что в настоящее время в Европе пока отсутствует общепринятый минимальный возраст уголовной ответственности. В то время как многие Договаривающиеся государства установили возраст, гораздо более высокий, чем в Англии и Уэльсе, другие страны, такие, как Кипр, Ирландия, Лихтенштейн и Швейцария, привлекают к уголовной ответственности с гораздо более молодого возраста. Кроме того, не может быть установлено четкой тенденции путем изучения соответствующих международных текстов и документов (см. выше § 43 - 44). Правило 4 Пекинских правил, которое, хотя и не является юридически обязательным, могло бы содержать какое-либо указание на наличие международного консенсуса, не уточняет возраст, с которого должна наступать уголовная ответственность, а просто предлагает государствам не устанавливать его слишком низким. Подпункт «a» пункта 3 статьи 40 Конвенции ООН о правах ребенка требует от государств-участников Конвенции, устанавливать минимальный возраст, ниже которого дети считаются неспособными нарушить уголовное законодательство, но не содержит положений относительно границ этого возраста.
72. Европейский суд отметил, что в настоящее время среди государств-членов Совета Европы не существует какого-либо общего стандарта относительно минимального возраста уголовной ответственности. Даже если Англия и Уэльс находятся в числе небольшого количества государств с низким возрастом уголовной ответственности, нельзя сказать, что десятилетний возраст настолько низок, что он несоразмерно отличается от возраста, установленного в других европейских государствах. Европейский суд пришел к выводу, что привлечение заявителя к уголовной ответственности само по себе не влекло нарушения статьи 3 Конвенции.
73. Вторая часть жалобы заявителя на нарушение статьи 3 Конвенции в ходе судебного разбирательства касалась того факта, что рассмотрение уголовного дела шло три недели в открытом заседании суда для взрослых — Суда короны — с сопутствующими формальностями, а также что после вынесения ему приговора его имя было разрешено опубликовать.
74. Европейский суд отметил в связи с этим, что одной из минимальных гарантий, предусмотренных подпунктом «b» пункта 2 статьи 40 Конвенции ООН в отношении детей, обвиняемых в совершении преступлений, является необходимость полного уважения его личной жизни на всех стадиях разбирательства. Точно так же правило 8 Пекинских правил гласит, что «право несовершеннолетних на конфиденциальность должно уважаться на всех этапах» и что «в принципе не должна публиковаться никакая информация, которая может привести к указанию на личность несовершеннолетнего правонарушителя». Наконец, Комитет министров Совета Европы рекомендовал в 1987 году, чтобы государства-члены пересматривали свое законодательство и практику с целью избежания направления несовершеннолетних в суды для взрослых, если существуют суды для несовершеннолетних, и признать право несовершеннолетних на уважение их частной жизни (см. выше § 43, 44 и 47).
75. Европейский суд счел, что все вышесказанное демонстрирует международную тенденцию в пользу защиты личной жизни несовершеннолетних подсудимых, и отметил, в частности, что Конвенция ООН о правах ребенка является обязательным международно-правовым актом для Соединенного Королевства, как и для всех остальных государств-членов Совета Европы (см. выше § 44). Кроме того, пункт 1 статьи 6 Конвенции гласит, что «пресса и публика могут не допускаться на судебные заседания в течение всего процесса или его части..., когда того требуют интересы несовершеннолетних» (см. ниже § 79). Однако хотя существование такой тенденции является фактором, который следовало принимать во внимание при оценке того, может ли обращение с заявителем рассматриваться как приемлемое на основании других статей Конвенции, он не может быть решающим при рассмотрении вопроса о том, представляло ли собой публичное разбирательство жестокое обращение, достигающее минимального уровня жестокости, необходимого для того, чтобы попасть в сферу применения статьи 3 Конвенции (см. выше § 68).
76. Европейский суд признал, что рассмотрение уголовного дела заявителя не было мотивировано каким-либо намерением властей государства унизить его или причинить ему страдания. Действительно, были приняты специальные меры по изменению процедур Суда короны, чтобы смягчить строгость судебного процесса для совершеннолетних подсудимых ввиду малого возраста подсудимых (см. выше § 9).
77. Даже если имеются доказательства того, что производство, подобное тому, что имело место по делу заявителя, могло иметь вредные последствия для одиннадцатилетнего ребенка (см. выше § 17 - 18), Европейский суд счел, что любое производство или расследование с целью установления обстоятельств совершенного заявителем и V. деяния, независимо от того, проведены они публично или за закрытыми дверями, со всеми формальностями Суда короны или неформальной обстановкой суда по делам несовершеннолетних, вызвали бы у заявителя чувства вины, горя, беспокойства и страха. Доктор Визард подчеркнула, что до начала судебного разбирательства T. проявлял признаки посттравматического стресса, включающего в себя постоянное переживание событий преступления, обобщенный высокий уровень беспокойства и плохой аппетит и сон (см. выше § 11). Хотя публичный характер разбирательства мог усилить в определенной мере эти чувства заявителя, Европейский суд не убежден в том, что конкретные особенности судебного разбирательства по его делу причинили значительные страдания, превышающие степень страданий, неизбежно порожденных любой попыткой государственных органов рассмотреть дело заявителя после совершения им данного преступления (см. выше § 69).
78. Таким образом, Европейский суд признал, что судебное разбирательство по делу заявителя не нарушило статью 3 Конвенции.
C. Пункт 1 статьи 6 Конвенции
79. Кроме того, заявитель жаловался на то, что ему было отказано в справедливом судебном разбирательстве в нарушение пункта 1 статьи 6 Конвенции, который гласит:
«Каждый... при предъявлении ему любого уголовного обвинения имеет право на справедливое и публичное разбирательство дела в разумный срок независимым и беспристрастным судом, созданным на основании закона. Судебное решение объявляется публично, однако пресса и публика могут не допускаться на судебные заседания в течение всего процесса или его части по соображениям морали, общественного порядка или национальной безопасности в демократическом обществе, а также когда того требуют интересы несовершеннолетних или для защиты частной жизни сторон, или — в той мере, в какой это, по мнению суда, строго необходимо — при особых обстоятельствах, когда гласность нарушала бы интересы правосудия».
80. Заявитель утверждал, что право на справедливое судебное разбирательство в соответствии с пунктом 1 статьи 6 Конвенции предполагает право обвиняемого на присутствие в зале судебных заседаний с тем, чтобы он мог эффективно участвовать в рассмотрении его дела (он ссылался на Постановление Европейского суда по делу «Стэнфорд против Соединенного Королевства» (Stanford v. the United Kingdom) от 23 февраля 1994 г., Series A, № 282-A, pp. 10 — 11, § 26). Он ссылался на заключение доктора Визарда, которая в своем заключении от 5 ноября 1993 г. сообщила, что посттравматический стресс, от которого страдал заявитель, в совокупности с отсутствием терапевтической помощи с момента совершения преступления ограничил его способность инструктировать адвокатов и давать адекватные показания в свою защиту (см. выше § 11).
81. Власти Соединенного Королевства не согласились с тем, что публичный характер судебного разбирательства нарушил права заявителя. Они подчеркнули, что публичное судебное разбирательство служит для защиты интересов подсудимых как гарантия того, что процесс будет проведен справедливо, а также стимулирует свидетелей к даче показаний. Кроме того, рассмотрение обвинений в совершении тяжких преступлений должно проводиться открыто в связи с законной заинтересованностью общества в получении информации о том, что произошло и почему, а также для поддержания доверия к системе отправления правосудия. Они подчеркнули, что заявителя представлял очень опытный главный адвокат, а также что процесс был изменен, насколько это было возможно, чтобы облегчить ему понимание и участие в нем (см. выше § 9).
82. Европейская комиссия выразила мнение, что, если ребенку предъявляется уголовное обвинение и национальная система требует для установления вины провести следствие, важно, чтобы возраст, уровень зрелости, интеллектуальные и эмоциональные способности ребенка принимались во внимание в ходе осуществления судебных процедур. Европейская комиссия считала, что публичное судебное разбирательство в суде для совершеннолетних при участии общественности должно рассматриваться в случае одиннадцатилетнего ребенка как чрезвычайно устрашающая процедура, и пришла к выводу, что, учитывая возраст заявителя, применение всей строгости взрослого публичного разбирательства лишило заявителя возможности эффективного участия в рассмотрении предъявленных ему уголовных обвинений, что нарушило пункт 1 статьи 6 Конвенции.
83. Европейский суд отметил, что статья 6 Конвенции в целом гарантирует право обвиняемого на эффективное участие в рассмотрении его уголовного дела (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Стэнфорд против Соединенного Королевства», loc. cit.).
До настоящего времени перед Европейским судом не ставился к рассмотрению вопрос о том, как эта гарантия пункта 1 статьи 6 Конвенции применяется к уголовному судопроизводству по делам в отношении детей, в частности, должны ли процедуры, обычно рассматриваемые как гарантирующие права взрослых лиц в ходе судебного разбирательства, такие, как гласность, быть отменены в отношении детей, чтобы облегчить их понимание и участие (см. для сравнения Постановление Европейского суда по делу «Нортье против Нидерландов» (Nortier v. the Netherlands) от 24 августа 1993 г., Series A, № 267, и, в частности, особые мнения, прилагаемые к нему).
84. Европейский суд напомнил свои вышеприведенные выводы о том, что на данной стадии среди государств-членов Совета Европы не существует какого-либо общего стандарта относительно минимального возраста уголовной ответственности, а также что привлечение заявителя к уголовной ответственности само по себе не влекло нарушения статьи 3 Конвенции (см. выше § 72). Аналогично, нельзя сказать, что рассмотрение уголовных обвинений в отношении ребенка, даже одиннадцатилетнего, как таковое нарушает гарантию справедливого судебного разбирательства по пункту 1 статьи 6 Конвенции. Однако Европейский суд согласен с Европейской комиссией в том, что важно, чтобы возраст, уровень зрелости, интеллектуальные и эмоциональные способности ребенка, которому предъявлено обвинение в совершении преступления, принимались во внимание в ходе уголовного процесса, а также чтобы принимались меры для того, чтобы увеличить его возможности по пониманию и участию в производстве.
85. Следовательно, в отношении маленького ребенка, обвиняемого в совершении тяжкого преступления, привлекающего большое внимание средств массовой информации и общественности, необходимо проводить слушание таким образом, чтобы насколько это возможно снизить его испуг и чувство подавления. В связи с этим следует отметить, что в Англии и Уэльсе дела детей, обвиняемых в совершении менее тяжких преступлений, рассматриваются в специальных судах по делам несовершеннолетних в отсутствие публики с автоматическим запретом на распространение информации в средствах массовой информации (см. выше § 28 и 29). Кроме того, Европейский суд уже ссылался на международную тенденцию защиты конфиденциальности детей-подсудимых (см. выше § 75). Он внимательно изучил довод властей Соединенного Королевства о том, что публичное судебное разбирательство служит интересам общества по открытому отправлению правосудия (см. выше § 81), и отметил, что, если это оправдано ввиду возраста и других особенностей ребенка и обстоятельств уголовного процесса, общие интересы могут быть соблюдены путем изменения процедуры с тем, чтобы обеспечить избирательность права на посещение слушаний и благоразумное информирование.
86. Европейский суд отметил, что судебное разбирательство по делу заявителя шло публично три недели в Суде короны. Были приняты специальные меры для того, чтобы учесть малый возраст заявителя и облегчить понимание им процесса, например, ему разъяснили порядок рассмотрения дела и заранее показали зал судебных заседаний, продолжительность слушаний была сокращена, чтобы подсудимые не переутомлялись. Тем не менее, формализм и ритуалы Суда короны временами должны были казаться непонятными и устрашающими для ребенка в возрасте 11 лет; и имеются доказательства того, что некоторые изменения в зале судебных заседаний, в частности, приподнятая платформа, которая позволяла подсудимым видеть все происходящее, привели к увеличению дискомфорта заявителя в ходе разбирательства, так как он чувствовал себя выставленным на обозрение прессы и публики. Судебное разбирательство породило чрезвычайно высокий уровень интереса со стороны средств массовой информации и публики как в зале, так и за его пределами, вплоть до того, что судья в своей заключительной речи сослался на проблемы, которые причиняло свидетелям излишнее внимание общества, и попросил присяжных заседателей учесть этот фактор при оценке доказательств (см. выше § 13).
87. Как упоминалось выше (см. выше § 16), психиатрические заключения в отношении заявителя ограничены. Однако следует отметить, что доктор Визард в своем заключении от 5 ноября 1993 г. установила, что посттравматический стресс, от которого страдал заявитель, в совокупности с отсутствием какой-либо терапевтической помощи с момента совершения преступления ограничил его способность инструктировать своих адвокатов и давать адекватные показания в свою защиту (см. выше § 11). Кроме того, заявитель в своем меморандуме сообщил, что из-за условий, в которых проводилось судебное разбирательство по его делу, он не имел возможности следить за процессом или принимать решения, наилучшим образом отвечающие его интересам (см. выше § 17).
88. При данных обстоятельствах Европейский суд не счел, что для целей пункта 1 статьи 6 Конвенции было достаточно, чтобы интересы заявителя представляли опытные и грамотные адвокаты. Данное дело отличалось от дела «Стэнфорд против Соединенного Королевства» (см. упоминавшееся выше в § 80 Постановление Европейского суда), в котором Европейский суд не установил нарушения в том факте, что обвиняемый не мог заслушать некоторые из доказательств, приводимых в ходе разбирательства, так как его представитель, который мог слышать все, что говорилось, и получать указания от своего клиента в любое время, по тактическим соображениям предпочел не ходатайствовать о том, чтобы подсудимого посадили поближе к свидетелям. В настоящем деле хотя законные представители заявителя сидели, как выразились власти Соединенного Королевства, на «расстоянии шепота», весьма сомнительно, чтобы заявитель чувствовал себя достаточно раскованно при напряжении зала судебных заседаний и на виду у публики, чтобы консультироваться с ними во время процесса или чтобы, с учетом его незрелости и расстроенного эмоционального состояния, он был способен за пределами зала судебных заседаний сотрудничать с его адвокатами и давать им информацию для целей его защиты.
89. Как следствие, Европейский суд счел, что заявитель не имел возможности принять эффективное участие в рассмотрении его дела судом, и, соответственно, ему было отказано в справедливом судебном разбирательстве в нарушение пункта 1 статьи 6 Конвенции.
D. Пункт 1 статьи 6 Конвенции, взятый в совокупности со статьей 14 Конвенции
90. В Европейской комиссии заявитель жаловался, ссылаясь на пункт 1 статьи 6 и статью 14 Конвенции, взятые в совокупности, на то, что привлечение его к уголовной ответственности несправедливо дискриминировало его по сравнению с детьми в возрасте до 10 лет на момент совершения аналогичных деяний.
91. Европейский суд сослался на свой вывод, сделанный выше в отношении пункта 1 статьи 6 Конвенции. Европейский суд не счел, что в настоящем деле стоит отдельный вопрос о нарушении статьи 14 Конвенции, и по этой причине не счел необходимым рассматривать данную часть жалобы.
II. Вопросы наказания в свете Конвенции
A. Статья 3 Конвенции
92. Заявитель утверждал, что ввиду его возраста на момент совершения преступления наказание в виде содержания в заключении на неопределенный срок было чрезмерно строгим в нарушение статьи 3 Конвенции (см. выше § 60).
Он ссылался на карательную цель подхода к определению срока наказания, на тот факт, что министр внутренних дел изначально установил срок 15 лет, а также на тот факт, что, хотя это решение было отменено Палатой лордов (см. выше § 24), новый срок, более низкий, не был установлен. Таким образом, он подвергся надзору со стороны исполнительной власти, а также большой задержке и неопределенности относительно его будущего. Если меньший срок не будет установлен, он рискует быть переведенным в учреждение для молодых преступников в возрасте 18 лет, а в 21 год — в тюрьму для взрослых. Кроме того, в течение всей его жизни его могут вернуть в тюрьму (см. выше § 34 и 37).
93. Власти Соединенного Королевства утверждали, что заявитель был осужден за особо ужасное убийство и что он не мог жаловаться на то, что его будут содержать в заключении до тех пор, пока не станет безопасно освобождать его в общество, или что его могут вернуть в тюрьму, если это будет необходимо для защиты общества. Действительно, во время отбывания срока наказания заявителя содержали в заключении в качестве наказания, а не исключительно для целей защиты общества. Однако ни статья 3 Конвенции, ни статья 37 Конвенции ООН не запрещают наказание молодого человека за совершение уголовного преступления. Они подчеркнули, что заявитель содержался в учреждении, в котором он получал образование и пользовался условиями, подходящими для его возраста; что он не жаловался на текущие условия заключения и что любая жалоба, касающаяся его возможного перевода в учреждение для молодых преступников или в тюрьму, имела абсолютно спекулятивный характер.
94. Европейская комиссия согласилась с властями Соединенного Королевства. Она ссылалась на Постановление Европейского суда по делу «Хуссейн против Соединенного Королевства» (Hussain v. the United Kingdom) от 21 февраля 1996 г. (Reports 1996-I), в котором Европейский суд признал, что наказание в виде содержания в заключении на неопределенный срок имело преимущественно превентивные функции и соблюдало гарантии, предусмотренные пунктом 4 статьи 5 Конвенции (см. ниже § 114 и 118). Поэтому нельзя сказать, что заявитель утратил свою свободу на всю жизнь или что заключение влекло нарушение статьи 3 Конвенции.
95. Европейский суд напомнил, что после осуждения заявителя за убийство в ноябре 1993 года ему автоматически было назначено наказание в виде содержания в заключении на неопределенный срок. По английскому праву и в соответствии со сложившей практикой несовершеннолетние, приговоренные к содержанию в заключении на неопределенный срок, сначала должны отбыть срок заключения (тариф), чтобы реализовать карательную и превентивную функции наказания. Впоследствии правомерно продолжать содержать преступника в заключении, только если это представляется необходимым для защиты общества (см. выше § 38 - 40 и упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Хуссейн против Соединенного Королевства», pp. 269 — 270, § 54). Срок наказания заявителя изначально был установлен в 15 лет министром внутренних дел 22 июля 1994 г. Однако это Решение было отменено Палатой лордов 12 июня 1997 г., и на дату вынесения настоящего Постановления новый срок наказания не был определен. Заявитель не жаловался на текущие условия заключения, хотя он утверждает, что его перевод в 18 лет в учреждение для молодых преступников, а затем во взрослую тюрьму, мог поднять вопросы по статье 3 Конвенции.
96. При оценке того, представляют ли собой вышеприведенные факты жестокое обращение достаточной жестокости для нарушения статьи 3 Конвенции (см. выше § 68), Европейский суд принял во внимание тот факт, что статья 37 Конвенции ООН предусматривает, что «пожизненное тюремное заключение, не предусматривающее возможности освобождения, не назнача[е]тся за преступления, совершенные лицами моложе 18 лет», и устанавливает, что «тюремное заключение ребенка осуществляются согласно закону и используются лишь в качестве крайней меры и в течение как можно более короткого соответствующего периода времени», а также что подпункт «b» пункта 1 правила 17 Пекинских правил рекомендует, чтобы «ограничение личной свободы несовершеннолетнего должно быть по возможности сведено до минимума» (см. выше § 43 - 44).
97. Европейский суд напомнил, что государства обязаны в соответствии с Конвенцией принимать меры для защиты общества от насильственных преступлений (см., например, Постановление Европейского суда по делу «A. против Соединенного Королевства» (A. v. the United Kingdom) от 23 сентября 1998 г., Reports 1998-VI, p. 2699, § 22; и Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Осман против Соединенного Королевства» (Osman v. the United Kingdom) от 28 октября 1998 г., Reports 1998-VIII, p. 3159, § 115). Европейский суд не счел, что карательный элемент, присущий подходу назначения срока наказания, сам по себе влечет нарушение статьи 3 Конвенции или что Конвенция запрещает государствам применять к ребенку или подростку, признанному виновным в совершении тяжкого преступления, наказание на неопределенный срок, допускающее продление срока заключения преступника, или возвращать под стражу после освобождения, если это необходимо для защиты общества (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Хуссейн против Соединенного Королевства», p. 269, § 53).
98. Заявитель пока еще не отбыл достаточный срок наказания для того, чтобы у него появилось право обратиться с ходатайством о пересмотре вопроса о правомерности продления срока содержания его в заключении с учетом вопроса о его опасности, и, хотя его еще не уведомили о новом сроке наказания, нельзя предположить, что в настоящее время он содержится в заключении в карательной и превентивной целях. Пока не будет определен окончательный срок наказания, невозможно делать какие-либо выводы относительно продолжительности карательного срока заключения, который должен был отбыть заключенный. На момент принятия настоящего Постановления он содержался в заключении шесть лет, начиная с момента вынесения ему приговора в ноябре 1993 года. Европейский суд счел, что, принимая во внимание все обстоятельства дела, в том числе возраст и условия заключения заявителя, карательный срок заключения такой продолжительности нельзя признать бесчеловечным или унижающим достоинство обращением.
99. Наконец, Европейский суд отметил, что нельзя было исключать, особенно в отношении такого молодого ребенка, как заявитель, на момент вынесения ему приговора, что необоснованное и упорное неназначение срока наказания, оставляющее заключенного в состоянии неопределенности относительно своей судьбы в течение многих лет, также могло поднять вопрос о нарушении статьи 3 Конвенции. Однако в настоящем деле ввиду относительно короткого периода, в течение которого не действовало никакого срока наказания, и необходимости выяснения мнений, inter alia, как заявителя, так и V. (см. выше § 26), такой вопрос не вставал.
100. Следовательно, не имело места нарушение статьи 3 Конвенции в связи с наказанием заявителя.
B. Пункт 1 статьи 5 Конвенции
101. Заявитель утверждал, что наказание в виде содержания в заключении, назначенное ему, было незаконным в нарушение пункта 1 статьи 5 Конвенции, который гласит:
«Каждый имеет право на свободу и личную неприкосновенность. Никто не может быть лишен свободы иначе как в следующих случаях и в порядке, установленном законом:»
a) законное содержание под стражей лица, осужденного компетентным судом...».
Он утверждал, что являлось произволом назначение одинакового наказания (содержания в заключении в течение неопределенного срока) всем молодым преступникам, осужденным за тяжкое убийство, независимо от их индивидуальных обстоятельств и потребностей. В связи с этим он ссылался на пункт «b» статьи 37 Конвенции ООН и правило 16 и подпункты «a» и «b» пункта 1 правила 17 Пекинских правил (см. выше § 43 и 44), которые требуют, inter alia, чтобы наказания в виде заключения, применяемые к детям, имели, насколько это возможно, короткий срок и чтобы лицо, назначающее наказание, учитывало в качестве руководящего фактора благополучие ребенка.
102. Власти Соединенного Королевства, с которыми согласилась Европейская комиссия, отрицали, что наказание в виде содержания в заключении на неопределенный срок было незаконным или произвольным, и подчеркнули, что целью этого наказания было позволить принять во внимание особые обстоятельства дела заявителя, чтобы он содержался в заключении так долго, сколько будет необходимо с учетом необходимости наказания, реабилитации и защиты общества.
103. Европейский суд отметил, что заявитель содержался в заключении после вынесения ему приговора компетентным судом; иными словами, его заключение подпадает в сферу применения подпункта «a» пункта 1 статьи 5 Конвенции. Не вызывает вопроса, кроме того, то, что наказание в виде заключения на неопределенный срок является правомерным по английском праву и было назначено в соответствии с порядком, установленным законом. Кроме того, нельзя утверждать, что заключение заявителя не соответствовало целям лишения свободы, допускаемым подпунктом «a» пункта 1 статьи 5 Конвенции, вплоть до того, что оно являлось произволом (см. Постановление Европейского суда по делу «Уикс против Соединенного Королевства» (Weeks v. the United Kingdom) от 2 марта 1987 г., Series A, № 114, p. 23, § 42; и для сравнения упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Хуссейн против Соединенного Королевства», p. 269, § 53, в котором Европейский суд указал, что вопрос пожизненного заключения несовершеннолетнего потенциально поднимает вопрос о нарушении статьи 3 Конвенции, а не пункта 1 статьи 5 Конвенции).
104. Следовательно, не имело места нарушение пункта 1 статьи 5 Конвенции в настоящем деле.
C. Пункт 1 статьи 6 Конвенции
105. Заявитель утверждал, что тот факт, что срок наказания был установлен министром внутренних дел, а не судом, отвечающим требованиям пункта 1 статьи 6 Конвенции (см. выше § 79), влек нарушение данного положения.
1. Применимость пункта 1 статьи 6 Конвенции
106. Заявитель, с которым согласилась Европейская комиссия, утверждал, что установление срока наказания могло быть приравнено к осуществлению функции по назначению наказания и в качестве таковой на нее распространяются гарантии пункта 1 статьи 6 Конвенции. Срок наказания определял максимальный период заключения, который необходимо отбыть в целях наказания и предупреждения совершения новых преступлений, и минимальный срок, который следовало отбыть, независимо от его опасности. Он подчеркнул, что в ходе судебного разбирательства (см. выше § 24 и 41) явное большинство судей апелляционного суда и Палаты лордов охарактеризовало роль министра внутренних дел при установлении срока наказания как аналогичную осуществляемой судьей при назначении наказания. Он ссылался также на Решение Верховного суда Ирландии по делу «Обвинение против О'Брайена» (State v. O'Brien) ([1973] Irish Reports 50), в соответствии с которым аналогичное положение, применявшееся в Ирландии, было признано неконституционным, так как исполнительная, а не судебная власть наделялась функцией назначения наказания детям.
107. Власти Соединенного Королевства утверждали, что пункт 1 статьи 6 Конвенции неприменим в настоящем деле. Они мотивировали это тем, что ввиду осуждения за тяжкое убийство заявителю автоматически было назначено наказание в виде содержания в заключении на неопределенный срок (см. выше § 34), а также что установление срока наказания было всего лишь аспектом отбывания наказания, которое уже было назначено судом.
108. Европейский суд напомнил, что пункт 1 статьи 6 Конвенции гарантирует некоторые права «при предъявлении любого уголовного обвинения». По уголовным делам, очевидно, пункт 1 статьи 6 Конвенции охватывает полностью рассматриваемое разбирательство, в том числе апелляционное производство и процедуру определения наказания (см., например, Постановление Европейского суда по делу «Эккле против Германии» (Eckle v. Germany) от 15 июля 1982 г., Series A, № 51, pp. 34 — 35, § 76 - 77). Европейский суд должен был определить, могла ли процедура установления срока наказания молодым преступникам, заключенным на неопределенный срок, быть приравнена к назначению наказания и попадала ли она в сферу применения пункта 1 статьи 6 Конвенции.
109. В отличие от обязательного наказания в виде лишения свободы, назначаемого совершеннолетним, признанным виновными в совершении тяжкого убийства, наказание в виде содержания в заключении на неопределенный срок не ограничено во времени. Как было указано выше, срок содержания в заключении (тариф) отбывается для того, чтобы были выполнены карательная и превентивная функции наказания, а после этого содержание в заключении преступника правомерно только в случае, если оно представляется необходимым для защиты общества (см. выше § 38 - 40 и упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Хуссейн против Соединенного Королевства», pp. 269 — 270, § 54; см. для сравнения Постановление Европейского суда по делу «Уинн против Соединенного Королевства» (Wynne v. the United Kingdom) от 18 июля 1994 г., Series A, № 294-A, pp. 14 — 15, § 35). Если несовершеннолетний, приговоренный к заключению в течение неопределенного срока, не воспринимается как опасный, срок наказания представляет максимальный период заключения, который от него требуется отбыть.
110. Европейский суд счел, что из вышеуказанного следует, как признала Палата лордов в ходе судебного разбирательства, инициированного заявителем (см. выше § 41), что установление срока наказания может быть приравнено к осуществлению функции назначения наказания. Соответственно, пункт 1 статьи 6 Конвенции применим к настоящей процедуре.
2. Соблюдение пункта 1 статьи 6 Конвенции
111. И заявитель, и Европейская комиссия придерживались мнения, что процедура установления срока не соответствовала пункту 1 статьи 6 Конвенции в связи с тем, что решение принималось министром внутренних дел, а не судом, независимым от исполнительной власти. Кроме того, заявитель подчеркнул, что не было никакого слушания и не было возможности представить психиатрические и иные доказательства, а также что министр внутренних дел сохранил за собой право решать, как много материалов, имевшихся у него, стоило раскрыть заявителю.
112. Власти Соединенного Королевства утверждали, что имелись адекватные гарантии для обеспечения того, чтобы процедура установления срока наказания была справедливой. Так, министр внутренних дел выяснял мнения судьи, рассматривающего дело, и Лорда-главного судьи, информировал заявителя о мнениях судей и предлагал ему представить ходатайства относительно продолжительности срока наказания. Министр внутренних дел информировал заявителя о выбранном сроке и приводил доводы в поддержку своего решения. После этого заявитель мог обжаловать это решение в суде.
113. Европейский суд отметил, что пункт 1 статьи 6 Конвенции гарантирует, inter alia, «справедливое... разбирательство дела... независимым и беспристрастным судом...». «Независимый» в данном контексте означает независимый от сторон по делу, а также исполнительной власти (см., среди множества источников, Постановление Европейского суда по делу «Рингайзен против Австрии» (Ringeisen v. Austria) от 16 июля 1971 г., Series A, № 13, p. 39, § 95). Министр внутренних дел, который устанавливал срок наказания, явно не был независимым от исполнительной власти, и, следовательно, имело место нарушение пункта 1 статьи 6 Конвенции.
D. Пункт 4 статьи 5 Конвенции
114. Наконец, заявитель жаловался на то, что с момента вынесения приговора у него не было возможности обратиться в суд с ходатайством о рассмотрении вопроса о правомерности дальнейшего содержания его в заключении. Он ссылался на пункт 4 статьи 5 Конвенции, который гласит:
«Каждый, кто лишен свободы в результате ареста или заключения под стражу, имеет право на безотлагательное рассмотрение судом правомерности его заключения под стражу и на освобождение, если его заключение под стражу признано судом незаконным».
115. Заявитель согласился с мнением Европейской комиссии, которая отметила (в § 135 своего Доклада), что, учитывая, что единственным оправданием неопределенного срока наказания могла быть защита общества, и принимая во внимание тот факт, что от детей в возрасте 11 лет можно ожидать физического, интеллектуального и эмоционального развития, только короткий срок наказания мог соответствовать пункту 4 статьи 5 Конвенции. Нельзя было исключать, что после нескольких лет молодой преступник, добавивший в зрелости, мог заявить, что возникли новые факторы, влияющие на правомерность дальнейшего заключения. В связи с тем, что заявитель содержался в заключении без рассмотрения судом вопроса о наказании после вынесения приговора в ноябре 1993 года, имело место нарушение пункта 4 статьи 5 Конвенции.
116. Власти Соединенного Королевства утверждали, что рассмотрение судом вопроса о правомерности заключения имело место, так как наказание в виде содержания в заключении на неопределенный срок было назначено судом, рассматривавшим дело, после осуждения заявителя за тяжкое убийство. По истечении срока наказания судебный орган — Комиссия по условно-досрочному освобождению — должен принять решение об освобождении в соответствии с пунктом 4 статьи 5 Конвенции (см. выше § 36). Однако пока срок наказания не будет отбыт, пункт 4 статьи 5 Конвенции не предоставлял никакого права на периодическое рассмотрение вопроса, потому что срок наказания зависел преимущественно от обстоятельств преступления и последующих целей возмездия и предупреждения совершения в будущем преступлений, а эти факторы со временем не изменяются.
117. Европейский суд отметил, прежде всего, что в его задачи не входит, в контексте статьи 5 Конвенции, высказываться по поводу надлежащей продолжительности заключения или других наказаний, которые могут быть отбыты лицом после его осуждения компетентным судом (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Уикс против Соединенного Королевства», p. 26, § 50, а также выше § 103). Учитывая, что установление срока наказания несовершеннолетнему, содержащемуся в заключении на неопределенный срок, приравнено к определению наказания (см. выше § 110), Европейский суд ограничил свое рассмотрение вопросом о том, должен ли заявитель иметь возможность инициировать производство по рассмотрению судом правомерности его дальнейшего заключения в соответствии с требованиями пункта 4 статьи 5 Конвенции.
118. Европейский суд напомнил, что, если национальный суд, признав лицо виновным в совершении преступления, назначает наказание в виде лишения свободы на определенный срок для целей наказания, требуемая пунктом 4 статьи 5 Конвенции контрольная обязанность инкорпорирована в это судебное решение (см. Постановление Европейского суда по делу «Де Вильде, Оомс и Версип против Бельгии» (De Wilde, Ooms and Versyp v. Belgium) от 18 июня 1971 г., Series A, № 12, pp. 40 — 41, § 76, и упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Уинн против Соединенного Королевства», p. 15, § 36). Однако это не относится к последующим периодам заключения, в которые могут возникнуть новые периоды, влияющие на правомерность заключения (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Уикс против Соединенного Королевства», p. 28, § 56; и Постановление Европейского суда по делу «Тинн, Уилсон и Ганнелл против Соединенного Королевства» (Thynne, Wilson and Gunnell v. the United Kingdom) от 25 октября 1990 г., Series A, № 190-A, pp. 26 — 27, § 68). Так, в Постановлении по делу «Хуссейн против Соединенного Королевства» (op. cit., pp. 269 — 270, § 54) Европейский суд в отношении молодого преступника, содержащегося в заключении на неопределенный срок, решил, что по истечении срока тарифа пункт 4 статьи 5 Конвенции требовал, чтобы у него имелась возможность периодически обжаловать правомерность дальнейшего содержания в заключении, так как единственным оправданием такого заключения могла быть опасность, которая со временем меняется. В деле «Хуссейн против Соединенного Королевства» Европейский суд не просили рассмотреть в свете пункта 4 статьи 5 Конвенции положение, существующее до истечения срока тарифа (op. cit., p. 266, § 44).
119. Европейский суд уже определил, что тот факт, что срок тарифа заявителю был установлен не независимым судом по смыслу пункта 1 статьи 6 Конвенции, влечет за собой нарушение данной нормы (см. выше § 113). Соответственно, учитывая, что наказание в виде заключения на неопределенный срок не определено и что срок тарифа изначально был установлен министром внутренних дел, а не судьей, выносившим приговор, нельзя сказать, что судебный надзор, требуемый пунктом 4 статьи 5 Конвенции, был инкорпорирован в приговор суда (см. для сравнения упоминавшееся выше в § 118 Постановление Европейского суда по делу «Де Вильде, Оомс и Версип против Бельгии» и упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Уинн против Соединенного Королевства»).
120. Кроме того, решение министра внутренних дел о назначении срока было отменено Палатой лордов 12 июня 1997 г., а нового срока наказания с тех пор не было назначено. Это неустановление срока наказания означает, что право заявителя на доступ к суду для периодического рассмотрения вопроса о правомерности дальнейшего содержания его в заключении остается незавершенным.
121. Следовательно, заявитель был лишен с момента вынесения ему приговора в ноябре 1993 года возможности судебного рассмотрения вопроса о правомерности его заключения в соответствии с пунктом 4 статьи 5 Конвенции. В связи с этим Европейский суд установил нарушение данной статьи.
III. Применение статьи 41 Конвенции
122. Статья 41 Конвенции гласит:
«Если Суд объявляет, что имело место нарушение Конвенции или Протоколов к ней, а внутреннее право Высокой Договаривающейся Стороны допускает возможность лишь частичного устранения последствий этого нарушения, Суд, в случае необходимости, присуждает справедливую компенсацию потерпевшей стороне».
A. Ущерб
123. Заявитель не предъявил требований о компенсации материального ущерба или морального вреда.
B. Судебные расходы и издержки
124. В возмещение судебных расходов и издержек, понесенных в конвенционных органах, заявитель потребовал присудить ему 12740,08 фунтов стерлингов, не считая суммы налога на добавленную стоимость, в качестве расходов солиситоров, и 17750 фунтов стерлингов в качестве гонораров барристеров плюс сумму налога на добавленную стоимость.
125. Власти Соединенного Королевства отметили, что, сравнивая настоящее дело с письменными замечаниями, поданными от имени V., можно предположить, что размер расходов солиситоров T. должен быть уменьшен до 8000 фунтов стерлингов, а гонорары барристеров должны были быть уменьшены до 12000 фунтов стерлингов.
126. Европейский суд счел, что предложенные властями Соединенного Королевства цифры разумны. Однако в связи с тем, что заявитель не смог доказать факт нарушения статьи 3 и пункта 1 статьи 5 Конвенции, он сократил размер компенсации до 18000 фунтов стерлингов (см., например, Постановление Европейского суда по делу «Стил и другие против Соединенного Королевства» (Steel and Others v. the United Kingdom) от 23 сентября 1998 г., Reports 1998-VII, p. 2763, § 125, и упоминавшееся выше Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Осман против Соединенного Королевства», p. 3173, § 168), плюс суммы налога на добавленную стоимость, который может быть взыскан с данной суммы, за вычетом сумм, полученных к настоящему моменту в качестве правовой помощи от Совета Европы.
C. Процентная ставка при просрочке платежей
127. Европейский суд счел уместным применить установленный законом уровень процента, применяемого в Англии и Уэльсе на дату вынесения данного Постановления, который в соответствии с информацией, которой располагает Европейский суд, составляет 7,5 процента годовых.
-
единогласно отклонил предварительные возражения властей Соединенного Королевства;
-
постановил двенадцатью голосами против пяти, что не имело места нарушение статьи 3 Конвенции в ходе судебного разбирательства по делу заявителя;
-
постановил шестнадцатью голосами против одного, что не имело места нарушение пункта 1 статьи 6 Конвенции в ходе судебного разбирательства по делу заявителя;
-
единогласно постановил, что нет необходимости рассматривать вопрос о том, имело ли место нарушение пункта 1 статьи 6 Конвенции и статьи 14 Конвенции, взятых в совокупности;
-
постановил десятью голосами против семи, что не имело места нарушение статьи 3 Конвенции в ходе определения наказания заявителю;
-
единогласно постановил, что не имело места нарушение пункта 1 статьи 5 Конвенции;
-
единогласно постановил, что имело место нарушение пункта 1 статьи 6 Конвенции в ходе определения срока тарифа заявителю;
-
единогласно постановил, что имело место нарушение пункта 4 статьи 5 Конвенции;
a) что государство-ответчик должно в течение трех месяцев выплатить заявителю 18000 (восемнадцать тысяч) фунтов стерлингов в качестве компенсации судебных расходов и издержек, плюс сумму налога на добавленную стоимость, который может быть начислен на данную сумму, за вычетом 29255 (двадцати девяти тысяч двухсот пятидесяти пяти) французских франков, подлежащих переводу в фунты стерлингов по курсу на день вынесения настоящего Постановления;
b) что проценты по годовой ставке 7,5% подлежат выплате по истечении вышеупомянутых трех месяцев и до момента выплаты.
Совершено на английском и французском языках и оглашено на открытом слушании во Дворце прав человека в г. Страсбурге 16 декабря 1999 г.
В соответствии с пунктом 2 статьи 45 Конвенции и пунктом 2 правила 74 Регламента Суда к настоящему Постановлению прилагаются следующие особые мнения:
a) совпадающее с мнением большинства мнение судьи лорда Рида;
b) частично особое мнение судей Х.Л. Розакиса и Ж.-П. Коста;
c) совместное особое мнение судей А. Пастора Ридруехо, Г. Ресса, Е. Макарчика, Ф. Тюлькенс и В. Буткевича;
d) частично особое мнение судьи А.Б. Бака.
СОВПАДАЮЩЕЕ С МНЕНИЕМ БОЛЬШИНСТВА МНЕНИЕ СУДЬИ ЛОРДА РИДА
Я проголосовал так же, как и большинство судей, по каждому из вопросов, поставленных в настоящем деле, и желаю только добавить собственные замечания по вопросам, которые подняты по статьям 3 и 6 Конвенции.
Убийство Джеймса Балджера (James Bulger) заявителем и V. (заявитель по жалобе № 24888/94) было ужасающим деянием. Джеймсу было тогда два года. Горе его родителей, которые участвовали в рассмотрении дела в Европейском суде, невозможно выразить словами. Тот факт, что заявителю и V. самим было лишь по десять лет на момент совершения убийства, лишь добавляет беспокойства. Остальные аспекты убийства, такие, как похищение Джеймса у его матери, жестокий характер убийства, расчленение тела Джеймса, вызывают шок и отвращение. Видеозаписи, на которых заявитель и V. похищают Джеймса и уводят этого беззащитного маленького мальчика на смерть, поведали родителям и обществу о событиях того дня с западающей в память четкостью. При данных обстоятельствах неудивительно, что дело вызвало большую волну беспокойства общественности и получило высокий уровень огласки.
Но каким бы ужасным ни являлось преступление, лицо, обвиняемое в его совершении, имеет определенные права, в том числе право на справедливое судебное разбирательство. Это право охраняется английским правом, а также гарантируется статьей 6 Конвенции. Статья 3 Конвенции требует, кроме того, чтобы ни одно лицо, даже обвиняемое или осужденное за ужасное преступление, не подвергалось бесчеловечному и унижающему достоинство обращению. Требования Конвенции уже давно признаны Соединенным Королевством. Вопрос, который должен был рассмотреть Европейский суд, состоит в том, обращались ли с заявителями в соответствии с этими требованиями.
Дети, совершающие преступления, представляют проблему для любой системы уголовной юстиции, так как они менее зрелые, чем взрослые. Даже дети, которые могут показаться не жалующимися на невинность и уязвимость, тем не менее, развиваются психологически и физически, пока не станут зрелыми взрослыми. Логичная трудность заключается в решении вопроса о том, являются ли дети достаточно зрелыми для того, чтобы их можно было привлечь к ответственности за их деяния в соответствии с уголовным правом. Если дети признаются подлежащими уголовной ответственности, значит, их дело должно рассматриваться судом; но обычная процедура судопроизводства не подходит, в случае если ребенок слишком незрелый для такой процедуры, чтобы можно было обеспечить ему справедливое разбирательство. Если детей судит и осуждает суд, значит, они должны быть наказаны; но неправильно было бы наказывать их так же, как и взрослых, если их незрелость имеет такое последствие, что они менее виновны, либо если более эффективными были бы исправительные меры. Все эти проблемные аспекты обращения с детьми в системе уголовной юстиции — возраст ответственности, порядок судебного разбирательства и наказание — затронуты в настоящем деле.
Я предлагаю рассмотреть, прежде всего, вопросы, возникающие в свете статьи 3 и пункта 1 статьи 6 Конвенции, в отношении судебного разбирательства, а затем вопросы, возникающие в связи с порядком назначения наказания.
Как отметил Европейский суд, статья 3 Конвенции закрепляет одну из основополагающих ценностей демократического общества. По этой причине она составляет абсолютный запрет: «никто» не должен подвергаться бесчеловечному или унижающему достоинство обращению. Отвращение, вызванное убийством Джеймса, поэтому не может оправдывать какое-либо бесчеловечное или унижающее достоинство обращение по отношению к лицам, ответственным за его смерть. Единственный вопрос, стоявший относительно статьи 3 Конвенции, состоял в том, было ли обращение с заявителем действительно бесчеловечным или унижающим достоинство.
Выражениям «бесчеловечный» или «унижающий достоинство» в соответствии со статьей 3 Конвенции следует придавать их обычное значение (см. Постановление Европейского суда по делу «Кемпбелл и Козанс против Соединенного Королевства» (Campbell and Cosans v. the United Kingdom) от 25 февраля 1982 г., Series A, № 48, pp. 13 — 14, § 30). Придавая выражениям их обычное значение, оценка того, является ли конкретная форма обращения бесчеловечной или унижающей достоинство, зависит от применения стандартов. В связи с тем, что Конвенция является живым инструментом, соответствующими стандартами должны быть те, которые превалируют время от времени среди государств-членов Совета Европы. Это соответствует общему принципу, сложившемуся в прецедентной практике Европейского суда, согласно которому при решении вопроса о том, приемлема ли определенная мера в соответствии с одним из положений Конвенции, правомерно учитывать стандарты, превалирующие среди государств-членов.
Чтобы обращение попадало в сферу применения статьи 3 Конвенции, оно должно быть «ненадлежащим», достигающим минимального уровня жестокости (см., например, Постановление Европейского суда по делу «Ранинен против Финляндии» (Raninen v. Finland) от 16 декабря 1997 г., Reports of Judgments and Decisions 1997-VIII, pp. 2821 — 2822; § 55). Оценка этого минимума зависит от всех обстоятельств дела (там же). Помимо объективного характера обращения и его последствий для лица, подвергнутого ему, также преследуемая государственным органом, ответственным за это обращение, цель имеет значение при определении того, запрещено ли оно статьей 3 Конвенции (см., например, Постановление Европейского суда по делу «Абдулазиз, Кабалес и Балкандали против Соединенного Королевства» (Abdulaziz, Cabales and Balkandali v. the United Kingdom) от 28 мая 1985 г., Series A, № 94, p. 42, § 91; Постановление Европейского суда по делу «Херцегфалви против Австрии» (Herczegfalvy v. Austria) от 24 сентября 1992 г., Series A, № 244, pp. 25 — 26, § 82; и упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Ранинен против Финляндии», loc. cit.). Чтобы обращение было бесчеловечным или унижающим достоинство, причиненные им страдания или унижение должны в любом случае превышать неизбежный элемент страданий и унижения, связанный с определенной формой правомерного обращения (см. Постановление Европейского суда по делу «Серинг против Соединенного Королевства» (Soering v. the United Kingdom) от 7 июля 1989 г., Series A, № 161, p. 39, § 100).
Утверждая, что судебное разбирательство являлось бесчеловечным и унижающим достоинство обращением, заявитель ссылался, в частности, на возраст уголовной ответственности; на тот факт, что судебное разбирательство было публичным и проводилось в Суде короны в течение трех недель, и на тот факт, что его имя позволено было опубликовать после вынесения приговора, а также на ряд факторов, относящихся к наказанию, которые я рассмотрю ниже.
Влияние на ребенка привлечения его к уголовной ответственности зависит, прежде всего, от характера судебного разбирательства и наказаний, применимых к такому ребенку в соответствии с национальным законодательством. Привлечение к уголовной ответственности само по себе не влечет нарушения статьи 3 Конвенции, если только оно неизбежно не составляет или не ведет к плохому обращению, достигающему минимального уровня жестокости. Данный вопрос следует рассматривать в соответствии с превалирующими стандартами среди государств-членов.
Хотя в большинстве государств-членов к уголовной ответственности не привлекается лицо моложе десяти лет, нет общего подхода к привлечению к уголовной ответственности. Практика варьируется: возраст колеблется от семи лет в ряде государств-членов до восемнадцати в некоторых других. Также никакого особого руководства не найти в различных международных документах, на которые сослался Европейский суд. При данных обстоятельствах, хотя минимальный возраст в Англии и Уэльсе находится среди самых низких, нельзя сказать, что он не соответствует превалирующим стандартам. Кроме того, целью привлечения к уголовной ответственности ребенка определенного возраста является не причинение этому ребенку страданий или унижения, а отражение консенсуса в обществе по вопросу надлежащего возраста, в котором ребенок считается достаточно зрелым для того, чтобы нести уголовную ответственность за свое поведение. В связи с тем, что восприятие детей отражает социальные, культурные и исторические факторы и изменяется со временем, неудивительно, что различные государства установили различный возраст уголовной ответственности. Что касается Англии и Уэльса, текущий возраст уголовной ответственности был установлен Парламентом в 1963 году и подтвержден специальным Комитетом Палаты общин по внутренним делам в его Докладе о преступности несовершеннолетних, подготовленном в 1993 году. Соответственно, он пользуется демократической легитимностью. Кроме того, хотя привлечение к уголовной ответственности десятилетнего ребенка будет иметь последствия, которые могут вызвать у него душевные страдания, необходимо учитывать, что обращение с ребенком, который вел себя таким же образом в государстве с более высоким возрастом уголовной ответственности, также может вызвать у него душевные страдания. Привлекается ли ребенок, умышленно убивший другого ребенка, к уголовной ответственности или нет, любое общество может потребовать определенную форму расследования для установления того, действительно ли ребенок вел себя предполагаемым образом, и, если да, то определения определенных мер по защите общества и заботе и обращению с рассматриваемым ребенком. По этим причинам я делаю вывод, что привлечение к уголовной ответственности заявителя само по себе не влекло бесчеловечного или унижающего достоинство обращения по смыслу статьи 3 Конвенции.
Следующий вопрос состоит в том, являлось ли публичное разбирательство дела заявителя Судом короны бесчеловечным или унижающим достоинство обращением. Любое разбирательство может причинить лицу, в отношении которого оно ведется, душевные страдания и чувство унижения. Тем не менее, судебное разбирательство обычно не может быть описано как бесчеловечное или унижающее достоинство обращение, так как оно является правомерным видом процедуры, соответствующей превалирующим стандартам. Это так, даже если судебное разбирательство является долгим и публичным, с высоким уровнем формализма. Поэтому критическим вопросом является то, делал ли возраст заявителя такое судебное разбирательство бесчеловечным или унижающим достоинство.
Если правомерным по статье 3 Конвенции было привлечение к уголовной ответственности заявителя, значит, судебное разбирательство также было правомерным согласно этому положению, несмотря на то, что любая форма судебного разбирательства могла бы причинить душевные страдания ребенку. Форма судебной процедуры, примененной к заявителю, была обычной, применяемой в Англии и Уэльсе к любому ребенку, обвиняемому в совершении такого тяжкого преступления, на основании законодательства, принятого Парламентом в 1980 году. Хотя на срок судебного разбирательства ссылался заявитель, не выдвигалось предположений, что он был длиннее, чем необходимо для установления рассматриваемых фактов. Следовало учитывать, что заявитель не признал себя виновным и воспользовался презумпцией невиновности, а также что его вину пришлось устанавливать путем предоставления достаточных доказательств для того, чтобы убедить присяжных заседателей вне разумных сомнений. Тот факт, что судебное разбирательство было проведено публично, представляется мне поднимающим более серьезный вопрос. Открытое для общественности и не выдвигающее никаких ограничений для опубликования информации о нем разбирательство в отношении одиннадцатилетнего ребенка обычно рассматривается как неправильное в Соединенном Королевстве и других государствах-членах. Проведение разбирательства в суде, полном представителями общественности и средств массовой информации, с враждебно настроенной толпой и различными фотографами, ожидающими снаружи, естественно, вызывало особую озабоченность. Тем не менее, следовало учитывать, что вопрос о том, требует ли правовая система публичного или закрытого рассмотрения дела несовершеннолетнего, отражает то, каким образом устанавливается баланс между уравновешивающими друг друга и несоизмеримыми ценностями. С одной стороны, важность, придаваемая защите благополучия и будущего маленьких детей, совершивших преступления, и продвижению их реабилитации и реинтеграции в общество, свидетельствует в пользу необходимости закрытых судебных разбирательств. С другой стороны, заинтересованность общества (и заинтересованность подсудимого) в открытом отправлении правосудия и заинтересованность общества в свободе информации свидетельствуют в пользу публичных судебных разбирательств. Согласно установленному Парламентом балансу между этими противостоящими друг другу соображениями дела большинства несовершеннолетних преступников должны рассматриваться в судах по делам несовершеннолетних, из которых исключалась публика и в которых действовали автоматические ограничения на гласность, но в то же время дети, обвиняемые в наиболее тяжких преступлениях, должны были предстать перед Судом короны в открытом заседании. При наличии такой системы подобное чрезвычайно ужасное дело, как убийство Джеймса, неизбежно привлекало к себе большое количество представителей общественности и средств массовой информации. Хотя описанный мною баланс был установлен в Англии и Уэльсе иначе, чем в большинстве государств-членов, и, как следствие, обращение в Англии и Уэльсе с детьми, обвиняемыми в крайне тяжких преступлениях, в меньшей степени было направлено на их благополучие, чем обращение с такими детьми в большинстве других государств, это не являлось следствием какого-либо безразличия к их благополучию или отсутствия уважения к достоинству, не говоря уже о намерении причинить страдания или унижения; а, скорее, следствием других важных соображений, которые, как я упомянул, были взвешены на стороне весов, требующей публичного судебного разбирательства по таким делам. При данных обстоятельствах мне не кажется, что проведение публичного судебного разбирательства, даже при условиях, которые превалировали в настоящем деле, может справедливо быть описано как «бесчеловечное» или «унижающее достоинство». Также необходимо помнить, что, хотя существуют доказательства (которые я рассмотрел далее), что заявитель испытывал значительные душевные страдания, доказательства указывают на то, что душевные страдания связаны не только с гласностью разбирательства, но были следствием чувства вины, угрызений и беспокойства о неминуемых последствиях его участия в убийстве Джеймса. При всех данных обстоятельствах процедура судебного разбирательства, на мой взгляд, не может быть описана как «бесчеловечная» или «унижающая достоинство» в соответствии с превалирующими стандартами.
Раскрытие информации о личности заявителя после вынесения ему приговора соответствовало английскому праву и практике при данных обстоятельствах. Представители заявителя утверждали, что такое раскрытие было ненадлежащим с учетом ряда международных документов, в том числе, в частности, подпункта «b» пункта 2 статьи 40 Конвенции ООН о правах ребенка. Мне не представляется необходимым определять, соответствовало ли раскрытие информации подпункту «b» пункта 2 статьи 40 (толкование которого оспаривалось в Европейском суде) или других рассматриваемых документах, так как душевные страдания или унижение, приписываемые этому конкретному аспекту обращения с заявителем, не могут, на мой взгляд, рассматриваться как достигающие минимального уровня жестокости, необходимого в соответствии с превалирующими стандартами, чтобы на него распространялось действие статьи 3 Конвенции.
Далее я рассмотрел вопросы, вытекающие из пункта 1 статьи 6 Конвенции в отношении судебного разбирательства. Заявитель ссылался на принцип, согласно которому право на справедливое судебное разбирательство в соответствии с пунктом 1 статьи 6 Конвенции включает в себя право обвиняемого на эффективное участие в ведении дела (см. Постановление Европейского суда по делу «Стэнфорд против Соединенного Королевства» (Stanford v. the United Kingdom) от 23 февраля 1994 г., Series A, № 282-A, pp. 10 — 11, § 26).
Утверждалось, что заявитель не имел возможности понимать процесс или описывать собственное видение событий своим адвокатам или суду, в основном потому, что судебное разбирательство проводилось в соответствии с условиями, которые были ненадлежащими в ряде отношений для ребенка данного возраста. Следует понимать, что настоящая жалоба не касается вопроса о том, был заявитель виновен или нет: очевидно, что важно, чтобы дела всех детей, обвиняемых в подобном тяжком преступлении, должны рассматриваться в соответствии с условиями, которые дают им адекватную возможность установить их невиновность или, в качестве альтернативы, какие-либо смягчающие обстоятельства.
В Европейский суд редко обращались с просьбой рассмотреть жалобу на нарушение статьи 6 Конвенции по делам, касающимся детей, обвиняемых в совершении преступлений. Однако сама статья 6 Конвенции позволяет исключение участия общественности на всех или на некоторых стадиях судебного разбирательства, когда того требуют интересы несовершеннолетних, отклоняясь от общего принципа, согласно которому судебные разбирательства должны быть публичными, и признавая, что интересы ребенка являются важным и значимым фактором для учета в ходе судебного разбирательства. Вместе с тем ничто в статье 6 Конвенции не указывало, что может быть какое-либо отступление в случаях, касающихся детей, от принципа, в соответствии с которым судебный процесс должен обеспечивать эффективное участие обвиняемого, который должен иметь возможность следить за производством и, при необходимости, давать инструкции своему адвокату. Чтобы обеспечить соблюдение данного принципа в делах, касающихся детей, тем не менее условия, в которых проводится разбирательство (в том числе применяемая процедура), должны быть таковы, чтобы они допускали такое участие с учетом возраста, уровня зрелости и интеллектуальных и эмоциональных способностей соответствующего ребенка. Такое толкование статьи 6 Конвенции также соответствует развитию международного права: ряд относящихся к делу документов, в том числе договоры, принятые в качестве обязательных Соединенным Королевством и другими государствами-членами (такими, как Конвенция ООН о правах ребенка, статья 40, и Международный пакт о гражданских и политических правах, пункт 4 статьи 14), требуют обращения с несовершеннолетними преступниками способом, учитывающим их возраст и желательность стимулирования их реабилитации.
Таким образом, имелись особые соображения, относящиеся к делам, в которых дети обвиняются в уголовных преступлениях. Однако существуют различные пути, как их можно учесть. На практике существует широкий выбор способов организации различными государствами-членами своих систем уголовной юстиции, чтобы защитить интересы отдельного ребенка и более широкие интересы общества. Даже в рамках отдельной системы может быть сложно решить в конкретном деле, какие меры надлежит принять с учетом таких факторов, как зрелость рассматриваемого ребенка, его положение в отношении предъявленных ему обвинений и вид санкции, которая может быть применена к нему. При данных обстоятельствах статья 6 Конвенции должна, на мой взгляд, толковаться как предоставляющая государствам-членам пределы усмотрения относительно порядка рассмотрения дел в отношении детей, обвиняемых в преступлениях (как было признано в Постановлении Европейского суда по делу «Нортье против Нидерландов» (Nortier v. the Netherlands) от 24 августа 1993 г., Series A, № 267, в частности, особые мнения).
Тем не менее, какими бы ни были пределы усмотрения, главное, чтобы обвиняемый, взрослый или ребенок, мог получить справедливое разбирательство. Если ребенок признан дееспособным по уголовному праву, он должен пользоваться тем же правом, что и взрослый, на понимание происходящего в ходе судебного разбирательства и принятие активного участия в своей защите. Следует признать, что существуют неизбежные ограничения на участие, которых можно ожидать от ребенка во время судопроизводства, какую бы форму ни приняло это производство, так как уровень осознания и зрелости ребенка вряд ли является равным уровню взрослого. Тем не менее, судебный процесс должен позволять ему участвовать в рассмотрении дела в пределах, которые разумно ожидать от ребенка.
В настоящем деле английское право требовало, чтобы дело заявителя рассматривалось Судом короны, который также является судом, используемым для рассмотрения дел в отношении взрослых, обвиняемых в тяжких преступлениях. Окружающая обстановка была сверхформальной. Заявитель и V. сидели на специально возведенной платформе, стоявшей в центре зала, отдельно от своих родителей. Судья находился на возвышении. Имелось жюри присяжных в составе 12 человек. Судья и представители были одеты в обычную судебную одежду. Сам зал заседаний, судя по всему, представлял собой большую и впечатляющую комнату. Скамейки для публики были заполнены представителями общественности и средств массовой информации. На мой взгляд, подобную обстановку саму по себе одиннадцатилетний ребенок, вполне вероятно, найдет устрашающей, независимо от того, участвовал ли он в качестве свидетеля или подсудимого.
Однако проблема в настоящем деле обострялась заряженной атмосферой, в которой проходило слушание дела. В связи с тем, что дата и место проведения слушания были общеизвестны, а дело было чрезвычайно громким, враждебно настроенная толпа собралась возле суда и вела себя устрашающе, один раз атаковав фургон, в котором конвоировали заявителя. Я также отмечу, что в своем заключительном слове присяжным судья, рассматривавший дело, инструктировал их держать в уме при оценке доказательств то, что свидетели прибыли в суд, ослепленные гласностью, и что многие столкнулись со стаей фотографов; что они вынуждены были давать показания в большом зале судебных заседаний, полном людьми; а также, что неудивительно, что некоторые из них были переполнены эмоциями и испытывали трудности с тем, чтобы говорить различимо. Мне представляется, что одиннадцатилетний ребенок, который находился в фокусе этого внимания (и враждебности), вполне вероятно, испытывал бы сложности, пытаясь справиться со всем этим, а также что это, вероятно, существенно затронуло его способность следить за доказательствами и самому давать показания.
В Европейский суд представлено немного доказательств относительно способности заявителя следить за судебным разбирательством, эффективно участвовать в своей защите или давать показания в свою защиту. Показания, данные на судебном слушании доктором Эйлин Визард, консультантом-психиатром из больницы Тависток (Tavistock Clinic), а также ее заключение от 5 ноября 1993 г. указывают на то, что способность заявителя понимать процесс, инструктировать своих адвокатов и давать показания была затруднена вследствие посттравматического стресса, от которого он страдал еще до начала судебного разбирательства. Сам заявитель в своем меморандуме утверждал, что он был испуган толпой и телекамерами перед судом и выставлением напоказ публике в зале судебных заседаний. Это неудивительно, особенно с учетом того, что именно на эти факторы обратил внимание присяжных судья, рассматривавший дело, как на провоцирующие у взрослых свидетелей излишние эмоции.
Вместе с тем власти Соединенного Королевства подчеркнули, что в рамках ограничений системы, в которой проводилось разбирательство, были приложены большие усилия для того, чтобы помочь заявителю справиться с испытанием. Это совершенная правда, и следует это признать. Как прямо признал представитель заявителя в своих замечаниях, поданных в Европейский суд, судья, рассматривавший дело, в частности приложил все усилия для того, чтобы разбирательство проводилось в порядке, подходящем для одиннадцатилетнего мальчика. Судебные заседания были надлежащим образом укорочены, чтобы отражать школьный день. Каждый день был разделен на часовые сессии, разделенные интервалом, в течение которого заявитель мог проводить время со своими родителями и социальными работниками в специально предназначенной для этого зоне. С заявителем на скамье подсудимых сидел социальный работник, и его родители сидели поблизости. Также социальные службы приняли ряд мер еще до начала судебного процесса, чтобы обеспечить ознакомление заявителя с залом судебных заседаний, судебной процедурой и персоналом суда. Эти меры, вероятно, смягчили трудности, с которыми в противном случае столкнулся бы заявитель. Тем не менее, судебное разбирательство, проведенное при описанных мною условиях, могло остаться крайне устрашающим испытанием для большинства одиннадцатилетних детей.
Власти Соединенного Королевства подчеркнули важность публичного разбирательства, открытого для прессы и общественности, для поддержания общественного доверия к отправлению правосудия и уважению легитимной общественной заинтересованности в установлении обстоятельств, приведших к убийству маленького ребенка. Я, конечно, согласен с тем, что судебные разбирательства должны, как правило, быть публичными, по вышеописанным мною причинам: это ясно следует из самой статьи 6 Конвенции. Тем не менее, данная статья также четко гласит, что этот принцип не является абсолютным. От него допускаются отклонения, когда этого требуют интересы несовершеннолетних, что на самом деле признано английским правом в процедурах, применяемых в судах по делам несовершеннолетних. Отклонение допускается также в случаях, когда гласность нарушала бы интересы правосудия, что также признано английским правом. Если проведение публичного слушания не соответствует принципу справедливости, приоритет имеет последний принцип. Также следует учитывать, что возможно ограничить права на посещение слушаний и опубликование информации о них в пределах, необходимых для защиты других легитимных интересов, при этом необязательно полностью исключая такие права (что английское право признает, например, при обращении с несовершеннолетними свидетелями).
Соответственно, я пришел к выводу, что условия, при которых рассматривалось дело заявителя, если их анализировать в совокупности, не соответствовали принципу эффективного участия в рассмотрении предъявленных заявителю обвинений. Следовательно, на мой взгляд, имело место нарушение статьи 6 Конвенции.
Далее я рассмотрю вопросы, встающие в связи с процессом назначения наказания.
Утверждая, что назначенное ему наказание представляло собой бесчеловечное обращение в нарушение статьи 3 Конвенции, заявитель ссылался на карающий характер подхода к назначению срока наказания; сохраняющуюся в течение всей жизни возможность возвращения под стражу после освобождения по специальному разрешению; продолжительность первоначально назначенного срока наказания в 15 лет; период времени, который он уже отбыл; риск перевода его в учреждение для несовершеннолетних преступников и потом во взрослую тюрьму; и задержку при установлении нового срока наказания.
Европейский суд уже признавал, что наказание в виде заключения на неопределенный срок в отношении молодых людей, осужденных за совершение тяжких преступлений, имеет карательный характер (см. Постановление Европейского суда по делу «Хуссейн против Соединенного Королевства» (Hussain v. the United Kingdom) от 21 февраля 1996 г., Reports 1996-I, pp. 269 — 270, § 53 — 54). Наличие карающего характера само по себе не может рассматриваться как бесчеловечное обращение с учетом того, что привлечение к уголовной ответственности рассматриваемого ребенка является приемлемым. Характер и суровость любого наказания, вместе с тем, могут повлечь постановку вопроса по статье 3 Конвенции.
Также необходимо напомнить, что государства обязаны в соответствии с Конвенцией принимать меры для защиты общества от насильственных преступлений. Статья 3 Конвенции поэтому не может иметь эффект запрета государствам назначать ребенку, признанному виновным в совершении насильственного преступления, наказание, которое допускает продление его срока или возврат под стражу после освобождения, если это необходимо для защиты общества.
При рассмотрении вопроса о том, соответствуют ли статье 3 Конвенции продолжительность срока наказания и срока, отбытого заявителем в заключении, следует учитывать Конвенцию ООН о правах ребенка, которая признана всеми государствами-членами, в том числе Соединенным Королевством. Пункт 1 статьи 3 этой Конвенции требует, чтобы во всех действиях в отношении детей первоочередное внимание уделялось наилучшему обеспечению интересов ребенка. Пункт 1 статьи 40 требует, чтобы у каждого ребенка, совершившего преступление, было право на такое обращение, при котором учитывается возраст ребенка и желательность содействия его реинтеграции и выполнению им полезной роли в обществе. Эти общие требования отражены в пункте «b» статьи 37 Конвенции ООН, который требует, чтобы лишение ребенка свободы использовалось лишь в качестве крайней меры и в течение как можно более короткого соответствующего периода времени.
Как было отмечено в ходе судебного разбирательства, инициированного заявителем (см. дело «Обвинение против министра внутренних дел ex parte V. и T.» (R. v. Secretary of State for the Home Department, ex parte V. and T.), [1998] Appeal Cases 407, 499), первоначально срок наказания был установлен, судя по всему, без учета требований, примененных пунктом 1 статьи 3 и пунктом 1 статьи 40 Конвенции ООН. Однако данный срок был отменен. Хотя существуют доказательства тому, что заявитель испытал страдания, узнав о первоначальном сроке наказания, любой ребенок в его возрасте, скорее всего, был бы обескуражен также и сроком, установленным в соответствии с Конвенцией ООН, или перспективой длительного срока заключения в некарательных целях.
Поэтому применение первоначального срока наказания не может, на мой взгляд, рассматриваться как плохое обращение, достигающее минимального уровня жестокости, требуемого статьей 3 Конвенции.
После осуждения в ноябре 1993 года заявитель содержался в заключении в течение шести лет к моменту вынесения настоящего Постановления. Он содержался в условиях, учитывающих его возраст и желательность обеспечения реинтеграции его в общество и выполнения им полезной роли в обществе. Он не жаловался на условия его заключения. Учитывая все обстоятельства дела (в том числе тяжесть деяния заявителя), этот период заключения нельзя, на мой взгляд, приравнять к бесчеловечному обращению.
Вопрос о том, будет ли заявитель в будущем переведен в учреждение для молодых преступников или, в конечном итоге, во взрослую тюрьму, зависит от ряда факторов. Еще надо установить новый срок наказания: невозможно в настоящее время оценить, насколько долгим он может быть. Любой срок наказания помимо установленной продолжительности будет зависеть от оценки риска для безопасности общества. Оценка места и условий любого будущего заключения и их влияния на заявителя является равно умозрительной в настоящее время. При данных обстоятельствах невозможно делать любые выводы относительно того, будет ли такое заключение нарушать статью 3 Конвенции.
Задержка в установлении нового срока наказания была, по утверждению властей Соединенного Королевства, вызвана рядом факторов. Решение Палаты лордов в июне 1997 года требовало от министра внутренних дел пересмотреть политику установления сроков наказания, в результате чего в ноябре 1997 года была анонсирована новая политика. Министр после этого попросил V. и заявителя представить свои возражения: возражение V. было подано в июне 1998 года, а подача возражения от заявителя еще ожидается. У министра внутренних дел также требовали ряд отчетов о развитии V. и заявителя, которые были получены в августе 1999 года. В ходе производства в Европейской комиссии и Европейском суде также был поднят вопрос о том, мог ли срок наказания назначаться министром внутренних дел без нарушения пункта 1 статьи 6 Конвенции. При данных обстоятельствах я не считаю, что задержка в установлении срока наказания затрагивает в настоящем деле какие-либо вопросы по статье 3 Конвенции.
По поводу пункта 1 статьи 6 Конвенции заявитель утверждал, что установление срока наказания, по сути, входит в функцию по назначению наказания и поэтому должно осуществляться судом, а не министром внутренних дел. Власти Соединенного Королевства, вместе с тем, утверждали, что установление срока наказания являлось не частью приговора суда, а просто одним из аспектов исполнения приговора.
Пункт 1 статьи 6 Конвенции требует, чтобы уголовные обвинения рассматривались независимым и беспристрастным судом. Рассмотрение уголовного обвинения включает в себя назначение наказания осужденному лицу (см. Постановление Европейского суда по делу «Эккле против Германии» (Eckle v. Germany) от 15 июля 1982 г., Series A, № 51, pp. 34 — 35, § 76 - 77). Формальное наказание, назначаемое по английскому праву ребенку, осужденному за тяжкое убийство, не определяет ни в коей мере период, в течение которого ребенок должен быть лишен свободы. При этом срок наказания, установленный министром внутренних дел, определяет (хотя и подлежит пересмотру в соответствии с политикой, анонсированной в ноябре 1997 года) любой минимальный период заключения, который следует отбыть перед тем, как может быть рассмотрена возможность освобождения. Срок наказания имеет карающий характер: министр внутренних дел описал эту свою функцию в Обращении от 10 ноября 1997 г. как «определение того, какое требуется наказание». Определение того, какое требуется наказание, в отношении лица, осужденного за совершение преступления, является, на мой взгляд, осуществлением функции вынесения приговора, как признал апелляционный комитет Палаты лордов в ходе производства, инициированного заявителем. Следовательно, пункт 1 статьи 6 Конвенции применим к установлению срока наказания. Поэтому срок наказания должен назначаться «независимым и беспристрастным судом». В связи с тем, что министр внутренних дел не независим от исполнительной власти, установление заявителю срока наказания министром внутренних дел нарушало пункт 1 статьи 6 Конвенции.
По вопросам, возникающим из пункта 1 статьи 5, пункта 4 статьи 5 и статьи 41 Конвенции, я согласен с выводами Постановления Европейского суда, и мне нечего добавить.
ЧАСТИЧНО ОСОБОЕ МНЕНИЕ СУДЕЙ Х.Л. РОЗАКИСА И Ж.-П. КОСТА
Мы голосовали так же, как и большинство судей по всем вопросам, кроме одного, а именно по жалобе на нарушение статьи 3 Конвенции в связи с назначением заявителям наказания. Мы считаем, что данная жалоба является обоснованной.
Как указано в настоящем Постановлении, обоим преступникам было по десять лет на момент совершения преступления. Им только исполнилось одиннадцать, когда они были признаны виновными и осуждены к заключению «на неопределенный срок» (during Her Majesty's pleasure). Обязательный «срок наказания» был изначально установлен министром внутренних дел в 15 лет 22 июля 1994 г. Убийцам было по двенадцать в то время. Следует отметить, что судья, вынесший им приговор, рекомендовал срок наказания восемь лет, а Лорд-главный судья — 10 лет. Решение министра внутренних дел было вынесено после того, как он получил письма и обращения с призывами установить крайне высокий или пожизненный срок (см. § 21 Постановления).
Когда это решение было отменено, три года спустя, Палатой лордов, министр внутренних дел проинформировал Парламент, что он пересмотрит первоначально установленный срок наказания в свете развития преступников (см. § 25 Постановления), но к настоящему времени новое решение так и не принято.
В подобном исключительном деле, как настоящее, чрезвычайно сложно провести границу между тем, что является «бесчеловечным и унижающим достоинство» по смыслу статьи 3 Конвенции, и тем, что таковым не является. На наш взгляд, при такой оценке решающим фактором должны быть чрезвычайная молодость и незрелость убийц на момент совершения преступления. Им было по десять лет; им сейчас семнадцать лет, и они до сих пор не знают, насколько длинное наказание им надо будет отбывать, чтобы были достигнуты карательная и превентивные цели наказания. Эта неопределенность, с которой оба заявителя жили с момента вынесения им приговора, а именно более шести лет, очевидно, причинила им значительные душевные страдания. Но решающим фактором является то, что заявители, которым недолго осталось до совершеннолетия, были лишь маленькими детьми, когда совершили преступления, были арестованы и содержались под стражей до суда, а также были осуждены и стали отбывать наказание.
Можно ли утверждать, что это превращение, связанное с их возрастом, не должно влиять на решение, которое подлежит принятию, относительно продолжительности и, следовательно, окончания срока наказания? Или что такое решение может быть таким же, какое было бы принято в отношении совершеннолетних убийц? Мы так не думаем. По общему признанию, большинство судей признало, что нарушение не имело места, так как они полагали, что шестилетний срок лишения свободы не составлял бесчеловечное и унижающее достоинство обращение (см. § 98 Постановления). Но при этом они оценивали только период времени, который объективно истек к настоящему моменту. Они не принимали во внимание первоначальное решение министра внутренних дел об установлении продолжительности срока наказания заявителям в 15 лет, что, по словам доктора Бентовима, «опустошило» V. (см. Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «V. против Соединенного Королевства», § 24); так же, как не учитывали они, прежде всего, полную неопределенность относительно того, какой срок они должны отбыть; что заявители содержались в заключении в течение двух с половиной лет с момента вынесения решения Палатой лордов; а также тот факт, что нет гарантий того, что министр внутренних дел не придет к новому решению в ближайшем будущем. По этим причинам мы считаем, что, хотя условия, при которых было проведено судебное разбирательство по делу заявителей, не нарушали статью 3 Конвенции, в связи с назначением им наказания нарушение статьи 3 Конвенции имело место.
СОВМЕСТНОЕ ЧАСТИЧНО ОСОБОЕ МНЕНИЕ СУДЕЙ А. ПАСТОРА РИДРУЕХО, Г. РЕССА, Е. МАКАРЧИКА, Ф. ТЮЛЬКЕНС И В. БУТКЕВИЧА
На наш взгляд, судебное разбирательство по делу заявителей и их наказание, взятые в совокупности, являлись бесчеловечным и унижающим достоинство обращением в нарушение статьи 3 Конвенции.
В настоящем деле сочетание i) обращения с десятилетними детьми как с подлежащими уголовной ответственности; ii) рассмотрения их дела в суде для совершеннолетних, когда им было по одиннадцать лет; и iii) подвергания их неопределенному наказанию достигало значительного уровня душевных и физических страданий. Возложение на плечи одиннадцатилетних детей всей тяжести уголовного процесса для совершеннолетних является, по нашему мнению, пережитком времен, когда влияние судебного процесса и наказания на физическое и психологическое состояние и развитие ребенка едва принимались во внимание, если вообще принимались.
Статья 3 Конвенции гарантирует абсолютное право на защиту от бесчеловечного и унижающего достоинство обращения. Она сфокусирована на страданиях и унижении, которому подвергается человек. Нет оснований для предположений, что минимальный уровень жестокости, признаваемый плохим обращением, не может быть причинен судом, осуществляющим свою законную власть, особенно когда по ряду причин судебное разбирательство напоминает публичное унижение. Мы полностью согласны с Европейским судом, что целью уголовного процесса, возбужденного в отношении заявителей, ни в коей мере не было унизить их или причинить им страдания. Однако вопреки оценке Европейского суда мы придерживаемся мнения, что страдания и унижение, причиненные лицу, абсолютно не зависят от того, действовало ли государство с намерением унизить лицо или причинить ему страдания или нет. Нам представляется, что основной целью государственных органов при возбуждении подобного процесса в отношении детей одиннадцати лет было воздаяние, а не унижение. Однако месть не является формой правосудия, и особенно должна быть полностью исключена в цивилизованном обществе месть в отношении детей. Мы подчеркиваем, что для целей статьи 3 Конвенции учитывается не субъективный элемент (мотив и цель) в действиях государства, а объективное влияние на соответствующих лиц.
Разделив «обращение» на две отдельные фазы, а именно: само судебное разбирательство и назначение наказания, большинство судей потеряло из виду влияние, которое в настоящем деле должно оказать обращение на физическое состояние детей и их психологическую уравновешенность. Мы не видим, каким образом могут быть правильно разделены судебное разбирательство как таковое и назначение наказания по его завершении. Кроме того, рассмотрение возраста уголовной ответственности изолированно от судебного разбирательства в суде для совершеннолетних является еще одним фактором, который может привести к искажению роли статьи 3 Конвенции, взятой в совокупности со статьей 1 Конвенции, а именно обеспечивать эффективную защиту от причиняющего страдания и унижение обращения. Очень низкий возраст уголовной ответственности всегда должен привязываться к возможности проведения судебного разбирательства по правилам, установленным для совершеннолетних. Вот почему большая часть Договаривающихся государств избегает установления такого низкого возраста уголовной ответственности.
1. В части, касающейся возраста уголовной ответственности, мы не можем согласиться с мнением Европейского суда о том, что невозможно установить четкой тенденции из эволюционных процессов европейских государств и международных документов. Лишь в четырех Договаривающихся государствах из 41 готовы привлекать к уголовной ответственности с такого же низкого или даже более низкого возраста, как в Англии и Уэльсе. Мы не сомневаемся, что существует общий стандарт среди государств-членов Совета Европы, в соответствии с которым действует система относительной уголовной ответственности, начиная с возраста 13 — 14 лет (с рассмотрением дел несовершеннолетних в специальном суде), и полной уголовной ответственности, начиная с возраста 18 лет и выше. Когда дети в возрасте от 10 до 13 — 14 лет совершают преступления, назначаются воспитательные меры, имеющие целью попытаться интегрировать молодого преступника в общество. Даже если правило 4 Пекинских правил не уточняет минимальный возраст уголовной ответственности, само предупреждение о том, что возраст не должен устанавливаться слишком низко, указывает, что уголовная ответственность и зрелость являются взаимосвязанными концепциями. Очевидно, что мнением подавляющего большинства Договаривающихся государств является то, что подобной зрелости нет у детей в возрасте моложе 13 — 14 лет. В настоящем деле нас поразил такой парадокс: хотя заявители были признаны имеющими достаточные способности для того, чтобы их можно было привлечь к уголовной ответственности, для них была подготовлена игровая зона, где они находились во время перерывов.
2. Что касается судебного разбирательства, Европейский суд признал, что существует международная тенденция в пользу защиты личной жизни несовершеннолетних подсудимых. Тем не менее, он признал, что отсутствие конфиденциальности не может быть решающим фактором при рассмотрении вопроса о том, представляло ли собой публичное разбирательство ненадлежащее обращение, достигающее минимального уровня жестокости, необходимого для того, чтобы попасть в сферу применения статьи 3 Конвенции (см. § 75 Постановления). В соответствии со статьей 40 Конвенции ООН о правах ребенка личная жизнь подлежит «полному уважению на всех стадиях процесса», и это имеет решающее значение для минимизации страданий и унижения детей. Хотя Конвенция ООН является обязательной для Соединенного Королевства, английское право, тем не менее, допускает публичное проведение длительного уголовного производства в суде для совершеннолетних со всеми сопутствующими формальностями. Даже если судья, рассматривавший дело, принял ряд мер для ограничения влияния процесса на детей, для детей такого возраста, которые уже находятся в расстроенном эмоциональном состоянии, испытание судебным разбирательством должно было быть невыносимым. Дети сидели на платформе, на которой их могла видеть публика и пресса, и имеются доказательства того, что они находили особо сложным справиться с публичным характером судебного разбирательства, в частности в связи с тем, что они воспринимали публику как враждебно настроенную: один раз фургон, которым их конвоировали в суд, был атакован, и к моменту начала судебного разбирательства уже шла агрессивная кампания в средствах массовой информации, что вынудило представителей заявителей ходатайствовать перед судьей о приостановлении производства по делу. Перед этой аудиторией из представителей общественности и журналистов заявители были вынуждены начать процессии смирения совершенными ими преступлениями. Они были вынуждены слушать показания свидетелей о событиях того дня и записи их собственного допроса. Они были вынуждены слушать приговор присяжных об их виновности и оглашение судьей приговора. По окончании публичной экзекуции они были проинформированы о том, что судья решил снять запрет на публикацию их имен. Мы не сомневаемся в том, что от такого процесса можно ожидать длительных вредоносных последствий для одиннадцатилетнего мальчика, а также высокий уровень страданий. Так, сэр Майкл Раттер в своем заключении в отношении V., составленном в феврале 1998 года, выразил мнение, inter alia, что тот факт, что разбирательство является публичным и что негативная общественная реакция (зачастую очень негативная реакция) очевидна, является еще одним потенциально вредоносным фактором (см. § 18 Постановления).
Помимо характера обращения еще одним значимым критерием для статьи 3 Конвенции является его воздействие на детей. Заявитель V. плакал большую часть разбирательства. Врачи заявителей сообщили, что влияние судебного разбирательства, давление на их семьи, нападения и другие репрессалии со стороны общественности и других заключенных до настоящего времени препятствуют прогрессу заявителей в принятии того, что они сделали и что произошло с ними. Мы не можем согласиться с тем, что «любое производство или расследование с целью установления обстоятельств совершенного V. и [T.] деяния... вызвали бы у заявителя чувства вины, горя, беспокойства и страха» (см. § 77 Постановления).
В соответствии с психиатрическими заключениями, касающимися последствий судебного разбирательства для детей, оба демонстрировали признаки посттравматического стресса. Кроме того, имеются доказательства, подтверждающие, что V. испытывал страдания и был испуган в связи с судебным разбирательством и что эти последствия длились год или больше. Так, доктор Бентовим в январе 1995 года отметил, что V. описывал состояние шока при виде публики, запускаемой в зал судебных заседаний, страх от того, что на него смотрят, и значительные душевные страдания в момент, когда были опубликованы его имя и фотографии. Во время обследования V. страдал от высокого уровня страха, что он подвергнется нападению и будет наказан. В своем заключении, составленном в ноябре 1997 года, доктор Бейли установила, что у V. ушло 12 месяцев на то, чтобы отойти от судебного разбирательства, и что он все еще думал о нем каждую ночь. Она сообщила, что он больше всего боялся на первом слушании в мировом суде и что после первых трех дней в Суде короны он чувствовал себя лучше, потому что перестал слушать.
Даже если доказательства того, что V. испытывал высокий уровень интенсивных страданий во время судебного разбирательства, очевиднее, чем в отношении T., можно сделать вывод, что подобное разбирательство причинило страдания и унижение обоим детям на уровне, который превышал потребности «любого производства или расследования с целью установления обстоятельств совершенных деяний» и который достигал минимального уровня бесчеловечного и унижающего достоинство обращения.
3. Что касается наказания, важным элементом, который следует принимать во внимание при рассмотрении вопроса о нарушении статьи 3 Конвенции, является наказание в виде содержания в заключении на неопределенный срок. Это наказание повлекло за собой большую неопределенность и беспокойство для двух детей. Спорным является вопрос о том, позволяет ли Конвенция государствам назначать неопределенное наказание одиннадцатилетнему ребенку, но специальная обязанность государств обеспечивать, чтобы дети не подвергались бесчеловечному обращению, обязывает государство, насколько это возможно, сокращать неопределенность. После того как судья, рассматривавший дело, рекомендовал восьмилетний срок наказания, Лорд-главный судья внес рекомендацию о десяти годах. Затем министр внутренних дел, получивший, inter alia, обращение, подписанное 278300 лицами, в котором выражалось мнение, что заявители никогда не должны выйти на свободу, установил им срок наказания в 15 лет. Сложно представить, как может воспринять такое наказание ребенок, но реакция V., когда он испугался, что никогда не будет освобожден, не вызывает удивлений. Этот срок наказания сам был отменен Палатой лордов, а новый срок наказания не был установлен. Таким образом, неопределенность сохраняется. Европейский суд, на наш взгляд, принял во внимание только тот факт, что оба ребенка в настоящее время содержатся в течение шести лет, признав невозможным сделать выводы относительно соблюдения статьи 3 Конвенции до того, как будет установлен новый срок наказания. Но проблема заключается в самом назначении наказания на неопределенный срок: неопределенность и беспокойство для таких уязвимых лиц как дети неизбежно добавляют страданий.
В заключение, для нас публичный характер судебного разбирательства способствовал не только бесчеловечному, но и унижающему достоинство обращению, и тот факт, что дела заявителей рассматривались в соответствии с правилами уголовного процесса, установленными для совершеннолетних, и им было назначено наказание без учета того, что они были детьми, должен квалифицироваться как бесчеловечный.
Установление нарушения пункта 1 статьи 6 Конвенции — это не ответ на жалобу на нарушение статьи 3 Конвенции. Статьи имеют различные цели и предмет защиты. Статья 3 Конвенции запрещает причинение страданий и унижение, а статья 6 Конвенции в настоящем деле гарантирует эффективное участие в судебном разбирательстве. Обратив внимание, в основном, на возможности эффективного участия одиннадцатилетних детей в процессе для взрослых в Суде короны, большинство судей Европейского суда, по нашему мнению, не достаточно рассмотрело вопрос о страданиях и унижении, которые неизбежно влечет такой процесс для детей. В настоящем деле Суд короны, конечно, сделал все, что мог; это система в целом, в рамках которой он вынужден функционировать, в принципе и на практике, привела к нарушению статьи 3 Конвенции.
Мы всецело осознаем ужасающий характер совершенного преступления, и мы приняли во внимание письменные замечания, представленные родителями убитого ребенка. Статьи 2 и 3 Конвенции накладывают на государства позитивное обязательство защищать жертв насильственных преступлений путем обеспечения эффективного предупреждения.
Однако при обстоятельствах, подобных существующим в настоящем деле, когда преступники сами являлись детьми на момент совершения преступления и судебного разбирательства, мы не считаем, что позитивное обязательство по статье 3 Конвенции в отношении жертв преступления может оправдать приостановление действия прав преступника. Мы считаем, что самый эффективный способ признать страдания жертвы и защитить общество заключается в уважении наиболее фундаментальных и абсолютных прав преступников, особенно и прежде всего в случаях, когда преступники — одиннадцатилетние дети.
ЧАСТИЧНО ОСОБОЕ МНЕНИЕ СУДЬИ А.Б. БАКА
В то время как я полностью разделяю мнение большинства судей Европейского суда, что статья 3 Конвенции не была нарушена, я сделал вывод, что в настоящем деле заявителя имело место справедливое разбирательство, по следующим причинам.
Пункт 1 статьи 6 Конвенции закрепляет общее правило, согласно которому правосудие должно осуществляться публично таким образом, чтобы позволить обвиняемому полную возможность эффективно участвовать в ведении его дела. Это правило ограничивается правилом о том, что «пресса и публика могут не допускаться на судебные заседания в течение всего процесса или его части..., когда того требуют интересы несовершеннолетних». Однако ни текст пункта 1 статьи 6 Конвенции, ни его толкование в прецедентной практике не заходят так далеко, чтобы требовать, что дело ребенка, обвиняемого в совершении преступления, всегда должно рассматриваться либо судом по делам несовершеннолетних, либо судом для совершеннолетних за закрытыми дверями. Следовательно, один лишь факт публичного рассмотрения дела ребенка в суде для совершеннолетних сам по себе не является отказом от справедливого судебного разбирательства согласно пункту 1 статьи 6 Конвенции.
Большинство судей Европейского суда ссылалось, в основном, на довод, согласно которому публичное разбирательство дела заявителя в Суде короны в настоящем деле было «устрашающим для одиннадцатилетнего ребенка» и что «в напряженной атмосфере зала судебных заседаний и под взором публики» заявитель не мог эффективно участвовать в рассмотрении его уголовного дела.
Я придерживаюсь мнения, что любое (публичное или закрытое) судебное разбирательство тяжкого уголовного обвинения почти неизбежно причиняет чувства беспокойства, страха и душевные страдания в результате того, что обвиняемый должен столкнуться, иногда впервые, с серьезными последствиями совершенных деяний. Я также согласен с тем, что эти естественные чувства могут ограничить, полностью или частично, возможность обвиняемого (взрослого или ребенка) активно участвовать в уголовном процессе по его делу. Даже если допустить, что это потенциально в большей степени относится к ребенку, будут ли это субъективное чувство и его возможное препятствующее воздействие на его действия во время судебного разбирательства достаточны для обоснования вывода о том, что производство по его уголовному делу было несправедливым? Я так не думаю. Если признать иначе, потребуется изучение действительного воздействия этих субъективных факторов на то, как ребенок вел себя на судебном заседании, и на то, имел ли ребенок возможность эффективно участвовать в своей защите. Кроме того, следовало доказать также, что ребенку препятствовали в активном участии в ведении его дела почти автоматические и естественные психологические последствия уголовного процесса, но особенно публичный характер процесса. Я думаю, что это уже слишком.
В настоящем деле государственные органы приняли ряд специальных мер, направленных на обеспечение того, чтобы обвиняемые мальчики могли адекватно участвовать в судебном процессе. Эти меры включали в себя ознакомление их с залом судебных заседаний, разъяснение им процедуры, укороченный судебный день с регулярными перерывами, соответствующий обычному школьному расписанию, и присутствие социальных работников до и во время разбирательства. Судья, рассматривавший дело, также дал ясно понять, что он отложит слушание, как только социальные работники или адвокаты со стороны защиты скажут ему, что один из подсудимых проявляет признаки усталости или стресса.
При данных обстоятельствах, когда обычная судебная процедура была изменена с учетом малого возраста заявителя, сложно сказать, что ему не было обеспечено справедливое судебное разбирательство в соответствии со статьей 6 Конвенции. Если заявитель не имел возможности эффективно участвовать в судебном разбирательстве, это произошло не потому, что его дело рассматривалось публично судом для совершеннолетних, а, скорее, потому, что его положение объективно не сильно отличалось от положения обвиняемых, которым не хватает правовой грамотности либо которые страдают от психического расстройства или слабоумия, так что в их отношении можно сказать, что они являются субъектами уголовного процесса, а не его активными участниками. В этой ситуации справедливость уголовного процесса не может означать гораздо больше, чем обеспечение того, чтобы ребенка адекватно защищал высокопрофессиональный адвокат и чтобы были полностью предоставлены необходимые условия для защиты, как, например, было сделано в настоящем деле. Исходя из справедливости уголовного процесса, довольно иллюзорно ожидать, чтобы ребенок в таком возрасте мог давать какие-либо значимые с правовой точки зрения инструкции своему адвокату для облегчения своей защиты.
Учитывая все вышесказанное, я не усмотрел нарушения пункта 1 статьи 6 Конвенции в отношении справедливости судебного разбирательства.
EUROPEAN COURT OF HUMAN RIGHTS
CASE OF T. v. THE UNITED KINGDOM (Application No. 24724/94)
JUDGMENT
In the case of T. v. the United Kingdom,
The European Court of Human Rights, sitting, in accordance with Article 27 of the Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms («the Convention»), as amended by Protocol No. 11 <>, and the relevant provisions of the Rules of Court <>, as a Grand Chamber composed of the following judges:
<*> Note by the Registry. Protocol No. 11 and the Rules of Court came into force on 1 November 1998.
<*> Здесь и далее по тексту слова на национальном языке набраны латинским шрифтом и выделены фигурными скобками.
and also of Mr P.J. Mahoney, Deputy Registrar,
Having deliberated in private on 15 September and 24 November 1999,
Delivers the following judgment, which was adopted on the last-mentioned date:
PROCEDURE
1. The case was referred to the Court by the Government of the United Kingdom of Great Britain and Northern Ireland («the Government») on 4 March 1999 and by the European Commission of Human Rights («the Commission») on 6 March 1999, within the three-month period laid down by former Articles 32 § 1 and 47 of the Convention. It originated in an application (No. 24724/94) against the United Kingdom lodged with the Commission under former Article 25 by a British national, «T.», on 20 May 1994. The applicant asked the Court not to reveal his identity.
The object of the Government's application and the Commission's request to the Court was to obtain a decision as to whether the facts of the case disclosed a breach by the respondent State of its obligations under Articles 3, 5, 6 and 14 of the Convention.
2. In accordance with the provisions of Article 5 § 4 of Protocol No. 11 taken together with Rules 100 § 1 and 24 § 6, a panel of the Grand Chamber decided on 31 March 1999 that the case would be examined by the Grand Chamber of the Court. The Grand Chamber included ex officio Sir Nicolas Bratza, the judge elected in respect of the United Kingdom (Article 27 § 2 of the Convention and Rule 24 § 4), Mr L. Wildhaber, the President of the Court, Mrs E. Palm and Mr C.L. Rozakis, the Vice-Presidents of the Court, and Mr G. Ress, Mr J.-P. Costa and Mr M. Fischbach, Vice-Presidents of Sections (Article 27 § 3 of the Convention and Rule 24 §§ 3 and 5 (a)). The other members appointed to complete the Grand Chamber were Mr A. Pastor Ridruejo, Mr G. Bonello, Mr J. Makarczyk, Mr {P. Kuris}, Mr {R. Turmen}, Mrs F. Tulkens, Mrs {V. Straznicka}, Mr {C. Birsan}, Mr P. Lorenzen and Mr V. Butkevych (Rules 24 § 3). Subsequently Sir Nicolas Bratza, who had taken part in the Commission's examination of the case, withdrew from sitting in the Grand Chamber (Rule 28). The Government accordingly appointed Lord Reed to sit as an ad hoc judge (Article 27 § 2 of the Convention and Rule 29 § 1). Later, Mr A.B. Baka, substitute judge, replaced Mr Bonello, who was unable to take part in the further consideration of the case (Rule 24 § 5 (b)).
3. On 23 June 1999 the President decided to deny public access to all documents filed with the Court by the Government and the applicant and the Court decided to hold the hearing in private (Rule 33 §§ 2 and 3).
4. On 1 June 1999 the President granted leave to the non-governmental organisation Justice and to Mr R. Bulger and Mrs D. Fergus, the parents of the child who had been murdered by V. and the applicant (see paragraph 7 below), to submit written comments in connection with the case (Article 36 § 2 of the Convention and Rule 61 § 3). On 6 September 1999 the President granted leave to the victim's parents to attend the hearing and to make oral submissions to the Court (Rule 61 § 3).
5. The hearing took place in the Human Rights Building, Strasbourg, on 15 September 1999, jointly with that in the case of V. v. the United Kingdom (application No. 24888/94).
There appeared before the Court:
Mr H. Llewellyn, Foreign and Commonwealth Office, Agent,
Mr D. Pannick QC, Barrister-at-law,
Mr M. Shaw, Barrister-at-law, Counsel;
Mr T. Morris, HM Prison Service, Advisers;
Mr B. Higgs QC, Barrister-at-law,
Mr J. Nutter, Barrister-at-law, Counsel;
Mr E. Fitzgerald QC, Barrister-at-law,
Mr B. Emmerson, Barrister-at-law, Counsel;
Mr T. Loflin, Attorney, Adviser;
Mr R. Makin, solicitor, Counsel for Mr Bulger,
Mr S. Sexton, solicitor, Counsel for Mrs Fergus,
The Court heard addresses by Mr Fitzgerald, Mr Higgs, Mr Makin, Mr Sexton and Mr Pannick, and also Mr Pannick's reply to a question put by one of its members.
6. On 24 November 1999 Mr J. Casadevall, substitute judge, replaced Mrs {Straznicka}, who was unable to take part in the further consideration of the case (Rule 24 § 5 (b)).
AS TO THE FACTS
I. The circumstances of the case
A. The trial
1. The offence
7. The applicant was born in August 1982.
On 12 February 1993, when he was ten years old, he and another ten-year-old boy, «V.» (the applicant in case No. 24888/94), had played truant from school and abducted a two-year-old boy from a shopping precinct, taken him on a journey of over two miles and then battered him to death and left him on a railway line to be run over.
2. The trial process
8. The applicant and V. were arrested in February 1993 and detained pending trial.
9. Their trial took place over three weeks in November 1993, in public, at Preston Crown Court before a judge and twelve jurors. In the two months preceding the trial each applicant was taken by social workers to visit the courtroom and was introduced to trial procedures and personnel by way of a «child witness pack» containing books and games.
The trial was preceded and accompanied by massive national and international publicity. Throughout the criminal proceedings, the arrival of the defendants was greeted by a hostile crowd. On occasion, attempts were made to attack the vehicles bringing them to court. In the courtroom, the press benches and public gallery were full.
The trial was conducted with the formality of an adult criminal trial. The judge and counsel wore wigs and gowns. The procedure was, however, modified to a certain extent in view of the defendants' age. They were seated next to social workers in a specially raised dock. Their parents and lawyers were seated nearby. The hearing times were shortened to reflect the school day (10.30 a.m. to 3.30 p.m., with an hour's lunch break), and a ten-minute interval was taken every hour. During adjournments the defendants were allowed to spend time with their parents and social workers in a play area. The judge made it clear that he would adjourn whenever the social workers or defence lawyers told him that one of the defendants was showing signs of tiredness or stress. This occurred on one occasion.
10. At the opening of the trial on 1 November 1993 the judge made an order under section 39 of the Children and Young Persons Act 1933 (see paragraph 30 below) that there should be no publication of the names, addresses or other identifying details of the applicant or V. or publication of their photographs.
On the same day, the applicant's counsel made an application for a stay of the proceedings, on the grounds that the trial would be unfair due to the nature and extent of the media coverage. After hearing argument, the judge found that it was not established that the defendants would suffer serious prejudice to the extent that no fair trial could be held. He referred to the warning that he had given to the jury to put out of their minds anything which they might have heard or seen about the case outside the courtroom.
11. During the trial, the prosecution presented evidence for the purpose of establishing that the two defendants were criminally responsible for their actions in that they knew that what they were doing was wrong (see paragraph 27 below).
The applicant had refused to be examined by Dr Susan Bailey, a consultant psychiatrist instructed by the prosecution. Dr Eileen Vizard, a consultant child and adolescent psychiatrist who had originally been instructed by T.'s solicitors, was subpoenaed by the Crown to give evidence. In her report of 5 November 1993 prepared for the applicant's solicitors, Dr Vizard had expressed the opinion that the applicant presented as a boy of good or at least average intelligence who had answered questions spontaneously and appropriately and who would have known the difference between right and wrong in February of that year, more particularly that it was wrong to take a child from his mother, injure him and leave him on a railway line. In addition, she found that T. showed the signs of post-traumatic stress disorder, involving a constant preoccupation with the events of the offence, a generalised high level of anxiety and poor eating and sleeping patterns. This disorder, combined with the lack of any therapeutic work since the offence, limited his ability to instruct his lawyers and testify adequately in his own defence. At trial Dr Vizard stated that, although she considered that the applicant was fit to stand trial, she had some concern as to how the post-traumatic stress symptoms affected his understanding of the procedures.
The prosecution also called the headmistress at the school attended by the two boys. She stated that from the ages of four and five children were aware that it was wrong to strike another child with a weapon. She stated that V. and the applicant would have been aware that what they were doing was wrong. Another teacher gave evidence to the same effect.
12. In addition, evidence was given by persons who had witnessed V. and the applicant in the shopping centre from which the two-year-old boy was taken and who had seen the three boys at various points between the shopping centre and the vicinity of the railway line, where the body was later found. The tapes of the interviews of the police with V. and the applicant were replayed in court. Neither the applicant nor V. gave evidence.
13. In his summing-up to the jury, the trial judge noted that witnesses had arrived in court in a blaze of publicity and that many had faced a bevy of photographers. They had had to give evidence in a large court packed with people and not surprisingly several of them were overcome with emotion and some had had difficulty in speaking audibly. This was one of the factors to be borne in mind in assessing their evidence. He instructed the jury, inter alia, that the prosecution had to prove to a standard of sureness, in addition to the ingredients of the offences charged, that the applicant and V. knew that what they were doing was wrong.
14. On 24 November 1993, the jury convicted V. and the applicant of murder and abduction. Neither applicant made any appeal to the Court of Appeal against his conviction.
15. Following their conviction, the judge modified the order under section 39 of the 1933 Act (see paragraph 10 above) to allow the applicant and V.'s names, but no other details, to be published. The following day — 25 November 1993 — their names, photographs and other particulars were published in newspapers throughout the country. On 26 November 1993 the judge granted an injunction restraining, inter alia, the publication of the addresses where the boys were being detained or any other detail which could lead to information about their whereabouts, care or treatment being revealed.
3. The effect of the trial on the applicant
16. In a report on the applicant dated November 1997, Dr Eve Jones of the Adolescent Forensic Service, who had worked with T. since May 1995, explained that «trust building has been a difficult and long drawn out process which is partly due to [T.'s] fear of retaliation and media interest and partly due to his innate fear and dislike of psychiatrists». As part of the process of trust building, Dr Jones had agreed with the applicant that their sessions should be confidential, with progress being reported in general terms only. It follows that there is limited psychiatric evidence relating to, inter alia, the effect of the trial on the applicant.
17. In his memorial to the Court the applicant stated that, due to the conditions in which he was put on trial, he was unable to follow the proceedings or take decisions in his own best interests. He had been severely intimidated and caused feelings of anxiety and oppression by the procedures followed.
18. In a report on the applicant V. dated February 1998, Sir Michael Rutter, Professor of Child Psychiatry at the Institute of Psychiatry, University of London, observed:
«I have also been asked to comment on the likely mental and emotional effects on children in general, and on [V.] in particular, of the prolonged trial process being in public. In my opinion there are two negative aspects of the trial process as they apply to children of [V.'s] age. First, one serious consequence of the long time involved in a trial means that there is an inevitable delay in providing the psychological care and therapeutic help that is needed. A child of ten has many years of psychological development still to come and it is most important that there is not a prolonged hiatus when this is impeded by the trial process. In particular, when children have committed a serious act, such as killing another child, it is most important that they are able to come to terms with the reality of what they have done and with all that that means. That is not possible at a time when a trial is still underway and guilt has still to be decided by the court. Thus, I conclude that the very prolonged nature of the trial process is bound to be deleterious for a child as young as ten or eleven (or even older). The fact that the trial process is held in public and that the negative public reactions (often extreme negative reactions) are very obvious is a further potentially damaging factor. While it is crucially important for young people who have committed a serious act to accept both the seriousness of what they have done and the reality of their own responsibilities in the crime, this is made more difficult by the public nature of the trial process...»
B. The sentence
1. Detention during Her Majesty's pleasure and the setting of the tariff
19. Following the applicant and V.'s conviction for murder, the judge sentenced them, as required by law, to detention during Her Majesty's pleasure (see paragraph 34 below).
He subsequently recommended that a period of eight years be served by the boys to satisfy the requirements of retribution and deterrence (the «tariff» — see paragraphs 38 — 40 below). He commented that he could not determine the boys' relative culpability, and stated:
«Very great care will have to be taken before either defendant is allowed out into the general community. Much psychotherapeutic, psychological and educational investigation and assistance will be required.»
Not only must they be fully rehabilitated and no longer a danger to others but there is a very real risk of revenge attacks upon them by others.
...If the defendants had been adults I would have said that the actual length of deterrence necessary to meet the requirements of retribution and general deterrence should have been eighteen years.
However these two boys came from homes and families with great social and emotional deprivation. They grew up in an atmosphere of matrimonial breakdown where they were exposed to, saw, heard, or suffered abuse, drunkenness and violence. I have no doubt that both boys saw video films frequently showing violent and aberrant activities.
In my judgment the appropriate length of detention necessary to meet the requirement of retribution and general deterrence for the murder, taking into account all its appalling circumstances and the age of the defendants when it was committed is eight years... Eight years is «very very many years» for a ten or eleven year old. They are now children. In eight years' time they will be young men.»
20. The Lord Chief Justice recommended a tariff of ten years. The applicant's representatives made written representations to the Home Secretary, who was to fix the tariff period.
21. By a letter dated 16 June 1994, the Secretary of State informed the applicant that the family of the deceased child had submitted a petition signed by 278,300 people urging him to take account of their belief that the boys should never be released, accompanied by 4,400 letters of support from the public; that a Member of Parliament had submitted a petition signed by 5,900 people calling for a minimum of twenty-five years to be served; that 21,281 coupons from the Sun newspaper supporting a whole life tariff and a further 1,357 letters and small petitions had been received of which 1,113 wanted a higher tariff than the judicial recommendations.
The applicant's solicitors were given an opportunity to submit further representations to the Secretary of State.
22. By a letter dated 22 July 1994, the Secretary of State informed the applicant that he should serve a period of fifteen years in respect of retribution and deterrence. The letter stated, inter alia:
«In making his decision, the Secretary of State had regard to the circumstances of the offence, the recommendations received from the judiciary, the representations made on your behalf and the extent to which this case could be compared with other cases. He also has regard to the public concern about this case, which was evidenced by the petitions and other correspondence the substance of which were disclosed to your solicitors by our letter of 16 June 1994, and to the need to maintain public confidence in the system of criminal justice.»
The Secretary of State takes fully into account the fact that you were only ten years old when the offence was committed. He further acknowledges that a much lesser tariff should apply than in the case of an adult.
The Secretary of State notes the representations which were made on your behalf regarding the relative culpability of yourself and your co-defendant. The Secretary of State notes that the trial judge was unable to determine this. The Secretary of State has reached the same conclusion.
The recommendations made by the trial judge and the Lord Chief Justice were that the appropriate tariff should be eight years, and ten years respectively. The trial judge added that if the defendants had been adults then the appropriate tariff would have been eighteen years. The Secretary of State has had regard to these views. He takes the view that this was an exceptionally cruel and sadistic offence against a very young and defenceless victim committed over a period of several hours. The Secretary of State believes that if the offence had been committed by an adult then the appropriate tariff would have been in the region of twenty-five years and not eighteen years as suggested by the trial judge.
For these reasons, and bearing in mind your age when the offence was committed, the Secretary of State has decided to fix a tariff of fifteen years in your case. The Secretary of State is satisfied that such a tariff is consistent with the tariffs fixed in other cases.
The Secretary of State is prepared to consider any fresh representations which you or your representatives might wish to make about the length of the tariff and, in the light of such fresh representations, to reduce the tariff if appropriate.»
2. The judicial review proceedings
23. The applicant instituted judicial review proceedings challenging, inter alia, the tariff which had been set by the Secretary of State as being disproportionately long and fixed without due regard to the needs of rehabilitation. Leave was granted on 7 November 1994.
24. On 2 May 1996, the Divisional Court upheld part of the applicant's claims. On 30 July 1996, the Court of Appeal dismissed the appeal of the Secretary of State. On 12 June 1997, the House of Lords by a majority dismissed the Secretary of State's appeal and allowed the applicant's cross-appeal. A majority of the House of Lords found that it was unlawful for the Secretary of State to adopt a policy, in the context of applying the tariff system, which even in exceptional circumstances treated as irrelevant the progress and development of a child who was detained during Her Majesty's pleasure. A majority of the House of Lords also held that in fixing a tariff the Secretary of State was exercising a power equivalent to a judge's sentencing power and that, like a sentencing judge, he was required to remain detached from the pressure of public opinion. Since the Secretary of State had misdirected himself in giving weight to the public protests about the level of the applicant's tariff and had acted in a procedurally unfair way, his decision had been rendered unlawful (see further paragraph 41 below). The tariff set by the Secretary of State was accordingly quashed.
25. On 10 November 1997, the Secretary of State informed Parliament that, in the light of the House of Lords' judgment, he had adopted a new policy in relation to young offenders convicted of murder and sentenced to detention during Her Majesty's pleasure, pursuant to which, inter alia, he would keep the tariff initially set under review in the light of the offender's progress and development. The Secretary of State invited the applicant's representatives to make representations to him with regard to the fixing of a fresh tariff.
26. At the time of the adoption of this judgment, no decision has been taken in respect of the applicant's tariff. The Government in their memorial informed the Court that although the applicant V. had submitted representations regarding the appropriate length of tariff, similar representations were still awaited in respect of T., and the Home Secretary was in addition seeking independent psychiatric advice regarding both detainees.
II. Relevant domestic law and practice
A. Age of criminal responsibility
27. Pursuant to section 50 of the Children and Young Persons Act 1933 as amended by section 16 (1) of the Children and Young Persons Act 1963 («the 1933 Act»), the age of criminal responsibility in England and Wales is ten years, below which no child can be found guilty of a criminal offence. The age of ten was endorsed by the Home Affairs Select Committee (composed of Members of Parliament) in October 1993 (Juvenile Offenders, Sixth Report of the Session 1992 — 93, Her Majesty's Stationary Office). At the time of the applicant's trial, a child between the ages of ten and fourteen was subject to a presumption that he did not know that what he was doing was wrong (doli incapax). This presumption had to be rebutted by the prosecution proving beyond reasonable doubt that, at the time of the offence, the child knew that the act was wrong as distinct from merely naughty or childish mischief (C. (a minor) v. the Director of Public Prosecutions [1996] Appeal Cases 1).
The doli incapax presumption has since been abolished with effect from 30 September 1998 (section 34 of the Crime and Disorder Act 1998).
B. Mode of trial for child defendants
28. Pursuant to section 24 of the Magistrates' Courts Act 1980, children and young persons under eighteen years must be tried summarily in the Magistrates' Court, where the trial usually takes place in the specialist Youth Court, which has an informal procedure and from which the general public are excluded. The exceptions are children and young persons charged with murder, manslaughter or an offence punishable if committed by an adult with fourteen or more years' imprisonment, who are tried in the Crown Court before a judge and jury.
C. Protection of child defendants from publicity
29. Where a child is tried in the Youth Court, section 49 of the 1933 Act imposes an automatic prohibition restraining the media from reporting the child's name or personal details or from publishing his photograph or any other information which might lead to his identification. The court has a discretion to dispense with the restriction following conviction if it considers it in the public interest to do so.
30. Where a child is tried in the Crown Court, there is no restriction on the reporting of the proceedings unless the trial judge makes an order under section 39 of the 1933 Act, which provides:
«(1) In relation to any proceedings in any court... the court may direct that -»
(a) no newspaper report of the proceedings shall reveal the name, address or school, or include any particulars calculated to lead to the identification of any child or young person concerned in the proceedings, either as being the person by or against or in respect of whom the proceedings are taken, or as being a witness therein;
(b) no picture shall be published in any newspaper as being or including a picture of any child or young person so concerned in the proceedings as aforesaid;
except in so far (if at all) as may be permitted by the direction of the court.
(2) Any person who publishes any matter in contravention of any such direction shall on summary conviction be liable in respect of each offence to a fine...»
This provision was extended by section 57 (4) of the Children and Young Persons Act 1963 to cover sound and television broadcasts.
The Court of Appeal interpreting section 39 has held that, since Parliament intentionally distinguished between trial in a Youth Court, where there is a presumption against publicity, and trial in the Crown Court, where the presumption is reversed, there should be a good reason for the making of an order under section 39 of the 1933 Act (R. v. Lee (a minor) 96 Criminal Appeal Reports 188).
D. Fitness to plead and ability to comprehend criminal proceedings
31. An accused is «unfit to plead» if by reason of a disability, such as mental illness, he has «insufficient intellect to instruct his solicitors and counsel, to plead to the indictment, to challenge jurors, to understand the evidence, and to give evidence» (R. v. Robertson 52 Criminal Appeal Reports 690). The question whether or not a defendant is fit to plead must be decided by a jury upon the written or oral evidence of at least two medical experts. Where a jury has found the defendant unfit to plead, either the same or another jury may be required to proceed with the trial and decide whether the accused did the act or made the omission charged against him as the offence, in which case the court may make a hospital order against him (Criminal Procedure (Insanity) Act 1964, sections 4, 4A and 5). Alternatively, the trial may be postponed indefinitely until the accused is fit to plead.
32. In the case of Kunnath v. the State ([1993] 1 Weekly Law Reports 1315), the Privy Council quashed the conviction of an uneducated peasant from Kerala in Southern India who had been sentenced to death for murder after a trial in Mauritius conducted in a language he did not understand and where the evidence was not translated for him by an interpreter. The Privy Council stated, inter alia:
«It is an essential principle of the criminal law that a trial for an indictable offence should be conducted in the presence of the defendant. The basis of this principle is not simply that there should be corporeal presence but that the defendant, by reason of his presence, should be able to understand the proceedings and decide what witnesses he wishes to call, whether or not to give evidence and if so, upon what matters relevant to the case against him.»
E. Detention during Her Majesty's pleasure
1. Nature of detention during Her Majesty's pleasure
33. In England and Wales, adults convicted of murder are subject to mandatory life imprisonment (Murder (Abolition of Death Penalty) Act 1967). Adults convicted of certain violent or sexual offences, for example manslaughter, rape, or robbery, may be sentenced to life imprisonment at the discretion of the trial judge, if he or she considers that (i) the offence is grave and (ii) there are exceptional circumstances which demonstrate that the offender is a danger to the public and that it is not possible to say when that danger will subside.
34. Offenders under the age of eighteen who are convicted of murder are automatically to be detained «during Her Majesty's pleasure», in accordance with section 53 (1) of the Children and Young Persons Act 1933 (as amended), which provides:
«A person convicted of an offence who appears to the Court to have been under the age of eighteen years at the time the offence was committed shall not, if he is convicted of murder, be sentenced to imprisonment for life nor shall sentence of death be pronounced on or recorded against any such person but in lieu thereof the court shall... sentence him to be detained during Her Majesty's pleasure, and if so sentenced he shall be liable to be detained in such a place and under such conditions as the Secretary of State may direct.»
Until the age of eighteen a child or young person detained during Her Majesty's pleasure will be held at a children's home or other institution providing facilities appropriate to his age. At the age of eighteen, the detainee becomes liable to be transferred to a Young Offenders' Institution and, at the age of twenty-one, to detention in the same institution as an adult sentenced to life imprisonment for murder.
35. At the time of the applicant's conviction the effect of the sentence of detention during Her Majesty's pleasure was that the child or young person was detained for an indeterminate period, the duration of which was wholly within the discretion of the Home Secretary. The Secretary of State had a discretion to refer the case of a detained child to the Parole Board for its advice and, if so advised by the Parole Board, had a discretion to decide to order the child's release (Criminal Justice Act 1991 («the 1991 Act»), sections 35 (2) and (3) and 43 (2); see the speech of Lord Browne-Wilkinson in the House of Lords, R. v. Secretary of State for the Home Department, ex parte V. and T. [1998] Appeal Cases 407 at p. 492A-F, hereafter «Ex parte V. and T.»).
36. On 1 October 1997, section 28 of the Crime (Sentences) Act 1997 was brought into force in order to implement the judgments of the European Court in the Hussain and Singh cases (Hussain v. the United Kingdom judgment of 21 February 1996, Reports of Judgments and Decisions 1996-I, p. 252, and Singh v. the United Kingdom judgment of 21 February 1996, Reports 1996-I, p. 280). The section provides that, after the tariff period has expired (see paragraphs 38 — 40 below), it shall be for the Parole Board, and not, as previously, for the Secretary of State, to decide whether it is safe to release on licence an offender serving a sentence of detention during Her Majesty's pleasure for an offence of murder committed before the age of eighteen.
37. A person detained during Her Majesty's pleasure who is released on licence is liable to be recalled throughout his or her life, subject to the decision of the Parole Board.
2. The «tariff»
38. Over the years, the Secretary of State has adopted a «tariff» policy in exercising his discretion whether to release offenders sentenced to life imprisonment. This was first publicly announced in Parliament by Mr Leon Brittan on 30 November 1983 (Hansard (House of Commons Debates) cols. 505 — 507). In essence, the tariff approach involves breaking down the life sentence into component parts, namely retribution, deterrence and protection of the public. The «tariff» represents the minimum period which the prisoner will have to serve to satisfy the requirements of retribution and deterrence. The Home Secretary will not refer the case to the Parole Board until three years before the expiry of the tariff period, and will not exercise his discretion to release on licence until after the tariff period has been completed (per Lord Browne-Wilkinson, Ex parte V. and T., op. cit., at pp. 492G — 493A).
39. Pursuant to section 34 of the 1991 Act, the tariff of a discretionary life prisoner is fixed in open court by the trial judge after conviction. After the tariff has expired, the prisoner may require the Secretary of State to refer his case to the Parole Board which has the power to order his release if it is satisfied that it is no longer necessary to detain him for the protection of the public.
40. A different regime, however, applies under the 1991 Act to persons detained during Her Majesty's pleasure or serving a mandatory sentence of life imprisonment. In relation to these prisoners, the Secretary of State decides the length of the tariff. The view of the trial judge is made known to the prisoner after his trial, as is the opinion of the Lord Chief Justice. The prisoner is afforded the opportunity to make representations to the Secretary of State who then proceeds to fix the tariff and is entitled to depart from the judicial view (R. v. Secretary of State for the Home Department, ex parte Doody [1994] Appeal Cases 531, and see the Home Secretary, Mr Michael Howard's, policy statement to Parliament, 27 July 1993, Hansard (House of Commons Debates) cols. 861 — 864).
41. In the judicial review proceedings brought by the applicant (Ex parte V. and T., op. cit.), the House of Lords gave consideration, inter alia, to the nature of the tariff-fixing exercise in respect of sentences of detention during Her Majesty's pleasure.
«The starting point must to be inquire into the nature of the power to fix a tariff which the Home Secretary exercises. Writing on behalf of the Home Secretary the Home Office explained that: „The Home Secretary must ensure that, at all times, he acts with the same dispassionate fairness as a sentencing judge.“ The comparison between the position of the Home Secretary, when he fixes a tariff representing the punitive element of the sentence, and the position of the sentencing judge is correct. In fixing a tariff the Home Secretary is carrying out, contrary to the constitutional principle of the separation of powers between the executive and the judiciary, a classic judicial function. Parliament entrusted the underlying statutory power, which entailed a discretion to adopt a policy and fix a tariff, to the Home Secretary. But the power to fix a tariff is nevertheless equivalent to a judge's sentencing power.»
«But the imposition of a tariff, which is intended to fix the minimum period in custody is, in itself, the imposition of a form of punishment. This has, as Lord Mustill observed in R. v. Secretary of State for the Home Department, ex parte Doody at p. 557A-B, the characteristics of an orthodox judicial exercise, which is directed to the circumstances of the offence and those of the offender and to what, having regard to the requirements of retribution and deterrence, is the appropriate minimum period to be spent in custody. The judge, when advising the Secretary of State about the tariff, must and does confine his attention to these matters...»
If the Secretary of State wishes to fix a tariff for the case — in order to replace the views of the judiciary with a view of his own about the length of the minimum period — he must be careful to abide by the same rules...»
Lord Hope also commented on the imposition of a tariff on a child offender:
«A policy which ignores at any stage the child's development and progress while in custody as a factor relevant to his eventual release date is an unlawful policy. The practice of fixing the penal element as applied to adult mandatory life prisoners, which has no regard to the development and progress of the prisoner during this period, cannot be reconciled with the requirement to keep the protection and welfare of the child under review throughout the period while he is in custody.»
«...if the Secretary of State implements a policy of fixing a penal element of the sentence of a mandatory prisoner pursuant to his discretionary power under section 35, he is to this extent exercising a function which is closely analogous to a sentencing function with the effect that, when doing so, he is under a duty to act under the same restraints as a judge will act when exercising the same function. In particular, should he take into account public clamour directed towards the decision in the particular case which he has under consideration, he will be having regard to an irrelevant consideration which will render the exercise of his discretion unlawful.»
In so holding I wish to draw a distinction in the present context between public concern of a general nature with regard to, for example, the prevalence of certain types of offence, and the need that those who commit such offences should be duly punished; and public clamour that a particular offender whose case is under consideration should be singled out for severe punishment...»
42. On 10 November 1997, the Secretary of State announced that, in the light of the House of Lords' decision, he would adopt the following policy in respect of fixing the tariff for young offenders convicted of murder and detained during Her Majesty's pleasure:
«I shall continue to seek the advice of the trial judge and that of the Lord Chief Justice in deciding what punishment is required in any case of a person convicted under section 53 (1) of the Children and Young Persons Act 1933. I shall then set an initial tariff with that advice, and the offender's personal circumstances, in mind; I shall continue to invite representations on the prisoner's behalf and give reasons for decisions.»
Officials in my Department will receive annual reports on the progress and development of young people sentenced under section 53 (1) whose initial tariff has yet to expire. Where there appears to be a case for considering a reduction in tariff, that will be brought to the attention of Ministers.
When half of the initial tariff period has expired, I, or a Minister acting on my behalf, will consider a report on the prisoner's progress and development, and invite representations on the question of tariff, with a view to determining whether the tariff period originally set is still appropriate...»
III. Relevant international texts
A. United Nations Standard Minimum Rules for the Administration of Juvenile Justice (the Beijing Rules)
43. The Beijing Rules were adopted by the United Nations General Assembly on 29 November 1985. These Rules are not binding in international law; in the Preamble, States are invited, but not required, to adopt them. They provide, as relevant:
4.1. In those legal systems recognising the concept of the age of criminal responsibility for juveniles, the beginning of that age shall not be fixed at too low an age level, bearing in mind the facts of emotional, mental and intellectual maturity.
The minimum age of criminal responsibility differs widely owing to history and culture. The modern approach would be to consider whether a child can live up to the moral and psychological components of criminal responsibility; that is, whether a child, by virtue of her or his individual discernment and understanding, can be held responsible for essentially antisocial behaviour. If the age of criminal responsibility is fixed too low or if there is no lower age limit at all, the notion of criminal responsibility would become meaningless. In general, there is a close relationship between the notion of responsibility for delinquent or criminal behaviour and other social rights and responsibilities (such as marital status, civil majority, etc.).
Efforts should therefore be made to agree on a reasonable lowest age limit that is applicable.
8.1. The juvenile's privacy shall be respected at all stages in order to avoid harm being caused to her or him by undue publicity or by the process of labelling.
8.2. In principle, no information that may lead to the identification of a juvenile offender shall be published.
17.1 The disposition of the competent authorities shall be guided by the following principles:
(a) The reaction taken shall always be in proportion not only to the circumstances and gravity of the offence but also to the circumstances and the needs of the child as well as to the needs of the society;
(b) Restrictions on the personal liberty of the juvenile shall be imposed only after careful consideration and shall be limited to the possible minimum;
(d) The well-being of the juvenile shall be the guiding factor in the consideration of her or his case.
Rule 17.1 (b) implies that strictly punitive approaches are not appropriate. Whereas in adult cases, and possibly also in cases of severe offences by juveniles, just desert and retributive sanctions might be considered to have some merit, in juvenile cases such considerations should always be outweighed by the interest of safeguarding the well-being and future of the young person.
B. The United Nations Convention on the Rights of the Child 1989
44. This treaty (hereafter, «the UN Convention»), adopted by the General Assembly of the United Nations on 20 November 1989, has binding force under international law on the Contracting States, including all of the member States of the Council of Europe.
Article 3 (1) of the UN Convention states:
«In all actions concerning children, whether undertaken by public or private social welfare institutions, courts of law, administrative authorities or legislative bodies, the best interests of the child shall be a primary consideration.»
Article 37 (a) and (b) provides:
«States Parties shall ensure that:»
(a) No child shall be subjected to torture or other cruel, inhuman or degrading treatment or punishment. Neither capital punishment nor life imprisonment without the possibility of release shall be imposed for offences committed by persons below eighteen years of age.
(b) No child shall be deprived of his or her liberty unlawfully or arbitrarily. The arrest, detention or imprisonment of a child shall be in conformity with the law and shall be used only as a measure of last resort and for the shortest appropriate period of time...»
Article 40 provides as relevant:
«1. States Parties recognise the right of every child alleged as, accused of, or recognised as having infringed the penal law to be treated in a manner consistent with the promotion of the child's sense of dignity and worth, which reinforces the child's respect for the human rights and fundamental freedoms of others and which takes into account the child's age and the desirability of promoting the reintegration and the child's assuming a constructive role in society.»
2. To this end... the States Parties shall, in particular, ensure that:
(b) Every child alleged as or accused of having infringed the penal law has at least the following guarantees:
(vii.) To have his or her privacy fully respected at all stages of the proceedings.
3. States Parties shall seek to promote the establishment of laws, procedures, authorities and institutions, specifically applicable to children alleged as, accused of, or recognised as having infringed the penal law, and, in particular:
(a) the establishment of a minimum age below which children shall be presumed not to have the capacity to infringe the penal laws;
(b) whenever appropriate and desirable, measures for the dealing with such children without resorting to judicial proceedings, providing that human rights are fully respected.
C. Committee on the Rights of the Child Report on the United Kingdom
45. In its concluding observations in respect of the United Kingdom (CRC/C/15/add.34) dated 15 February 1995, the Committee set up by the United Nations to monitor compliance with the UN Convention stated, inter alia:
«35. The Committee recommends that law reform be pursued to ensure that the system of the administration of juvenile justice is child-oriented...»
36. More specifically, the Committee recommends that serious consideration be given to raising the age of criminal responsibility throughout the areas of the United Kingdom...»
D. International Covenant on Civil and Political Rights 1966 («ICCPR»)
46. The ICCPR provides in Article 14 (4), which broadly corresponds to Article 6 of the European Convention, that:
«In the case of juvenile persons, the procedure shall be such as will take account of their age, and the desirability of promoting their rehabilitation.»
E. Committee of Ministers of the Council of Europe Recommendation No. R (87) 20
47. The above recommendation, adopted by the Committee of Ministers on 17 September 1987, states, inter alia:
«The Committee of Ministers, under the terms of Article 15.b of the Statute of the Council of Europe,»
Considering that social reactions to juvenile delinquency should take account of the personality and specific needs of minors, and that the latter need specialised interventions and, where appropriate, specialised treatment, based in particular on the principles embodied in the United Nations Declaration of the Rights of the Child;
Convinced that the penal system for minors should continue to be characterised by its objective of education and social integration...;
Having regard to the United Nations Standard Minimum Rules for the Administration of Juvenile Justice («the Beijing Rules»),
Recommends the governments of member states to review, if necessary, their legislation and practice with a view:
4. to ensuring that minors are tried more rapidly, avoiding undue delay, so as to ensure effective educational action;
5. to avoiding committing minors to adult courts, where juvenile courts exist;
8. to reinforcing the legal position of minors throughout the proceedings by recognising inter alia:
the right of juveniles to respect for their private lives;
IV. The age of criminal responsibility in Europe
48. The age of criminal responsibility is seven in Cyprus, Ireland, Switzerland and Liechtenstein; eight in Scotland; thirteen in France; fourteen in Germany, Austria, Italy and many Eastern European countries; fifteen in the Scandinavian countries; sixteen in Portugal, Poland and Andorra; and eighteen in Spain, Belgium and Luxembourg.
PROCEEDINGS BEFORE THE COMMISSION
49. The applicant applied to the Commission on 20 May 1994. He alleged that, in view of his young age, his trial in public in an adult Crown Court and the punitive nature of his sentence constituted violations of his right not to be subjected to inhuman or degrading treatment or punishment as guaranteed under Article 3 of the European Convention on Human Rights. He further complained that he had been denied a fair trial in breach of Article 6 of the Convention, that he had suffered discrimination in breach of Article 14 in that a child aged younger than ten at the time of the alleged offence would not have been held criminally responsible; that the sentence imposed on him of detention during Her Majesty's pleasure amounted to a breach of his right to liberty under Article 5; and that the fact that a government minister, rather than a judge, was responsible for setting the tariff violated his rights under Article 6. Finally, he complained under Article 5 § 4 of the Convention that he had not had the opportunity to have the continuing lawfulness of his detention examined by a judicial body, such as the Parole Board.
50. The Commission declared the application (No. 24724/94) admissible on 6 March 1998 after a hearing. In its report of 4 December 1998 (former Article 31 of the Convention), it expressed the opinion, by seventeen votes to two, that there had been no violation of Article 3 of the Convention in respect of the applicant's trial; by fourteen votes to five, that there had been a violation of Article 6 in respect of the applicant's trial; by fifteen votes to four, that no separate issue arose under Article 14 in respect of the applicant's trial; by seventeen votes to two, that there had been no violation of Articles 3 and 5 § 1 in respect of the applicant's sentence; by eighteen votes to one, that there had been a violation of Article 6 in respect of the fixing of the applicant's sentence; and by eighteen votes to one, that there had been a violation of Article 5 § 4 <*>.
<*> Note by the Registry. A copy of the Commission's report is obtainable from the Registry.
FINAL SUBMISSIONS TO THE COURT
51. In his memorial and at the hearing, the applicant asked the Court to find violations of Article 3 of the Convention in respect of his trial and sentence, Article 14 in respect of the alleged discriminatory attribution to him of criminal responsibility, Article 6 § 1 in respect of his trial and the tariff-setting procedure, Article 5 § 1 in respect of the sentence of detention during Her Majesty's pleasure and Article 5 § 4 in respect of the absence of any judicial review of the continuing legality of his detention. He also asked the Court to award him the legal costs and expenses of the Strasbourg proceedings.
The Government asked the Court to declare the applicant's complaints regarding the trial inadmissible for non-exhaustion of domestic remedies and to find that there had been no violation of the applicant's Convention rights.
AS TO THE LAW
I. Issues under the Convention relating to the trial
A. The Government's preliminary objection
52. The Government submitted that the applicant's complaints under Articles 3 and 6 § 1 of the Convention concerning the trial were inadmissible since he had not exhausted domestic remedies as required by Article 35 § 1 of the Convention, which states:
«The Court may only deal with the matter after all domestic remedies have been exhausted, according to the generally recognised rules of international law, and within a period of six months from the date on which the final decision was taken.»
The Government pointed out that no complaint had been made on behalf of the applicant, either before or during the trial or on appeal, to the effect that he had had difficulty in understanding or participating in the proceedings or that the trial in public had amounted to inhuman and degrading treatment. They referred to the Privy Council's judgment in Kunnath v. the State (see paragraph 32 above) upon which, they asserted, the applicant could have relied as demonstrating that English law, like Article 6 § 1, requires that a defendant be able to understand and participate in criminal proceedings against him.
53. The applicant denied that there had been available to him any effective remedy in respect of his Convention complaints. He submitted that if an application had been made to stay the criminal proceedings against him, either it would have failed because the extent of his emotional and psychological disturbance was not sufficient to satisfy the test of unfitness to plead (see paragraph 31 above) or, in the event of such an application succeeding, the prosecution would not have abandoned the case but would have sought a postponement until the applicant was fit, thus prolonging his anguish and that of his family.
54. The Commission rejected the Government's objection at both the admissibility and merits stages of its examination, on the basis that the matters about which the applicant complained under Articles 3 and 6 § 1 resulted from the English system whereby juveniles aged ten and over with sufficient maturity to tell right from wrong are tried for murder in the Crown Court. It considered that any application on T.'s behalf claiming that this system should not be applied to him would have been unlikely to have succeeded.
55. The Court recalls that the rule of exhaustion of domestic remedies referred to in Article 35 § 1 of the Convention requires applicants first to use the remedies provided by the national legal system, thus dispensing States from answering before the European Court for their acts before they have had an opportunity to put matters right through their own legal system. The rule is based on the assumption that the domestic system provides an effective remedy in respect of the alleged breach. The burden of proof is on the Government claiming non-exhaustion to satisfy the Court that an effective remedy was available in theory and in practice at the relevant time; that is to say, that the remedy was accessible, capable of providing redress in respect of the applicant's complaints and offered reasonable prospects of success. However, once this burden of proof has been satisfied it falls to the applicant to establish that the remedy advanced by the Government was in fact exhausted or was for some reason inadequate and ineffective in the particular circumstances of the case or that there existed special circumstances absolving him or her from the requirement (see the Akdivar and Others v. Turkey judgment of 16 September 1996, Reports of Judgments and Decisions 1996-IV, pp. 1210 — 11, §§ 65 — 68).
56. The applicant complains under Articles 3 and 6 § 1 of the Convention, that, inter alia, in view of his youth, immaturity and state of emotional disturbance, his trial in public in an adult Crown Court constituted inhuman and degrading treatment and was unfair because he was unable fully to participate. The Government rely upon the Privy Council's judgment in Kunnath v. the State (see paragraph 32 above) as establishing the existence of an effective remedy in respect of these complaints.
57. The Court observes that in the Kunnath case the Privy Council was concerned with the very different situation of an accused person who was unable to participate in the criminal proceedings against him because they were conducted in a language which he did not understand. It notes the well-established rule of English criminal law that, in order to obtain a stay of proceedings, a defendant suffering from a disability such as mental illness must establish before a jury that he is «unfit to plead», that is that he lacks the intellectual capacity to understand the plea of guilty or not guilty, to instruct his solicitors and to follow the evidence (see paragraph 31 above). In addition, English law attributes criminal responsibility to children between the ages of ten and fourteen, subject, at the time of the applicant's trial, to the proviso that the prosecution had to prove beyond reasonable doubt that, at the time of the alleged offence, the child understood that his behaviour was wrong as distinct from merely naughty (see paragraph 27 above). Finally, it is the rule that children over the age of ten accused of murder, manslaughter and other serious crimes are tried in public in the Crown Court (see paragraph 28 above).
58. It is not suggested that the applicant's immaturity and level of emotional disturbance were sufficient to satisfy the test of unfitness to plead. Furthermore, the prosecution were able to rebut the doli incapax presumption in respect of the applicant. However, the Government have not referred the Court to any example of a case where an accused under a disability falling short of that required to establish unfitness to plead has been able to obtain a stay of criminal proceedings on the grounds that he was incapable of fully participating in them, or where a child charged with murder or another serious offence has been able to obtain a stay on the basis that trial in public in the Crown Court would cause him detriment or suffering.
59. In these circumstances, the Court does not consider that the Government have discharged the burden upon them of proving the availability to the applicant of a remedy capable of providing redress in respect of his Convention complaints and offering reasonable prospects of success.
It follows that the Court dismisses the Government's preliminary objection.
B. Article 3 of the Convention
60. The applicant submitted that his trial at Preston Crown Court amounted to inhuman and degrading treatment within the meaning of Article 3 of the Convention, which provides:
«No one shall be subjected to torture or to inhuman or degrading treatment or punishment.»
61. The applicant alleged that the cumulative effect of the age of criminal responsibility, the accusatorial nature of the trial, the adult proceedings in a public court, the length of the trial, the jury of twelve adult strangers, the physical lay-out of the courtroom, the overwhelming presence of the media and public, the attacks by the public on the prison van which brought him to court and the disclosure of his identity, together with a number of other factors linked to his sentence (considered in paragraphs 92 — 100 below) gave rise to a breach of Article 3.
62. He submitted that, at ten years old, the age of criminal responsibility in England and Wales was low compared with almost all European countries, in the vast majority of which the minimum age of responsibility was thirteen or higher (see paragraph 48 above). He contended, moreover, that there was a clear developing trend in international and comparative law towards a higher age of criminal responsibility, and referred in this connection to Rule 4 of the Beijing Rules and to the recommendation by the Committee on the Rights of the Child that the United Kingdom should raise the age of criminal responsibility (see paragraphs 43 and 45 above). He accepted that it was in principle possible for a State to attribute criminal responsibility to a child as young as ten without violating that child's rights under Article 3. However, it was then incumbent on such a State to ensure that the procedures adopted for the trial and sentencing of such young children were modified to reflect their age and vulnerability.
63. The applicant reminded the Court that he was ten years old at the time he committed the offence and eleven at the time of trial. In addition, he had been suffering from post-traumatic stress disorder at the time of the trial (see paragraph 11 above). Nonetheless, he had been subjected to the frightening and humiliating ordeal of a public trial in an adult court. International human rights law recognised that it was inappropriate to try juveniles in public in an adult court subject to an accusatorial procedure (see paragraphs 43 — 47 above).
64. The Government denied that the attribution of criminal responsibility to the applicant and his trial in public in an adult court breached his rights under Article 3.
With regard to the age of criminal responsibility, they submitted that the practice amongst the Contracting States was very varied, with ages ranging from seven in Cyprus, Ireland, Liechtenstein and Switzerland, to eighteen in a number of other States. There were no international principles laying down a specific age for criminal responsibility: Article 40 (3) of the UN Convention required States to adopt a minimum age but imposed no specific such age. The Beijing Rules relied upon by the applicant were not binding under international law; the Preamble invited States to adopt them but left it up to States to decide whether or not to do so.
65. In any event, the Government contended that the applicant was not subjected to inhuman or degrading treatment and referred to a number of modifications introduced to the trial process to protect the applicant and prevent degrading treatment. Thus, the hearing times had been adapted, the judge had made it clear that he would adjourn at any time if either of the defendants showed signs of tiredness, the defendants were allowed to relax with their parents during breaks, and were seated in the courtroom next to their social workers in a specially raised dock to enable them to see what was going on.
66. The Commission in its report observed that there had been no intention to inflict distress or humiliation on the applicant through the trial process. Moreover, whilst there was evidence that the criminal process had caused the applicant distress, there could be no doubt that a significant part of this suffering was attributable to the fact that he had committed a horrific crime and was being brought to face the consequences. In these circumstances, there had been no violation of Article 3.
67. The Court observes at the outset that Article 3 enshrines one of the most fundamental values of democratic society. It prohibits in absolute terms torture or inhuman or degrading treatment or punishment, irrespective of the victim's conduct (see the Chahal v. the United Kingdom judgment of 15 November 1996, Reports 1996-V, p. 1855, § 79). The nature of the crime committed by V. and the applicant is, therefore, immaterial to the consideration under Article 3.
68. Ill-treatment must attain a minimum level of severity if it is to fall within the scope of Article 3. The assessment of this minimum is, in the nature of things, relative; it depends on all the circumstances of the case, such as the nature and context of the treatment or punishment, the manner and method of its execution, its duration, its physical or mental effects and, in some instances, the sex, age and state of health of the victim (see, amongst many other examples, the Soering v. the United Kingdom judgment of 7 July 1989, Series A No. 161, p. 39, § 100).
69. Treatment has been held by the Court to be «inhuman» because, inter alia, it was premeditated, was applied for hours at a stretch and caused either actual bodily injury or intense physical and mental suffering, and also «degrading» because it was such as to arouse in its victims feelings of fear, anguish and inferiority capable of humiliating and debasing them. In order for a punishment or treatment associated with it to be «inhuman» or «degrading», the suffering or humiliation involved must in any event go beyond that inevitable element of suffering or humiliation connected with a given form of legitimate treatment or punishment (ibid.). The question whether the purpose of the treatment was to humiliate or debase the victim is a further factor to be taken into account (see, for example, the Raninen v. Finland judgment of 16 December 1997, Reports 1997-VIII, pp. 2821 — 22, § 55), but the absence of any such purpose cannot conclusively rule out a finding of violation of Article 3.
70. The Court has considered first whether the attribution to the applicant of criminal responsibility in respect of acts committed when he was ten years old could, in itself, give rise to a violation of Article 3. In doing so, it has regard to the principle, well established in its case-law that, since the Convention is a living instrument, it is legitimate when deciding whether a certain measure is acceptable under one of its provisions to take account of the standards prevailing amongst the member States of the Council of Europe (see the Soering judgment cited above, p. 40, § 102; and also the Dudgeon v. the United Kingdom judgment of 22 October 1981, Series A No. 45, and the X, Y and Z. v. the United Kingdom judgment of 22 April 1997, Reports 1997-II).
71. In this connection, the Court observes that, at the present time there is not yet a commonly accepted minimum age for the imposition of criminal responsibility in Europe. While most of the Contracting States have adopted an age-limit which is higher than that in force in England and Wales, other States, such as Cyprus, Ireland, Liechtenstein and Switzerland, attribute criminal responsibility from a younger age. Moreover, no clear tendency can be ascertained from examination of the relevant international texts and instruments (see paragraphs 43 — 44 above). Rule 4 of the Beijing Rules which, although not legally binding, might provide some indication of the existence of an international consensus, does not specify the age at which criminal responsibility should be fixed but merely invites States not to fix it too low, and Article 40 (3) (a) of the UN Convention requires States Parties to establish a minimum age below which children shall be presumed not to have the capacity to infringe the criminal law, but contains no provision as to what that age should be.
72. The Court does not consider that there is at this stage any clear common standard amongst the member States of the Council of Europe as to the minimum age of criminal responsibility. Even if England and Wales is among the few European jurisdictions to retain a low age of criminal responsibility, the age of ten cannot be said to be so young as to differ disproportionately from the age-limit followed by other European States. The Court concludes that the attribution of criminal responsibility to the applicant does not in itself give rise to a breach of Article 3 of the Convention.
73. The second part of the applicant's complaint under Article 3 concerning the trial relates to the fact that the criminal proceedings took place over three weeks in public in an adult Crown Court with attendant formality, and that, after his conviction, his name was permitted to be published.
74. The Court notes in this connection that one of the minimum guarantees provided by Article 40 (2) (b) of the UN Convention to children accused of crimes is that they should have their privacy fully respected at all stages of the proceedings. Similarly, Rule 8 of the Beijing Rules states that «the juvenile's privacy shall be respected at all stages» and that «in principle, no information that may lead to the identification of a juvenile offender shall be published». Finally, the Committee of Ministers of the Council of Europe recommended in 1987 that member States should review their law and practice with a view to avoiding committing minors to adult courts where juvenile courts exist and to recognising the right of juveniles to respect for their private lives (see paragraphs 43, 44 and 47 above).
75. The Court considers that the foregoing demonstrates an international tendency in favour of the protection of the privacy of juvenile defendants, and it notes in particular that the UN Convention is binding in international law on the United Kingdom in common with all the other member States of the Council of Europe (see paragraph 44 above). Moreover, Article 6 § 1 of the Convention states that «the press and public may be excluded from all or part of the trial... where the interests of juveniles... so require» (see further paragraph 79 below). However, whilst the existence of such a trend is one factor to be taken into account when assessing whether the treatment of the applicant can be regarded as acceptable under the other Articles of the Convention, it cannot be determinative of the question whether the trial in public amounted to ill-treatment attaining the minimum level of severity necessary to bring it within the scope of Article 3 (see paragraph 68 above).
76. The Court recognises that the criminal proceedings against the applicant were not motivated by any intention on the part of the State authorities to humiliate him or cause him suffering. Indeed, special measures were taken to modify the Crown Court procedure in order to attenuate the rigours of an adult trial in view of the defendants' young age (see paragraph 9 above).
77. Even if there is evidence that proceedings such as those applied to the applicant could be expected to have a harmful effect on an eleven-year-old child (see paragraphs 17 — 18 above), the Court considers that any proceedings or inquiry to determine the circumstances of the acts committed by V. and the applicant, whether such inquiry had been carried out in public or in private, attended by the formality of the Crown Court or informally in the Youth Court, would have provoked in the applicant feelings of guilt, distress, anguish and fear. The evidence of Dr Vizard shows that before the trial commenced T. showed the signs of post-traumatic stress disorder, involving a constant preoccupation with the events of the offence, a generalised high level of anxiety and poor eating and sleeping patterns (see paragraph 11 above). Whilst the public nature of the proceedings may have exacerbated to a certain extent these feelings in the applicant, the Court is not convinced that the particular features of the trial process as applied to him caused, to a significant degree, suffering going beyond that which would inevitably have been engendered by any attempt by the authorities to deal with the applicant following the commission by him of the offence in question (see paragraph 69 above).
78. In conclusion, therefore, the Court does not consider that the applicant's trial gave rise to a violation of Article 3 of the Convention.
C. Article 6 § 1 of the Convention
79. In addition, the applicant complained that he had been denied a fair trial in breach of Article 6 § 1 of the Convention, which states:
«In the determination of... any criminal charge against him, everyone is entitled to a fair and public hearing within a reasonable time by an independent and impartial tribunal established by law. Judgment shall be pronounced publicly but the press and public may be excluded from all or part of the trial in the interests of morals, public order or national security in a democratic society, where the interests of juveniles or the protection of the private life of the parties so require, or to the extent strictly necessary in the opinion of the court in special circumstances where publicity would prejudice the interests of justice.»
80. The applicant submitted that the right to a fair trial under Article 6 § 1 of the Convention implies the right of an accused to be present so that he can participate effectively in the conduct of his case (he relied upon the Stanford v. the United Kingdom judgment of 23 February 1994, Series A No. 282-A, pp. 10 — 11, § 26). He referred to the opinion of Dr Vizard who stated in her report of 5 November 1993 that the post-traumatic stress disorder suffered by the applicant, combined with the lack of any therapeutic work since the offence, had limited his ability to instruct his lawyers and testify adequately in his own defence (see paragraph 11 above).
81. The Government disputed that the public nature of the trial breached the applicant's rights. They emphasised that a public trial serves to protect the interests of defendants as a guarantee that proceedings will be conducted fairly and by encouraging witnesses to come forward. Moreover, hearings of grave charges should take place in open court because of the legitimate public interest in knowing what has occurred and why, and to maintain confidence in the administration of justice. They pointed out that the applicant was represented by highly experienced leading counsel and that the procedure was modified as far as possible to facilitate his understanding and participation (see paragraph 9 above).
82. The Commission expressed the view that where a child was faced with a criminal charge and the domestic system required a fact-finding procedure with a view to establishing guilt, it was essential that the child's age, level of maturity and intellectual and emotional capacities be taken into account in the procedures followed. It considered that the public trial process in an adult court with attendant publicity must be regarded in the case of an eleven-year-old child as a severely intimidating procedure and concluded that, having regard to the applicant's age, the application of the full rigours of an adult, public trial deprived him of the opportunity to participate effectively in the determination of the criminal charges against him, in breach of Article 6 § 1.
83. The Court notes that Article 6, read as a whole, guarantees the right of an accused to participate effectively in his criminal trial (see the Stanford judgment cited above, loc. cit.).
It has not until the present time been called upon to consider how this Article 6 § 1 guarantee applies to criminal proceedings against children, and in particular whether procedures which are generally considered to safeguard the rights of adults on trial, such as publicity, should be abrogated in respect of children in order to promote their understanding and participation (but see the Nortier v. the Netherlands judgment of 24 August 1993, Series A No. 267, and particularly the separate opinions thereto).
84. The Court recalls its above findings that there is not at this stage any clear common standard amongst the member States of the Council of Europe as to the minimum age of criminal responsibility and that the attribution of criminal responsibility to the applicant does not in itself give rise to a breach of Article 3 of the Convention (see paragraph 72 above). Likewise, it cannot be said that the trial on criminal charges of a child, even one as young as eleven, as such violates the fair trial guarantee under Article 6 § 1. The Court does, however, agree with the Commission that it is essential that a child charged with an offence is dealt with in a manner which takes full account of his age, level of maturity and intellectual and emotional capacities, and that steps are taken to promote his ability to understand and participate in the proceedings.
85. It follows that, in respect of a young child charged with a grave offence attracting high levels of media and public interest, it would be necessary to conduct the hearing in such a way as to reduce as far as possible his or her feelings of intimidation and inhibition. In this connection it is noteworthy that in England and Wales children charged with less serious crimes are dealt with in special Youth Courts, from which the general public is excluded and in relation to which there are imposed automatic reporting restrictions on the media (see paragraphs 28 and 29 above). Moreover, the Court has already referred to the international tendency towards the protection of the privacy of child defendants (see paragraph 75 above). It has considered carefully the Government's argument that public trials serve the general interest in the open administration of justice (see paragraph 81 above), and observes that, where appropriate in view of the age and other characteristics of the child and the circumstances surrounding the criminal proceedings, this general interest could be satisfied by a modified procedure providing for selected attendance rights and judicious reporting.
86. The Court notes that the applicant's trial took place over three weeks in public in the Crown Court. Special measures were taken in view of the applicant's young age and to promote his understanding of the proceedings: for example, he had the trial procedure explained to him and was taken to see the courtroom in advance, and the hearing times were shortened so as not to tire the defendants excessively. Nonetheless, the formality and ritual of the Crown Court must at times have seemed incomprehensible and intimidating for a child of eleven, and there is evidence that certain of the modifications to the courtroom, in particular the raised dock which was designed to enable the defendants to see what was going on, had the effect of increasing the applicant's sense of discomfort during the trial, since he felt exposed to the scrutiny of the press and public. The trial generated extremely high levels of press and public interest, both inside and outside the courtroom, to the extent that the judge in his summing-up referred to the problems caused to witnesses by the blaze of publicity and asked the jury to take this into account when assessing their evidence (see paragraph 13 above).
87. As previously mentioned (see paragraph 16 above), there is limited psychiatric evidence in relation to this applicant. However, it is noteworthy that Dr Vizard found in her report of 5 November 1993 that the post-traumatic stress disorder suffered by the applicant, combined with the lack of any therapeutic work since the offence, had limited his ability to instruct his lawyers and testify adequately in his own defence (see paragraph 11 above). Moreover, the applicant in his memorial states that due to the conditions in which he was put on trial, he was unable to follow the trial or take decisions in his own best interests (see paragraph 17 above).
88. In such circumstances the Court does not consider that it was sufficient for the purposes of Article 6 § 1 that the applicant was represented by skilled and experienced lawyers. This case is different from that of Stanford (cited in paragraph 80 above), where the Court found no violation arising from the fact that the accused could not hear some of the evidence given at trial, in view of the fact that his counsel, who could hear all that was said and was able to take his client's instructions at all times, chose for tactical reasons not to request that the accused be seated closer to the witnesses. Here, although the applicant's legal representatives were seated, as the Government put it, «within whispering distance», it is highly unlikely that the applicant would have felt sufficiently uninhibited, in the tense courtroom and under public scrutiny, to have consulted with them during the trial or, indeed, that, given his immaturity and his disturbed emotional state, he would have been capable outside the courtroom of cooperating with his lawyers and giving them information for the purposes of his defence.
89. In conclusion, the Court considers that the applicant was unable to participate effectively in the criminal proceedings against him and was, in consequence, denied a fair hearing in breach of Article 6 § 1.
D. Articles 6 § 1 and 14 of the Convention taken together
90. The applicant complained under Articles 6 § 1 and 14 of the Convention taken together that the attribution to him of criminal responsibility discriminated against him unfairly in comparison to a child aged younger than ten at the time of committing similar acts.
91. The Court refers to its above finding under Article 6 § 1. It does not consider that any separate issue arises under Article 14 of the Convention, and for this reason does not consider it necessary to examine this complaint.
II. Issues under the Convention relating to the sentence
A. Article 3 of the Convention
92. The applicant argued that, in view of his age at the time of the offence, the sentence of detention during Her Majesty's pleasure was severely disproportionate and in breach of Article 3 of the Convention (see paragraph 60 above).
He relied on the element of retribution inherent in the tariff approach, on the fact that the Home Secretary had initially set a tariff of fifteen years and on the fact that, although this decision had been quashed by the House of Lords (see paragraph 24 above), no new, lower tariff had yet been set. He had thus been exposed to executive control and to a high level of delay and uncertainty regarding his future. If a lower tariff were not set, he risked transfer to a Young Offenders' Institution at the age of eighteen, and, at twenty-one, to an adult prison. Moreover, he would be subject to recall to prison for the rest of his life (see paragraphs 34 and 37 above).
93. The Government submitted that the applicant had been convicted of an especially horrible murder and that he could not complain that he would be detained until it was safe to release him into the community, or that he might be recalled to prison if necessary for the protection of the public. It was true that during the tariff period the applicant was detained as punishment, and not solely for the purposes of public protection. However, neither Article 3 of the Convention nor Article 37 of the UN Convention prohibited the punishment of a young person for a criminal offence. They pointed out that the applicant was detained in an institution where he received education and enjoyed facilities appropriate to his age, that he had made no complaint about his present conditions of detention, and that any complaint relating to his possible transfer to a Young Offenders' Institution or to a prison was entirely speculative.
94. The Commission agreed with the Government. It referred to the Hussain v. the United Kingdom judgment of 21 February 1996, Reports 1996-I, where the Court held that the sentence of detention during Her Majesty's pleasure was primarily preventative, attracting the guarantees of Article 5 § 4 (see paragraphs 114 and 118 below). It could not, therefore, be said that the applicant had forfeited his liberty for life or that his detention gave rise to a violation of Article 3.
95. The Court recalls that following the applicant's conviction for murder in November 1993 he automatically became subject to the sentence of detention during Her Majesty's pleasure. According to English law and practice, juveniles sentenced to detention during Her Majesty's pleasure must initially serve a period of detention, «the tariff», to satisfy the requirements of retribution and deterrence. Thereafter it is legitimate to continue to detain the offender only if this appears to be necessary for the protection of the public (see paragraphs 38 — 40 above and the Hussain judgment cited above, pp. 269 — 270, § 54). The applicant's tariff was initially fixed at fifteen years by the Home Secretary on 22 July 1994. However, this decision was quashed by the House of Lords on 12 June 1997 and at the date of adoption of the present judgment no new tariff has been set. The applicant makes no complaint about his current conditions of detention, although he does contend that his transfer at the age of eighteen to a Young Offenders' Institution and thereafter to an adult prison might raise issues under Article 3.
96. In assessing whether the above facts constitute ill-treatment of sufficient severity to violate Article 3 (see paragraph 68 above), the Court has regard to the fact that Article 37 of the UN Convention prohibits life imprisonment without the possibility of release in respect of offences committed by persons below the age of eighteen and provides that the detention of a child «shall be used only as a measure of last resort and for the shortest appropriate period of time», and that Rule 17.1 (b) of the Beijing Rules recommends that «[r]estrictions on the personal liberty of the juvenile shall... be limited to the possible minimum» (see paragraphs 43 — 44 above).
97. The Court recalls that States have a duty under the Convention to take measures for the protection of the public from violent crime (see, for example, the A. v. the United Kingdom judgment of 23 September 1998, Reports 1998-VI, p. 2699, § 22, and the Osman v. the United Kingdom judgment of 28 October 1998, Reports 1998-VIII, p. 3159, § 115). It does not consider that the punitive element inherent in the tariff approach itself gives rise to a breach of Article 3, or that the Convention prohibits States from subjecting a child or young person convicted of a serious crime to an indeterminate sentence allowing for the offender's continued detention or recall to detention following release where necessary for the protection of the public (see the Hussain judgment cited above, p. 269, § 53).
98. The applicant has not yet reached the stage in his sentence where he is able to have the continued lawfulness of his detention reviewed with regard to the question of dangerousness, and although he has not yet been notified of any new tariff, it can be assumed that he is currently detained for the purposes of retribution and deterrence. Until a new tariff has been set, it is not possible to draw any conclusions regarding the length of punitive detention to be served by the applicant. At the time of adoption of the present judgment he has been detained for six years since his conviction in November 1993. The Court does not consider that, in all the circumstances of the case including the applicant's age and his conditions of detention, a period of punitive detention of this length can be said to amount to inhuman or degrading treatment.
99. Finally, the Court observes that it cannot be excluded, particularly in relation to a child as young as the applicant at the time of his conviction, that an unjustifiable and persistent failure to fix a tariff, leaving the detainee in uncertainty over many years as to his future, might also give rise to an issue under Article 3. In the present case, however, in view of the relatively short period of time during which no tariff has been in force and the need to seek the views, inter alia, of both V. and the applicant (see paragraph 26 above), no such issue arises.
100. It follows that there has been no violation of Article 3 in respect of the applicant's sentence.
B. Article 5 § 1 of the Convention
101. The applicant alleged that the sentence of detention imposed upon him was unlawful, in breach of Article 5 § 1 of the Convention, which provides:
«Everyone has the right to liberty and security of person. No one shall be deprived of his liberty save in the following cases and in accordance with a procedure prescribed by law:»
(a) the lawful detention of a person after conviction by a competent court;
He contended that it was arbitrary to impose the same sentence — detention during Her Majesty's pleasure — on all young offenders convicted of murder, irrespective of their individual circumstances and needs. In this connection he referred to Article 37 (b) of the UN Convention on the Rights of the Child and Rules 16 and 17.1 (a) and (b) of the Beijing Rules (see paragraphs 43 and 44 above) which, inter alia, require that sentences of detention imposed on children be as short as possible and that sentencers have regard, as the guiding factor, to the well-being of the child.
102. The Government, with whom the Commission agreed, denied that the sentence of detention during Her Majesty's pleasure was unlawful or arbitrary, and pointed out that its purpose was to enable consideration to be given to the specific circumstances of the applicant's case, so that he would be detained only for so long as was necessary with regard to the need for punishment, rehabilitation and the protection of the community.
103. The Court observes that the applicant was detained following conviction by a competent court; in other words, his detention falls within the scope of Article 5 § 1 (a) of the Convention. There can be no question but that the sentence of detention during Her Majesty's pleasure is lawful under English law and was imposed in accordance with a procedure prescribed by law. Moreover, it cannot be said that the applicant's detention is not in conformity with the purposes of the deprivation of liberty permitted by Article 5 § 1 (a), so as to be arbitrary (see the Weeks v. the United Kingdom judgment of 2 March 1987, Series A No. 114, p. 23, § 42; and cf. the Hussain judgment cited above, p. 269, § 53, where the Court referred to the question of the lifelong detention of a juvenile as possibly raising an issue under Article 3, but not Article 5 § 1).
104. It follows that there has been no violation of Article 5 § 1 of the Convention in the present case.
C. Article 6 § 1 of the Convention
105. The applicant claimed that the fact that the tariff period was fixed by the Home Secretary rather than a tribunal meeting the requirements of Article 6 § 1 of the Convention (see paragraph 79 above) gave rise to a violation of that provision.
1. Applicability of Article 6 § 1
106. The applicant, with whom the Commission agreed, submitted that the fixing of the tariff amounted to a sentencing exercise and, as such, should attract the safeguards of Article 6 § 1. The tariff determined both the maximum period of detention to be served for the purposes of punishment and deterrence and the minimum period to be served irrespective of dangerousness. He pointed out that in the judicial review proceedings (see paragraphs 24 and 41 above) a clear majority of judges in the Court of Appeal and House of Lords had characterised the Home Secretary's role in fixing the tariff as similar to that performed by a judge in sentencing. He referred in addition to the decision of the Irish Supreme Court in State v. O'Brien [1973] Irish Reports 50, that a similar provision as applied in Ireland was unconstitutional because it entrusted the executive and not the judiciary with a sentencing function in respect of children.
107. The Government contended that Article 6 § 1 was not applicable. They reasoned that, upon being convicted of murder, the applicant was automatically subject to the sentence of detention during Her Majesty's pleasure (see paragraph 34 above), and that the fixing of the tariff was merely an aspect of the administration of the sentence already imposed by the court.
108. The Court recalls that Article 6 § 1 guarantees certain rights in respect of the «determination of... any criminal charge...». In criminal matters, it is clear that Article 6 § 1 covers the whole of the proceedings in issue, including appeal proceedings and the determination of sentence (see, for example, the Eckle v. Germany judgment of 15 July 1982, Series A No. 51, pp. 34 — 35, §§ 76 — 77). The Court must detrmine whether the tariff-setting procedure in respect of young offenders detained during Her Majesty's pleasure amounts to the fixing of a sentence and falls within the scope of Article 6 § 1.
109. In contrast to the mandatory life sentence imposed on adults convicted of murder which constitutes punishment for life, the sentence of detention during Her Majesty's pleasure is open-ended. As previously mentioned, a period of detention, «the tariff», is served to satisfy the requirements of retribution and deterrence, and thereafter it is legitimate to continue to detain the offender only if this appears to be necessary for the protection of the public (see paragraphs 38 — 40 above and the Hussain judgment cited above, pp. 269 — 70, § 54; cf. the Wynne v. the United Kingdom judgment of 18 July 1994, Series A No. 294-A, pp. 14 — 15, § 35). Where a juvenile sentenced to detention during Her Majesty's pleasure is not perceived to be dangerous, therefore, the tariff represents the maximum period of detention which he can be required to serve.
110. The Court considers that it follows from the foregoing, as was recognised by the House of Lords in the judicial review proceedings brought by the applicant (see paragraph 41 above), that the fixing of the tariff amounts to a sentencing exercise. Article 6 § 1 is, accordingly, applicable to this procedure.
2. Compliance with Article 6 § 1
111. Both the applicant and the Commission were of the view that the tariff-fixing procedure had failed to comply with Article 6 § 1 in that the decision-maker was the Home Secretary rather than a court or tribunal independent of the executive. In addition the applicant pointed out that there had been no hearing and no opportunity for him to call psychiatric or other evidence, and that the Home Secretary retained a discretion to decide how much of the material before him he disclosed to the applicant.
112. The Government submitted that there were adequate safeguards to ensure that the procedure for the setting of the tariff was fair. Thus, the Secretary of State sought the views of the trial judge and the Lord Chief Justice, informed the applicant of the judges' views, and invited him to make representations as to the appropriate length of the tariff. The Secretary of State informed the applicant of the tariff fixed, and gave reasons in support of his decision. It was then open to the applicant to challenge the decision by way of judicial review.
113. The Court notes that Article 6 § 1 guarantees, inter alia, «a fair... hearing... by an independent and impartial tribunal...». «Independent» in this context means independent of the parties to the case and also of the executive (see, amongst many other authorities, the Ringeisen v. Austria judgment of 16 July 1971, Series A No. 13, p. 39, § 95). The Home Secretary, who set the applicant's tariff, was clearly not independent of the executive, and it follows that there has been a violation of Article 6 § 1.
D. Article 5 § 4 of the Convention
114. Finally, the applicant complained that since his conviction he had had no opportunity to have the continued lawfulness of his detention determined by a judicial body. He alleged a violation of Article 5 § 4 of the Convention, which states:
«Everyone who is deprived of his liberty by arrest or detention shall be entitled to take proceedings by which the lawfulness of his detention shall be decided speedily by a court and his release ordered if the detention is not lawful.»
115. The applicant adopted the opinion of the Commission, which stated (at paragraph 135 of its report), that given that the only justification for an indeterminate sentence could be the protection of the public, and having regard to the fact that children aged eleven could be expected to develop physically, intellectually and emotionally, only a short tariff could be compatible with Article 5 § 4. It could not be excluded that after several years a young offender who had gained in maturity could claim that new issues had arisen affecting the lawfulness of his continued detention. Since the applicant had been detained without review following his conviction in November 1993, there had been a violation of Article 5 § 4.
116. The Government submitted that there had been judicial review of the lawfulness of the detention in that the sentence of detention during Her Majesty's pleasure was imposed by the trial court following the applicant's conviction for murder. After the expiry of the tariff a judicial body, the Parole Board, would decide on release, in compliance with Article 5 § 4 (see paragraph 36 above). However, until the tariff period had been served, Article 5 § 4 did not confer any right to periodic review because the tariff period primarily depended on the circumstances of the offence and the consequential requirements of retribution and deterrence, factors which were not subject to change over time.
117. The Court observes at the outset that it is not its task, within the context of Article 5 of the Convention, to pronounce upon the appropriate length of detention or other sentence which should be served by a person after conviction by a competent court (see the Weeks judgment cited above, p. 26, § 50, and also paragraph 103 above). Given that the fixing of a tariff in respect of a juvenile detained during Her Majesty's pleasure amounts to the determination of a sentence (see paragraph 110 above), the Court will limit its consideration to the question whether the applicant should be able to take proceedings to have the lawfulness of his continued detention decided by a court satisfying the requirements of Article 5 § 4.
118. The Court recalls that where a national court, after convicting a person of a criminal offence, imposes a fixed sentence of imprisonment for the purposes of punishment, the supervision required by Article 5 § 4 is incorporated in that court decision (see the De Wilde, Ooms and Versyp v. Belgium judgment of 18 June 1971, Series A No. 12, pp. 40 — 41, § 76, and the Wynne judgment cited above, p. 15, § 36). This is not the case, however, in respect of any ensuing period of detention in which new issues affecting the lawfulness of the detention may arise (see the Weeks judgment cited above, p. 28, § 56, and the Thynne, Wilson and Gunnell v. the United Kingdom judgment of 25 October 1990, Series A No. 190-A, pp. 26 — 27, § 68). Thus, in the Hussain judgment (op. cit., pp. 269 — 270, § 54), the Court decided in respect of a young offender detained during Her Majesty's pleasure that, after the expiry of the tariff period, Article 5 § 4 required that he should be able periodically to challenge the continuing legality of his detention since its only justification could be dangerousness, a characteristic subject to change. In the Hussain case the Court was not called upon to consider the position under Article 5 § 4 prior to the expiry of the tariff (op. cit., p. 266, § 44).
119. The Court has already determined that the failure to have the applicant's tariff set by an independent tribunal within the meaning of Article 6 § 1 gives rise to a violation of that provision (see paragraph 113 above). Accordingly, given that the sentence of detention during Her Majesty's pleasure is indeterminate and that the tariff was initially set by the Home Secretary rather than the sentencing judge, it cannot be said that the supervision required by Article 5 § 4 was incorporated in the trial court's sentence (cf. the De Wilde, Ooms and Versyp judgment and the Wynne judgment cited in paragraph 118 above).
120. Moreover, the Home Secretary's decision setting the tariff was quashed by the House of Lords on 12 June 1997 and no new tariff has since been substituted. This failure to set a new tariff means that the applicant's entitlement to access to a tribunal for periodic review of the continuing lawfulness of his detention remains inchoate.
121. It follows that the applicant has been deprived, since his conviction in November 1993, of the opportunity to have the lawfulness of his detention reviewed by a judicial body in accordance with Article 5 § 4. Against this background, the Court finds a violation of that Article.
III. Application of Article 41 of the Convention
122. Article 41 of the Convention provides:
«If the Court finds that there has been a violation of the Convention or the Protocols thereto, and if the internal law of the High Contracting Party concerned allows only partial reparation to be made, the Court shall, if necessary, afford just satisfaction to the injured party.»
A. Damage
123. The applicant did not make any claim for pecuniary or non-pecuniary damage.
B. Costs and expenses
124. In respect of the costs and expenses of the Strasbourg proceedings, the applicant claimed solicitors' costs of 12,740.08 pounds sterling (GBP) exclusive of value-added tax (VAT) and barristers' fees totalling GBP 17,750 plus VAT.
125. The Government proposed that a comparison with the written pleadings and other matters submitted on behalf of the applicant V. suggested that T.'s solicitors' costs should be reduced to GBP 8,000 and his barristers' fees to GBP 12,000.
126. The Court considers that the figures proposed by the Government are reasonable. However, since the applicant was not able to establish violations of Articles 3 and 5 § 1 of the Convention, it reduces the award to GBP 18,000 (see, for example, the Steel and Others v. the United Kingdom judgment of 23 September 1998, Reports 1998-VII, p. 2763, § 125, and the Osman judgment cited above, p. 3173, § 168), together with any VAT which may be payable, but less the amounts already paid by way of legal aid by the Council of Europe.
C. Default interest
127. According to the information available to the Court, the statutory rate of interest applicable in England and Wales at the date of adoption of the present judgment is 7.5% per annum.
FOR THESE REASONS, THE COURT
1. Dismisses unanimously the Government's preliminary objection;
2. Holds by twelve votes to five that there has been no violation of Article 3 of the Convention in respect of the applicant's trial;
3. Holds by sixteen votes to one that there has been a violation of Article 6 § 1 of the Convention in respect of the applicant's trial;
4. Holds unanimously that it is not necessary to examine the complaint under Articles 6 § 1 and 14 of the Convention taken together;
5. Holds by ten votes to seven that there has been no violation of Article 3 of the Convention in respect of the applicant's sentence;
6. Holds unanimously that there has been no violation of Article 5 § 1 of the Convention;
7. Holds unanimously that there has been a violation of Article 6 § 1 of the Convention in respect of the setting of the applicant's tariff;
8. Holds unanimously that there has been a violation of Article 5 § 4 of the Convention;
(a) that the respondent State is to pay the applicant, within three months, for costs and expenses, 18,000 (eighteen thousand) pounds sterling, together with any value-added tax that may be chargeable, less 29,255 (twenty-nine thousand two hundred and fifty-five) French francs to be converted into pounds sterling at the rate applicable on the date of delivery of the present judgment;
(b) that simple interest at an annual rate of 7.5% shall be payable from the expiry of the above-mentioned three months until settlement;
Done in English and in French, and delivered at a public hearing in the Human Rights Building, Strasbourg, on 16 December 1999.
In accordance with Article 45 § 2 of the Convention and Rule 74 § 2 of the Rules of Court, the following separate opinions are annexed to this judgment:
(a) concurring opinion of Lord Reed;
(b) partly dissenting opinion of Mr Rozakis and Mr Costa;
(c) joint dissenting opinion of Mr Pastor Ridruejo, Mr Ress, Mr Makarczyk, Mrs Tulkens and Mr Butkevych;
(d) partly dissenting opinion of Mr Baka.
CONCURRING OPINION OF LORD REED
I have voted with the majority of the Court in relation to each of the issues raised in this case and wish only to add my own observations in relation to the issues raised under Articles 3 and 6 of the Convention
The murder of James Bulger by the applicant and «V.» (the applicant in case No. 24888/94) was an appalling act. James was two years old. The grief of his parents, who took part in the proceedings before the Court, is inexpressible. The fact that the applicant and V. were themselves only ten years old at the time of the murder makes it particularly disturbing. Other aspects of the murder, such as the abduction of James from his mother, the brutal nature of the killing, and the severing of James's body, provoke shock and revulsion. The video pictures which showed the applicant and V. abducting James, and leading this defenceless little boy to his death, brought the events before his parents, and before the public, with a haunting clarity. In the circumstances it is unsurprising that the case has given rise to great public concern and has received a high level of publicity.
However dreadful a crime may be, the person accused of committing it has certain rights, including the right to a fair trial. That right is protected by English law, and it is also guaranteed by Article 6 of the Convention. Article 3 of the Convention in addition requires that no person — even someone accused or convicted of a dreadful crime — shall be subjected to inhuman or degrading treatment. The requirements of the Convention have long been accepted by the United Kingdom. The issue which this Court has to determine is whether the applicant has been treated in accordance with those requirements.
Children who commit crimes present a problem to any system of criminal justice, because they are less mature than adults. Even children who may appear to be lacking in innocence or vulnerability are nevertheless evolving, psychologically as well as physically, towards the maturity of adulthood. One consequent difficulty lies in deciding whether children are sufficiently mature to be held responsible for their actions under the criminal law. If children are held criminally responsible, they then have to be tried; but ordinary trial procedure will not be appropriate if a child is too immature for such procedure to provide him with a fair trial. If children are tried and convicted, they then have to be sentenced; but it will not be appropriate to sentence them in the same way as an adult, if their immaturity has the consequence that they were less culpable or that reformative measures are more likely to be effective. All of these problematical aspects of the treatment of children in the criminal justice system — the age of responsibility, the trial procedure and sentencing — are raised in the present case.
I propose to consider first the issues arising under Article 3 and Article 6 § 1 in relation to the trial, before considering the issues arising in relation to the sentencing process.
As the Court has observed, Article 3 of the Convention enshrines one of the most fundamental values of democratic society. It is for that reason that it constitutes an absolute prohibition: «no one» is to be subjected to inhuman or degrading treatment. The revulsion provoked by James's murder cannot therefore justify any inhuman or degrading treatment of those responsible for his death. The only issue under Article 3 is whether the treatment of the applicant was in fact inhuman or degrading.
The expressions «inhuman» and «degrading» in Article 3 of the Convention should be given their ordinary meaning (see the Campbell and Cosans v. the United Kingdom judgment of 25 February 1982, Series A No. 48, pp. 13 — 14, § 30). Giving the expressions their ordinary meaning, an assessment of whether a given form of treatment is inhuman or degrading depends upon the application of standards. Since the Convention is a living instrument, the relevant standards must be those prevailing from time to time amongst the member States of the Council of Europe. This is in accordance with the general principle, well established in the Court's case law, that it is legitimate when deciding whether a certain measure is acceptable under one of the provisions of the Convention to take account of the standards prevailing amongst the member States.
In order for treatment to fall within the scope of Article 3, it must be «ill-treatment» which attains a minimum level of severity (see, for example, the Raninen v. Finland judgment of 16 December 1997, Reports of Judgments and Decisions, 1997-VIII, pp. 2821 — 22, § 55). The assessment of this minimum depends on all the circumstances of the case (ibid). In addition to the objective nature of the treatment and its effects on the person subjected to it, the purpose of the authority which was responsible for the treatment is also relevant in determining whether it is prohibited by Article 3 (see, for example, the Abdulaziz, Cabales and Balkandali v. the United Kingdom judgment of 28 May 1985, Series A No. 42, p. 94, § 91; the Herczegfalvy v. Austria judgment of 24 September 1992, Series A No. 244, pp. 25 — 26, § 82, and the Raninen judgment cited above, loc. cit.). In order for treatment to be inhuman or degrading, the suffering or humiliation involved must in any event go beyond that inevitable element of suffering or humiliation connected with a given form of legitimate treatment (see the Soering v. the United Kingdom judgment of 7 July 1989, Series A No. 161, p. 39, § 100).
In submitting that the trial amounted to inhuman and degrading treatment, the applicant relied particularly upon the age of criminal responsibility, the fact that the trial was held in public in the Crown Court over a period of three weeks, and the fact that his name was permitted to be published after his conviction, together with a number of factors relating to his sentence which I shall consider below.
The effect upon a child of attributing criminal responsibility to him will depend primarily upon the nature of the trial procedure and sentences applicable to such a child under domestic law. The attribution of criminal responsibility cannot in itself give rise to an issue under Article 3 of the Convention unless it inevitably constitutes or results in ill-treatment attaining the necessary minimum level of severity. That matter has to be considered in accordance with prevailing standards amongst the member States.
Although in most of the member States criminal responsibility would not be attributed to a child of ten, there is no common approach to the attribution of criminal responsibility. The practice is very varied, with ages ranging from seven in a number of member States to eighteen in a number of others. Nor does any specific guidance emerge from the various international texts and instruments to which the Court was referred. In those circumstances, although the minimum age in England and Wales is towards the lower end of the range, it cannot be said to be out of line with any prevailing standard. Moreover, the purpose of attributing criminal responsibility to a child of a given age is not to cause that child suffering or humiliation, but to reflect a consensus in the society in question as to the appropriate age at which a child is sufficiently mature to be held criminally responsible for his or her conduct. Since perceptions of childhood reflect social, cultural and historical circumstances, and are subject to change over time, it is unsurprising that different States should have different ages of responsibility. So far as England and Wales are concerned, the present age of criminal responsibility was fixed by Parliament in 1963 and was endorsed by the House of Commons Select Committee on Home Affairs, in its Report on Juvenile Offending, in 1993. It accordingly enjoys democratic legitimacy. In addition, although the attribution of criminal responsibility to a child of ten will have consequences which may cause distress to the child concerned, it is necessary to bear in mind that the treatment of a child who has behaved in the same way in a State with a higher age of criminal responsibility may also cause distress. Whether a child who has intentionally killed another child is regarded as criminally responsible or not, any society is likely to require some form of inquiry to establish whether the child has in fact behaved in the manner alleged and, if so, some form of measures for the protection of the public and the care and treatment of the child in question. For all these reasons, I conclude that the attribution of criminal responsibility to the applicant did not in itself amount to inhuman or degrading treatment within the meaning of Article 3 of the Convention.
The next question is whether the trial of the applicant in public in the Crown Court amounted to inhuman or degrading treatment. Any trial is liable to cause mental suffering and feelings of humiliation to be experienced by the person on trial. Nevertheless, a trial could not ordinarily be described as inhuman or degrading treatment, since it is a legitimate form of procedure according to prevailing standards. This is so even if the trial is lengthy and is held in public with a high level of formality. The critical issue is therefore whether the age of the applicant rendered such a trial inhuman or degrading.
If it was legitimate under Article 3 of the Convention to attribute criminal responsibility to the applicant, it follows that a trial was also legitimate under Article 3, notwithstanding that any form of trial would be liable to cause distress to the child involved. The form of trial procedure applied to the applicant was that which was applicable in England and Wales to any child accused of such a serious offence, under legislation enacted by Parliament in 1980. Although the length of the trial was relied on by the applicant, there was no suggestion that it was longer than was necessary to establish the facts in question. It has to be borne in mind that the applicant pleaded not guilty and benefited from a presumption of innocence, and that his guilt had to be established by leading sufficient evidence to satisfy the jury beyond reasonable doubt. The fact that the trial was held in public appears to me to raise a more serious issue. For the trial of an eleven-year-old child to be open to the general public and to be reported without restriction is regarded as generally inappropriate in the United Kingdom as in other member States. For the trial to take place in a court packed with members of the public and representatives of the media, and with a hostile crowd and numerous photographers outside, would naturally give rise to particular concern. Nevertheless, it has to be borne in mind that whether a legal system requires a child to be tried in public or in private reflects the way in which a balance is drawn between countervailing, and incommensurable, values. On the one hand, the importance attached to safeguarding the well-being and future of young children who have offended, and promoting their rehabilitation and reintegration into society, points towards hearing their trials in private. On the other hand, the public interest (and that of the defendant) in the open administration of justice, and the public interest in freedom of information, point towards holding trials in public. The balance struck by Parliament between these competing considerations required the great majority of child offenders in England and Wales to be tried in Youth Courts, from which the general public are excluded and in which there are automatic restrictions on publicity, but required children accused of the most serious offences to be tried in public in the Crown Court. That being the system in place, an exceptionally dreadful case, such as that of James's murder, would inevitably attract the public and the media in large numbers. Although the balance, as I have described it, was struck differently in England and Wales from in most of the member States, and as a consequence the treatment in England and Wales of children accused of very serious offences was in that respect less weighted towards their welfare than the treatment of such children in most other member States, that was not because of any indifference towards their welfare, or a lack of respect for human dignity, let alone any intention to cause suffering or humiliation; but rather because the other important considerations which I have mentioned were considered on balance to require a public trial in such cases. In those circumstances, it does not appear to me that the holding of a public trial, even under the conditions which prevailed in the present case, can fairly be described as «inhuman» or «degrading». It is also necessary to remember that, although there is evidence (which I discuss later) that the applicant experienced considerable distress, the evidence suggests that that distress is not solely attributable to the public nature of the trial, but was also the result of his involvement in James's murder. In all these circumstances, the trial procedure cannot in my opinion properly be described as «inhuman» or «degrading» according to prevailing standards.
The disclosure of the applicant's identity, following his conviction, was in accordance with English law and practice in such circumstances. It was submitted on behalf of the applicant that such disclosure was inappropriate having regard to a number of international texts, including in particular Article 40 (2) (b) of the UN Convention on the Rights of the Child. It does not appear to me to be necessary to determine whether the disclosure was consistent with Article 40 (2) (b) (the interpretation of which was in dispute before the Court) or the other texts in question, since any distress or humiliation attributable to that specific aspect of the applicant's treatment cannot in any event, in my opinion, be regarded as attaining the minimum level of severity necessary, according to prevailing standards, to bring it within the scope of Article 3 of the Convention.
I consider next the issues arising under Article 6 § 1 in relation to the trial. The applicant relied on the principle that the right to a fair trial under Article 6 § 1 of the Convention includes the right of the accused to participate effectively in the conduct of his case (see the Stanford v. the United Kingdom judgment of 23 February 1994, Series A No. 282-A, pp. 10 — 11, § 26).
It was submitted that the applicant was unable to understand the proceedings, or to give his own account of events to his lawyers or to the court, principally because the trial was held under conditions which were inappropriate, in a variety of respects, for a child of that age. It should be understood that this complaint does not turn on the question whether the applicant was guilty or innocent: it is obviously essential that all children accused of such a serious offence should be tried under conditions which give them an adequate opportunity to establish their innocence, or alternatively to establish any mitigating circumstances.
The Court has rarely been required to consider the application of Article 6 to cases involving children accused of criminal offences. Article 6 itself, however, permits the exclusion of the public from all or part of a trial where the interests of juveniles so require, derogating from the general principle that trials must be held in public, and recognising that the interests of the child on trial are a relevant and important consideration. There is on the other hand nothing in Article 6 to indicate that there can be any derogation, in cases involving children, from the principle that the trial process should provide for the effective participation of the accused, who must be able to follow the proceedings and to give instructions where necessary to his lawyer. In order for that principle to be respected in cases involving children, however, the conditions under which the trial is held (including the procedure followed) have to be such as will permit such participation, taking into account the age, level of maturity and intellectual and emotional capacity of the child concerned. This interpretation of Article 6 is also in accordance with developments in international law: a number of relevant texts, including treaties accepted as binding by the United Kingdom and other member States (such as the UN Convention on the Rights of the Child, Article 40, and the International Covenant on Civil and Political Rights, Article 14 (4)), require child offenders to be treated in a manner which takes account of their age and the desirability of promoting their rehabilitation.
There are thus special considerations relevant to cases where children are accused of criminal offences. There are, however, different ways in which they can be taken into account. In practice, there is a wide variation in the ways in which different member States organise their systems of criminal justice so as to protect the interests of the individual child and the wider public interest. Even within any particular system, it may well be difficult to decide in an individual case what measures are appropriate, bearing in mind such factors as the maturity of the child in question, his position in relation to the charge against him and the type of sanction which may be imposed. In these circumstances, Article 6 must in my opinion be interpreted as giving the authorities of member States a margin of appreciation as to their procedure for dealing with children accused of crime (as was recognised in the Nortier v. the Netherlands judgment of 24 August 1993, Series A No. 267, particularly in the separate opinions).
Nevertheless, however wide the margin of appreciation may be, it is paramount that an accused, whether an adult or a child, should receive a fair trial. If a child is to be held accountable to the criminal law, then he must enjoy the same right as an adult to understand what is happening at the trial and to play an active role in his defence. It has to be acknowledged that there are inevitable limitations to the participation which can be expected of a child in legal proceedings, whatever form those proceedings may take, since the understanding and maturity of a child are unlikely to equal those of an adult. Nevertheless, the trial process must enable him to participate to the extent which could reasonably be expected of a child.
In the present case, English law required that the applicant be tried in the Crown Court, which is also the court used for the trial of adults accused of serious offences. The setting was highly formal. The applicant and V. sat in a specially raised dock in the centre of the court, separated from their parents. The judge was raised on a dais. There was a jury of twelve adults. The judge and counsel wore the customary court dress. The court itself appears to have been a large and imposing room. The public benches were filled with members of the public and representatives of the media. This was in my opinion a setting which, in itself, a child of eleven would be likely to find intimidating, whether he was involved as a witness or as a defendant.
The problem was, however, exacerbated in the present case by the charged atmosphere in which the trial was conducted. The date and location of the trial being a matter of public knowledge, and the case being one of exceptional notoriety, hostile crowds gathered outside the court and behaved in an intimidating manner, on one occasion attacking the van in which V. was being transported. I also note that, in his summing-up, the trial judge instructed the jury to bear in mind, in assessing the evidence, that witnesses arrived in court in a blaze of publicity and that many faced a bevy of photographers; that they had to give evidence in a large court packed with people; and that not surprisingly several of them were overcome with emotion and some had difficulty in speaking audibly. It seems to me that a child of eleven, who was the primary focus of this attention (and hostility), would be likely to find it even more difficult to cope with, and that it would be likely to affect to a material degree his ability to follow the evidence and to give evidence himself.
There is little evidence before the Court as to the applicant's ability to follow the trial proceedings, to participate effectively in the conduct of his defence or to give evidence in his own defence. The evidence given at the trial by Dr Eileen Vizard, a consultant psychiatrist at the Tavistock Clinic, and her report dated 5 November 1993, indicate that his ability to understand the procedure, to instruct his lawyers and to give evidence was impaired as a consequence of the post-traumatic stress disorder from which he was suffering prior to the trial. The applicant himself claims in his memorial to have been intimidated by the crowds and television cameras outside the court, and by his exposure to the gaze of the public inside the court. This would not be surprising, particularly when these are the same features as the trial judge drew to the jury's attention as causing adult witnesses to be overcome with emotion.
The Government on the other hand emphasised that, within the constraints of the system within which the trial was held, a great deal was done to assist the applicant in coping with the experience. That is perfectly true, and it is proper that it should be recognised. As counsel for the applicant expressly acknowledged in his submissions to the Court, the trial judge in particular did his best to ensure that the trial was held in a manner befitting an eleven year-old. The court day was shortened to reflect the school day. Each day was divided into hourly sessions separated by an interval, during which the applicant could spend time with his parents and social workers in an area allocated for that purpose. The applicant was accompanied in the dock by a social worker, and his parents were seated close by. Further steps were taken by the social services department, prior to the trial, to ensure that the applicant was familiar with the courtroom, court procedure and court personnel. These measures are likely to have mitigated the difficulties which the applicant would otherwise have experienced. Nevertheless, a trial held under the conditions which I have described could be expected to remain a highly intimidating experience for most eleven-year-old children.
The Government also emphasised the importance of a public trial, open to the press and to the general public, in order to maintain public confidence in the administration of justice and to respect the legitimate public interest in ascertaining the circumstances which had led to the killing of a young child. I of course accept that trials must in general be held in public, for the reasons which I have just summarised: that is clear from Article 6 itself. Nevertheless, Article 6 also makes it clear that that principle is not absolute. It can be derogated from where the interests of juveniles so require, as English law indeed recognises in the procedures followed in the Youth Court. It can also be derogated from where publicity would prejudice the interests of justice, as English law also recognises. If the holding of a public trial is incompatible with the holding of a fair trial, it is the latter which must take priority. It also has to be borne in mind that it is possible to restrict attendance rights and reporting rights to the extent necessary to protect other legitimate interests without necessarily excluding such rights altogether (as English law recognises, for example in its treatment of child witnesses).
I have accordingly come to the conclusion that the conditions under which the applicant was tried, considered as a whole, were incompatible with his effective participation in the determination of the charge against him. In consequence, there has in my opinion been a violation of Article 6 of the Convention.
I turn next to the issues arising in relation to the sentencing process.
In submitting that the sentence imposed upon him constituted inhuman treatment contrary to Article 3 of the Convention, the applicant founded upon the element of retribution inherent in the tariff approach; the lifelong possibility of recall to detention following release on licence; the length of the tariff of fifteen years originally imposed; the length of time which he has already served; the risk that he may be transferred to a Young Offenders' Institution and thereafter to an adult prison; and the delay in fixing a new tariff.
The Court has already accepted that the sentence of detention during Her Majesty's pleasure, in the case of young persons convicted of serious crimes, contains a punitive element (see the Hussain v. the United Kingdom judgment of 21 February 1996, Reports 1996-I, pp. 269 — 70, §§ 53 — 54). The existence of a punitive element cannot in itself be regarded as inhuman treatment, given that the attribution of criminal responsibility to the child in question is acceptable. The nature and severity of any punishment may on the other hand give rise to an issue under Article 3.
It is also necessary to recall that States have a duty under the Convention to take measures for the protection of the public from violent crime. Article 3 of the Convention cannot therefore have the effect of prohibiting States from imposing on a child convicted of a serious crime of violence a sentence which allows for his continued detention, or his recall to detention following release, where that is necessary for the protection of the public.
In considering whether the length of the original tariff, and the length of time already served by the applicant, are compatible with Article 3, it is appropriate to have regard to the UN Convention on the Rights of the Child, which is accepted by all of the member States, including the United Kingdom. Article 3 (1) of the UN Convention requires that in all actions concerning children the best interests of the child shall be a primary consideration. Article 40 (1) requires the child offender to be treated in a manner which takes into account the child's age and the desirability of promoting the child's reintegration and the child's assuming a constructive role in society. These general requirements are reflected in Article 37 (b) of the UN Convention, which requires that the imprisonment of a child be used only as a measure of last resort and for the shortest appropriate period of time.
As was observed in the judicial review proceedings brought by the applicant (R. v. Secretary of State for the Home Department, ex parte V. and T. [1998] Appeal Cases 407, 499), the original tariff appears to have been fixed without regard to the requirements imposed by Articles 3 (1) and 40 (1) of the UN Convention. That tariff was however quashed. Bearing in mind that a child of the applicant's age would be likely to have been distressed by a tariff fixed in accordance with the UN Convention, or for that matter by the prospect of a lengthy period of detention for non-punitive purposes, the imposition of the original tariff cannot in my opinion be regarded as ill-treatment attaining the minimum level of severity required by Article 3 of the Convention.
Since his conviction in November 1993 the applicant has been detained for six years, at the time of adoption of the present judgment. He has been detained under conditions which have taken into account his age and the desirability of promoting his reintegration and his assuming a constructive role in society. He makes no complaint about the conditions under which he has been detained. Bearing in mind all the circumstances of the case (including the gravity of the applicant's conduct), this period of detention cannot in my opinion be said to amount to inhuman treatment.
Whether the applicant is transferred in the future to a Young Offenders' Institution, or eventually to an adult prison, will depend upon a number of factors. A new tariff has yet to be set: it is impossible at present to assess how long it may be. Any detention beyond the tariff period will depend on an assessment of the risk to the safety of the public. The location and conditions of any future detention, and their impact upon the applicant, are equally speculative at the present time. In these circumstances, it is impossible to make any findings as to whether such detention would constitute a violation of Article 3.
The delay in fixing a new tariff was attributed by the Government to a number of factors. The decision of the House of Lords in June 1997 had required the Secretary of State to reconsider the policy to be followed in fixing a tariff, resulting in the announcement of the new policy in November 1997. The Secretary of State had then sought representations from V. and the applicant: V.'s representations had been submitted in June 1998, but those on behalf of the applicant were still awaited. The Secretary of State also required a variety of reports on the progress and development of V. and the applicant, which had been received in August 1999. The proceedings before the Commission and the Court had also raised the question whether the tariff could be fixed by the Home Secretary without a violation of Article 6 § 1. In these circumstances, I do not consider that the delay in fixing a tariff gives rise at the present time to any issue under Article 3.
In relation to Article 6 § 1, the applicant submitted that the fixing of the tariff was in substance a sentencing function, and therefore a function which must be carried out by a court or tribunal rather than by the Secretary of State. The Government, on the other hand, submitted that the fixing of the tariff was not part of the sentence of the court, but merely an aspect of the administration of the court's sentence.
Article 6 § 1 of the Convention requires any criminal charge to be determined by an independent and impartial tribunal. The determination of a criminal charge includes the sentencing of a person who has been convicted (see the Eckle v. Germany judgment of 15 July 1982, Series A No. 51, pp. 34 — 35, §§ 76 — 77). The formal sentence imposed under English law upon a child convicted of murder does not determine in any respect the period during which the child is deprived of his liberty. The tariff fixed by the Secretary of State, on the other hand, determines (subject to review, under the policy announced in November 1997) any minimum period of detention to be served before release can be considered. The tariff is punitive in character: the Secretary of State indeed described his function, in his statement of 10 November 1997, as «deciding what punishment is required». Deciding what punishment is required in respect of a person convicted of a criminal offence is in my opinion a sentencing exercise, as the Appellate Committee of the House of Lords observed in the proceedings brought by the applicant. It follows that Article 6 § 1 is applicable to the fixing of the tariff. The tariff must therefore be fixed by «an independent and impartial tribunal». Since the Secretary of State is not independent of the executive, the fixing of the applicant's tariff by the Secretary of State violated Article 6 § 1.
In relation to the issues arising under Article 5 § 1, Article 5 § 4 and Article 41 of the Convention, I agree with the judgment of the Court and have nothing to add.
PARTLY DISSENTING OPINION OF JUDGES ROZAKIS AND COSTA
We voted with the majority on all points except one, namely the complaint under Article 3 of the Convention concerning the sentence imposed on the applicants. We consider that this complaint is well-founded.
As the judgment states, the two offenders were ten years old when they committed the crime. They were just over eleven when they were found guilty and sentenced to be detained «during Her Majesty's pleasure». The «tariff» portion of the sentence was first fixed at fifteen years by the Home Secretary on 22 July 1994. The murderers were then twelve. It should be noted that the judge who sentenced them had recommended a tariff of eight years, and the Lord Chief Justice one of ten years. The Home Secretary's decision was taken after he had received letters and petitions calling for a very high tariff or life imprisonment (see paragraph 21 of the judgment).
When that decision was set aside, three years later, by the House of Lords, the Home Secretary informed Parliament that he would review the tariff originally set in the light of the offenders' progress and development (see paragraph 25), but to date no new decision has been taken.
In a case as exceptional as this one it is extremely difficult to trace the dividing line between what is «inhuman and degrading» within the meaning of Article 3 and what is not. In our opinion, the crucial factor for that assessment must be the murderers' extreme youth and immaturity at the time when they committed their crime. They were ten years old; they are now seventeen and still do not know how much of their sentence they will have to serve to satisfy the requirements of retribution and deterrence. That uncertainty, which the two applicants have lived with since the day they were sentenced, that is for more than six years, has obviously caused them considerable distress. But the decisive point is that the applicants, who are now not far from adulthood, were still only young children when they committed the offences, when they were arrested and detained pending trial and when they were convicted and detained.
Can it be contended that this transformation, which has to do with their age, should have no bearing on the decision to be taken concerning the length, and consequently the end, of the tariff period? Or that such a decision can be the same as would be taken in respect of adult murderers? We do not think so. Admittedly, the majority held that there had been no violation because they considered that a term of six years' imprisonment did not constitute inhuman and degrading treatment (see paragraph 98).
But in doing so they assessed only the period of time which has objectively elapsed to date. They did not take account of the Home Secretary's initial decision fixing the length of the applicants' sentence at fifteen years, which, according to Dr Bentovim «devastated» V. (see paragraph 24 of the V. judgment), or, above all, of the total uncertainty about what term they must serve that they have been in for two and a half years since the House of Lords' decision, and of the fact that there is no guarantee that the Home Secretary will come to a new decision in the near future. For all these reasons, we think that although the conditions in which the applicants' trial took place did not breach Article 3 of the Convention, there was a violation of Article 3 on account of their sentence.
JOINT PARTLY DISSENTING OPINION OF JUDGES PASTOR RIDRUEJO, RESS, MAKARCZYK, TULKENS AND BUTKEVYCH
In our view the applicants' trial and their sentence taken together amounted to inhuman and degrading treatment contrary to Article 3 of the Convention.
The combination in this case of (i) treating children of ten years of age as criminally responsible, (ii) prosecuting them at the age of eleven in an adult court, and (iii) subjecting them to an indeterminate sentence, reached a substantial level of mental and physical suffering. Bringing the whole weight of the adult criminal processes to bear on children as young as eleven is, in our view, a relic of times where the effect of the trial process and sentencing on a child's physical and psychological condition and development as a human being was scarcely considered, if at all.
Article 3 guarantees an absolute right to protection against inhuman and degrading treatment. Its focus is the suffering and the humiliation a person is subjected to. There is no reason to presume that the minimum level of suffering qualifying as ill-treatment cannot be inflicted by a court exercising its lawful authority in the course of a trial, especially where, for a number of reasons, that trial amounts to a public humiliation. We fully agree with the Court that the purpose of the criminal procedures brought against the applicants was not in any respect to humiliate or cause suffering to them. However, contrary to the Court's assessment, we are of the view that the suffering or humiliation of the person is wholly independent of whether or not the State authorities acted with the intention of humiliating the person, or causing suffering. It seems to us that the authorities' principal reason for bringing these proceedings against children of eleven years of age was retribution, rather than humiliation. However, vengeance is not a form of justice and in particular vengeance against children in a civilised society should be completely excluded. We would emphasise that for Article 3 what counts is not the subjective element (motive or purpose) on the part of the State, but the objective effect on the persons involved.
By splitting up the «treatment» into separate phases, i.e. the trial itself and the sentencing, the majority loses sight of the effect which the treatment in this case must have had on the children's physical well-being and psychological balance. We do not see how the trial as such and the sentencing consequent on the outcome can properly be separated. Furthermore, considering the age of criminal responsibility in isolation from the trial process in an adult court is a further factor which is likely to lead to a distortion of the role of Article 3 of the Convention taken together with Article 1, that is, to secure effective protection against suffering and degrading treatment. The very low age of criminal responsibility has always to be linked with the possibility of adult trial proceedings. That is why the vast majority of Contracting States have eschewed such a very low age of criminal responsibility.
1. As far as the age of criminal responsibility is concerned, we do not accept the conclusion of the Court that no clear tendency can be ascertained from the development amongst European States and from international instruments. Only four Contracting States out of forty-one are prepared to find criminal responsibility at an age as low as, or lower than, that applicable in England and Wales. We have no doubt that there is a general standard amongst the member States of the Council of Europe under which there is a system of relative criminal responsibility beginning at the age of thirteen or fourteen — with special court procedures for juveniles — and providing for full criminal responsibility at the age of eighteen or above. Where children aged from ten to about thirteen or fourteen have committed crimes, educational measures are imposed to try to integrate the young offender into society. Even if Rule 4 of the Beijing Rules does not specify a minimum age of criminal responsibility, the very warning that the age should not be fixed too low indicates that criminal responsibility and maturity are related concepts. It is clearly the view of the vast majority of the Contracting States that this kind of maturity is not present in children below the age of thirteen or fourteen. In the present case, we are struck by the paradox that, whereas the applicants were deemed to have sufficient discrimination to engage their criminal responsibility, a play area was made available for them to use during adjournments.
2. As far as the trial is concerned, the Court recognises that there is an international tendency in favour of the protection of the privacy of juvenile defendants. It nevertheless finds that a lack of privacy cannot be decisive for the question whether the trial in public amounted to treatment attaining the minimum level of severity necessary to bring it within the scope of Article 3 of the Convention (see paragraph 75). According to Article 40 of the UN Convention on the Rights of the Child, privacy has to be «fully respected at all stages of the proceedings», and it is a crucial element in minimising the suffering and humiliation of children. Although the UN Convention is binding on the United Kingdom, English law nevertheless allows lengthy criminal proceedings to be held in public in an adult court with all the attendant formality. Even if the trial judge did take certain steps to limit the impact of the trial on the children, for children of this age in an already disturbed emotional state, the experience of the trial must have been unbearable. The children were seated on a platform where they could be seen by the public and the press, and there is evidence that they found the public nature of the trial especially difficult to cope with, in particular since they perceived the public as hostile: on one occasion the van that brought them to court was attacked and by the time of the trial there had already been a virulent press campaign which prompted their representatives to apply to the judge for a stay of proceedings. Before this audience of members of the public and journalists the applicants had to begin the process of coming to terms with the crimes which they had committed. They had to listen to the witnesses' accounts of the events of the day in question and the tapes of their own interviews with the police. They had to hear the jury's verdict of guilty and the judge passing the sentence. At the end of this public exposure they were informed that the judge had decided to lift the ban on the publication of their names. We have no doubt that such proceedings could be expected to produce a lasting harmful effect on an 11-year-old child, and a high level of suffering. Thus, Professor Rutter in his report on V. dated February 1998 expressed the opinion, inter alia, that the holding of a trial in public and the negative public reaction could potentially be damaging to a child of his age (see paragraph 18).
Besides the nature of the treatment, its effect on the children is a further relevant criterion in connection with Article 3. The applicant V. cried throughout most of the trial. The applicants' therapists have stated that the effect of the trial and the impact on their families and attacks and other reprisals by members of the public and fellow prisoners are, to this day, hampering the applicants' progress in coming to terms with what they have done and what has happened to them. We cannot accept that «any proceedings or inquiry to determine the circumstances of the acts committed by V. and [T]., whether such inquiry had been carried out in public or in private, ...would have provoked in the applicants feelings of guilt, distress, anguish and fear» (see paragraph 77).
According to the psychiatric evidence relating to the effects of the trial process on the children, both showed signs of post-traumatic stress disorder. There is furthermore evidence showing that V. was distressed and frightened by the trial and that these effects lasted a year or more. Thus, Dr Bentovim in January 1995 reported that V. described a sense of shock at seeing the public let in to the courtroom, a terror at being looked at and considerable distress when his name and photograph were published. At the time of the doctor's examination, V. was suffering from a high level of fear that he would be attacked and punished. In her report of November 1997 Dr Bailey found that it took V. twelve months to get over the trial and that he still thought about it every night. She reported that he had been most scared at the first hearing at the Magistrates' Court, and that after the first three days in the Crown Court he had felt better because he had stopped listening.
Even if the evidence that V. experienced a high level of intense suffering at the time of the trial is clearer than for T., it can be concluded that this kind of trial caused suffering and humiliation to both children at a level which went beyond the needs of «any proceedings and inquiry to determine the circumstances of the acts committed» and which reached the minimum level of inhuman and degrading treatment.
3. As far as the sentence is concerned, an important element to be taken into account in relation to Article 3 is the sentence of detention during Her Majesty's pleasure, i.e. for an indefinite period. This sentencing entailed an enormous amount of uncertainty and anxiety for the two children. It is questionable whether the Convention allows States to subject an 11-year-old child to an indeterminate sentence on conviction, but the special duty of care on States to ensure that children are not subjected to inhuman treatment obliges the State to reduce the uncertainty as far as possible. After the trial judge had recommended a tariff of eight years, the Lord Chief Justice made a recommendation of ten years. Then the Home Secretary who had received, inter alia, a petition signed by 278,300 people expressing the view that the applicants should never be released set their tariffs at fifteen years. It is difficult to imagine how a child could conceive of such a sentence, but the reaction of V. that he feared that he would never be released comes as no surprise. This tariff was itself quashed by the House of Lords and no new tariff has been set. So the uncertainty remains. The Court, in our view, has only taken into account (see paragraph 98) the fact that both children have now been detained for six years, finding it impossible to draw any conclusion regarding the compatibility with Article 3 until a new tariff has been set. But the problem lies in the very passing of a sentence of an indefinite nature: the uncertainty and anxiety for persons as vulnerable as children inevitably adds another element of suffering.
In conclusion, for us, the public nature of the trial not only contributed to the inhuman but also to the degrading treatment, and the fact that the applicants were tried in accordance with the same criminal procedure as adults and sentenced without sufficient account being taken of the fact that they were children must be qualified as inhuman.
It is no answer to a complaint under Article 3 to find a violation of Article 6 § 1. The Articles have different aims and objects of protection. Article 3 prohibits suffering and humiliation, whilst Article 6 in this case guarantees effective participation in the trial. By focusing mainly on the possibility for children of eleven to participate effectively in an adult Crown Court procedure, the majority of the Court has in our view failed sufficiently to address the suffering and humiliation which such a procedure inevitably entails for children. In the present case the Crown Court certainly did everything it could; it was the system within which it had to operate, taken as a whole, both in principle and in practice, which gave rise to a breach of Article 3 of the Convention.
We are fully aware of the terrible character of the crime committed, and we have had regard to the written comments filed by the parents of the murdered child. Articles 2 and 3 impose a positive obligation on States to protect victims against crimes of violence by providing effective deterrence. However, in circumstances such as those at issue here, where the offenders were themselves children at the time of the crime and trial, we do not consider that the positive obligation under Article 3 in respect of the victims of an offence can justify the suspension of the rights of the offender. We think that the most effective way to acknowledge the suffering of victims and to protect society is to respect the most fundamental and absolute rights of offenders, especially — and above all — where those offenders are eleven-year-old children.
PARTLY DISSENTING OPINION OF JUDGE BAKA
While I fully share the view of the majority of the Court that there has been no violation of Article 3, I have concluded that the applicant had a fair trial in the instant case for the following reasons.
Article 6 § 1 of the Convention embodies the general rule that justice should be administered in public in a way which affords the accused the full possibility to participate effectively in the conduct of his or her case. This rule is subject to the proviso that «the press and the public may be excluded from all or part of the trial... where the interests of juveniles... so require». Neither the text of Article 6 § 1 nor its interpretation in the case-law, however, goes so far as to require that a child charged with a criminal offence should always be tried either by a juvenile court or by an adult court in private. It follows that the mere fact of subjecting a child to a public trial in an adult court does not in itself amount to a denial of a fair hearing under Article 6 § 1 of the Convention.
The majority of the Court relied heavily on the argument that the applicant's public trial in the Crown Court in the present case was «intimidating for a child of eleven» and that «in the tense courtroom and under public scrutiny» the applicant was unable to participate effectively in the criminal proceedings against him.
I am of the opinion that any (public or in camera) trial of a serious criminal charge almost inevitably causes strong feelings of anxiety, fear and distress as a result of the fact that the accused person has to face — sometimes for the first time — the serious consequences of the acts committed. I also accept that these natural feelings could limit, wholly or partly, the accused person's (adult or child) ability to participate actively in the criminal proceedings against him or her. Even admitting that this is potentially more so in the case of a child, would this subjective feeling and its possible handicapping impact on his or her actions during the trial be enough to ground a finding that the criminal proceedings against him were unfair? I do not think so. To hold otherwise would require examination of the actual effect of these subjective factors on how the child behaved at the trial and on whether the child was able to contribute efficaciously to his or her defence. Moreover, it would also have to be shown that the child was prevented from active participation in the conduct of his or her case not because of the almost automatic and natural psychological consequences of a criminal trial, but more specifically by reason of the public nature of the proceedings. I think that this goes too far.
In the present case the authorities took a series of special measures designed to ensure that the accused boys could participate adequately in the trial. These measures included familiarising them with the courtroom, an explanation of the procedure, a shortened court-day with regular break-intervals corresponding to the normal school schedule and the presence of social workers prior to and during proceedings. The trial judge also made it clear that he would adjourn whenever the social workers or defence lawyers told him that one of the defendants was showing signs of tiredness or stress.
Under these circumstances when the ordinary court procedure had been tailored to take into account his young age, it is difficult to say that the applicant did not receive a fair trial under Article 6. If the applicant was unable to participate effectively in the proceedings, it was not because his case was tried publicly by an adult court but rather because his position objectively was not significantly different from that of accused persons who are lacking legal knowledge, suffering mental disease or of low intelligence, such that they can be said to be subjects of the criminal process rather than active participants in it. In this situation, fairness of a criminal trial cannot mean much more than ensuring that the child is defended adequately by highly trained professional counsel and that the necessary facilities for the defence are fully provided — as they were in the present case. In terms of fairness of criminal proceedings, it is rather illusory to expect that a child of this age could give any legally relevant instruction to his or her lawyer in order to facilitate his or her defence.
On the above basis, I found no breach of Article 6 § 1 as regards the fairness of the trial.