D. Правила и Циркулярное письмо о порядке функционирования приемных семей
Статья 6. /.../Постановление ЕСПЧ от 10.12.2021
Актуально на 04.11.2026.
Как цитировать: Статья 6. /.../. Постановление ЕСПЧ от 10.12.2021. 15379/16. 10.12.2021. https://bukva.ai/docs/postanovlenie-1537916/statya-6
Если оба родителя не принадлежат к Норвежской Церкви, они могут совместно принять решение о членстве ребенка в религиозном сообществе или выходе из него до достижения ребенком возраста 15 лет.
Если родительскими правами обладает только один из родителей, он имеет право принять такое решение самостоятельно.
Если ни один из родителей не обладает родительскими правами, принять решение о членстве ребенка в религиозном сообществе или выходе из него может опекун.
Дети, достигшие возраста 12 лет, должны по возможности иметь право выражать свое мнение по поводу вступления или выхода [из организации]».
73. Статьи 3, 5, 8, 9, 14, 20, 21 и 30 Конвенции ООН по правам ребенка, принятой 20 ноября 1989 г., в соответствующих частях предусматривают следующее:
«Статья 3»
1. Во всех действиях в отношении детей независимо от того, предпринимаются они государственными или частными учреждениями, занимающимися вопросами социального обеспечения, судами, административными или законодательными органами, первоочередное внимание уделяется наилучшему обеспечению интересов ребенка.
2. Государства-участники обязуются обеспечить ребенку такую защиту и заботу, которые необходимы для его благополучия, принимая во внимание права и обязанности его родителей, опекунов или других лиц, несущих за него ответственность по закону, и с этой целью принимают все соответствующие законодательные и административные меры.
3. Государства-участники обеспечивают, чтобы учреждения, службы и органы, ответственные за заботу о детях или их защиту, отвечали нормам, установленным компетентными органами, в частности, в области безопасности и здравоохранения и с точки зрения численности и пригодности их персонала, а также компетентного надзора.
Государства-участники уважают ответственность, права и обязанности родителей и в соответствующих случаях членов расширенной семьи или общины, как это предусмотрено местным обычаем, опекунов или других лиц, несущих по закону ответственность за ребенка, должным образом управлять и руководить ребенком в осуществлении им признанных настоящей Конвенцией прав и делать это в соответствии с развивающимися способностями ребенка.
1. Государства-участники обязуются уважать право ребенка на сохранение своей индивидуальности, включая гражданство, имя и семейные связи, как предусматривается законом, не допуская противозаконного вмешательства...
1. Государства-участники обеспечивают, чтобы ребенок не разлучался со своими родителями вопреки их желанию, за исключением случаев, когда компетентные органы, согласно судебному решению, определяют в соответствии с применимым законом и процедурами, что такое разлучение необходимо в наилучших интересах ребенка. Такое определение может оказаться необходимым в том или ином конкретном случае, например, когда родители жестоко обращаются с ребенком или не заботятся о нем или когда родители проживают раздельно и необходимо принять решение относительно места проживания ребенка.
2. В ходе любого разбирательства в соответствии с пунктом 1 настоящей статьи всем заинтересованным сторонам предоставляется возможность участвовать в разбирательстве и излагать свои точки зрения.
3. Государства-участники уважают право ребенка, который разлучается с одним или обоими родителями, поддерживать на регулярной основе личные отношения и прямые контакты с обоими родителями, за исключением случая, когда это противоречит наилучшим интересам ребенка...
1. Государства-участники уважают право ребенка на свободу мысли, совести и религии.
2. Государства-участники уважают права и обязанности родителей и в соответствующих случаях законных опекунов руководить ребенком в осуществлении его права методом, согласующимся с развивающимися способностями ребенка.
3. Свобода исповедовать свою религию или веру может подвергаться только таким ограничениям, которые установлены законом и необходимы для охраны государственной безопасности, общественного порядка, нравственности и здоровья населения или защиты основных прав и свобод других лиц.
1. Ребенок, который временно или постоянно лишен своего семейного окружения или который в его собственных наилучших интересах не может оставаться в таком окружении, имеет право на особую защиту и помощь, предоставляемые государством.
2. Государства-участники в соответствии со своими национальными законами обеспечивают замену ухода за таким ребенком.
3. Такой уход может включать, в частности, передачу на воспитание, «кафала» по исламскому праву, усыновление или в случае необходимости помещение в соответствующие учреждения по уходу за детьми. При рассмотрении вариантов замены необходимо должным образом учитывать желательность преемственности воспитания ребенка и его этническое происхождение, религиозную и культурную принадлежность и родной язык.
Государства-участники, которые признают и/или разрешают существование системы усыновления, обеспечивают, чтобы наилучшие интересы ребенка учитывались в первостепенном порядке, и они:
a) обеспечивают, чтобы усыновление ребенка разрешалось только компетентными властями, которые определяют в соответствии с применимыми законом и процедурами и на основе всей относящейся к делу и достоверной информации, что усыновление допустимо ввиду статуса ребенка относительно родителей, родственников и законных опекунов и что, если требуется, заинтересованные лица дали свое осознанное согласие на усыновление на основе такой консультации, которая может быть необходимой...
В тех государствах, где существуют этнические, религиозные или языковые меньшинства или лица из числа коренного населения, ребенку, принадлежащему к таким меньшинствам или коренному населению, не может быть отказано в праве совместно с другими членами своей группы пользоваться своей культурой, исповедовать свою религию и исполнять ее обряды, а также пользоваться родным языком».
74. В Резолюции Генеральной Ассамблеи ООН № 64/142 о Руководящих указаниях по альтернативному уходу за детьми, принятой Генеральной Ассамблеей ООН 18 декабря 2009 г., содержатся следующие пункты:
«11. Все решения, касающиеся альтернативного ухода, следует принимать с полным учетом желательности в принципе содержания ребенка как можно ближе к месту его обычного проживания с тем, чтобы облегчить его контакты с семьей и потенциальную реинтеграцию в свою семью и свести к минимуму разрыв с его образовательной, культурной и социальной средой...»
16. Необходимо уделять внимание поощрению и обеспечению всех других прав, имеющих особую значимость для детей, оставшихся без родительского ухода, в том числе, но не ограничиваясь только этим, доступу к образованию, медицинским и другим основным услугам, праву на идентичность, свободу религии или убеждений, язык и защиту имущественных и наследственных прав...
57. Принятие решений об альтернативном уходе в наилучших интересах ребенка должно осуществляться в судебном, административном или ином адекватном и признанном порядке с обеспечением правовых гарантий, включая в соответствующих случаях юридическое представительство от имени детей в любом судопроизводстве.
Решения должны приниматься на основе тщательной оценки, планирования и анализа с использованием установленных структур и органов и исполняться в индивидуальном порядке имеющими необходимую квалификацию специалистами, по возможности входящими в состав многопрофильной группы. На всех этапах принятия решений должны проводиться широкие консультации с ребенком в соответствии с его развивающимися способностями, а также с его родителями или законными опекунами. С этой целью всем заинтересованным сторонам должна предоставляться необходимая информация, на основе которой они должны составлять свое мнение.
Государствам следует прилагать все усилия для предоставления необходимых средств и каналов для подготовки и признания специалистов, ответственных за определение наилучшей формы ухода, чтобы обеспечить соблюдение данных положений.
58. Оценка должна проводиться оперативно, всесторонне и тщательно. При этом должны учитываться непосредственная безопасность и благополучие ребенка, равно как и более долговременный уход за ним и его развитие в долговременной перспективе, и должны рассматриваться личные качества и уровень развития, этническая, культурная, лингвистическая и религиозная принадлежность, семейное и социальное окружение, состояние здоровья и любые особые потребности ребенка...
88. Дети должны иметь возможность удовлетворять свои религиозные и духовные потребности, включая встречи с компетентными представителями своей религии, и право свободно решать, участвовать или нет в религиозных службах, религиозном образовании или консультировании. Религиозную принадлежность ребенка следует уважать, и ребенка нельзя принуждать или убеждать изменить свою религию или убеждения в период нахождения на попечении».
75. В Замечаниях общего порядка Комитета ООН по правам ребенка № 14(2013) о праве ребенка на уделение первоочередного внимания наилучшему обеспечению его интересов (пункт 1 статьи 3) от 29 мая 2013 г., содержатся, inter alia, следующие пункты:
«38. В контексте усыновления (статья 21) право на учет наилучших интересов прописано еще более твердо: речь идет не просто об „уделении первоочередного внимания“, а об их „учете в первостепенном порядке“. Более того, наилучшие интересы ребенка должны быть определяющим фактором при принятии решения не только об усыновлении, но и по другим вопросам...»
55. Дети не являются однородной массой, и поэтому при оценке их наилучших интересов следует принимать во внимание фактор многообразия. Индивидуальность ребенка включает в себя такие особенности, как пол, сексуальная ориентация, национальное происхождение, вероисповедание и убеждения, культурная самобытность, личные качества. Хотя базовые универсальные нужды одинаковы для всех детей и молодых людей, форма их выражения зависит от самых различных личных качеств, физических особенностей, социокультурных аспектов, включая их развивающиеся способности. Право ребенка на сохранение своей индивидуальности гарантировано Конвенцией (статья 8) и должно уважаться и приниматься во внимание при оценке наилучших интересов ребенка.
56. В том, что касается религиозной и культурной самобытности, при рассмотрении вопроса, например о передаче на воспитание или помещении в соответствующие учреждения по уходу за детьми, необходимо должным образом учитывать желательность преемственности воспитания ребенка и его этническое происхождение, религиозную и культурную принадлежность и родной язык (пункт 3 статьи 20), и лицо, принимающее решение, должно учитывать эти конкретные обстоятельства при оценке и определении наилучших интересов ребенка. То же касается и случаев усыновления, раздельного проживания и развода родителей. Надлежащий учет наилучших интересов ребенка подразумевает, что дети должны соприкасаться с культурой (а при возможности и с языком) страны происхождения и своей первоначальной семьи и иметь доступ к информации о своей биологической семье в соответствии с юридическими и профессиональными правилами, действующими в соответствующей стране (см. пункт 4 статьи 9).
57. Необходимо учитывать интересы сохранения религиозных и культурных ценностей и традиций, определяющих индивидуальность ребенка; вместе с тем обычаи, несовместимые с правами, закрепленными в Конвенции, или противоречащие им, не отвечают наилучшим интересам ребенка. Культурная самобытность не может служить отговоркой или оправданием закрепления решением уполномоченных лиц или органов традиций и культурных ценностей, которые лишают ребенка или детей прав, гарантированных Конвенцией«.»
76. В Заключительных замечаниях Комитета ООН по правам ребенка совместно по пятому и шестому периодическим отчетам (CRC/C/NOR/CO/5-6) от 4 июля 2018 г. содержатся следующие замечания:
«21. Обращая внимание государства на Руководящие указания по альтернативному уходу за детьми, Комитет подчеркивает, что финансовая и материальная бедность — или условия, прямо и однозначно связанные с такой бедностью — никогда не должна служить единственным оправданием для изъятия ребенка из-под родительской опеки, помещения ребенка в условия альтернативного ухода или создания препятствий для его социальной адаптации. По этому вопросу Комитет рекомендует властям государства:...»
(f) Принять меры, в том числе по надлежащей подготовке специалистов, необходимые для того, чтобы дети, принадлежащие к коренному населению или меньшинствам и помещенные в условия альтернативного ухода, могли знать и поддерживать связи со своей родной культурой...».
77. Статья 18 Международного пакта ООН о гражданских и политических правах, принятого 16 декабря 1966 г., предусматривает следующее:
1. Каждый человек имеет право на свободу мысли, совести и религии. Это право включает свободу иметь или принимать религию или убеждения по своему выбору и свободу исповедовать свою религию и убеждения как единолично, так и сообща с другими публичным или частным порядком в отправлении культа, выполнении религиозных и ритуальных обрядов и учении.
2. Никто не должен подвергаться принуждению, умаляющему его свободу иметь или принимать религию или убеждения по своему выбору.
3. Свобода исповедовать религию или убеждения подлежит лишь ограничениям, установленным законом и необходимым для охраны общественной безопасности, порядка, здоровья и морали, равно как и основных прав и свобод других лиц.
4. Участвующие в настоящем Пакте Государства обязуются уважать свободу родителей и в соответствующих случаях законных опекунов, обеспечивать религиозное и нравственное воспитание своих детей в соответствии со своими собственными убеждениями».
78. Пункт 3 статьи 13 Международного пакта ООН об экономических, социальных и культурных правах, принятого 16 декабря 1966 г., предусматривает следующее:
3. Участвующие в настоящем Пакте государства обязуются уважать свободу родителей и в соответствующих случаях законных опекунов, выбирать для своих детей не только учрежденные государственными властями школы, но и другие школы, отвечающие тому минимуму требований для образования, который может быть установлен или утвержден государством, и обеспечивать религиозное и нравственное воспитание своих детей в соответствии со своими собственными убеждениями».
79. Пункты 1 - 4 статьи 5 Декларации ООН о ликвидации всех форм нетерпимости и дискриминации на основе религии или убеждений, провозглашенной Резолюцией Генеральной Ассамблеи ООН № 36/55 от 25 ноября 1981 г., предусматривают следующее:
«Статья 5»
1. Родители или, в соответствующих случаях, законные опекуны ребенка имеют право определять образ жизни в рамках семьи в соответствии со своей религией или убеждениями, а также исходя из нравственного воспитания, которое, по их мнению, должен получить ребенок.
2. Каждый ребенок имеет право на доступ к образованию в области религии или убеждений в соответствии с желаниями его родителей или, в соответствующих случаях, законных опекунов и не принуждается к обучению в области религии или убеждений вопреки желаниям его родителей или законных опекунов, причем руководящим принципом являются интересы ребенка.
3. Ребенок ограждается от любой формы дискриминации на основе религии или убеждений. Он должен воспитываться в духе понимания, терпимости, дружбы между народами, мира и всеобщего братства, уважения к свободе религии или убеждений других людей, а также с полным осознанием того, что его энергия и способности должны быть посвящены служению на благо других людей.
4. Если ребенок не находится на попечении своих родителей или законных опекунов, то принимаются должным образом во внимание выражаемая ими воля или любые проявления их воли в вопросах религии или убеждений, причем руководящим принципом являются интересы ребенка».
80. Европейский Суд счел необходимым провести сравнительно-правовой обзор в отношении правовых актов и правоприменительной практики 41 государства — участника Конвенции (а именно Австрии, Азербайджана, Албании, Андорры, Армении, Бельгии, Боснии и Герцеговины, Венгрии, Германии, Греции, Грузии, Ирландии, Испании, Италии, Кипра, Латвии, Литвы, Лихтенштейна, Люксембурга, Мальты, Республики Молдова, Монако, Нидерландов, Польши, Португалии, Российской Федерации, Румынии, Сан-Марино, Северной Македонии, Сербии, Соединенного Королевства, Словацкой Республики, Словении, Турции, Украины, Финляндии, Франции, Хорватии, Черногории, Швейцарии, Эстонии) в части, касающейся предмета настоящего дела.
81. Согласно информации, имеющейся у Европейского Суда, по меньшей мере в 11 странах или областях (Армения, Азербайджан, фламандские общины Бельгии, Финляндия, Франция, Венгрия, Нидерланды, Черногория, Польша, Российская Федерация и Испания) требование учитывать религиозную и этническую принадлежность, а также родной язык при процедурах усыновления или помещения в приемную семью прямо следует из законов или правил. По меньшей мере в шести государствах (Албания, Ирландия, Северная Македония, Словения, Швейцария и Соединенное Королевство) требование учитывать религиозную и этническую принадлежность, а также родной язык упомянутых детей и взрослых содержится в основном не в законах и правилах, а в подзаконных распорядительных актах, таких как инструкции или циркулярные письма.
82. Кроме того, по меньшей мере в 15 государствах (Австрия, Азербайджан, Босния и Герцеговина, Франция, Италия, Республика Молдова, Черногория, Нидерланды, Северная Македония, Польша, Румыния, Словения, Испания, Швейцария и Соединенное Королевство) требование учитывать религиозную и этническую принадлежность, а также родной язык оформлено не в виде отдельного обязательства, а как отдельный аспект более общего основного критерия «наилучшего обеспечения интересов ребенка» или «охраны детства». Кроме того, в Ирландии существует обязательство «по возможности» уважать желания законного представителя ребенка относительно его религиозного воспитания и религии предполагаемых приемных родителей, а в Северной Ирландии существует довольно четкое обязательство результата. Ни в одном из остальных государств, включенных в исследование, проведенное Европейским Судом, не существует позитивного обязательства помещать ребенка в семью, соответствующую его или ее этнической, культурной и языковой принадлежности или принадлежности его или ее биологических родителей. Существует только процессуальное обязательство «учитывать» ее как один из критериев при выборе усыновителей и/или приемной семьи. Однако этот критерий никогда не является самым значимым или решающим и может перевешиваться другими соображениями в рамках общего критерия «наилучшего обеспечения интересов ребенка».
83. Заявительница первоначально жаловалась на то, что лишение ее родительских прав в отношении ее сына X и согласие, данное приемным родителям на его усыновление, нарушают ее право на уважение семейной жизни, гарантированное статьей 8 Конвенции, которая предусматривает следующее:
«1. Каждый имеет право на уважение его личной и семейной жизни, его жилища и его корреспонденции.»
2. Не допускается вмешательство со стороны публичных властей в осуществление этого права, за исключением случаев, когда такое вмешательство предусмотрено законом и необходимо в демократическом обществе в интересах национальной безопасности и общественного порядка, экономического благосостояния страны, в целях предотвращения беспорядков или преступлений, для охраны здоровья или нравственности или защиты прав и свобод других лиц».
84. Далее заявительница жаловалась на то, что вышеуказанные меры нарушают ее право на свободу религии, гарантированную статьей 9 Конвенции, которая предусматривает следующее:
«1. Каждый имеет право на свободу мысли, совести и религии; это право включает свободу менять свою религию или убеждения и свободу исповедовать свою религию или убеждения как индивидуально, так и сообща с другими, публичным или частным порядком в богослужении, обучении, отправлении религиозных и культовых обрядов.»
2. Свобода исповедовать свою религию или убеждения подлежит лишь тем ограничениям, которые предусмотрены законом и необходимы в демократическом обществе в интересах общественной безопасности, для охраны общественного порядка, здоровья или нравственности или для защиты прав и свобод других лиц».
85. Кроме того, в ходе разбирательства в Большой Палате Европейского Суда заявительница сослалась на статью 2 Протокола № 1 к Конвенции, которая предусматривает следующее:
«Никому не может быть отказано в праве на образование. Государство при осуществлении функций, которые оно принимает на себя в области образования и обучения, уважает право родителей обеспечивать такое образование и такое обучение, которые соответствуют их религиозным и философским убеждениям».
A. Постановление Палаты Европейского Суда
86. Палата Европейского Суда, основываясь на том, что Европейский Суд уполномочен давать на основании закона характеристику фактам, изложенным в деле, сочла, что доводы заявительницы по поводу культурной и религиозной принадлежности ее и X с учетом конкретных обстоятельств настоящего дела могут быть рассмотрены также на основании статьи 8 Конвенции. Далее Палата Европейского Суда признала жалобу на нарушение статьи 8 Конвенции приемлемой для рассмотрения по существу.
87. Что касается обстоятельств настоящего дела, Палата Европейского Суда указала, что общие принципы, применяемые при рассмотрении дел о мерах по охране детства, подобных тем, которые являются предметом настоящего дела, прочно сложились в прецедентной практике Европейского Суда и недавно были подробно изложены в упомянутом выше Постановлении Большой Палаты Европейского Суда по делу «Странд Лоббен и другие против Норвегии» (Strand Lobben and Others v. Norway), §§ 202 - 213. Применяя эти принципы в настоящем деле, Палата Европейского Суда указала, что в ходе разбирательств в судах Норвегии заявительница не ходатайствовала об отмене приказа о передаче под опеку и, соответственно, о воссоединении с X; она просила лишь о сохранении за ней родительских прав в отношении X и отказе в разрешении на его усыновление. Кроме того, хотя заявительница не подавала апелляцию на решение окружного суда и даже не обращалась в суд в момент выдачи приказа о передаче под опеку, Палата Европейского Суда далее установила, что решение о праве на контакты, принятое в ходе указанных процедур, означало, что с самого начала устанавливается минимальный уровень контактов между заявительницей и X, что противоречит принципу, закрепленному в статье 8 Конвенции о том, что режим контактов должен защищать, укреплять и развивать семейные связи. Исходя из этого, Палате Европейского Суда было трудно прийти к выводу о том, что власти государства-ответчика принимали какие-либо меры, способствующие воссоединению семьи, прежде чем дать согласие на его усыновление.
88. Палата Европейского Суда также установила, что суд провинции привел весьма ограниченные основания для своих выводов о природе и причинах реакции X на контакт с заявительницей, которой суд придал большое значение при принятии решения об усыновлении. В дополнение к другим конкретным причинам, которые говорят в пользу сохранения возможности контакта между X и заявительницей, особенно к тем, которые касаются их культурной и религиозной принадлежности, данные соображения привели Палату Европейского Суда к выводу, что в ходе рассмотрения дела, завершившегося усыновлением X, не придавалось достаточное значение цели, связанной с возможностью заявительницы и X жить семейной жизнью. Подчеркивая тяжесть вмешательства и серьезность интересов, являющихся предметом рассмотрения, Палата Европейского Суда сочла, что процесс принятия решений, который привел к обжалуемому решению о лишении родительских прав в отношении X и согласию на его усыновление, не осуществлялся таким образом, чтобы учесть в надлежащей степени все взгляды и интересы заявительницы. Палата Европейского Суда пришла к выводу, что в настоящем деле имело место нарушение статьи 8 Конвенции.
B. Доводы, представленные сторонами в Большую Палату Европейского Суда
1. Доводы заявительницы
89. Заявительница утверждала, что по вопросу о том, были ли нарушены положения статьи 8 Конвенции, ранее уже был сделан вывод в Постановлении Палаты Европейского Суда. Она ходатайствовала о рассмотрении данного дела Большой Палатой Европейского Суда, не ссылаясь на эту норму, а власти государства-ответчика вообще не заявляли ходатайств по указанному вопросу. Поэтому они должны прекратить утверждать, что нарушения статьи 8 Конвенции допущено не было. Она утверждала, что помещение ребенка в приемную семью создало еще большее напряжение во взаимоотношениях ребенка с его биологической матерью, чем в деле «Странд Лоббен и другие против Норвегии» (Strand Lobben and Others v. Norway), упомянутом в § 62, поскольку X, в отличие от ребенка в упомянутом выше деле, был отрезан от своих культурных, этнических, религиозных и языковых корней.
90. Встречи, проходившие с X во время его проживания в приемной семье, проходили под наблюдением и не давали заявительнице и X достаточного простора для развития семейных связей. Через некоторое время приемные родители перестали называть заявительницу мамой.
91. По мнению заявительницы, статью 8 Конвенции необходимо толковать в свете положений статьи 9 Конвенции и статьи 2 Протокола № 1 к Конвенции. Вопросы, касающиеся нарушения свободы религии, должны, однако, рассматриваться отдельно от положений статьи 8 Конвенции, а вопросы, возникающие в связи со статьей 9 Конвенции, заслуживают отдельного обсуждения. Для родителя воспитание ребенка в соответствии со своей религией или убеждениями является частью исповедания этой религии или убеждений, и подобная практика лежит в основе взглядов на то, что есть свобода религии; она также является общей для всех религиозных систем и убеждений.
92. Заявительница утверждала, что в нарушение требований статьи 4-15 Закона о благополучии детей не делалось никаких попыток найти приемную семью, которая соответствовала бы ее культурной и религиозной принадлежности. Таким образом было допущено нарушение требования законности, содержащееся в статье 9 Конвенции, сделана также ссылка на статью 7 Конвенции. Ребенок должен был быть помещен в мусульманскую приемную семью с сомалийскими корнями или хотя бы просто в мусульманскую семью. В своих замечаниях, представленных Большой Палате Европейского Суда, заявительница утверждала, что неправильно считать, что власти государства-ответчика предприняли усилия, способствующие такому помещению. В своих последующих заявлениях она обратила внимание на то, что ее не информировали и не привлекали к принятию каких-либо мер, которые в результате были реализованы. Кроме того она утверждала, что, начав процедуру усыновления, служба опеки и попечительства приняла решение, также нарушающее права ребенка, поскольку оно допускало посвящение ребенка в другую веру взамен своей собственной, что является нарушением положений статьи 9 Конвенции и статьи 2 Протокола № 1 к Конвенции. Кроме того, приемная семья была в недостаточной степени проинформирована властями Норвегии о том, что необходимо уважать и принимать во внимание религиозную принадлежность ребенка, а также о ее обязанности не обращать его в свою веру.
93. Кроме того, ничего даже отдаленно напоминающего те разумные и серьезные соображения, наличия которых требует прецедентная практика Европейского Суда для обоснования разрыва семейных связей, не было предложено в настоящем деле властями государства-ответчика. При усыновлении были разорваны все связи с религией заявительницы, поскольку приемные родители высказали желание крестить ребенка и сделали это после усыновления. Кроме того, обращение в другую веру считается в исламе отступничеством и является преступлением согласно законам шариата. Помимо этого, после крещения ребенку дали новое имя. Выбор имени ребенка является прерогативой родителей, и зачастую имя связано с семейной, культурной и религиозной традицией. В данном случае имя ребенка имело особенно важный религиозный смысл, и изменение имени ребенка находилось в прямой связи с религиозными убеждениями усыновителей. Таким образом, изменение имени в настоящем деле само по себе подпадает под действие положений статьи 9 Конвенции.
94. Заявительница утверждала, что на протяжении всего времени рассмотрения дела она озвучивала вопрос своей религиозной принадлежности и свои пожелания по религиозному воспитанию ребенка. При помещении ребенка в данную конкретную семью не преследовалась какая-либо законная цель, законной целью было бы воссоединение ребенка с заявительницей. Нарушение статьи 9 Конвенции было допущено не в конкретный момент усыновления, оно было допущено впервые в момент, когда ребенок был помещен в данную приемную семью и продолжалось на всем протяжении его пребывания в ней.
95. Заявительница утверждала, что положения статьи 2 Протокола № 1 к Конвенции имеют отношение к обстоятельствам ее дела. Из прецедентной практики Европейского Суда ясно следует, что помещение ребенка под опеку государства не приводит согласно данной норме к потере родителями всех принадлежащих им прав.
96. По мнению заявительницы, статьи 8 и 9 Конвенции и статья 2 Протокола № 1 к Конвенции связаны между собой и должны толковаться в свете статьи 14 Конвенции. Политика «религиозного нейтралитета» при помещении детей в приемные семьи систематически приносит пользу религиозному большинству, поскольку дети, принадлежащие к нему, с большей вероятностью будут помещены к лицам с одинаковыми взглядами, чем дети, принадлежащие к религиозному меньшинству. Вопрос заключается также в том, что ребенок был крещен в миссионерской церкви, не принадлежащей к религиозному большинству, чья деятельность может быть названа прозелитической, и биологические родители, принадлежащие к христианскому большинству, могли бы также возражать против помещения в такую приемную семью и усыновления на подобных основаниях.
97. По мнению заявительницы, Европейский Суд должен придать серьезное значение мерам, предшествовавшим принятию решений, находящимся на его рассмотрении, поскольку впоследствии они проложили дорогу усыновлению. Она утверждала, что, не приняв во внимание ее права, предусмотренные статьей 9 Конвенции и статьей 2 Протокола № 1 к Конвенции, власти Норвегии не выполнили свои обязательства в качестве главных гарантов прав, предусмотренных Конвенцией, как того требует статья 1 Конвенции.
98. При рассмотрении дела Большой Палатой Европейского Суда заявительница просила Суд принять заявление об обязательных мерах на основании статьи 46 Конвенции. Она утверждала по данному вопросу, что процессуальное законодательство Норвегии предусматривает пересмотр решений, в которых было допущено неправильное применение норм Конвенции.
2. Доводы властей Норвегии
99. Власти Норвегии утверждали, что Палата Европейского Суда правильно включила культурные и религиозные аспекты настоящего дела в рамки статьи 8 Конвенции. Жалоба касалась собственных чувств заявительницы в отношении воспитания ее сына, которые вполне охватываются понятием интересов родителей, являющихся составной частью оценки степени соразмерности, содержащейся в пункте 2 данной нормы. Они также указали, что статья 8 Конвенции защищает «личную жизнь» родителей, куда входят, помимо прочего, национальность лица, а также взаимоотношения родителей и детей.
100. На основе критериев, выработанных Европейским Судом в упомянутом выше Постановлении Большой Палаты Европейского Суда по делу «Странд Лоббен и другие против Норвегии» (Strand Lobben and Others v. Norway), власти Норвегии утверждали, что в настоящем деле не было допущено нарушения статьи 8 Конвенции. Палата Европейского Суда основывалась на собственной оценке доказательств по делу и не ссылалась на факты, имеющие к нему отношение, тем самым она отступила от субсидиарной и процессуальной роли Европейского Суда. Палата Европейского Суда, помимо прочего, не сослалась ни на усилия, прилагаемые властями государства-ответчика, позволившие заявительнице поддерживать отношения со своим ребенком, ни на усилия, прилагаемые властями в период до принятия решения об экстренной опеке.
101. По этому вопросу власти Норвегии подчеркнули, что в период, прошедший с момента экстренного помещения X под опеку (т.е. в конце сентября — начале октября 2010 года) и до момента подачи муниципальной службой опеки и попечительства ходатайства об усыновлении его приемными родителями (11 сентября 2013 г.) и далее, до того, как решение об усыновлении было утверждено в 2015 году, был принят ряд мер помощи. Они включали первоначальное подробное обследование, проведенное в двух приютах, перед тем, как для заявительницы было организовано проживание в доме со специалистами, нанятыми муниципалитетом, для того, чтобы помогать, поддерживать и консультировать заявительницу, с которой тогда жил ее сын. С января 2011 года в течение двух лет она находилась в доме для одиноких несовершеннолетних лиц, добивающихся получения убежища, где о ней день и ночь заботились врачи. В январе 2013 года она переехала в квартиру, где жила совместно с другим лицом, и сотрудники соответствующих служб вели за ней регулярное наблюдение. Заявительница постоянно обучалась повседневным делам и получала значительную медицинскую и образовательную помощь. Хотя все эти меры были направлены на то, чтобы помочь заявительнице стать более зрелой, независимой и способной вести себя как ответственный взрослый человек, который способен возобновить уход за своим ребенком, заявительница не продемонстрировала улучшения в своих навыках по уходу за детьми. Вместе с тем X чрезвычайно сильно нуждался в таком уходе.
102. Решения властей Норвегии доказывают, что в основе решения о лишении заявительницы родительских прав и согласии на усыновление лежали исключительные обстоятельства, и сами эти меры являются обоснованными, поскольку были продиктованы приоритетным требованием наилучшего обеспечения интересов ребенка.
103. Власти Норвегии утверждали, что с учетом обстоятельств настоящего дела не возникают самостоятельные вопросы, касающиеся нарушения статьи 9 Конвенции и статьи 2 Протокола № 1 к Конвенции. Что касается статьи 9 Конвенции в целом, власти были готовы предположить, что выбор, сделанный от имени ребенка, продиктованный религиозными мотивами, может быть равносилен «исповеданию» религии в соответствии с данной нормой. Они утверждали далее, что вне зависимости от того, должно ли это дело оцениваться через призму позитивных или негативных обязательств, вытекающих из статьи 9 Конвенции, в любом случае потребуется находить баланс различных интересов, рассматриваемых в настоящем деле.
104. Служба опеки и попечительства пыталась удовлетворить желание заявительницы, чтобы ее сына поместили в сомалийскую или просто мусульманскую приемную семью. Ее сотрудники встречались с двоюродной сестрой заявительницы, с парой из Сомали, а также с семьей мусульман из Афганистана, но безуспешно. Несмотря на усилия, прикладываемые для того, чтобы найти в Норвегии приемных родителей-мусульман, бывает трудно найти такие семьи. Таким образом, служба опеки и попечительства обратила надлежащее внимание на пожелания заявительницы и приложила усилия, в результате которых можно было в разумной степени ожидать, что приемная семья, состоящая из мусульман, найдется, но, когда поиски такой семьи не увенчались успехом, интересы X, заключающиеся в скорейшем выборе места проживания, перевесили интересы заявительницы.
105. Во время выбора приемной семьи служба опеки и попечительства проводила оценку культурных и религиозных аспектов пребывания в данной приемной семье в рамках процедур наблюдения за приемной семьей. Служба опеки и попечительства знала и учитывала важность сохранения культурной и религиозной принадлежности ребенка с целью воссоединения семьи в будущем. Приемные родители X также прошли обучение, в рамках которого подчеркивалась важность сохранения данной принадлежности [ребенка].
106. Власти Норвегии признали, что усыновление ребенка впоследствии является вмешательством в право заявительницы на свободу исповедания ее религии, несмотря на тот факт, что части свободы исповедания религии в этом отношении она уже лишилась в силу выданного приказа о передаче под опеку. Однако решение дать согласие на усыновление основывалось на том, что оно наилучшим образом обеспечивало интересы X. Религиозные и культурные аспекты дела широко обсуждались, и судом провинции была проведена сбалансированная и обоснованная оценка, в ходе которой интересы заявительницы были сопоставлены с интересами X, касающимися продолжения пребывания в семье, в которой он уже прожил более трех лет. Суд провинции заслушал и впоследствии сослался на показания, данные двумя экспертами в области ислама по поводу проживания мальчика-мусульманина с родителями-христианами, а также уделил значительное внимание и подробно рассмотрел интересы заявительницы и мальчика в том, что касается уважения их веры. За рамки допустимого усмотрения власти не вышли.
107. Хотя власти Норвегии в общем придерживались мнения, что в настоящем деле не возникают самостоятельные вопросы, касающиеся статьи 9 Конвенции и статьи 2 Протокола № 1 к Конвенции, они, тем не менее, утверждали, что речь скорее может идти о статье 9 Конвенции нежели о статье 2 Протокола № 1, поскольку действия властей в настоящем деле не касались «образования» или «обучения» по смыслу последней нормы.
108. Власти Норвегии заявили, что большинство решений, принимаемых на основании статьи 2 Протокола № 1 к Конвенции, касается деятельности, связанной со школами и другими образовательными учреждениями. Изъяв X у его биологического родителя и поместив его в приемную семью, власти Норвегии по понятным причинам определенным образом вмешались в процесс его «обучения», но здесь речь идет об «обучении» в рамках семьи, которое значительно отличается от «обучения», проходящего в государственных школах, поскольку речь идет о содержании, условиях и целях такого обучения.
109. Принципы, заложенные в статье 2 Протокола № 1 к Конвенции, не совсем подходят к вопросам, рассматриваемым в настоящем деле. По мнению властей Норвегии, эти принципы касаются нахождения баланса интересов в деятельности образовательного учреждения, в свете функций школы как арены интеграции, плюрализма и передачи знаний. Нахождение баланса интересов в делах, аналогичных рассматриваемому, происходит по-другому; интересы личности ребенка играют преобладающую роль, а нахождение баланса между интересами различных религиозных групп представляется менее важным. Власти Норвегии добавили, что, хотя образовательная деятельность в целом рассматривается под углом упомянутой нормы, это не препятствует Европейскому Суду рассматривать дела, касающиеся образования, на основании статьи 9 Конвенции.
3. Доводы, представленные Большой Палате Европейского Суда лицами, выступающими в настоящем деле в качестве третьей стороны
110. Власти Дании сосредоточились на общих принципах, касающихся лишения родительских прав и усыновления без согласия родителей. В сущности, они утверждали, что Европейский Суд в соответствии со своей субсидиарной ролью не должен подменять своими материально-правовыми решениями о нахождении баланса интересов решения властей государств-ответчиков, а скорее должен исследовать процедуры принятия решений со стороны властей в подобных делах. Кроме того, власти Дании утверждали, что Европейский Суд должен подтвердить, что наилучшее обеспечение интересов ребенка является главным соображением в вопросах охраны детства, таких как дела об усыновлении.
111. По мнению властей Дании, Палата Европейского Суда подробно изучила решения властей Норвегии и в своей оценке сделала шаг в сторону придания большего значения интересам родителей и, как следствие, уменьшения значения, которое должно придаваться наилучшему обеспечению интересов ребенка.
112. По вопросу выбора приемной семьи власти Дании сочли, что в нем следует руководствоваться наилучшим обеспечением интересов ребенка. При выборе приемной семьи власти должны учитывать потребности ребенка и его жизненную ситуацию, включая культурную и религиозную принадлежность и потребности. Однако иногда бывает невозможно найти приемную семью, имеющую сходную принадлежность с ребенком и его или ее родителями, чаще всего в связи с нехваткой семей с подобной принадлежностью. Если при необходимости и в целях наилучшего обеспечения интересов ребенка его следует изъять у его или ее родителей, указанный вопрос не должен служить препятствием для помещения ребенка в приемную семью, даже если она имеет другую культурную или религиозную принадлежность.
(b) Доводы властей Чешской Республики
113. Власти Чешской Республики подчеркнули, что при оценке выполнения властями обязательств, предусмотренных статьей 8 Конвенции, необходимо надлежащим образом учитывать положение всех членов семьи, так как эта статья гарантирует защиту всей семье. Кроме того, они подчеркнули, что существует широкий консенсус в вопросе о том, что во всех решениях, касающихся детей, преобладающим должно быть наилучшее обеспечение их интересов. Однако принцип «наилучшего обеспечения интересов» не должен играть роль «козырной карты», и преобладание интересов ребенка не означает, что Договаривающиеся Стороны должны пренебрегать правами родителей на семейную жизнь.
114. По вопросу о контактах между биологическими родителями и их ребенком, находящимся под опекой государства, а также других мерах по воссоединению семьи власти Чешской Республики указали, что согласно пункту 3 статьи 9 Конвенции по правам ребенка ребенок имеет право поддерживать прямые контакты с обоими родителями на регулярной основе, за исключением случаев, когда это противоречит его или ее наилучшим интересам. Кроме того, они подчеркнули наличие позитивных обязательств, вытекающих из статьи 8 Конвенции, а также огромную важность поддержания контактов между биологическими родителями и ребенком во время нахождения последнего под опекой, поскольку режим контактов должен защищать, укреплять и развивать семейные связи.
115. По вопросу усыновления власти Чешской Республики указали, что здесь особенно важно, соответствовали ли усыновление или иные ограничения и запреты на контакты в случаях, когда биологические родители желают участвовать в воспитании своего ребенка и/или пользоваться правами на контакты с ним (при их наличии), положениям статьи 8 Конвенции. Далее по этому вопросу они заявили, что, среди прочего, особенно важным фактором является уровень отношений ребенка со своими биологическими родителями. В связи с этим возникает вопрос достаточности прав на контакты и сохранения связей с биологической семьей во время нахождения ребенка в приемной семье.
116. Власти Чешской Республики подчеркнули значение Резолюции Генеральной Ассамблеи ООН «О Руководящих указаниях по альтернативному уходу за детьми» и отметили, что, по мнению Комитета ООН по правам ребенка, государства-участники должны принимать меры, включая соответствующую подготовку персонала, гарантирующие, что дети, принадлежащие к коренному населению или меньшинствам, над которыми осуществляется альтернативный уход, знают и поддерживают связь со своей родной культурой.
117. Кроме того, власти Чешской Республики заявили, что при принятии решения об изъятии из семьи или даже усыновлении власти должны обратить надлежащее внимание на пожелание биологических родителей о том, чтобы их дети проживали с приемными родителями, чьи религиозные убеждения соответствуют их собственным. При выборе подходящего усыновителя власти должны обратить надлежащее внимание на понимание потенциальным усыновителем вопросов поведения и развития, вопросов, касающихся культурных, духовных и религиозных потребностей ребенка, важности информирования ребенка о его происхождении, о вопросах расизма и его последствий.
118. Власти Чешской Республики также указали, что информация о происхождении ребенка критически важна для способности ребенка из меньшинства или коренной народности пользоваться правом доступа к своей культуре, исповедовать свою религию и пользоваться родным языком согласно статье 30 Конвенции о правах ребенка. В этих случаях Комитет по правам ребенка ООН рекомендовал государствам-участникам обеспечить усыновленным детям, насколько это возможно, право на сохранение собственного имени.
119. Власти Турции утверждали, что Европейским Судом признано, что у властей существуют широкие рамки допустимого усмотрения при решении вопроса о необходимости помещения ребенка под опеку. Однако необходим более строгий подход как в отношении вытекающих из этого ограничений, таких как ограничение этими властями родительских прав и права доступа, так и любых механизмов правовой защиты, созданных для обеспечения эффективной защиты прав родителей и детей на уважение их семейной жизни.
120. Кроме того, власти Турции утверждали, что в соответствии с прецедентной практикой Европейского Суда и международной практикой изъятие детей из семей и помещение их в приемные семьи на длительный срок либо передача их в семью потенциальных усыновителей допускаются в исключительных случаях в качестве последнего средства после исчерпания всех других возможностей, поскольку эти меры часто являются необратимыми, особенно для детей в возрасте от 0 до 6 лет. В настоящем деле неясно, сложились ли исключительные обстоятельства, например, регулярное применение насилия, жестокое обращение, злоупотребление алкоголем или наркотиками, которые мешали матери проявлять родительскую заботу о своем ребенке на постоянной основе и которые могли бы оправдать суровые меры властей Норвегии, которые привели к разрыву связей между матерью и ребенком. Не было представлено достаточных доказательств, что служба опеки и попечительства исчерпала все возможности, прежде чем изъять ребенка из семьи и поместить его в семью потенциальных усыновителей. Власти Турции также обратили внимание Европейского Суда на уязвимое положение заявительницы и ее сына и утверждали, что самим фактом установления очень жесткого режима контактов власти нарушили свое позитивное обязательство принимать меры, способствующие возобновлению продолжительной семейной жизни заявительницы и ее ребенка.
121. Власти Турции утверждали, что неясно, проводили ли власти Норвегии тщательную оценку при выборе приемных родителей, и исчерпали ли они все имеющиеся в их распоряжении возможности, прежде чем передать ребенка на попечение приемных родителей, принадлежащих к другой религии. Они также заявили, что остается неизвестным, какие шаги были предприняты службой опеки и попечительства (если они вообще предпринимались), чтобы учесть озабоченность заявительницы по поводу того, что приемные родители активно обращали ее ребенка в свою веру, невзирая на тот факт, что он принадлежит к мусульманской вере и что заявительница как мать ребенка желала воспитывать его как мусульманина, следуя культурным и религиозным традициям страны его происхождения.
122. Кроме того, власти Турции отметили, что вслед за усыновлением ребенок был крещен и ему дали христианское имя, а также утверждали, что вследствие решения властей Норвегии ребенок был обращен в христианскую веру в нарушение права заявительницы и ее сына на свободу религии в соответствии со статьей 9 Конвенции. В этом вопросе они заявили, что тот факт, что ребенок был крещен и получил христианское имя, косвенно подразумевает, что ребенок не смог бы стать членом семьи усыновителей без отказа от своих религиозных и культурных традиций, в которых он родился. Наконец, они указали, что в настоящем деле было бы полезным, если бы Европейский Суд изучил во взаимосвязи с другими нормами, имело ли место нарушение запрета на дискриминацию, предусмотренное статьей 14 Конвенции.
123. Власти Турции выразили мнение, что религиозная, культурная, этническая и языковая принадлежность ребенка не была принята во внимание при принятии решений службой опеки и попечительства и при вынесении постановлений судами Норвегии в вопросе выбора места проживания ребенка. Это является вмешательством в права заявительницы, предусмотренные не только статьей 8 Конвенции, но и статьей 9 Конвенции, статьей 2 Протокола № 1 к Конвенции, а также статьей 14 Конвенции в сочетании с указанными нормами. Действия властей Норвегии нарушили право заявительницы растить и воспитывать ребенка в согласии с ее собственными верованиями и убеждениями.
124. Центр AIRE сфокусировал внимание на Конвенции ООН о правах ребенка. В этом контексте он обратил внимание Европейского Суда, среди прочего, на то, что права, предусмотренные данной Конвенцией, касаются всех детей, не достигших возраста 18 лет, включая несовершеннолетних матерей. Применительно к матерям-подросткам, ищущим убежище, эта Конвенция требует назначения опекуна для молодых матерей, а также для их младенцев, с тем чтобы обеспечить надлежащее удовлетворение всех их потребностей, включая потребности, связанные с материнством. Центр AIRE также подчеркнул, что принцип приоритета наилучших интересов ребенка распространяется в равной степени как на интересы детей, так и на интересы их матерей, если они сами являются детьми.
125. Центр AIRE также акцентировал внимание на вопросах участия детей в процессе принятия решений, если они касаются детей, способных сформировать собственное мнение, а также заявил, inter alia, что для того, чтобы процедуры, проходившие в Норвегии, соответствовали требованиям статьи 8 Конвенции, ребенок должен был участвовать прямо или косвенно в процедурах по охране детства и усыновления. То же самое относится к разбирательствам в Европейском Суде, имея в виду, что для выполнения требований Конвенции ООН о правах ребенка мнение ребенка должно быть выслушано Европейским Судом по правам человека.
126. В своих замечаниях Центр AIRE также затронул различные формы альтернативного ухода и усыновления с учетом религиозных аспектов дела. Далее он указал, что необходимо иметь в виду, что ислам не разрешает усыновление и что оно запрещено Кораном. Дети, оставшиеся без попечения родителей, в исламе получают новую семью посредством механизма, называемого кафала (Kafalah). Кафала накладывает четкие религиозные обязательства на кефилов (kefils, новые родители) и зачастую осуществляется путем принятия судебных решений.
127. По вопросам, касающимся ребенка и религии, замечания Центра AIRE преимущественно опирались на Конвенцию ООН о правах ребенка. Центр заявил, среди прочего, что в большинстве христианских течений ребенок «приобретал» христианство не по факту рождения, а только путем крещения. В исламе и иудаизме ребенок, родившийся у родителей-мусульман или иудеев (чье иудейство подтверждено), приобретал принадлежность к данной религии от рождения, подобно тому, как во многих государствах гражданство дается по праву рождения. В мире ислама отступничество во многих странах считается преступлением, но во всех без исключения оно осуждается обществом. Поэтому необходимо очень серьезно и конкретно подумать, является ли наилучшим способом обеспечения интересов ребенка-мусульманина с мусульманским наследием обращение его в христианство против его воли. Этот вопрос следует отличать от вопроса о том, можно ли помещать мусульманских детей в христианские приемные семьи, что могло бы служить приемлемым решением, если не вставал бы вопрос о насильственном обращении в иную веру и если не было бы ни одного подходящего члена семьи [ребенка], который мог выполнять подобные обязанности.
128. Усыновители X сделали акцент на том, что Европейский Суд в своей прецедентной практике установил, что отношения, которые приравниваются к «личной и семейной жизни» по смыслу статьи 8 Конвенции, не относятся исключительно к биологическим родителям. В частности, Постановление Европейского Суда по делу «Моретти и Бенедетти против Италии» (Moretti and Benedetti v. Italy) от 27 апреля 2010 г., жалоба № 16318/07 <1>, §§ 44 - 52, касающееся семейной жизни с приемными родителями, является достаточным примером в этом вопросе. Усыновители также подчеркнули, что на основе прецедентной практики Европейского Суда должны приниматься во внимание и другие тесные личные связи, сформировавшиеся во время пребывания ребенка в приемной семье, например, связи с братьями и сестрами.
<1> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2014. № 9 (примеч. редактора).
129. Кроме того, усыновители подчеркнули приоритет наилучшего обеспечения интересов ребенка в делах, подобных настоящему, а также утверждали, что в развитие этих двух аспектов прецедентной практики Европейского Суда, прочности семейных связей между ребенком и приемными родителями, а также приоритета наилучшего обеспечения интересов ребенка Большая Палата Европейского Суда должна стремиться объединить их при применении статьи 8 Конвенции в настоящем деле. В этом отношении наиболее подходящим для Европейского Суда является упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Моретти и Бенедетти против Италии» как пример сложной реальной ситуации, в которой имел место конфликт нескольких интересов, направленных в разные стороны, берущих начало в семейных связях, защищаемых Конвенцией.
1. Пределы рассмотрения дела в Большой Палате Европейского Суда
130. Европейский Суд повторяет, что содержание и пределы рассмотрения «дела», переданного в Большую Палату Европейского Суда, ограничиваются решением Палаты Европейского Суда по вопросу о приемлемости рассмотрения того или иного дела. Это означает, что Большая Палата не может исследовать обстоятельства жалобы в той части, которая была признана неприемлемой для рассмотрения по существу Палатой Европейского Суда (см., например, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Ильнзеер против Германии» (Ilnseher v. Germany) от 4 декабря 2018 г., жалобы № 10211/12 и 27505/14 <1>, § 100). В настоящем деле Большая Палата Европейского Суда отмечает, что Палата Европейского Суда признала приемлемой для рассмотрения жалобу, поданную заявительницей (см. выше § 3), которая касалась лишения ее родительских прав и согласия в дальнейшем на усыновление ее сына X, сначала на основании решения окружного Совета по социальному обеспечению от 21 марта 2014 г., которое было впоследствии поддержано в ходе апелляционного производства (см., inter alia, §§ 14 - 30, 34 и 36 Постановления Палаты Европейского Суда).
<1> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. Специальный выпуск. 2019. № 1 (примеч. редактора).
131. Большая Палата Европейского Суда отмечает, что X был экстренно помещен в приемную семью в 2010 году (см. выше § 17), а затем в обычную приемную семью по решению окружного Совета по социальному обеспечению от 10 декабря 2010 г. (см. выше § 20). Тем же самым решением заявительнице было предоставлено право контактов с сыном в виде четырех коротких встреч в год, проходящих под наблюдением (см. выше § 22). Она подала апелляционную жалобу на данное решение, однако оно было поддержано окружным судом в постановлении от 6 сентября 2011 г., в котором продолжительность ее свиданий была увеличена до шести раз в год продолжительностью один час (см. выше § 29). Так как заявительница не воспользовалась правом на подачу апелляционной жалобы на это постановление, постановление окружного суда вступило в силу по истечении положенного периода времени.
132. Производство, имевшее место в 2010 — 2011 годах, не является предметом жалобы заявительницы в той части, в которой она была признана приемлемой для рассмотрения Палатой Европейского Суда, и у Большой Палаты Европейского Суда нет полномочий для рассмотрения его соответствия статье 8 Конвенции. То же самое относится к решениям, ограничивающим право заявительницы на контакты с X, предшествующим процедуре усыновления, которая началась в 2013 году (см. выше § 32).
133. Тем не менее, рассматривая процедуры, касающиеся решения окружного Совета по социальному обеспечению от 21 марта 2014 г., а также решений, принятых в ходе апелляции, поданной на данное решение, в частности, постановления окружного суда от 21 ноября 2014 г., постановления суда провинции от 27 мая 2015 г., а также решения Комитета по промежуточным апелляциям Верховного суда Норвегии от 23 сентября 2015 г., Европейский Суд должен будет поставить указанные разбирательства и решения по ним в контекст настоящего дела, что неизбежно будет означать, что Суд должен будет до некоторой степени принять во внимание предыдущие разбирательства и решения по ним (см. по аналогии упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по правам человека по делу «Странд Лоббен и другие против Норвегии» (Strand Lobben and Others v. Norway), § 148). В самом деле, как признано Верховным судом Норвегии (см. выше §§ 62 - 66) для дел, подобных настоящему, имеет значение, принимали ли уполномоченные власти с самого начала во внимание все соответствующие требования статьи 8 Конвенции, как это отражено в законодательстве Норвегии и других международных механизмах, таких как Конвенция ООН о правах ребенка (см. Постановление Европейского Суда по делу «M.L. против Норвегии» (M.L. v. Norway) от 22 декабря 2020 г., жалоба № 64639/16, § 98).
2. Правовая характеристика жалобы заявительницы
134. Основная причина подачи заявительницей ходатайства о рассмотрении ее дела Большой Палатой Европейского Суда заключается в решении Палаты Европейского Суда о том, что все ее доводы должны быть рассмотрены на основании статьи 8 Конвенции, а не частично на основании статьи 9 Конвенции, как утверждала заявительница (см. § 34 Постановления Палаты Европейского Суда).
135. В этой связи Европейский Суд отмечает, что жалобы, поданные заявительницей в Европейский Суд в соответствии со статьями 8 и 9 Конвенции, касаются одних и тех же мер, а именно лишения ее родительских прав в отношении X и согласие на усыновление X приемными родителями. Это же является справедливым в отношении ее дополнительных доводов, впервые представленных в Большую Палату Европейского Суда, касательно статьи 2 Протокола № 1 к Конвенции. Суд также отмечает, что сам X жалобы в Европейский Суд не подавал.
136. В этой связи Европейский Суд повторяет, что жалоба состоит из двух элементов: фактических утверждений и юридических доводов. В силу принципа jura novit curia <1> Европейский Суд не связан правовыми основаниями, приведенными заявительницей на основании Конвенции и Протоколов к ней, и уполномочен самостоятельно решать, какую характеристику давать на основании закона фактам, изложенным в жалобе, путем рассмотрения их на основании статей и других норм Конвенции, в т.ч. отличающихся от тех, на которых основывалась заявительница (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Радомилья и другие против Хорватии» (Radomilja and Others v. Croatia) от 20 марта 2018 г., жалобы № 37685/10 и 22768/12 <2>, § 126).
<1> Jura novit curia (лат.) — суд знает законы, т.е. суд вправе сам решать, какие законы применять для разрешения спора (примеч. переводчика).
<2> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. Специальный выпуск. 2018. № 2 (примеч. редактора).
137. Хотя по характеру меры, рассматриваемые в настоящем деле, относятся к тем, которые согласно прецедентной практике Европейского Суда однозначно рассматриваются на основании статьи 8 Конвенции, возникает вопрос, могут ли и до какой степени в настоящем деле применяться статья 9 Конвенции и/или статья 2 Протокола № 1 к Конвенции.
138. Обратившись сначала к последней норме, Европейский Суд повторяет, что институты Конвенции призваны в определенных случаях проверять жалобы, сформулированные на основании данной нормы, в дополнение к жалобе, подаваемой на основании статьи 8 Конвенции, в отношении выбора приемной семьи. Необходимо отметить, что по делу «Ольссоны против Швеции (N 1)» (Olsson v. Sweden (N 1) от 24 марта 1988 г., § 95, Series A, № 130, бывшая Европейская комиссия по правам человека отметила в § 183 своего доклада, принятого 2 декабря 1986 г.:
«Решение о передаче ребенка под опеку является отличным от решения об усыновлении или изъятии из-под опеки. Приказ о передаче под опеку не означает, что у родителей отнимается право попечения. Но он подразумевает, что власти государства берут на себя ответственность за фактический уход за ребенком на период времени, который обычно заранее не устанавливается. Приказ о передаче под опеку таким образом является временной мерой, и целью в данном случае является возвращение ребенка, в конечном счете, к своим родителям. По мнению Европейской комиссии, приказ о передаче под опеку не прекращает права родителей, предусмотренные статьей 2 Протокола № 1 к Конвенции. Однако, поскольку подобный приказ временно передает некоторые родительские права властям государства, неизбежно должно уменьшиться содержание прав родителей, предусмотренных статьей 2 Протокола № 1 к Конвенции. С другой стороны, ответственные органы власти должны при осуществлении своих прав в соответствии с приказом о передаче под опеку надлежащим образом учитывать права родителей в соответствии со статьей 2 Протокола № 1 к Конвенции».
139. Европейский Суд, признав жалобу необоснованной, согласился с Европейской комиссией в том, что в данном деле не было установлено нарушения статьи 2 Протокола № 1 к Конвенции (см. упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Ольссоны против Швеции (N 1)» (Olsson v. Sweden) (N 1) от 24 марта 1998 г., жалоба № 10465/83 <3>). Аналогично Комиссия пришла к отрицательным выводам в Решении по делу «Тенненбаум против Швеции» (Tennenbaum v. Sweden) от 3 мая 1993 г., жалоба № 16031/90, так же, как значительно ранее в вопросе о мерах по усыновлению по делу «Х против Соединенного Королевства» (X v. United Kingdom) от 11 июля 1977 г., жалоба № 7626/76. Однако очевидно в связи со второстепенной важностью данного вопроса и ненадежностью основания для подачи жалоб институты Конвенции не заходили в разъяснениях данной нормы дальше утверждения о том, что власти должны надлежащим образом учитывать права родителей, предусмотренные статьей 2 Протокола № 1 к Конвенции. Представляется, что в большинстве дел, рассмотренных на основании данной нормы и принципов, выработанных прецедентной практикой Европейского Суда, речь шла об обязательствах государства в вопросах образования и обучения в рамках соответствующих учреждений, как заявили власти государства-ответчика. Европейский Суд далее отмечает, что, хотя статья 2 Протокола № 1 к Конвенции является lex specialis по отношению к статье 9 Конвенции (см., например, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Фольгере и другие против Норвегии» ( Folgerø and Others v. Norway), жалоба № 15472/02, § 54, ECHR 2007-III; а также Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Лаутси и другие против Италии» (Lautsi and Others v. Italy) от 18 марта 2011 г., жалоба № 30814/06 <1>, § 59, ECHR 2011 (извлечения)), заявительница ссылалась только на последнюю норму в своей жалобе, которая была признана приемлемой для рассмотрения Палатой Европейского Суда. В этих обстоятельствах Большая Палата не будет рассматривать настоящее дело в соответствии со ссылкой на статью 2 Протокола № 1 к Конвенции.
<3> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2017. № 11 (примеч. редактора).
<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2011. № 6 (примеч. редактора).
140. Обращаясь к статье 9 Конвенции, которую заявительница привела в своей первоначальной жалобе, Европейский Суд признает, что ее взгляды достигают того «уровня убедительности, серьезности, целостности и важности», который подпадает под действие гарантий, предусмотренных данной нормой (см. среди других примеров Постановление Большой Палаты Европейского суда по делу «Иззеттин Доган и другие против Турции» ( Ýzzettin Doðan and Others v. Turkey) от 26 апреля 2016 г., жалоба № 62649/10 <2>, § 68). Европейский Суд считает также, что для родителя воспитание ребенка в соответствии со своими религиозными и философскими убеждениями может считаться способом «исповедовать свою религию в... обучении и отправлении обрядов (с акцентом на слове „свою“). Ясно, что, когда ребенок живет со своими биологическими родителями, последние могут пользоваться правами, предоставленными им статьей 9 Конвенции в повседневной жизни путем пользования своими правами, предусмотренными статьей 8 Конвенции. До некоторой степени он или она могут продолжать делать это и когда ребенок был принудительно передан под опеку государства, например, пользуясь своими родительскими правами или правом на контакты, имеющими цель способствовать воссоединению семьи. Принудительная передача ребенка под опеку неизбежно влечет за собой ограничение свободы биологических родителей на исповедание своей религии или проявление философских взглядов в вопросах воспитания ребенка. Однако по причинам, которые будут изложены ниже, Европейский Суд не считает необходимым в настоящем деле определять пределы рассмотрения и применимость статьи 9 Конвенции к вопросам, содержащимся в жалобе.»
<2> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. Специальный выпуск. 2017. № 4 (примеч. редактора).
141. По мнению Европейского Суда, жалоба заявительницы на отрицательные последствия выбора приемной семьи в том, что касается ее пожелания, чтобы X воспитывался в соответствии с ее мусульманской религией, может быть рассмотрена как составная часть ее жалобы, касающейся ее права на уважение ее семейной жизни, гарантированного статьей 8 Конвенции, истолкованной и примененной в свете статьи 9 Конвенции, а не в качестве отдельного вопроса предполагаемого нарушения прав, защищаемых последней нормой.
142. На основании этого Европейский Суд считает возможным сосредоточиться в рассмотрении настоящего дела на совместимости обжалуемых мер с правом заявительницы на уважение семейной жизни в соответствии со статьей 8 Конвенции, которая, однако, должна толковаться и применяться в свете статьи 9 Конвенции. Этому подходу Суд следовал в целом ряде дел, в которых он установил, что наиболее подходящим будет дать характеристику жалобе на основании одной статьи, признавая при этом, что данный вопрос затрагивает также интересы, защищаемые другими статьями Конвенции и Протоколов к ней (см., например, Постановление Европейского Суда по делу «Кьельдсен, Буск Мадсен и Педерсен против Дании» (Kjeldsen, Busk Madsen and Pedersen v. Denmark) от 7 декабря 1976 г., § 52, Series A, № 23; а также упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Фольгере и другие против Норвегии» ( Folgerø and Others v. Norway), § 100, в которых Европейский Суд признал, что два предложения статьи 2 Протокола № 1 к Конвенции должны быть прочитаны не только в свете друг друга, но и, в частности, в свете статей 8, 9 и 10 Конвенции; см. также упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Лаутси и другие против Италии (Lautsi and Others v. Italy); Суд также в ряде дел следовал подходу, при котором статья 11 Конвенции толкуется в свете статей 9 и/или 10 Конвенции (см., например, Постановление Европейского Суда по делу „Янг, Джеймс и Уэбстер против Соединенного Королевства“ (Young, James and Webster v. United Kingdom) от 13 августа 1981, § 57, Series A, № 44; Постановление Европейского Суда по делу „Социалистическая партия и другие против Турции“ (Socialist Party and Others v. Turkey) от 25 мая 1998 г., § 41, Reports of Judgments and Decisions 1998-III; Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу „Навальный против Российской Федерации“ (Navalnyy v. Russia) от 15 ноября 2018 г., жалоба № 29580/12 и четыре другие жалобы <3>, § 102) или иной подход (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу „Паломо Санчес и другие против Испании“ (Palomo Sánchez and Others v. Spain), жалоба № 28955/06 и три другие жалобы, §§ 53 et seq., ECHR 2011) или когда статья 9 Конвенции толкуется в свете статьи 11 (см. упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского суда по делу „Иззеттин Доган и другие против Турции“ ( Ýzzettin Doðan and Others v. Turkey), § 93).»
<3> См.: Российская хроника Европейского Суда. 2019. № 1 (примеч. редактора).
3. Соответствие обжалуемых мер статье 8 Конвенции
143. Сторонами не оспаривался, и Европейский Суд считает однозначно установленным тот факт, что меры, принятые в рамках обжалуемых процедур, а именно лишение заявительницы родительских прав в отношении X и согласие на усыновление X, повлекли за собой вмешательство в право заявительницы на уважение ее семейной жизни, гарантированное пунктом 1 статьи 8 Конвенции. Кроме того, Суд не видит причин ставить под сомнение, что эти меры были предусмотрены законом, в частности, Законом о благополучии детей (см. выше § 61), и преследовали законную цель в соответствии с пунктом 2 статьи 8 Конвенции, в том числе защиту «здоровья и нравственности» X и его «прав». Остается рассмотреть, были ли оспариваемые меры «необходимы в демократическом обществе» для преследования данных законных целей, включая вопрос о том, учли ли власти Норвегии надлежащим образом интересы заявительницы, защищаемые статьей 9 Конвенции.
144. Данный подход является не только последовательным в укреплении внутренней логики и гармонии (см. Решение Большой Палаты Европейского Суда по делу «Стек и другие против Соединенного Королевства» (Stec and Others v. United Kingdom), жалобы № 65731/01 и 65900/01, § 48, ECHR 2005-X) с принципом, провозглашенным выше, в § 142, по поводу взаимоотношений статьи 8 и статьи 2 Протокола № 1 к Конвенции. Он также созвучен стандарту, установленному в различных формах в законодательстве подавляющего большинства государств — участников Конвенции и отраженному в Конвенции ООН о правах ребенка, в частности, в пункте 3 статьи 20 данной Конвенции, согласно которому необходимо уделять надлежащее внимание, inter alia, этническому происхождению, а также религиозной и культурной принадлежности ребенка (см. выше §§ 73, 81 и 82).
145. Общие принципы, относящиеся к мерам по охране детства, были установлены в упомянутом выше Постановлении Большой Палаты Европейского Суда по делу «Странд Лоббен и другие против Норвегии» (Strand Lobben and Others v. Norway), §§ 202 - 213 (см. также, inter alia, Постановление Европейского Суда по делу «K.O. и V.M. против Норвегии» (K.O. and V.M. v. Norway) от 19 ноября 2019 г., жалобы № 64808/16, §§ 59 — 60); Постановление Европейского Суда по делу «A.S. против Норвегии» (A.S. v. Norway) от 17 декабря 2019 г., жалоба № 60371/15, §§ 59 — 61); Постановление Европейского Суда по делу «Чинца против Румынии» ( Cînþa v. Romania) от 18 февраля 2020 г., жалоба № 3891/19, § 26); Постановление Европейского Суда по делу «Y.I. против Российской Федерации» (Y.I. v. Russia) от 25 февраля 2020 г., жалоба № 68868/14, §§ 75 - 78); Постановление Европейского Суда по делу «Хернехульт против Норвегии» (Hernehult v. Norway) от 10 марта 2020 г., жалоба № 14652/16, §§ 61 — 63); Постановление Европейского Суда по делу «Педерсен и другие против Норвегии» (Pedersen and Others v. Norway) от 10 марта 2020 г., жалоба № 39710/15, §§ 60 — 62); а также упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «M.L. против Норвегии» (M.L. v. Norway), §§ 77 — 81). Имея в виду пределы рассмотрения настоящего дела, как они были определены выше в §§ 130 - 133, а также то, что основной вопрос дела касается лишения родительских прав и согласия на усыновления, описанных выше в §§ 32 - 58, при решении вопроса о том, были ли указанные меры «необходимы в демократическом обществе», Европейский Суд будет руководствоваться следующими принципами:
«203. При установлении выполнения последнего условия Европейский Суд с учетом всех обстоятельств дела в целом рассматривает вопрос о том, являются ли основания, приведенные для обоснования соответствующей меры, относящимися к делу и достаточными в целях применения пункта 2 статьи 8 Конвенции (см. среди прочих многочисленных примеров упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу „Парадизо и Кампанелли против Италии“ (Paradiso and Campanelli v. Italy) <1>, § 179). Понятие „необходимость“ предполагает соответствие вмешательства острой социальной потребности и, в частности, его соразмерности преследуемой законной цели с учетом справедливого баланса, который необходимо установить между конкурирующими интересами (см. ibid., § 181).»
<1> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2017. № 11 (примеч. редактора).
204. Что касается семейной жизни ребенка, Европейский Суд напоминает о широком консенсусе, в том числе в международном праве, в поддержку идеи о том, что во всех решениях, касающихся детей, их наилучшие интересы имеют первостепенное значение (см. среди многих прочих примеров Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Нойлингер и Шурук против Швейцарии» (Neulinger and Shuruk v. Switzerland), жалоба № 41615/07 <2>, § 135, ECHR 2010). Действительно, Европейский Суд подчеркивал, что в делах, касающихся опеки над детьми и ограничений общения, интересы ребенка должны быть выше всех иных соображений (см. упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Йованович против Швеции» (Jovanovic v. Sweden), § 77, и Постановление Европейского Суда по делу «Гнаоре против Франции» ( Gnahoré v. France), жалоба № 40031/98, § 59, ECHR 2000-IX).
<2> См.: там же. 2021. № 4 (примеч. редактора).
205. Одновременно с этим следует отметить, что учет единства и воссоединения семьи в случае разлучения является неотъемлемым аспектом права на уважение семейной жизни в соответствии со статьей 8 Конвенции. Таким образом, при установлении попечения государства, ограничивающего семейную жизнь, на органах государственной власти лежит позитивное обязательство по принятию мер, содействующих воссоединению семьи, в кратчайшие разумные сроки (см. упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «К. и Т. против Финляндии» (K. and T. v. Finland), § 78).
206. В случаях, когда соответствующие интересы ребенка противоречат интересам родителей, статья 8 Конвенции требует, чтобы органы власти государств-ответчиков устанавливали справедливый баланс этих интересов и чтобы при установлении баланса особое значение придавалось наилучшим интересам ребенка, которые в зависимости от своего характера и важности могут преобладать над интересами родителей (см., например, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Зоммерфельд против Германии» (Sommerfeld v. Germany), жалоба № 31871/96, § 64, ECHR 2003-VIII (извлечения), а также приведенные в нем ссылки).
207. Как правило, наилучшее обеспечение интересов ребенка требует, с одной стороны, чтобы связи ребенка с его семьей поддерживались, за исключением случаев, когда семья оказывалась особенно неподходящей для ребенка, поскольку разрыв данных связей означает отрыв ребенка от его корней. Из этого следует, что семейные узы могут быть разорваны только при крайне исключительных обстоятельствах и что должно быть сделано все для сохранения личных отношений и, если и когда это необходимо, для «восстановления» семьи (см. упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Гнаоре против Франции» ( Gnahoré v. France), § 59). С другой стороны, очевидно, что в интересах ребенка также обеспечить его развитие в здоровой среде, и в соответствии со статьей 8 Конвенции родитель не вправе позволять принятие таких мер, которые могли бы причинить вред здоровью и развитию ребенка (см. среди многочисленных примеров упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Нойлингер и Шурук против Швейцарии» (Neulinger and Shuruk v. Switzerland), § 136; Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Эльсхольц против Германии» (Elsholz v. Germany), жалоба № 25735/94, § 50, ECHR 2000-VIII; и Постановление Европейского Суда по делу «Маршалек против Чешской Республики» ( Maršálek v. Czech Republic) от 4 апреля 2006 г., жалоба № 8153/04, § 71). На международном уровне достигнут важный консенсус в отношении того, что ребенок не должен быть разлучен со своими родителями вопреки их желанию, за исключением случаев, когда компетентные органы, согласно судебному решению, определяют в соответствии с применимым законом и процедурами, что такое разлучение необходимо в наилучших интересах ребенка (см. пункт 1 статьи 9 Конвенции ООН о правах ребенка, изложенный выше в § 134). Кроме того, Договаривающимся Государствам необходимо ввести практические и эффективные процессуальные гарантии для защиты наилучших интересов ребенка и обеспечить их реализацию (см. пункты 85 и 87 Замечаний общего порядка Комитета ООН по правам ребенка № 14 (2013) о праве ребенка на уделение первоочередного внимания наилучшему обеспечению его интересов, цитируемые выше, в § 136).
208. Согласно другому руководящему принципу постановление об опеке следует рассматривать как временную меру, которая должна быть отменена, как только позволят обстоятельства, а любые меры, устанавливающие временную опеку, должны соответствовать конечной цели воссоединения биологических родителей с их ребенком (см., например, Постановление Европейского Суда по делу «Ольссоны против Швеции» (N 1) (Olsson v. Sweden) (N 1) от 24 марта 1988 г., <1> § 81, Series A, № 130). Вышеупомянутое позитивное обязательство принимать меры по содействию воссоединению семьи в кратчайшие разумные сроки начнет довлеть над компетентными органами со все возрастающей силой с самого начала периода опеки, при этом указанное обязательство в любом случае необходимо согласовывать с обязательством учитывать наилучшие интересы ребенка (см., например, упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «К. и Т. против Финляндии» (K. and T. v. Finland), § 178). В подобных делах достаточность меры следует оценивать по оперативности ее применения, поскольку длительность времени может иметь необратимые последствия для отношений между ребенком и родителем, с которым он не проживает (см., inter alia, Постановление Европейского Суда по делу «S.H. против Италии» (S.H. v. Italy) от 13 октября 2015 г., жалоба № 52557/14, § 42). Таким образом, если органы государственной власти несут ответственность за распад семьи вследствие невыполнения ими указанного выше обязательства, они не вправе обосновывать решение о разрешении усыновления отсутствием связей между родителями и ребенком (см. Постановление Европейского Суда по делу «Понтеш против Португалии» (Pontes v. Portugal) от 10 апреля 2012 г., жалоба № 19554/09, §§ 92 и 99). Кроме того, связи между членами семьи и перспективы их успешного воссоединения так или иначе ослабнут при возникновении препятствий для их свободного и регулярного общения друг с другом (см. упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Скоццари и Джунта против Италии» (Scozzari and Giunta v. Italy), § 174, и упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Ольссоны против Швеции (N 1)» (Olsson v. Sweden) (N 1), § 81). Однако по истечении значительного периода времени с момента, когда ребенок был первоначально передан на попечение государства, интерес ребенка в том, чтобы его de facto семейная ситуация вновь не изменилась, может преобладать над интересами родителей в воссоединении их семьи (см. упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «К. и Т. против Финляндии» (K. and T. v. Finland), § 155).
<1> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2017. № 11 (примеч. редактора).
209. Что касается замены опеки со стороны приемной семьи на более радикальную меру, такую как лишение родительских прав и разрешение на усыновление, вследствие чего происходит окончательный разрыв правовых связей заявителей с ребенком, следует напомнить, что «такие меры должны применяться только в исключительных обстоятельствах и могут быть оправданы только в том случае, если они мотивированы приоритетным требованием, касающимся наилучших интересов ребенка» (см., например, упоминавшиеся выше Решения Европейского Суда по делам «Йохансен против Норвегии» (Johansen v. Norway), § 78, и «Эуне против Норвегии» (Aune v. Norway), § 66). Сама природа усыновления предполагает, что отсутствует какая-либо реальная перспектива реабилитации или воссоединения семьи, и что вместо этого в наилучших интересах ребенка было бы то, чтобы он был помещен в новую семью на постоянной основе (см. Постановление Европейского Суда по делу «R. и H. против Соединенного Королевства» (R. and H. v. United Kingdom) от 31 мая 2011 г., жалоба № 35348/06, § 88).
210. Устанавливая, были ли основания оспариваемых мер относящимися к делу и достаточными для целей пункта 2 статьи 8 Конвенции, Европейский Суд учитывает тот факт, что представления о целесообразности вмешательства органов государственной власти в опеку над детьми отличаются в разных Договаривающихся Сторонах в зависимости от традиций, касающихся роли семьи и вмешательства государства в семейные дела, а также от наличия ресурсов для принятия мер на государственном уровне в данной области. Однако в каждом конкретном случае решающее значение имеет анализ того, что отвечает наилучшим интересам ребенка. Кроме того, следует иметь в виду, что у органов государственной власти есть возможность прямого контакта со всеми заинтересованными лицами зачастую на той стадии производства, когда принятие мер по организации опеки предполагается или сразу после их принятия. Из вышеизложенного следует, что задача Европейского Суда состоит не в том, чтобы подменять собой органы власти государств-ответчиков при исполнении ими своих обязанностей по регулированию опеки над детьми и прав родителей, дети которых были переданы на попечение государства, а в том, чтобы проверить на соответствие Конвенции решения, принятые органами государственной власти в порядке осуществления их права усмотрения (см., например, упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «K. и T. против Финляндии» (K. and T. v. Finland), § 154, и упомянутое выше Решение Европейского Суда по делу «Йохансен против Норвегии» (Johansen v. Norway), § 64).
211. Рамки допустимого усмотрения, которые должны быть предоставлены компетентным органам государств-ответчиков, варьируются в зависимости от характера проблем и серьезности затрагиваемых интересов, таких как, с одной стороны, важность защиты ребенка в ситуации, которая оценивается как серьезная угроза для его здоровья или развития, и, с другой стороны, цель воссоединения семьи, как только это позволят обстоятельства. Таким образом, Европейский Суд признает, что органы государственной власти пользуются широкими рамками допустимого усмотрения при оценке необходимости передачи ребенка в приемную семью (см., например, упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «K. и T. против Финляндии» (K. and T. v. Finland), § 155, а также упомянутое выше Решение Европейского Суда по делу «Йохансен против Норвегии» (Johansen v. Norway), § 64). Однако указанные рамки усмотрения не могут быть безграничными. Так, Европейский Суд в некоторых случаях придавал значение тому, попытались ли органы государственной власти до передачи ребенка на попечение государства принять менее радикальные меры, например, меры поддержки или профилактические меры, и оказались ли такие действия безуспешными (см., например, упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Ольссоны против Швеции (N 1)» (Olsson v. Sweden) (N 1), §§ 72 - 74, Постановление Европейского Суда по делу «R.M.S. против Испании» (R.M.S. v. Spain) от 18 июня 2013 г., жалоба № 28775/12, § 86, а также Постановление Европейского Суда по делу «Куцнер против Германии» (Kutzner v. Germany), жалоба № 46544/99 <1>, § 75, ECHR 2002-I). Требуется более строгий контроль в отношении любых дополнительных ограничений, в частности, налагаемых органами государственной власти на права родителей на общение, а также в отношении любых правовых гарантий, призванных обеспечить эффективную защиту права родителей и детей на уважение их семейной жизни. Данные дополнительные ограничения влекут за собой риск того, что семейные отношения между родителями и малолетним ребенком фактически будут прекращены (см. упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «K. и T. против Финляндии» (K. and T. v. Finland), ibid., и упомянутое выше Решение Европейского Суда по делу «Йохансен против Норвегии» (Johansen v. Norway) (ibid.).
<1> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2017. № 11 (примеч. редактора).
212. В делах, касающихся передачи под опеку государства, Европейский Суд также учитывает процесс принятия решений органами государственной власти, чтобы установить, гарантировал ли такой процесс, что мнения и интересы биологических родителей будут доведены до сведения органов государственной власти и надлежащим образом приняты ими во внимание и что биологические родители смогут своевременно воспользоваться любыми доступными им средствами правовой защиты (см., например, Постановление Европейского Суда по делу «W. против Соединенного Королевства» (W. v. United Kingdom) от 8 июля 1987 г., § 63, Series A, № 121; и упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Эльсхольц против Германии» (Elsholtz v. Germany), § 52). Необходимо установить, с учетом конкретных обстоятельств дела и, в частности, серьезности принимаемых решений, участвовали ли родители в процессе принятия решений в целом в достаточной степени, которая гарантировала бы им необходимую защиту их интересов, и смогли ли они представить свое дело в полном объеме (см., например, упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «W. против Соединенного Королевства» (W. v. United Kingdom), § 64; Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «T.P. и K.M. против Соединенного Королевства» (T.P. and K.M. v. United Kingdom), жалоба № 28945/95, § 72, ECHR 2001-V (извлечения); упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Нойлингер и Шурук против Швейцарии» (Neulinger and Shuruk v. Switzerland), § 139; а также Постановление Европейского Суда по делу «Y.C. против Соединенного Королевства» (Y.C. v. United Kingdom) от 13 марта 2012 г., жалоба № 4547/10, § 138). (...)
213. Вопрос о том, защищает ли процесс принятия решений интересы родителей в достаточной степени, зависит от конкретных обстоятельств дела (см., например, упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Зоммерфельд против Германии» (Sommerfeld v. Germany), § 68)...».
(b) Применение указанных принципов в настоящем деле
146. Переходя к конкретному исследованию необходимости обжалуемых мер, Европейский Суд отмечает, что суд провинции принял решение о замене пребывания X в приемной семье на его усыновление в результате слушаний, продолжавшихся более двух дней, на котором присутствовала заявительница вместе со своим адвокатом. Были заслушаны показания восьми свидетелей, из которых четверо, включая психологов S.H.G. и K.P., давали показания в качестве экспертов (см. выше § 43). Аналогично подробные разбирательства проводились окружным Советом по социальному обеспечению и окружным судом (см. выше §§ 34 и 40).
147. Европейский Суд далее отмечает, что в своем решении о замене пребывания X в приемной семье на усыновление в противоречие с пожеланиями его биологической матери суд провинции основывался главным образом на следующих доводах: X прожил в приемной семье четыре с половиной года; он негативно реагировал на контакты с заявительницей; он привязался к своим приемным родителям; он является уязвимым ребенком, которому нужна стабильность (см. выше, в частности, §§ 44 - 50). Кроме того, усыновление, в отличие от длительного проживания в приемной семье, исключает возможность для заявительницы требовать возвращения ей X в будущем, а также устраняет почву для конфликтов заявительницы с приемными родителями по поводу различия их культурных и религиозных взглядов (см., в частности, выше § 56).
148. Европейский Суд отмечает, кроме того, что суд провинции в интересующее Европейский Суд время принял во внимание мнение заявительницы о том, что продолжительное пребывание X в приемной семье будет наилучшим образом обеспечивать интересы X. Таким образом, как представляется Европейскому Суду, во время обжалуемого разбирательства интерес заявительницы в недопущении усыновления вытекал главным образом из окончательного и определяющего характера данной меры. Поскольку приемные родители не пожелали выбрать так называемое открытое усыновление, которое включает в себя контакты с матерью после усыновления (см. выше § 51), усыновление имело бы последствием для заявительницы потерю как de facto, так и de jure всех прав на контакты со своим ребенком в будущем. Кроме того, интерес заявительницы, заключавшейся в продолжении пребывания ребенка в приемной семье, а не в его в усыновлении, был связан с высказанной вероятностью его перехода в другую веру, что противоречило ее желаниям.
149. Европейский Суд повторяет, что усыновление, как правило, влечет за собой разрыв семейных связей в той степени, которая допускается в соответствии с прецедентной практикой Суда в исключительных обстоятельствах и может быть оправдана, только если она вызвана настоятельной необходимостью, касающейся интересов ребенка (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по правам человека по делу «Странд Лоббен и другие против Норвегии» (Strand Lobben and Others v. Norway), §§ 206 - 207, упомянутые выше в § 145). Это справедливо, поскольку сама природа усыновления предполагает, что отсутствует какая-либо реальная перспектива реабилитации или воссоединения семьи, и что вместо этого в наилучших интересах ребенка было бы то, чтобы он был помещен в новую семью на постоянной основе (ibid., § 209). Учитывая характер и серьезность рассматриваемых интересов, требуется более строгий контроль в отношении подобных решений (ibid., §§ 209 и 211).
150. На основании этого необходимо подчеркнуть, что независимо от принятия заявительницей в ходе процедуры усыновления того факта, что проживание X в приемной семье должно продолжаться, и вне зависимости от того, рассматривали ли власти Норвегии возможность долгосрочного проживания X в приемной семье, если бы он не был усыновлен, у нее и ее сына сохранялось право на уважение их семейной жизни согласно статье 8 Конвенции. Тот факт, что заявительница не обращалась с просьбой о воссоединении семьи, не освобождает власти Норвегии от общего обязательства учитывать наилучшие интересы X в поддержании семейных связей с заявительницей, содействовать сохранению их личных отношений, а также косвенным образом обеспечивать возможность поддерживать контакты друг с другом, насколько это в разумной степени возможно и соответствует их интересам (см. § 207 Постановления Большой Палаты Европейского Суда по правам человека по делу «Странд Лоббен и другие против Норвегии» (Strand Lobben and Others v. Norway), приведенный выше в § 145). Сказанное выше является главным соображением в исследовании Европейским Судом вопроса о том, приводились ли властями Норвегии относящиеся к делу и достаточные причины для того, чтобы доказать, что обстоятельства дела были настолько исключительными, что оправдывали полный и решительный разрыв связей между X и заявительницей и были вызваны приоритетными требованиями, касающимися интересов ребенка, а также установили ли они своим решением справедливый баланс между рассматриваемыми конкурирующими интересами.
151. Кроме того, Европейский Суд полностью осознает первостепенный характер интересов ребенка в процессе принятия решений. Однако процесс, приведший к лишению родительских прав и согласию на усыновление, показывает, что власти Норвегии не пытались по-настоящему прилагать усилия к установлению баланса между интересами ребенка и интересами его биологической семьи, а сосредоточились лишь на интересах ребенка вместо того, чтобы попытаться объединить оба комплекса интересов и, более того, не рассматривали всерьез какую-либо возможность сохранения контактов ребенка со своей биологической семьей (см. упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по правам человека по делу «Странд Лоббен и другие против Норвегии» (Strand Lobben and Others v. Norway), § 220). В этих условиях Европейский Суд не считает себя убежденным в том, что уполномоченные власти государства-ответчика надлежащим образом учли потенциальную значимость того факта, что заявительница не подавала заявления об отмене приказа о передаче под опеку, а просто выступила против усыновления на том основании, что она хотела сохранить право на контакты со своим ребенком (см. выше § 43). В этом смысле, учитывая, что решение суда провинции главным образом основывалось на привязанности X к своим приемным родителям, фактическая основа, на которой было принято данное решение, указывает на наличие недостатков в процессе принятия решений.
152. В этом отношении Европейский Суд отмечает, что вопрос контактов между заявительницей и X и, в частности, реакции X после встречи с заявительницей, происходившие после его передачи под опеку, играл главную роль при рассмотрении дела судом провинции. В этой связи Суд хотел бы особенно отметить, что решение, являющееся предметом нынешнего рассмотрения, было принято в обстановке, когда с самого начала, сразу же после передачи X под опеку, фактически существовал минимальный контакт между заявительницей и ее сыном. 10 декабря 2010 г., когда был выдан приказ о передаче под опеку, окружной Совет по социальному обеспечению принял решение предоставить заявительнице право контактов в течение двух часов четыре раза в год, а окружной суд в своем постановлении от 6 сентября 2011 г. установил режим контактов продолжительностью один час шесть раз в год (см. выше §§ 22 и 29). В период между 2013 годом и датой вынесения постановления судом провинции X фактически встречался с заявительницей только два раза (см. выше § 49). Европейский Суд считает, что такие редкие контакты между заявительницей и X после того, как был выдан приказ о передаче под опеку, предоставляют собой недостаточное доказательство, на основании которого можно было бы сделать вывод о том, соответствует ли наилучшим интересам X, какими они представлялись в 2015 году во время принятия обжалуемого решения, отказ заявительнице в праве на контакты с ним в будущем (см., mutatis mutandis, упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по правам человека по делу «Странд Лоббен и другие против Норвегии» (Strand Lobben and Others v. Norway), § 221).
153. Более того, Европейский Суд отмечает, что доводы, приведенные в решении суда провинции, были главным образом сосредоточены на возможных последствиях изъятия X у приемных родителей и возвращения его заявительнице, а не на основаниях для прекращения любых контактов между X и заявительницей. В этом отношении, как представляется, суд провинции придал большее значение нежеланию приемных родителей принимать «открытое усыновление», чем интересу заявительницы, заключающемуся в продолжении семейной жизни со своим ребенком путем контакта с ним.
154. Кроме того, у Европейского Суда есть сомнения по поводу акцента, сделанного судом провинции, на том, чтобы не допустить, чтобы заявительница смогла в будущем прибегнуть к средствам правовой защиты для обжалования приказа о передаче под опеку или механизма реализации ее права на контакты. Хотя в практике бывают случаи, когда с учетом особых обстоятельств дела многочисленные судебные разбирательства могут причинить вред ребенку, которого они касаются, и поэтому данный вопрос должен приниматься во внимание, использование биологическими родителями средств правовой защиты само по себе не может рассматриваться как фактор, говорящий в пользу усыновления (см. упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по правам человека по делу «Странд Лоббен и другие против Норвегии» (Strand Lobben and Others v. Norway), §§ 212 и 223). Суд отмечает в связи с этим, что процессуальные права биологических родителей, включая их право на доступ к правосудию с целью отмены приказа о передаче под опеку или смягчения ограничений на их контакты с ребенком, являются составной частью их права на уважение семейной жизни, гарантированного статьей 8 Конвенции (см., например, упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «M.L. против Норвегии» (M.L. v. Norway), § 95).
155. Что касается конкретного аспекта настоящего дела, связанного с мусульманской верой заявительницы, и ее пожеланий, чтобы X воспитывался в соответствии с ее религиозными верованиями и принадлежностью, необходимо отметить, что суд провинции признал необходимость установления баланса между укреплением привязанности X к обстановке приемной семьи и другими вескими соображениями. К последним относится не только упомянутый выше факт, что приемные родители не желали подавать заявление на открытое усыновление, но и аспекты, касающиеся национальности, культуры, религии и смены веры, особенно с учетом различия религиозных верований заявительницы и потенциальных усыновителей (см. выше § 51).
156. В связи с этим суд провинции заслушал показания двух экспертов, которые предоставили информацию о препятствиях, существующих для усыновления в исламе, один из экспертов подчеркнул, что каждое дело должно оцениваться на основе потребностей ребенка (см. выше § 52).
157. Кроме того, исследовав источники международного права, суд провинции не установил, что из них следует, что усыновлять ребенка мусульманской принадлежности в Норвегии запрещено. Европейский Суд хотел бы отдельно отметить ссылку, сделанную судом провинции на пункт 3 статьи 20 Конвенции ООН по правам ребенка, где говорится, что «необходимо должным образом учитывать желательность преемственности воспитания ребенка и его этническое происхождение, религиозную и культурную принадлежность и родной язык» (см. выше § 53), то есть ссылку на стандарт, который по сути своей соответствует требованиям Конвенции (см. выше §§ 143 - 144).
158. Суд провинции также рассмотрел вопрос о том, как заявительница отнеслась бы к усыновлению, исходя из своих религиозных ценностей (см. выше § 55). Суд также прокомментировал выбор приемной семьи для данного случая и предположил, что в этом случае не было приемной семьи с более близкой к заявительнице культурной принадлежностью. Суд отметил также, что существует серьезная нехватка приемных родителей из числа меньшинств, и что независимо от того, на основе чего еще делалась оценка выбора приемной семьи, первоначальное размещение повлияло на решение о том, как наилучшим образом обеспечить интересы Х на момент вынесения его постановления (см. выше § 54). Кроме того, суд провинции рассмотрел то, что можно назвать собственными ценностями X на момент возможного усыновления в свете воспитания со стороны его приемных родителей (см. выше § 55). Он отметил далее, что рассматриваемые религиозные различия могут создать трудности в случае сохранения режима пребывания в приемной семье, прежде чем прийти к окончательному выводу о том, что решающее значение должно придаваться тому, что усыновление внесет ясность, будет способствовать развитию личности X, а также сделает его равноправным членом семьи, в которой он живет (см. выше § 56).
159. Европейский Суд вновь заявляет, что его полномочия в настоящем деле ограничены периодом 2013 — 2015 годов (см. выше §§ 130 - 133). Отсюда следует, что решение от 2010 года, которым для X была выбрана приемная семья, выходит за рамки полномочий Суда. Однако, как явствует из доводов суда провинции, упомянутых в предыдущем пункте, выбор приемной семьи в 2010 году явился относящимся к делу соображением при оценке в 2015 году вопроса о лишении родительских прав и согласии на усыновление, поскольку первоначальное размещение повлияло на решение о том, как наилучшим образом обеспечить интересы X на момент вынесения постановления.
160. В ходе разбирательства в Европейском Суде власти государства-ответчика представили материалы, доказывающие, что власти Норвегии в указанное время прилагали усилия для подбора приемной семьи, которая соответствовала бы интересам заявительницы (см. выше §§ 16 и 18). После выдачи приказа о передаче под опеку заявительницу проинформировали о том, что невозможно найти приемную семью, состоящую из сомалийцев (см. выше § 27), и в ходе рассмотрения ее апелляции на приказ о передаче под опеку она отозвала альтернативное ходатайство о помещении X в приемную семью сомалийцев или просто мусульман (см. выше § 28).
161. Европейский Суд отмечает, что права заявительницы, предусмотренные статьей 8 Конвенции, толкуемой в свете статьи 9 Конвенции, могли быть соблюдены не только выбором, в конечном счете, приемной семьи, которая бы соответствовала ее культурной и религиозной принадлежности. Суд ссылается на оценку, данную судами государства-ответчика различным интересам, которые должны приниматься во внимание на протяжении всего процесса разбирательства, по делам подобного рода, где интересы ребенка остаются приоритетными (см. выше, в частности, §§ 23 - 26, 36 - 37 и 51 - 56), а также на относительно широкий консенсус в международном праве о том, что власти государств в подобных случаях связаны обязательствами средства, а не результата (см. выше §§ 80 - 82). Суд также не желает ставить под сомнение тот факт, что на основе имеющейся информации действия властей Норвегии включали в себя попытки, оказавшиеся в итоге безуспешными, с самого начала подобрать для X приемную семью, которая была бы более подходящей с этой точки зрения (см. выше § 17). Однако Большая Палата Европейского Суда согласна с Палатой Европейского Суда (см. § 64 Постановления Палаты Европейского Суда), что решения, принятые после этого, касающиеся возможности заявительницы иметь постоянный контакт со своим ребенком (см. выше § 152), кульминацией которых стало решение о согласии на усыновление X (см. выше §§ 44 - 56), не учитывали надлежащим образом интересы заявительницы в том, чтобы X было позволено сохранить хотя бы некоторые связи со своими культурными и религиозными корнями.
162. Принимая во внимание вышеупомянутые соображения, Европейский Суд не считает себя убежденным в том, что, лишив заявительницу родительских прав в отношении X и дав разрешение на его усыновление приемными родителями, власти государства-ответчика придали достаточное значение праву заявительницы на уважение семейной жизни, в частности, на взаимный интерес матери и ребенка в поддержании семейных связей и личных отношений, и тем самым предоставлению им возможности поддерживать контакты. Доводы, приведенные в поддержку данного решения, были недостаточными для того, чтобы доказать, что обстоятельства дела настолько исключительны, чтобы оправдать полный и определенный разрыв связей между X и заявительницей или что решение было вызвано острой необходимостью, касающейся наилучшего обеспечения интересов X. Подчеркивая тяжесть вмешательства в право и серьезность рассматриваемых интересов, Европейский Суд также считает, что процесс принятия решений, который привел к тому, что связи заявительницы с X были определенно разорваны, не протекал таким образом, чтобы обеспечить надлежащий учет всех мнений и интересов. Соответственно, в настоящем деле имело место нарушение статьи 8 Конвенции.
A. Применение статьи 41 Конвенции
163. Статья 41 Конвенции гласит:
«Если Суд объявляет, что имело место нарушение Конвенции или Протоколов к ней, а внутреннее право Высокой Договаривающейся Стороны допускает возможность лишь частичного устранения последствий этого нарушения, Суд, в случае необходимости, присуждает справедливую компенсацию потерпевшей стороне».
1. Компенсация морального вреда
164. В обращении в Большую Палату Европейского Суда заявительница требовала выплаты компенсации морального вреда, но не указала конкретную сумму компенсации.
165. Власти государства-ответчика не представили каких-либо замечаний по данному вопросу.
166. Европейский Суд отмечает, что заявительница не заявляла каких-либо требований справедливой компенсации в своем ответе от 27 марта 2017 г. на письмо Европейского Суда от 9 февраля 2017 г., либо иным образом, до истечения окончательного срока, установленного Европейским Судом в этом письме. Ею также не заявлялись подобные требования на какой-либо стадии обычного рассмотрения дела Палатой Европейского Суда. Европейский Суд также отмечает, что в ходатайстве заявительницы от 17 марта 2020 г. о пересмотре Постановления Палаты Европейского Суда с целью принятия решения о присуждении справедливой компенсации она утверждала, что не включила ранее требование о присуждении справедливой компенсации только по недосмотру.
167. Согласно пункту 2 правила 60 Регламента Европейского Суда заявитель должен представить все свои требования в виде расчета с распределением по рубрикам вместе со всеми подтверждающими документами в срок, который был установлен для представления замечаний по существу жалобы. Если заявитель не выполняет данные требования, Европейский Суд может отклонить эти требования полностью или частично (пункт 3 правила 60 Регламента Европейского Суда). В упомянутом выше письме от 9 февраля 2017 г. Европейский Суд обратил внимание заявительницы на эти вопросы.
168. Кроме того, практика рассмотрения Европейским Судом дел на основании статьи 43 Конвенции обычно состоит в том, что сумма справедливой компенсации остается той же, что была заявлена при подаче жалобы в Палату Европейского Суда, при этом заявителям разрешается лишь заявлять требование о возмещении расходов и издержек, понесенных в связи с рассмотрением дела Большой Палатой Европейского Суда (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Нагметов против Российской Федерации» (Nagmetov v. Russia) от 30 марта 2017 г., жалоба № 35589/08 <1>, § 63).
<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2017. № 6 (примеч. редактора).
169. Фактически в упомянутом выше Постановлении Большой Палаты Европейского Суда по делу «Нагметов против Российской Федерации» (Nagmetov v. Russia) Европейский Суд применил подход, который используется в исключительных ситуациях для решения вопроса о том, должен ли Европейский Суд присуждать справедливую компенсацию. Суд постановил тогда, что сначала необходимо убедиться, что возникли соответствующие предпосылки, прежде чем рассматривать веские доводы в пользу присуждения компенсации в отсутствие надлежащего требования такой компенсации.
170. Однако в данном случае материалы дела не свидетельствуют о явном желании заявительницы выдвигать требование о присуждении справедливой компенсации в рамках обычного рассмотрения дела Палатой Европейского Суда (в отличие от упомянутого выше Постановления Большой Палаты Европейского Суда по делу «Нагметов против Российской Федерации» (Nagmetov v. Russia), § 85). Поэтому, принимая во внимание правило 60 Регламента Европейского Суда, последний не присуждает заявительнице справедливой компенсации морального вреда, предусмотренной статьей 41 Конвенции.
2. Компенсация судебных расходов и издержек
171. Заявительница потребовала в общей сложности 383 906,25 (триста восемьдесят три тысячи девятьсот шесть) норвежских крон 25 эре, что эквивалентно 37 650 (тридцати шести тысячам шестистам пятидесяти) евро в качестве компенсации расходов и издержек, понесенных при рассмотрении дела Большой Палатой Европейского Суда.
172. К судебным расходам и издержкам заявительницы относятся работа ее адвоката над подготовкой ходатайства о направлении дела на рассмотрение Большой Палатой Европейского Суда, составление замечаний для участия заявительницы в заседании Большой Палаты Европейского Суда и изучение связанных с этим документов, на что было потрачено 30 часов. Кроме того, адвокат заявительницы потратила 35 часов на изучение замечаний властей Норвегии и подготовку проекта выступления на устных слушаниях в Большой Палате Европейского Суда. С учетом запрошенной ставки в размере 2 500 (две тысячи пятьсот) норвежских крон в час компенсация за работу адвоката, таким образом, составляет 162 500 (сто шестьдесят две тысячи пятьсот) норвежских крон, или примерно 16 000 (шестнадцать тысяч) евро.
173. Кроме того, к судебным расходам и издержкам заявительницы относится работа ее консультанта П. Хенриксена, затратившего 10 часов на изучение фактических обстоятельств, законодательства Норвегии, прецедентной практики Европейского Суда и его доктринальных подходов, а также помогавшего в составлении замечаний для заявительницы. Он также затратил 15 часов на изучение замечаний властей Норвегии, ознакомился и принял участие в составлении проекта выступления адвоката на устных слушаниях и, кроме того, принял участие в заседании Большой Палаты Европейского Суда посредством видео-конференц-связи. С учетом запрошенной ставки в размере 2 500 (две тысячи пятьсот) норвежских крон в час компенсация за работу П. Хенриксена, таким образом, составляет 62 500 (шестьдесят две тысячи пятьсот) норвежских крон, или примерно 6 100 (шесть тысяч сто) евро.
174. Кроме того, заявительница привлекла к работе в качестве консультантов М. Анденеса и Э. Бьерге, которые затратили по 10 часов каждый на изучение прецедентной практики и судебных доктрин Европейского Суда, а также на изучение и оказание помощи в составлении замечаний для участия заявительницы в заседании Большой Палаты Европейского Суда. Кроме того, М. Анденес и Э. Бьерге затратили по 10 часов каждый на изучение замечаний властей Норвегии, а также ознакомились и приняли участие в составлении проекта выступления адвоката на публичных слушаниях по делу и, кроме того, в заседании Большой Палаты Европейского Суда посредством видео-конференц-связи. С учетом запрошенной ставки в размере 2 500 (две тысячи пятьсот) норвежских крон в час компенсация за работу М. Анденеса и Э. Бьерге, таким образом, составляет 100 000 (сто тысяч) норвежских крон, или примерно 9 800 (девять тысяч восемьсот) евро.
175. Кроме того, заявительницей были понесены расходы на перевод в сумме 27 281,25 (двадцать семь тысяч двести восемьдесят одна) норвежская крона и 25 эре при подаче замечаний в Большую Палату Европейского Суда, и дополнительно 10 875 (десять тысяч восемьсот семьдесят пять) норвежских крон перед слушаниями, что составляет в сумме 38 156,25 (тридцать восемь тысяч сто пятьдесят шесть) норвежских крон и 25 эре, что эквивалентно примерно 3 700 (трем тысячам семистам) евро. Ею был также нанят звукотехник для участия в заседании Большой Палаты Европейского Суда и соответствующих сеансах тестирования, расходы на которого составили 8 750 (восемь тысяч семьсот пятьдесят) норвежских крон, что эквивалентно примерно 850 (восьмистам пятидесяти) евро. Она также потребовала возместить ей расходы на аренду помещения, из которого заявительница и ее адвокат принимали участие в заседаниях Европейского Суда посредством видео-конференц-связи, что составило 12 000 (двенадцать тысяч) норвежских крон, что эквивалентно примерно 1 200 (одной тысяче двумстам) евро. Расходы на поездку и размещение, а также на аренду помещения для слушаний были компенсированы в рамках программы правовой помощи Совета Европы.
176. Власти Норвегии не представили каких-либо замечаний по поводу требования заявительницы о компенсации судебных расходов и издержек.
177. В соответствии с прецедентной практикой Европейского Суда заявитель имеет право на возмещение судебных расходов и издержек в случае, если сможет доказать, что эти издержки были понесены фактически и необходимы, а также являются разумными по своему размеру. В настоящем деле, принимая во внимание имеющиеся у Суда документы и учитывая упомянутые выше критерии, Европейский Суд считает разумным присудить сумму в 30 000 (тридцать тысяч) евро для покрытия издержек на рассмотрение дела Большой Палатой Европейского Суда.
3. Процентная ставка при просрочке платежей
178. Европейский Суд полагает, что процентная ставка при просрочке платежей должна определяться исходя из предельной кредитной ставки Европейского центрального банка плюс три процентных пункта.
B. Применение статьи 46 Конвенции
179. В своем выступлении перед Большой Палатой Европейского Суда в ходе публичных слушаний дела заявительница впервые за все время рассмотрения ее дела Европейским Судом утверждала, что Суду необходимо принять меры индивидуального характера в соответствии со статьей 46 Конвенции. Не указав конкретно, какие меры она имела в виду, заявительница сослалась, в частности, на возможность возобновления процедуры усыновления.
180. Европейский Суд повторяет, что согласно статье 46 Конвенции Договаривающиеся Стороны обязуются исполнять окончательные постановления Суда по любому делу, в котором они выступают сторонами, надзор за их исполнением осуществляет Комитет министров Совета Европы. Из этого следует, inter alia, что постановление, котором Европейский Суд констатирует нарушение Конвенции или Протоколов к ней, возлагает на власти государства-ответчика юридическое обязательство не только выплатить соответствующим лицам суммы, присужденные в качестве справедливой компенсации, но и избрать под наблюдением Комитета министров Совета Европы меры общего и/или при необходимости индивидуального характера, которые необходимо принять в его внутренней системе правопорядка, для того, чтобы положить конец нарушениям, установленным Европейским Судом, и устранить, насколько это возможно, их последствия (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Гвюдмюндюр Андри Аустраудссон против Исландии» ( Guðmundur Andri Ástráðsson v. Iceland) от 1 декабря 2020 г., жалоба № 26374/18 <1>, § 311).
<1> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2021. № 3 (примеч. редактора).
181. Далее Европейский Суд отмечает, что его постановления по существу являются декларативными по своей природе и что в целом обязанностью соответствующего государства является выбор под наблюдением Комитета министров Совета Европы мер, которые необходимо принять в его внутренней системе правопорядка, для выполнения обязательств, предусмотренных статьей 46 Конвенции, при условии, что эти меры не противоречат выводам, изложенным в Постановлении Европейского Суда, и духу этого Постановления. Однако в некоторых особых случаях Европейский Суд считал необходимым указать властям государства-ответчика на характер мер, которые можно было бы принять для того, чтобы положить конец ситуации часто системного характера, которая привела к выводу о нарушении (ibid., § 312).
182. Что касается просьбы заявительницы по настоящему делу, Европейский Суд отмечает, во-первых, что в делах подобного рода интересы ребенка должны иметь первостепенное значение, даже когда Суду необходимо решать вопрос о принятии мер индивидуального характера, которые необходимо принять в соответствии со статьей 46 Конвенции (см., mutatis mutandis, Постановление Европейского Суда по делу «Хаддад против Испании» (Haddad v. Spain) от 18 июня 2019 г., жалоба № 16572/17, § 79); а также Постановление Европейского Суда по делу «Оморефе против Испании» (Omorefe v. Spain) от 23 июня 2020 г., жалоба № 69339/16, § 70).
183. Европейский Суд отмечает, что X и его приемные родители в настоящее время живут вместе семейной жизнью, и меры индивидуального характера могут повлечь за собой вмешательство в их право на уважение семейной жизни. Из этого следует, что факты и обстоятельства, имеющие отношение к статье 46 Конвенции, могут вызвать новые вопросы, которые не рассматривались по существу в настоящем Постановлении (см., mutatis mutandis, Решение Европейского Суда по делу «Йохансен против Норвегии» (Johansen v. Norway) от 10 октября 2002 г., жалоба № 12750/02).
184. Кроме того, хотя заявительница не ходатайствовала о принятии мер более общего характера, Европейский Суд отмечает, что, хотя в настоящем деле могут присутствовать определенные вопросы к функционированию системы государства, власти государства-ответчика продемонстрировали, что ими прилагаются усилия для исполнения постановлений, вынесенных Европейским Судом по вопросам принятия различных мер в области охраны детства, в которых Европейским Судом было установлено нарушение статьи 8 Конвенции (см., например, выше §§ 62 - 66). Суд отмечает также, что власти государства-ответчика находятся в процессе вступления в силу нового законодательства по этим вопросам (см. выше § 67).
185. В силу изложенных выше причин Европейский Суд не считает необходимым принимать в настоящем деле каких-либо мер на основании статьи 46 Конвенции.
-
постановила единогласно, что по делу имело место нарушение статьи 8 Конвенции;
(a) что власти государства-ответчика в течение трех месяцев обязаны выплатить заявителю 30 000 (тридцать тысяч) евро плюс любые налоги, которые заявитель, возможно, должен будет уплатить с этой суммы, в качестве компенсации судебных расходов и издержек, в национальной валюте государства-ответчика по курсу, действующему на момент осуществления выплаты;
(b) что с даты истечения указанного трехмесячного срока и до момента выплаты на указанные выше суммы должны начисляться простые проценты, размер которых определяется предельной кредитной ставкой Европейского центрального банка, действующей в период неуплаты, плюс три процентных пункта;
- отклонила 14 голосами «за» при трех — «против» оставшуюся часть требований заявительницы о справедливой компенсации.
Совершено на английском и французском языках и оглашено на публичном слушании дела во Дворце прав человека (г. Страсбург) 10 декабря 2021 г. в соответствии с пунктами 2 и 3 правила 77 Регламента Европейского Суда.
В соответствии с пунктом 2 статьи 45 Конвенции и пунктом 2 правила 74 Регламента Европейского Суда к настоящему Постановлению прилагаются следующие особые мнения судей:
(a) частично особое мнение судей Пауля Лемменса и Юлии Антоанеллы Моток;
(b) частично особое мнение судьи Георгия А. Сергидеса.
1. Мы полностью согласны с решением Европейского Суда, поскольку в нем делается вывод о том, что имело место нарушение статьи 8 Конвенции. Мы также согласны с присуждением (по меньшей мере) 30 000 евро в качестве возмещения расходов и издержек, понесенных заявительницей.
2. Однако, к нашему сожалению, мы не можем присоединиться к большинству судей в сделанном им выводе о том, что нет необходимости присуждать выплату справедливой компенсации (см. пункт 3 резолютивной части Постановления). По нашему мнению, Европейский Суд должен был присудить компенсацию причиненного морального вреда. Кроме того, мы считаем, что расходы и издержки должны были быть возмещены более щедро.
3. Большинство судей отметили, что заявительница не предъявила никаких требований относительно справедливой компенсации в срок, установленный Европейским Судом на стадии судебного разбирательства в Палате Европейского Суда. Заявительница утверждала, что это произошло из-за недосмотра (см. § 166 Постановления). Далее большинство судей применили пункт 2 правила 60 Регламента Европейского Суда и отказали в удовлетворении требования о компенсации, поданного в Большую Палату Европейского Суда (см. § 167 Постановления). Они не воспользовались имеющейся у Суда возможностью присуждения справедливой компенсации в определенных ситуациях даже при отсутствии надлежащим образом заявленного требования (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Нагметов против Российской Федерации» (Nagmetov v. Russia) от 30 марта 2017 г., жалоба № 35589/08, § 63).
4. Следует напомнить, что статья 41 Конвенции уполномочивает Европейский Суд предоставлять потерпевшей стороне такую компенсацию, которая, по его мнению, является надлежащей (см. Постановление Большой Палаты Европейского суда по делу «О'Киф против Ирландии» (O'Keeffe v. Ireland) от 28 января 2014 г., жалоба № 35810/09 <1>; Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Карачонь и другие против Венгрии» ( Karácsony and Others v. Hungary) от 17 мая 2016 г., жалобы № 42461/13 и 44357/13 <2>; упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Нагметов против Российской Федерации» (Nagmetov v. Russia), § 57; Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Лопеш де Соуза Фернандеш против Португалии» (Lopes de Sousa Fernandes v. Portugal) от 19 декабря 2017 г., жалоба № 56080/13 <3>, § 245; Постановление Большой Палаты Европейского суда по делу «Михалаке против Румынии» (Mihalache v. Romania) от 8 июля 2019 г., жалоба № 54012/10 <4>; Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Венгерская партия двухвостой собаки против Венгрии (Magyar Kétfarkú Kutya Párt v. Hungary) от 20 января 2020 г., жалоба № 201/17 <5>, § 122; и Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу „Молла Сали против Греции (Molla Sali v. Greece) от 18 июня 2020 г., жалоба № 20452/14 <6> (о выплате справедливой компенсации)).“»
<1> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2014. № 5 (примеч. редактора).
<2> См.: там же. 2016. № 12 (примеч. редактора).
<3> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2018. № 6 (примеч. редактора).
<4> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2019. № 4 (примеч. редактора).
<5> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. Специальный выпуск. 2020. № 2 (примеч. редактора).
<6> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2019. № 3 (примеч. редактора).
5. Как признал Европейский Суд в Постановлении по делу «Нагметов против Российской Федерации» (Nagmetov v. Russia), «Статья 41 Конвенции [является] основным правовым положением о справедливой компенсации, нормой высшего иерархического значения (см., mutatis mutandis, Постановление Большой Палаты Европейского Суда „Кипр против Турции“ (о выплате справедливой компенсации) (Cyprus v. Turkey), жалоба № 25781/94, § 42, ECHR 2014), которая применяется в вопросах системы защиты прав человека, согласованной Договаривающимися Сторонами» (см. упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Нагметов против Российской Федерации» (Nagmetov v. Russia), § 76). Поэтому в данном деле Суд постановил, что «хотя обычно он не рассматривает по собственной инициативе вопрос о справедливой компенсации, ни Конвенция, ни Протоколы к ней не препятствуют Суду в осуществлении его усмотрения в соответствии со статьей 41 Конвенции. Таким образом, у Европейского Суда остается право предоставлять, разумно и сдержанно, справедливую компенсацию причиненного морального вреда, возникающего в исключительных обстоятельствах конкретного дела, когда „требование“ не было надлежащим образом заявлено в соответствии с Регламентом Европейского Суда» (ibid.).
6. Настоящее дело носит такой характер, что его обстоятельства могут и должны быть признаны «исключительными». Кроме того, учитывая, (a) что только по недосмотру требование о присуждении компенсации морального вреда не было заявлено в ходе рассмотрения дела Палатой Европейского Суда и (b) то, в каких пределах заявительница сможет иметь контакты с сыном в будущем (см. § 183 Постановления), мы придерживаемся мнения, что требуется выплатить ей некую компенсацию за причиненный ей моральный вред.
Заявительница не уточнила сумму запрашиваемой компенсации. В этих обстоятельствах для нас в рамках данного особого мнения также нет смысла говорить о конкретной сумме.
7. Большинство судей присудили заявительнице 30 000 (тридцать тысяч) евро, которые частично покрывают расходы, связанные с рассмотрением ее дела Большой Палатой Европейского Суда (см. § 177 Постановления).
Эту сумму необходимо сопоставить с требованием заявительницы о выплате 37 650 (тридцати семи тысяч шестисот пятидесяти) евро (см. § 171 Постановления), куда вошли следующие расходы:
(a) гонорар ее адвоката: примерно 16 000 (шестнадцать тысяч) евро (см. § 172 Постановления);
(b) гонорары дополнительно привлеченных консультантов: примерно 15 900 (пятнадцать тысяч девятьсот) евро (см. §§ 173 - 174 Постановления);
(c) прочие расходы: примерно 5 750 (пять тысяч семьсот пятьдесят) евро (см. § 175 Постановления).
Большинство судей не пояснили, почему они не сочли, что вся сумма запрашиваемых расходов не может считаться «понесенной фактически и являющейся необходимой» и/или «разумной по своему размеру» (см. § 177 Постановления), и, таким образом, почему присужденная сумма составляет 30 000 евро, а не 37 650 евро.
8. По нашему мнению, нет причин сомневаться, что все расходы и издержки были понесены фактически и были необходимыми, и что они являются разумными по своему размеру. В частности, мы не считаем, что заявительницу следует «наказывать» за то, что она наняла трех консультантов, проводивших дополнительные исследования с целью подготовки замечаний заявительницы для Большой Палаты Европейского Суда. Напротив, как только дело передается в Большую Палату, в интересах надлежащего отправления правосудия, чтобы представлялись замечания такого качества, которое было бы созвучно уровню, на котором будет обсуждаться данное дело. Мы считаем, что заявителей так же, как и власти государств-ответчиков, следует поощрять к тому, чтобы они представляли в Большую Палату Европейского Суда высококачественные материалы. Замечания заявительницы в настоящем деле и были как раз такого высокого качества. Поэтому мы считаем, что все расходы и издержки, связанные с ним, заслуживают полного возмещения властями государства-ответчика.
В заключение мы хотим высказать мнение, что затребованная сумма должна была быть присуждена заявительнице в полном объеме.
1. Единственный вопрос, по которому я не согласен с Постановлением Большой Палаты Европейского Суда, касается пункта 3 резолютивной части Постановления, в которой заявительнице отказывается в удовлетворении оставшейся части ее требований о справедливой компенсации.
2. В своем несогласии я делаю акцент на решении не присуждать заявительнице денежных сумм в качестве компенсации морального вреда, требование о которой она заявила в рамках рассмотрения ее дела Большой Палатой Европейского Суда (см. § 164 Постановления).
3. Установив вместе с моими уважаемыми коллегами, что в настоящем деле имело место нарушение права заявительницы на уважение ее семейной жизни в соответствии со статьей 8 Конвенции, я склонялся к присуждению заявительнице денежной суммы за причиненный моральный вред в качестве справедливой компенсации в соответствии со статьей 41 Конвенции. Поскольку, однако, я оказался в меньшинстве, нет необходимости говорить о конкретной сумме компенсации.
4. По моему мнению, в настоящем деле были выполнены все требования статьи 41 Конвенции для выплаты справедливой компенсации: «имело место нарушение» нормы Конвенции, а именно статьи 8 Конвенции; Высокая Договаривающаяся Сторона не предусматривает в данном вопросе никакого или «только частичное возмещение»; а также «возникла необходимость» назначения такой компенсации заявительнице.
5. Я не согласен с Постановлением Большой Палаты Европейского Суда в той его части (см. §§ 169 - 170 Постановления), которая сводит применение статьи 41 Конвенции только к «исключительным обстоятельствам». Такое толкование является в целом ограничительным и выходит за пределы формулировки статьи 41 Конвенции, а также противоречит принципу эффективности прав, гарантированных Конвенцией.
6. Не следует ошибочно понимать мой довод о том, что применение статьи 41 Конвенции не должно сводиться к «исключительным обстоятельствам», как предложение, чтобы всякий раз, как Европейским Судом будет установлено нарушение норм Конвенции, им присуждалась справедливая компенсация. Европейский Суд присуждает возмещение морального вреда, когда он признает это «необходимым». Однако вопрос о том, что является «необходимым», зависит от обстоятельств конкретного дела и не требует наличия каких-либо «исключительных» обстоятельств. В настоящем деле, учитывая все его обстоятельства и то воздействие, которое вмешательство в право оказало на заявительницу, Европейский Суд должен был признать необходимым присудить ей выплату справедливой компенсации, чего, к моему, сожалению, он не сделал.
7. Я не согласен с практикой, которой Европейский Суд следовал и в настоящем деле, согласно которой в случае, если заявитель не выдвигает требование о справедливой компенсации во время производства по его делу в Палате Европейского Суда, он или она не может сделать этого при рассмотрении дела Большой Палатой Европейского Суда. Европейский Суд основывается в подобной практике на статье 43 Конвенции, касающейся «передачи дела на рассмотрение Большой Палатой Европейского Суда» (см. § 168 Постановления); однако в положениях статьи 43 Конвенции ни прямо, ни косвенно не содержится формулировок, которые бы оправдывали подобную практику.
8. По моему скромному мнению, справедливая компенсация неразрывно связана с природой нарушения прав человека и является неявной частью или элементом жалобы на такое нарушение. Отсюда я делаю вывод, что у Европейского Суда есть полномочия присуждать справедливую компенсацию при наличии предпосылок применения статьи 41 Конвенции независимо от того, заявлялось ли требование о возмещении морального вреда, и делалось ли это при рассмотрении дела Палатой или Большой Палатой Европейского Суда. Европейский Суд имеет право по своему усмотрению решать, что является «необходимым» в соответствии со статьей 41 Конвенции, но, если им будет установлено, что выполнены все требования для применения статьи 41 Конвенции, Суд обязан присудить выплату справедливой компенсации.
9. Я также считаю, что констатация факта нарушения статьи 8 Конвенции сама по себе не является достаточной справедливой компенсацией какого-либо морального вреда, причиненного заявительнице. Статья 41 Конвенции в буквальном прочтении не может быть истолкована таким образом, что «установление факта нарушения норм Конвенции» само по себе является «достаточной справедливой компенсацией для потерпевшей стороны», поскольку первое является предпосылкой последнего и нельзя считать, что обе формулировки равнозначны.
10. Неприсуждение заявительнице денежной суммы в качестве компенсации морального вреда, причиненного в связи с нарушением статьи 8 Конвенции, равносильно тому, чтобы сделать защиту ее прав иллюзорной и фиктивной. Это противоречит прецедентной практике Европейского Суда в том смысле, что защита прав человека должна быть практической и эффективной, а не теоретической и иллюзорной.
EUROPEAN COURT OF HUMAN RIGHTS
CASE OF ABDI IBRAHIM v. NORWAY
(Application no. 15379/16)
JUDGMENT <*>
Art 8 read in light of Art 9 — Respect for family life
- Shortcomings in decision-making process resulting
in severance of mother-child ties, in a context of different
cultural and religious backgrounds of mother and adoptive
parents — Insufficient weight attached to mother and child's
mutual interest in maintaining family ties and personal
relations through contact — Failure to take due account
of mother's interests in allowing the child to retain some
ties with his cultural and religious origins
<*> This judgment is final but it may be subject to editorial revision.
In the case of Abdi Ibrahim v. Norway,
The European Court of Human Rights, sitting as a Grand Chamber composed of:
Jon Fridrik Kjølbro , President,
and Søren Prebensen, Deputy Grand Chamber Registrar,
Having deliberated in private on 15 September and 6 October 2021,
Delivers the following judgment, which was adopted on the last-mentioned date:
1. The case originated in an application (no. 15379/16) against the Kingdom of Norway lodged with the Court under Article 34 of the Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms («the Convention») by a Somali national, Ms Mariya Abdi Ibrahim, on 17 March 2016.
2. The applicant, who had been granted legal aid, was represented by Ms A. Lutina, a lawyer practising in Oslo. The Norwegian Government («the Government») were represented by their Agent, Mr M. Emberland, of the Attorney General's Office (Civil Matters).
3. The applicant alleged that the fact of depriving her of parental responsibility in respect of her son, X, who had been placed in foster care with a family holding different religious beliefs to hers, and of authorising X's adoption by that family, had entailed violations of Articles 8 and 9 of the Convention.
4. On 20 September 2016 the application was communicated to the Government. Leave was granted to the Government of the Czech Republic to intervene in the written procedure, in accordance with Article 36 § 2 of the Convention and Rule 44 § 3 of the Rules of Court.
5. On 17 December 2019 a Chamber of the Second Section, composed of Robert Spano, President, Marko Bošnjak , Valeriu Griþco , Egidijus Kûris , Ivana Jeliæ , Arnfinn Bårdsen and Darian Pavli, judges, and Hasan Bakýrcý , Deputy Section Registrar, unanimously considered that all of the applicant's grievances fell to be examined under Article 8 of the Convention; declared the complaint under Article 8 admissible, and held that there had been a violation of that provision.
6. On 17 March 2020 the applicant requested the referral of the case to the Grand Chamber in accordance with Article 43 of the Convention. She also requested that the Chamber's judgment be revised.
7. On 21 April 2020 the Chamber dismissed the request for revision of its judgment.
8. On 11 May 2020 the panel of the Grand Chamber granted the request for referral to the Grand Chamber.
9. The composition of the Grand Chamber was determined according to the provisions of Article 26 §§ 4 and 5 of the Convention and Rule 24 of the Rules of Court.
10. The applicant and the Government each filed observations (Rule 59 § 1) on the merits of the case.
11. The President of the Grand Chamber granted leave to the Governments of Denmark and Turkey, to the AIRE Centre and to X's adoptive parents to intervene in the written procedure. The Government of the Czech Republic were informed that the leave granted to intervene before the Chamber continued before the Grand Chamber. The said third-parties made submissions before the Grand Chamber.
12. A hearing took place in public in the Human Rights Building, Strasbourg, on 27 January 2021 (Rule 59 § 3); on account of the public-health crisis resulting from the Covid-19 pandemic, it was held via video-conference. The webcast of the hearing was made public on the Court's Internet site on the following day.
There appeared before the Court:
The Court heard addresses by Ms Lutina and Mr Emberland and their replies to questions put by the judges.
13. The applicant was born in Somalia in 1993. In 2009 she left home, unaccompanied, while pregnant with a child, X, whose father came from the same city as the applicant. They were unmarried and he did not acknowledge paternity. The applicant went to her uncle's home in Kenya and in November 2009 she gave birth there to her son, X, in traumatic circumstances. She was herself still a minor when she became pregnant and gave birth.
14. In February 2010 the applicant left Kenya with X. They went first to Sweden, before entering Norway and applying for asylum there that same month. The applicant was granted a temporary residence permit with refugee status in Norway by a decision dated 4 June 2010. She has two cousins in Norway.
15. In order for the applicant to be assisted in caring for X, she and X moved into a residential parent-child centre («the parent-child institution») on 21 September 2010. On 28 September 2010 the institution sent a «notification of concern» («bekymringsmelding») to the child welfare services, as it considered X to be at risk of harm in the applicant's care. The notification concluded as follows:
«In [the parent-child institution]'s opinion, the child's life would have been in danger if the staff had not protected him during the stay. It is our assessment that we cannot protect the child sufficiently within the structure of our institution, and we also find that the child is suffering.»
According to the institution, the applicant had been informed of these concerns via an interpreter on the previous day.
16. It emerges from records of phone calls contained in the child welfare service's case file that various enquiries were made to ascertain whether there were any Somali families available which could act as foster parents, both before the applicant and X entered the parent-child institution and when their stay there ended.
17. X was then placed in emergency foster care with a Norwegian woman, having spent a week in the parent-child institution. The minutes of a meeting held on 11 October 2010 in the emergency foster home indicate that the foster care services were due to meet with a Somali woman whom the applicant described as her sister and who wished to act as a foster parent for X. The minutes also indicate that the foster care services were to clarify whether another childless Somali couple could be candidates. They further state that these services would establish whether there were any Somali families in the relevant region of Norway who had completed the «PRIDE» course («Parents, Resources, Information, Development, Education» — a training programme for, among others, persons who wished to become foster parents) and who would be willing to consider the task of acting as foster parents for X. The Government have in addition presented to the Court a document of 13 August 2020, explaining that the child welfare services had also examined the possibility of placing X with an Afghan Muslim family which had completed the «PRIDE» course, but that they had become aware of major cultural differences between Somalians and Afghans and had decided not to do so.
18. The above-mentioned meeting with the Somali woman was held on 14 October 2010. The foster care services' subsequent report notes that she gave the impression of being a mother who took good care of her two children. However, her accommodation was considered unsuitable for an additional child, and the foster care services was unsure that she had the additional time and energy that a foster child would need, given that she was a single mother with two young children.
19. On 6 November 2010 the municipality applied to the County Social Welfare Board (fylkesnemnda for barnevern og sosiale saker) for a care order. The applicant opposed the application and lodged alternative claims for X to be placed in her cousin's home or in a Somali or Muslim foster home.
20. In its decision of 10 December 2010, the Board found it clear that the conditions for issuing a care order in respect of X had been met. It also found that the decision about which foster home X should be placed in was to be left to the authorities.
21. With regard to the care order, the Board considered that it had been substantiated with a high degree of probability that, at the time of its decision, X was a child with abnormal psychological development, and that he suffered from an attachment disorder caused by the applicant's inability to meet his need for physical and psychological security. The evidence showed that X was an emotionally damaged child who had not developed a secure relationship with his mother, and that he was, at the time, a psychologically vulnerable child with exceptional care needs. The applicant had been provided with considerable help and guidance, but none of it had had any significant effect on her competence as a caregiver. In the Board's view, the case clearly involved gross neglect that could be deemed unacceptable by any reasonable standard, regardless of ethnicity, culture and language. In the Board's view, assistance measures as an alternative to taking X into care had to be deemed inexpedient in terms of protecting him from further neglect, as the Board found it established that the applicant had proved unreceptive to guidance (lite veiledbar) and had made it clear that she would not cooperate with the child welfare services unless the boy was first returned to her care.
22. In respect of contact rights, the Board held that four short contact sessions a year would be appropriate. It had noted a statement from the emergency foster mother to the effect that X had been very agitated at night after the sessions with his mother; he had not slept well, had woken up and cried intensely, had seemed scared, and it had been difficult to re-establish contact with him and calm him down. She stated that this behaviour could continue for two or three nights, and the Board found it likely that this corresponded to the anxiety that the staff at the parent-child institution (see paragraph 15 above) had observed in X when the applicant was present. The Board deemed it important to avoid such reactions after contact sessions, and stated that it was necessary to ensure that X's development in the foster home was not delayed by the fact of requiring him constantly to attend contact sessions which left him very disturbed; nor should the contact sessions be too long. Moreover, in the Board's view, supervision during contact sessions was definitely necessary in order to guarantee X's physical and mental security. The child welfare services were therefore authorised to supervise the contact sessions in the manner they considered most appropriate.
23. With regard to the choice of foster home, the Board considered that the primary goal had to be to find a home in which X's extraordinary need for psychological security and for a stable life could be met. The Board held that the emotional damage suffered to date by X was such that an «enhanced» foster home (an arrangement whereby the foster home was given extra assistance and support) would probably be required, and his age and developmental stage indicated to the Board that it was urgent that a foster home be found in which his needs could be fully met. The Board noted that X should be moved as soon as possible from the emergency foster home to a foster family to which he could develop the best possible attachment, and that the longer he stayed in the emergency foster home, the more stressful that subsequent move would be.
24. The Board considered that X's negative attachment to the applicant was an argument against placing him with her cousin. Experience with the applicant to date implied that she would not understand the purpose of limited contact if her son were to stay with a relative, and the Board presumed that it would hinder X's positive development if the applicant were not kept away from the foster home. In addition, the cousin had had no contact with the applicant until very recently and already had substantial care duties, as she was a single parent with two children.
25. Although section 4-15 of the Child Welfare Act stated that due account should be taken of a child's ethnic, religious, cultural and linguistic background when choosing a placement (see paragraph 61 below), the Board considered it more important in the present case that the primary consideration mentioned in that same section be addressed. Specifically, the point of departure of the Child Welfare Act was that a placement should be chosen on the basis of the child's distinctive nature and need for care and training in a stable environment. As the Board had already mentioned, X was by all accounts an emotionally damaged child and consideration of his best interests indicated that starting the essential work of rectifying this state of affairs in a new care situation should be the main priority.
26. The Board stated that it would be ideal if the child welfare services, in cooperation with the Office for Children, Youth and Family Affairs (Barne-, ungdoms- og familieetaten — Bufetat), managed to find a foster home that could be deemed suitable for this task and that could also correspond to the specific ethnic, religious, cultural and linguistic considerations in the case. Thus, the Board expected this option to be explored in so far as time would permit but left the further work of choosing a placement to the child welfare services. If an ethnically Norwegian foster home was chosen, efforts had to be made to give X a desirable knowledge of his mother's — the applicant's — language, culture and religion, as far as this could be done without it being an obstacle to his positive development in the foster home.
27. X was placed in care with a Norwegian, Christian, family, members of the Mission Covenant Church of Norway and the Norwegian Missionary Society, on 13 December 2010. Records from a meeting with the applicant three days later, on 16 December 2010, contain the following notes:
«The mother wants [X] to live with a Somali family, she has heard of a family in... which takes in foster children. Or... he [could], if possible, live with... in... [A case officer] informs her that it was unfortunately not possible to find a Somali home that could take in [X], so he will now live with a Norwegian family, but that they will take good care of him and that he will have a very good life.»
28. The applicant appealed against the Board's decision to the District Court. During the hearing before that court she dropped the alternative claim for X to be placed in a Somali or Muslim foster home, should her principal claim, contesting the care order, be unsuccessful.
29. In its judgment of 6 September 2011, the District Court upheld the Board's decision in respect of the care order but altered the decision on contact rights, fixing these at one hour, six times per year. It based its decision with regard to contact rights on, inter alia, the need for X to keep in touch with his cultural background and its opinion that, at the relevant time, it was uncertain whether the applicant's care skills would improve and, accordingly, whether the care order would be long-term. At the same time, it found that X's vulnerability and need for peace and stability in his care situation did not suggest that frequent contact should be granted. There is no information about the applicant having appealed against the District Court's judgment.
30. On 27 June 2012 a meeting was held between the applicant and the child welfare services. The minutes of that meeting include the following information:
«The caseworker asks if there is anything else about the access visits that [the applicant] would like to be different. Place, time, etc. [The applicant] thinks the arrangements around the access visits are ok and does not want any changes now.»
Furthermore, [the applicant] wants [X] not to eat pork and not go to church. They must have respect for me and my religion, she says.
The child welfare services inform her that the foster family eats little pork. They eat a lot of chicken and fish. They are also aware of her wishes and therefore do not want to use a lot of pork in their cooking, but on the other hand they cannot guarantee that they will never eat pork. During the period when the child welfare services had to find a foster home for [X], they had spent a lot of time looking for a Somali foster home. They did not find one. [The family with whom X stayed] was the foster home that became relevant for [X]. They are not Somali and Muslim but have other qualities that are important for [X]. They have great respect for his culture and religion. They have already read a lot about Somalia to [X] and they want to inform him about Somali culture and religion as he grows up, but they [themselves] cannot live like that. They are Norwegian and now that [X] lives in a Norwegian foster home, he will follow the foster home's normal routines.
[The applicant] asks whether the child welfare services have received a letter from her lawyer... stating that [X] should not be served pork. The caseworker says she is not aware that the child welfare services have received such a letter. [The applicant] says she needs to talk to the lawyer about this.
[The applicant] says that he will then become «like them». The caseworker agrees that he will be influenced by the foster family and how they live, but [that] when he grows up he will be able to choose for himself. This is how it is in Norway. We cannot choose a religion or culture for our children. We can inform them and have wishes about their choices, but the children choose for themselves. This is also how it will be for [X].
[The applicant] goes on to say that [X] cannot stay in that foster home and that [we] will return to the issue. The child welfare services emphasise that they believe [X] must stay where he is.
When it comes to going to church, [X] has not been to church that many times yet. [X] still sleeps every morning, so the foster parents have often taken turns going to church or being at home with [him]. [The applicant] scoffs a little at this. The caseworker continues that when [X] stops sleeping in the morning, there is a high probability that [X] will join [the family] in church more often. This is an important part of this family's everyday life and when [X] lives there it is natural that he accompanies them. As he grows older, it will be natural to consider his wishes about whether or not he attends church with them. In addition, they will inform and teach [X] about Somalia, Islam and his [birth] culture to the extent that they are capable of doing so here in Norway.
Later when [X] grows up and if [the applicant] and he have a good relationship, it is not inconceivable that he can go with her to the mosque, but not now [while] he is little. This is something we need to eventually revisit.»
31. On 3 October 2012 the child welfare services sent a letter to the applicant, stating:
«Reference is made to the meeting with [the applicant] on 29 August 2012. At the meeting, [the applicant] stated that she does not want [X] to eat pork and go to church. [The applicant] asked the child welfare services for a letter describing how they relate to this wish.»
The order to take [X] into care was heard by both the County Social Welfare Board... (10 December 2010) and... the District Court (6 September 2011). In both instances, the courts found in favour of the child welfare services and the child welfare services have had [X] in their care since December 2010. In their decisions and judgments, none of the courts has ruled on matters that have to do with the practice of religion.
Both the child welfare services and the foster home wish for good collaboration with the mother and seek to show respect for her religious beliefs. As the child welfare services see it, this is a long-term placement. This means that [X] will most likely stay in the foster home until he is an adult. [X] will grow up in the foster home and be an integrated part of the family.
The foster parents have Christian beliefs, attend church regularly, and a large part of their social relationships are through the church. As the child welfare services see it, it will not be in [X]'s best interests not to allow him to be a part of this. [X] will follow the foster family's everyday life and, as a result, will go with them to church.
The foster family will not have the right to register him as a member of any denomination without the mother's consent. When [X] is 15 years old, he can register or deregister himself as a member of denominations; see section 32 of the Children Act.
As [X] grows up, it will be natural to inform him about Islam and Somalia, based on his understanding and interest. Both foster parents are very enthusiastic about this. They fully appreciate that it is important to take his history seriously.
At a meeting with the foster parents and the child welfare services on 20 September 2012, the foster parents agreed to arrange for [X] to be served as little pork as possible. They have respect and understanding for [the applicant]'s religious beliefs. The foster parents will try to facilitate her request regarding this as far as possible. However, they cannot rule out that [X] will eat pork on rare occasions.»
32. On 11 September 2013 the child welfare services applied to the County Social Welfare Board for an order to withdraw the applicant's parental responsibility in respect of X, and for consent to his adoption by the foster parents. An alternative request, that the applicant be refused contact with X, was also lodged.
33. In connection with the foster parents' application for adoption, the child welfare services prepared a report on the adoption applicants, dated 11 October 2013. Under the heading «Motive for adopting», the following information, inter alia, was included:
«Culture and religion are part of the thinking around adoption. It will be easier for [X] if he can be allowed to grow up with them without other disruptive elements regarding culture and religion. They know he will ask [about it] and they know it is important for him to obtain answers to questions that concern his differences in terms of skin colour, where he was born, etc. This is something they want to take seriously in order to be prepared to deal with his interest.»
Also, when it comes to knowledge of his biological origins, they recognise that there will be work for them to do as [X] grows up. It is important to know your biological origins and we will not prevent this, say both [the adoptive parents]. On several occasions during their time as foster parents for the boy, the couple has expressed an interest in the child's family, not only in Norway, but also in Somalia. If this (knowledge of his biological origins) becomes a strong desire before he turns 18, we must assess it based on his maturity, says [the adoptive mother]. How will this information affect him? Is this the right time?»
34. The Board, composed of one lawyer qualified to act as a professional judge, one psychologist and one lay person, heard the case from 27 to 28 February 2014. The meeting was attended by the municipality's representative and its counsel, and by the applicant and her counsel. Testimony was given by twelve witnesses and an expert, K.P.
35. In its decision of 21 March 2014 the Board granted the child welfare services' principal request. It found that X had become so attached to his foster parents that removing him from their home could lead to serious problems; it also found that the applicant would be permanently unable to provide him with proper care. Based on an overall assessment of the general and individual factors in the case, the Board found that there were particularly compelling reasons for granting consent to the foster parents to adopt X. In its view, adoption would be in X's best interests, in that it would create stability and security for him. Adoption would also be more effective than long-term foster placement in contributing to his recovery at the personality level (tilheling på det personlighetsmessige plan). X's rights would be strengthened through adoption and he would gain a stronger identity as a member of a caring family.
36. The Board stated that it considered it very important for the development of X's identity, and for his understanding of his own life situation, that he be given information about his biological family in due course. The foster parents had expressed their willingness to contribute to providing X with information about his biological mother and her culture when he showed sufficient maturity to be able to benefit from such information. X's identity would not be kept hidden from him, nor would the foster parents try to hide him should they happen to meet the applicant in the street.
37. Furthermore, the Board stated that X had already been placed in an ethnically Norwegian foster home. The foster parents were active Christians. He had lived in this environment for more than three years, and this was where he would grow up. His relationship with his mother had been broken off so early that one could not say that the placement had entailed a break with his culture and religion. It had involved a break with his cultural and religious heritage, however. Contact with his mother in the years ahead could potentially help to promote identity-forming values related to ethnicity in X. However, this factor could not be given decisive weight as an argument against adoption. Since contact with the applicant reactivated dysfunctional responses in X, the importance of the cultural aspect had to be deemed as being of secondary importance in relation to safeguarding X's fundamental personality development.
38. In addition, the Board considered that adoption would place X on an equal footing with the foster parents' four biological children, in particular one of them who still lived at their home and with whom X was accordingly growing up. Equal status with the latter could promote X's feeling of equality, and this was an important consideration in favour of allowing the foster parents to adopt him.
39. Following an appeal by the applicant against the Board's decision, the District Court appointed a psychological expert, S.H.G. In his report of 13 October 2014, the psychologist stated, inter alia, under the heading «The present situation»:
«The mother alternates between a traditional and more Norwegian style of dressing, but wears her head garment, is loyal to her Muslim culture and practices her religion. She stresses how much these values mean to her and believes that this also applies to her son — especially as he grows older. She has respect for other religions but is not happy for him to be taken to church without ever being taken to a mosque....»
The foster parents are active Christians and members of the Norwegian Missionary Society, but state that they have great respect for the mother's religion. The foster parents are passing on their culture to the children as this is what they know, but they emphasise independence and self-confidence.»
In a chapter entitled «Report on interviews with and observation of the mother, child, foster parents, and information from collateral sources», the following information, inter alia, was included under the heading «Visit to the foster parents' home»:
«Culture and religion? He came at such an early stage, so we have transferred what we know — Christian culture. But the foster mother says they have great respect for the mother's culture and religion. We let our children decide for themselves, she says. We consider self-confidence and self-esteem to be most important. However, it would do him major harm to break with this now and enter something new. We will most likely tell him about the differences eventually and strengthen his identity. We could not take him to church because of the noise levels. We do so now, but it does not work optimally because there are too many people. We keep company with Christian people and read Christian books. He would also be unable to function in a mosque.»
The expert recommended that the District Court withhold consent to the adoption, and that the amount of access between the applicant and X should be gradually increased.
40. The District Court held a hearing from 4 to 6 November 2014. The court's bench was composed of one professional judge, one psychologist and one lay person. Eight witnesses were called. The court-appointed expert attended and was present throughout the hearing and testified after the other evidence had been presented.
41. In its judgment of 21 November 2014, the District Court upheld the Board's decision. The District Court endorsed the Board's grounds for depriving the applicant of parental responsibility and granting consent for adoption, and referred to the Board's reasons, but with some clarifications and additions. The District Court concurred with the assessments of psychologist K.P., who had been appointed as an expert before the Board (see paragraph 34 above), and not with those of S.H.G., who had been appointed as an expert by the District Court (see paragraph 39 above).
42. Within the reasons as to why the District Court concluded that an adoption would pertain to X's best interest, the judgment stated, inter alia, that X had already been placed in an ethnically Norwegian foster home with a family of practising Christians. He had lived in that foster home for almost four years, and this was relevant to the District Court's assessment as to where he would grow up. The District Court considered that the break with X's cultural heritage had occurred when he was first taken into care.
43. On a further appeal by the applicant, the High Court held a hearing from 12 to 13 May 2015. The High Court's bench comprised three professional judges, one psychologist and one lay person. The applicant attended, together with her counsel. Eight witnesses gave evidence, of whom four, including psychologists S.H.G. and K.P., gave expert testimony. Before the High Court, the applicant acknowledged that X had become so attached to his foster parents that a return to her would be difficult. She also accepted that X had reacted badly to the contact sessions and accepted that contact should possibly be avoided at certain periods in the future. However, she would not apply for his return and she argued that at that specific moment it could not be concluded with certainty that any contact with her in the future would be against X's best interests. In particular, she argued that his need to keep in touch with his cultural and religious roots indicated that the possibility for future contact should be kept open.
44. In its judgment of 27 May 2015 the High Court stated that the parties agreed that X had become so attached to his foster parents that removing him could lead to serious problems, and that the High Court bench agreed unanimously with the parties on this point. It went on to reiterate that X had been placed with the foster parents when he was one year old and had, at the time of its judgment, been with them for four and a half years. Before this, he had spent two and a half months in an emergency foster home. He had lived with his biological mother for only the first ten months of his life. He regarded the foster parents as his parents and all the available information indicated that he was strongly attached to them.
45. In addition, X was a vulnerable child with special care needs. It had to be assumed that he would be at particular risk of serious harm if he were removed from the environment he was used to and placed in the care of his biological mother, with whom he had only had sporadic contact. Since a return to the applicant was in any event not being envisaged (ei tilbakeføring under alle omstende [er] uaktuell), it was unnecessary to decide on whether the applicant would be permanently incapable of providing appropriate care for him.
46. The decision in the case rested on an assessment of whether adoption would be in X's best interests. A majority in the High Court concluded that it would, and generally agreed with the grounds given for this finding in the Board's decision and the District Court's judgment.
47. In the majority's view, there were several risk factors relating to the applicant's ability to provide proper care. In addition, many (fleire) persons had observed that the applicant had had serious difficulties caring for X during the first year in Norway. By the time of the High Court judgment, the applicant was older and seemed more mature. Given her age and history, it was understandable that she had experienced considerable challenges in caring for X. Her son had to be regarded as a child with special care needs and was possibly suffering from early attachment disorder. The majority found that he had been subjected to gross neglect, both physically and emotionally. The parent-child institution had indicated that he had been in physical danger several times while the applicant and X were staying there. Another witness, M.L., had also been concerned about the applicant's ability to care for X on a practical level. In the High Court's view, the most important aspect of the neglect nonetheless appeared to be the lack of emotional contact and security.
48. The High Court's majority stated that these findings might reflect the applicant's psychological functioning and her life circumstances during the pregnancy, birth and postnatal period, but that this had nevertheless created a serious situation for X and his development. He had displayed trauma reactions on seeing his mother again. These reactions following contact sessions could, for instance, include screaming for several hours at a time, or being agitated and anxious for several days. Similar reactions had also been noted at the kindergarten. His reactions had been observed both during and after the contact sessions. The hospital had also made a statement about them. The majority disagreed with psychologist S.H.G., who had considered that X's reactions could be related to his emergency placement in care in 2010, as it found it unlikely that a separation from his biological mother when X had been ten months old could give rise to such reactions later in his life.
49. X had become calmer after the contact sessions had been discontinued in 2013. Since then, he had apparently only met the applicant twice. He had found these emotional outbursts after contact sessions with the applicant to be very stressful. He was still vulnerable to noise, large crowds and too many stimuli. This indicated that he was highly sensitive, which was to be expected in someone who was displaying reactions to trauma.
50. In the majority's view, X needed to feel as secure as possible in his relationships. He needed stability, calm and continuity in the place where he lived at the time, namely in the foster home. The stronger the psychological development that could be secured, the better equipped he would be to deal with any identity issues that might arise during adolescence. All the available information suggested that X had a strong and fundamental attachment to his foster parents and foster family. Great emphasis had to be placed on this relationship, in line with the case-law of the Supreme Court.
51. The considerations of ensuring that a particularly vulnerable child would have a continued attachment to an environment in which he was deeply rooted had to be weighed against other relevant weighty considerations. The High Court reiterated that, in all cases, adoption entailed a breach of the biological principle, which was a major element in any decision. In the instant case, the foster parents had been unwilling to accept an «open adoption», with future contact visits foreseen for the applicant, and there were additional aspects in the case related to ethnicity, culture and religion, and religious conversion. The fact that the applicant was a Muslim and the intended adoptive parents Christian raised special issues, which were further highlighted by the fact that the latter were active Christians who intended to baptise the adopted child.
52. An expert witness — N.S., a specialist in religious studies — had stated before the High Court that in Islam, the children of Muslims were regarded as Muslims as long as they had not been, for example, baptised. The parties had referred to a White Paper from a Government-appointed committee (NOU 2012: 5 Bedre beskyttelse av barns utvikling), containing an assessment of adoption from a cultural and Islamic perspective. The White Paper stated that religion could be an obstacle to adoption for practicing Muslim families, since Islam had a general prohibition against adoption in the sense of making children born to other biological parents one's own. Elsewhere, the White Paper had noted that various Muslim countries and Muslim schools of law had differing views on adoption, but they all had a prohibition against breaking the ties with the adoptive child's biological family. The White Paper had concluded that the child welfare services faced a particular challenge when considering adoption as a child welfare measure for Muslim children. One of the members of the committee which drafted the White Paper had testified as an expert witness before the High Court, and stated that the committee had not wished to make recommendations one way or another with regard to the above observations; she had emphasised that each case was to be assessed on the basis of the child's needs.
53. Based on international law sources, the High Court had not found that any prohibition could be inferred against the adoption of children from a Muslim background in Norway. Article 20(3) of the United Nations Convention on the Rights of the Child stated that when possible solutions, including adoption, were assessed, «due regard shall be paid to the desirability of continuity in a child's upbringing and to the child's ethnic, religious, cultural and linguistic background» (see paragraph 73 below). The best interests of the child should be a primary consideration in all actions and decisions concerning children, pursuant to Article 3(1) of the United Nations Convention on the Rights of the Child and the second paragraph of Article 104 of the Norwegian Constitution (see paragraphs 73 and 59 below, respectively). In adoption cases, the child's best interests should be the paramount consideration, under Article 21 of the United Nations Convention on the Rights of the Child (see paragraph 73 below).
54. The High Court noted that the County Social Welfare Board had commented, in the context of the care order, on the choice of foster home, based on ethnic, cultural and religious considerations. Further information about which assessments had been carried out by the child welfare services when X had been placed in a foster home with ethnically Norwegian parents had not emerged during the presentation of evidence, but the High Court assumed that there had been no available foster parents with a more similar cultural background. It was known that there was a serious shortage of foster parents from minority backgrounds. Regardless of how the choice of foster home was otherwise evaluated, the initial placement had a bearing on the assessment of what was in the best interests of X at the time of the High Court's judgment.
55. In the foster home, X had been brought up in accordance with his foster parents' values. It had to be assumed that it was these values that he regarded as his own and with which he identified at the time of the High Court's assessment. In this situation, consideration of the ethnicity, culture and religion of the biological family had to carry less weight than it would otherwise. In the event of a further foster home placement, X would also be exposed to the values of those foster parents. There was nonetheless an important distinction between being a foster child and an adopted child, since the parents, if the child were adopted, planned to baptise him and change his name. The applicant would experience this step as a final break with the religious values held by her and would find it difficult to accept. It was possible to feel that a more flexible solution would be to postpone the baptism until the child himself could decide on the matter when he turned fifteen, but nonetheless the majority could not see that these circumstances carried decisive weight against adoption.
56. The High Court's majority considered that a further foster home placement could give rise to problems in connection with, for example, the applicant's wishes that X be circumcised, attend Koranic school and follow Muslim food traditions. Her statement in the High Court that she had considered it best for X to remain with his foster parents had not been called into question, but the High Court was somehow uncertain (noko usikker) as to how permanent this opinion would be, and whether demands for X to be returned to her care would be made in future. A vulnerable boy such as X required a calm and stable situation. Adoption would create clarity, strengthen the development of X's identity and make him an equal member of the family. In the light of the above considerations, the majority of the High Court bench found that there were particularly compelling reasons for authorising the adoption and thus voted to dismiss the applicant's appeal.
57. The minority, one of the lay judges, found that the reasons for allowing the adoption were not sufficiently compelling, but that there were reasons for refusing to grant the applicant contact rights for the time being. The minority viewed the applicant's ability to provide care in a slightly more positive light than the majority and emphasised that, for the moment, a continued foster home arrangement would be more flexible than adoption. Greater weight should also be placed on ethnic, cultural and religious considerations in the overall assessment of what would be in X's best interests at the given time; this was highlighted in particular by the fact that adoption would entail religious conversion.
58. On 23 September 2015 the Supreme Court's Appeals Leave Committee ( Høyesteretts ankeutvalg) refused the applicant leave to appeal.
A. The Constitution
59. Articles 16, 102 and 104 of the Norwegian Constitution of 17 May 1814 (Grunnloven), as revised in May 2014, read as follows:
«All inhabitants of the realm shall have the right to free exercise of their religion. The Church of Norway, an Evangelical-Lutheran church, will remain the Established Church of Norway and will as such be supported by the State. Detailed provisions as to its system will be laid down by law. All religious and belief communities should be supported on equal terms.»
«Everyone has the right to the respect of their privacy and family life, their home and their communication. Search of private homes shall not be made except in criminal cases. The authorities of the state shall ensure the protection of personal integrity.»
«Children have the right to respect for their human dignity. They have the right to be heard in questions that concern them, and due weight shall be attached to their views in accordance with their age and development.»
For actions and decisions that affect children, the best interests of the child shall be a fundamental consideration.
Children have the right to protection of their personal integrity. The authorities of the State shall create conditions that facilitate the child's development, including ensuring that the child is provided with the necessary economic, social and health security, preferably within their own family.»
It follows from the Supreme Court's case-law — for instance its judgment of 29 January 2015 (Norsk Retstidende (Rt-2015-93), paragraphs 57 and 67) — that the above provisions are to be interpreted and applied in the light of their international law models, which include the United Nations Convention on the Rights of the Child, the European Convention on Human Rights and the case-law of the European Court of Human Rights.
B. Human Rights Act
60. Sections 2 and 3 of the Human Rights Act of 21 May 1999 (menneskerettsloven) read, in so far as relevant:
«The following Conventions shall have the force of Norwegian law in so far as they are binding for Norway:»
1. The Convention of 4 November 1950 for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms, as amended by Protocol No. 11 of 11 May 1994 to the Convention, together with the following Protocols:...
4. The Convention of 20 November 1989 on the Rights of the Child, together with the following protocols:...»
«The provisions of the Conventions and Protocols mentioned in section 2 shall take precedence over any other legislative provisions that conflict with them.»
61. The two first paragraphs of section 4-15, section 4-20 and the second paragraph of section 4-22 of the Child Welfare Act of 17 July 1992 (barnevernloven) read:
Section 4-15. Choice of placement in the individual case
«Within the framework determined in section 4-14, the placement shall be chosen on the basis of the child's distinctive characteristics and need for care and training in a stable environment. Due account shall also be taken of the desirability of ensuring continuity in the child's upbringing, and of the child's ethnic, religious, cultural and linguistic background. Account shall also be taken of the likely duration of the placement, and of whether it is possible and desirable for the child to have access to and other contact with the parents.»
In its proposal to the county social welfare board the child welfare service shall give an account of the points of view upon which the choice of placement in the individual case should be based. In its order the county social welfare board may attach conditions to the placement. If it is not possible for the child to be placed as stipulated in the proposal or the order, the matter shall be resubmitted to the county social welfare board.»
Section 4-20. Deprivation of parental responsibility. Adoption
«If a county social welfare board has made a care order for a child, the county social welfare board may also decide that the parents shall be deprived of all parental responsibility. If, as a result of the parents being deprived of parental responsibility, the child is left without a guardian, the county social welfare board shall as soon as possible take steps to have a new guardian appointed for the child.»
When an order has been made depriving the parents of parental responsibility, the county social welfare board may give its consent for a child to be adopted by people other than the parents.
(a) it must be regarded as probable that the parents will be permanently unable to provide the child with proper care or the child has become so attached to persons and the environment where he or she is living that, on the basis of an overall assessment, removing the child may lead to serious problems for him or her, and
(b) adoption would be in the child's best interests, and
(c) the adoption applicants have been the child's foster parents and have shown themselves fit to bring up the child as their own, and
(d) the conditions for granting an adoption under the Adoption Act are satisfied.
When the county social welfare board consents to adoption, the Ministry shall issue the adoption order.»
«Persons selected as foster parents shall have a special aptitude for giving children a secure and good home, and be capable of discharging their responsibilities as foster parents in accordance with the conditions on which the duration of the placement etc. (see section 4-15), is based.»
62. On 27 March 2020, the Supreme Court, sitting in a Grand Chamber formation, gave judgment and decisions in three childcare cases (HR-2020-661-S, HR-2020-662-S and HR-2020-663-S) in order to draw up guidelines for the application of the Child Welfare Act in the light of the European Court of Human Rights' judgments in the case of Strand Lobben and Others v. Norway ([GC], no. 37283/13, 10 September 2019) and subsequent cases concerning childcare measures adopted in the respondent State.
63. One of the above rulings (HR-2020-661-S) concerned an appeal against the High Court's refusal to grant leave to appeal in a case about deprivation of parental responsibility and consent to adoption, in which the Supreme Court carried out an in-depth examination of the Court's case-law in conjunction with the domestic case-law and practice, in order to clarify the Convention requirements and identify and resolve any possible inconsistencies with a view to ensuring compliance with the Convention.
64. In respect of cases where the replacement of foster care with adoption was at issue, the Supreme Court concluded that the general legal conditions, as they were expressed in the Child Welfare Act and the Supreme Court's case-law, were compliant with the Convention and the Court's case-law and thus could be maintained, but found that adjustments were still called for in Norwegian child welfare practice. Under the heading «Summarising remarks on reunification», the Supreme Court stated the following:
«(142) Based on the presentation of the Child Welfare Act as interpreted in case-law and judgments by the European Court of Human Rights, the status of the law may in my opinion be summarised as follows:»
(143) Under both Norwegian law and the European Convention on Human Rights, the overall goal is to have the care order revoked and the family reunited. A care order is therefore always temporary as a starting point. The authorities have a positive duty to strive actively to maintain the relationship between the child and the parents and to facilitate reunification. This implies that the authorities must monitor developments closely. Contact rights and assistance measures are crucial here. As long as reunification is the goal, contact must be arranged to make this possible. The authorities are to ensure, to the extent possible, that the contact sessions are of a good quality. If the sessions do not work well, one must try out adjustments or alternatives, for instance arranging them elsewhere, or under guidance.
(144) As long as family reunification is the goal, the purpose of access is not only to ensure that the child knows who his or her parents are, but also to preserve the possibility of reunification. This requires a thorough assessment of the frequency and quality of the contact sessions. And even when reunification is not possible, there is an intrinsic value in maintaining family bonds, so long as this does not harm the child.
(145) In my opinion, and depending on the situation, the child welfare services should in principle not be prevented early in the process — when choosing where to place a child (section 4-14 of the Child Welfare Act) and preparing a care plan (section 4-15) — from assuming that the placement will be long-term. If siblings are involved, an individual assessment must be made with regard to each child. However, the extent of contact must in any case be determined with a view to a future return of the child to his or her biological parents. This applies until a thorough and individual assessment at a later stage demonstrates that this goal should be abandoned, despite the authorities' duty to facilitate reunification. In any event, the frequency of the contact sessions cannot be determined in a standard way, and it must be borne in mind that a strict visiting regime may render reunification more difficult.
(146) It is crucial that the authorities do their utmost to facilitate family reunification. However, this goal may be abandoned if the biological parents have proved particularly unfit; see, for instance, Strand Lobben, paragraph 207. Such a situation may also affect which measures the child welfare authorities need to apply. In this assessment the interests of the child are also of paramount importance. However, this does not automatically preclude contact altogether while the child is in foster care. The parents may be competent in contact situations but lack the caring skills necessary for reunification. Maintaining family ties, even if the goal of reunification has been abandoned, still has a value in itself.
(147) Secondly, the parents cannot request measures that may harm the child's health and development; see Strand Lobben, paragraph 207. Adoption may therefore take place if it can be established that continued placement will harm the child's health or development. In addition, reunification may — even in the absence of such damaging effects — be ruled out when a considerable amount of time has passed since the child was originally taken into care, so that the child's need of stability overrides the interests of the parents; see paragraph 208 of the judgment. In any event, the child welfare authorities and the courts must, before deciding on a possible adoption, make an individual assessment based on a solid factual basis and thorough proceedings.
(148) Accordingly, in these three situations, one must bear in mind that it is in the very nature of adoption that no real prospects for family reunification exist and that it is instead in the child's best interests to be placed permanently in a new family; see Strand Lobben, paragraph 209.»
65. In this Grand Chamber decision, the Supreme Court also stated that judgments by the European Court had demonstrated that the decision-making process, the balancing exercise or the reasoning had not always been adequate. In particular, the Court had found violations with regard to the authorities' duty to work towards reunion of the child and the parents. As to the dilemmas represented by the choice of perspective when assessing possible errors or shortcomings, the Supreme Court stated as follows:
«(114) When Norwegian courts, and ultimately the Supreme Court, review orders issued by the child welfare authorities, they apply the Child Welfare Act in line with the principle of the best interests of the child; see the second paragraph of Article 104 of the Constitution, Articles 3 and 9 of the Convention on the Rights of the Child and section 4-1 of the Child Welfare Act, which I have already mentioned. At the same time, the case-law must be in accordance with the European Convention on Human Rights, and the Supreme Court has adjusted its interpretation of the Child Welfare Act to the Court's case-law.»
(115) If errors have been committed by the child welfare services or the County Social Welfare Board at an earlier stage of the proceedings (for instance due to inadequate remedial measures, or because the basis for the decision or its reasoning was unsatisfactory), the court may, depending on the circumstances, seek to remedy such errors by setting aside a care order or an adoption order. In other cases, the court may alter a previous decision, for example by increasing the granted access. However, if no such options are available and depending on the situation, the court will have to choose foster care or adoption if it is clear at the time of the judgment that this is in the best interests of the child, despite previous errors in the consideration of the case. To what extent not just the error, but also the final Norwegian ruling, must be regarded as a violation of Article 8, if the Court finds a violation at a later stage, thus relies on an interpretation of the Court's judgment.
(116) In order to prevent such a situation from occurring before the review instances, it is important that the child welfare services and the County Social Welfare Board — in seeking to identify the measures that best serve the child — consider from the very outset all relevant requirements laid down in the second paragraph of Article 104 of the Constitution, Article 8 of the Convention, the Convention on the Rights of the Child and chapter 4 of the Child Welfare Act.»
66. The Supreme Court delivered a further decision on 11 June 2020 (HR-2020-1229-U), in which it also stressed the temporary nature of care orders and the aim of reunification in the light of this Court's case-law. Furthermore, it decided on two cases concerning the conditions under domestic law for lifting care orders on 15 September 2020 (HR-2020-1788-A and HR-2020-1789-A). With reference to its decisions of 27 March 2020, it reiterated on 15 September 2020 that the general conditions set out in the Child Welfare Act and domestic case-law — including the «threshold» for issuing care orders — could be maintained, but that the practice in respect of their application to concrete cases needed some adjustment in the light of the judgments of the European Court of Human Rights.
67. A new child welfare act was adopted by Parliament on 18 June 2021 but has not yet entered into force. The relevant preparatory works (Bill No. 133 (2020-2021) (Ny barnevernslov), page 35) stated that this Court's judgments as well as the above-mentioned case-law from the Supreme Court had been central to the work leading to the proposal of the new act.
68. The Foster Home Regulation of 18 December 2003 (fosterhjemsforskriften) includes further detailed rules on foster homes. Under section 3 of the Regulation, foster parents must have the special abilities, time and energy to provide the child with a safe and good home. Foster parents must have stable living conditions, normal good health, and good interpersonal skills. They also must have the finances, home and social network required to provide the child with the opportunity to live a full life. Section 4 of the Regulation states that in choosing a foster home, the child welfare services are to give decisive importance to what is in the child's best interests. The child welfare services must assess whether the foster parents have the requisite abilities to take care of the individual needs of the child. The child welfare services are to give appropriate consideration to the child's ethnic, religious, cultural and linguistic background.
69. The Ministry of Children and Families (Barne- og familiedepartementet) issued a circular on guidelines in respect of foster homes on 15 July 2004 (Q-2004-1072 B). Among other points, the circular states that the child welfare services must give appropriate consideration to the child's ethnic, religious, cultural and linguistic background. Where the child's parents belong to a religious or linguistic minority, this will not always be possible. With regard to religious background, the child welfare services should nevertheless, to the extent possible, avoid placing children with foster parents who have a philosophy of life that differs substantially from that of the parents.
E. Children Act
70. The Act relating to Children and Parents (the Children Act) of 8 April 1981 (barnelova) included at the relevant time the following provisions:
Section 30. Meaning of parental responsibility
«The child is entitled to care and consideration from those who have parental responsibility. These persons have the right and the duty to take decisions for the child in personal matters within the limits set by sections 31 to 33. Parental responsibility shall be exercised on the basis of the child's interests and needs.»
Those who have parental responsibility are under an obligation to bring up and maintain the child properly. They shall ensure that the child receives an education according to his or her ability and aptitude.
The child must not be subjected to violence or in any other way be treated so as to harm or endanger his or her mental or physical health. This shall also apply when violence is carried out in connection with the child's upbringing. Use of violence and frightening or annoying behaviour or other inconsiderate conduct towards the child is prohibited....»
Section 31. The child's right of co-determination
«As and when the child becomes able to form his or her own point of view on matters that concern him or her, the parents shall consider the child's opinion before making a decision on the child's personal situation. Importance shall be attached to the opinion of the child according to his or her age and maturity. The same applies to other persons with custody of the child or who are involved with the child.»
A child who has reached the age of seven and younger children who are able to form their own points of view must be provided with information and opportunities to express their opinions before decisions are taken concerning personal matters affecting them, including parental responsibility, custody and access. The opinions of the child shall be given weight according to his or her age and maturity. When the child reaches the age of 12 his or her opinion shall carry significant weight.»
Section 32. Education, membership of associations
«Children who have reached the age of 15 shall themselves decide the question of choice of education and of applying for membership of or resigning from associations.»
Section 33. The child's right to make his or her own decisions
«Parents shall steadily extend the child's right to make his or her own decisions as he or she gets older and until he or she reaches the age of 18.»
F. Adoption Act
71. The Adoption Act of 28 February 1986 (adopsjonsloven), in force at the relevant time, contained, inter alia, the following provision:
«On adoption, the adopted child and his or her heirs shall have the same legal status as if the adopted child had been the adoptive parents' biological child, unless otherwise provided by section 14 or another statute. At the same time, the child's legal relationship to his or her original family shall cease, unless otherwise provided by special statute....»
G. Act relating to religious communities, etc
72. The Act relating to religious communities, etc. of 13 June 1969 (lov om trudomssamfunn og ymist anna) includes the following provisions:
«Anyone over the age of 15 may join or resign from a religious community.»
«When the parents do not both belong to the Church of Norway they may together make the child a member of a religious community or withdraw the child from such a community as long as the child is under 15 years of age.»
When only one of the parents has parental responsibility for the child, he or she may make this decision alone.
If neither of the parents has parental responsibility for the child, the guardian may make the child a member of a religious community or withdraw the child from such a community.
If possible, children of 12 years of age or more shall be allowed to express their opinions concerning registration or resignation of membership.»
73. Articles 3, 5, 8, 9, 14, 20, 21 and 30 of the United Nations Convention on the Rights of the Child, adopted on 20 November 1989, in so far as relevant, read:
«1. In all actions concerning children, whether undertaken by public or private social welfare institutions, courts of law, administrative authorities or legislative bodies, the best interests of the child shall be a primary consideration.»
2. States Parties undertake to ensure the child such protection and care as is necessary for his or her well-being, taking into account the rights and duties of his or her parents, legal guardians, or other individuals legally responsible for him or her, and, to this end, shall take all appropriate legislative and administrative measures.
3. States Parties shall ensure that the institutions, services and facilities responsible for the care or protection of children shall conform with the standards established by competent authorities, particularly in the areas of safety, health, in the number and suitability of their staff, as well as competent supervision.»
«States Parties shall respect the responsibilities, rights and duties of parents or, where applicable, the members of the extended family or community as provided for by local custom, legal guardians or other persons legally responsible for the child, to provide, in a manner consistent with the evolving capacities of the child, appropriate direction and guidance in the exercise by the child of the rights recognized in the present Convention.»
«1. States Parties undertake to respect the right of the child to preserve his or her identity, including nationality, name and family relations as recognized by law without unlawful interference....»
«1. States Parties shall ensure that a child shall not be separated from his or her parents against their will, except when competent authorities subject to judicial review determine, in accordance with applicable law and procedures, that such separation is necessary for the best interests of the child. Such determination may be necessary in a particular case such as one involving abuse or neglect of the child by the parents, or one where the parents are living separately and a decision must be made as to the child's place of residence.»
2. In any proceedings pursuant to paragraph 1 of the present article, all interested parties shall be given an opportunity to participate in the proceedings and make their views known.
3. States Parties shall respect the right of the child who is separated from one or both parents to maintain personal relations and direct contact with both parents on a regular basis, except if it is contrary to the child's best interests....»
«1. States Parties shall respect the right of the child to freedom of thought, conscience and religion.»
2. States Parties shall respect the rights and duties of the parents and, when applicable, legal guardians, to provide direction to the child in the exercise of his or her right in a manner consistent with the evolving capacities of the child.
3. Freedom to manifest one's religion or beliefs may be subject only to such limitations as are prescribed by law and are necessary to protect public safety, order, health or morals, or the fundamental rights and freedoms of others.»
«1. A child temporarily or permanently deprived of his or her family environment, or in whose own best interests cannot be allowed to remain in that environment, shall be entitled to special protection and assistance provided by the State.»
2. States Parties shall in accordance with their national laws ensure alternative care for such a child.
3. Such care could include, inter alia, foster placement, kafalah of Islamic law, adoption or if necessary placement in suitable institutions for the care of children. When considering solutions, due regard shall be paid to the desirability of continuity in a child's upbringing and to the child's ethnic, religious, cultural and linguistic background.»
«States Parties that recognize and/or permit the system of adoption shall ensure that the best interests of the child shall be the paramount consideration and they shall:»
(a) Ensure that the adoption of a child is authorized only by competent authorities who determine, in accordance with applicable law and procedures and on the basis of all pertinent and reliable information, that the adoption is permissible in view of the child's status concerning parents, relatives and legal guardians and that, if required, the persons concerned have given their informed consent to the adoption on the basis of such counselling as may be necessary;...»
«In those States in which ethnic, religious or linguistic minorities or persons of indigenous origin exist, a child belonging to such a minority or who is indigenous shall not be denied the right, in community with other members of his or her group, to enjoy his or her own culture, to profess and practise his or her own religion, or to use his or her own language.»
74. Resolution 64/142 on Guidelines for the Alternative Care of Children, adopted by the United Nations General Assembly on 18 December 2009, includes the following paragraphs:
«11. All decisions concerning alternative care should take full account of the desirability, in principle, of maintaining the child as close as possible to his/her habitual place of residence, in order to facilitate contact and potential reintegration with his/her family and to minimize disruption of his/her educational, cultural and social life....»
16. Attention must be paid to promoting and safeguarding all other rights of special pertinence to the situation of children without parental care, including, but not limited to, access to education, health and other basic services, the right to identity, freedom of religion or belief, language and protection of property and inheritance rights....
57. Decision-making on alternative care in the best interests of the child should take place through a judicial, administrative or other adequate and recognized procedure, with legal safeguards, including, where appropriate, legal representation on behalf of children in any legal proceedings. It should be based on rigorous assessment, planning and review, through established structures and mechanisms, and should be carried out on a case-by-case basis, by suitably qualified professionals in a multidisciplinary team, wherever possible. It should involve full consultation at all stages with the child, according to his/her evolving capacities, and with his/her parents or legal guardians. To this end, all concerned should be provided with the necessary information on which to base their opinion. States should make every effort to provide adequate resources and channels for the training and recognition of the professionals responsible for determining the best form of care so as to facilitate compliance with these provisions....
58. Assessment should be carried out expeditiously, thoroughly and carefully. It should take into account the child's immediate safety and well-being, as well as his/her longer-term care and development, and should cover the child's personal and developmental characteristics, ethnic, cultural, linguistic and religious background, family and social environment, medical history and any special needs....
88. Children should be allowed to satisfy the needs of their religious and spiritual life, including by receiving visits from a qualified representative of their religion, and to freely decide whether or not to participate in religious services, religious education or counselling. The child's own religious background should be respected, and no child should be encouraged or persuaded to change his/her religion or belief during a care placement.»
75. The United Nations Committee on the Rights of the Child General Comment No. 14 (2013) on the right of the child to have his or her best interests taken as a primary consideration (art. 3, para. 1), 29 May 2013, includes, inter alia, the following paragraphs:
«38. In respect of adoption (art. 21), the right of best interests is further strengthened; it is not simply to be „a primary consideration“ but „the paramount consideration“. Indeed, the best interests of the child are to be the determining factor when taking a decision on adoption, but also on other issues.»
55. Children are not a homogeneous group and therefore diversity must be taken into account when assessing their best interests. The identity of the child includes characteristics such as sex, sexual orientation, national origin, religion and beliefs, cultural identity, personality. Although children and young people share basic universal needs, the expression of those needs depends on a wide range of personal, physical, social and cultural aspects, including their evolving capacities. The right of the child to preserve his or her identity is guaranteed by the Convention (art. 8) and must be respected and taken into consideration in the assessment of the child's best interests.
56. Regarding religious and cultural identity, for example, when considering a foster home or placement for a child, due regard shall be paid to the desirability of continuity in a child's upbringing and to the child's ethnic, religious, cultural and linguistic background (art. 20, para. 3), and the decision-maker must take into consideration this specific context when assessing and determining the child's best interests. The same applies in cases of adoption, separation from or divorce of parents. Due consideration of the child's best interests implies that children have access to the culture (and language, if possible) of their country and family of origin, and the opportunity to access information about their biological family, in accordance with the legal and professional regulations of the given country (see art. 9, para. 4).
57. Although preservation of religious and cultural values and traditions as part of the identity of the child must be taken into consideration, practices that are inconsistent or incompatible with the rights established in the Convention are not in the child's best interests. Cultural identity cannot excuse or justify the perpetuation by decision-makers and authorities of traditions and cultural values that deny the child or children the rights guaranteed by the Convention.»
76. The following remarks were included in the United Nations Committee on the Rights of the Child's Concluding observations on the combined fifth and sixth periodic reports of Norway (CRC/C/NOR/CO/5-6) of 4 July 2018:
«21. Drawing the State party's attention to the Guidelines for the Alternative Care of Children, the Committee emphasizes that financial and material poverty — or conditions directly and uniquely attributable to such poverty — should never be the sole justification for removing a child from parental care, for receiving a child into alternative care or for preventing a child's social reintegration. In this regard, the Committee recommends that the State party:...»
(f) Take the measures necessary, including adequate training of personnel, to ensure that children belonging to an indigenous or national minority group who are placed in alternative care learn about and maintain their connection to their native culture;...»
77. Article 18 of the United Nations International Covenant on Civil and Political Rights, adopted on 16 December 1966, reads as follows:
«1. Everyone shall have the right to freedom of thought, conscience and religion. This right shall include freedom to have or to adopt a religion or belief of his choice, and freedom, either individually or in community with others and in public or private, to manifest his religion or belief in worship, observance, practice and teaching.»
2. No one shall be subject to coercion which would impair his freedom to have or to adopt a religion or belief of his choice.
3. Freedom to manifest one's religion or beliefs may be subject only to such limitations as are prescribed by law and are necessary to protect public safety, order, health, or morals or the fundamental rights and freedoms of others.
4. The States Parties to the present Covenant undertake to have respect for the liberty of parents and, when applicable, legal guardians to ensure the religious and moral education of their children in conformity with their own convictions.»
78. The third paragraph of Article 13 of the United Nations International Covenant on Economic, Social and Cultural Rights, adopted on 16 December 1966, reads as follows:
«3. The States Parties to the present Covenant undertake to have respect for the liberty of parents and, when applicable, legal guardians to choose for their children schools, other than those established by the public authorities, which conform to such minimum educational standards as may be laid down or approved by the State and to ensure the religious and moral education of their children in conformity with their own convictions.»
79. The first to fourth paragraphs of Article 5 of the United Nations Declaration on the Elimination of All Forms of Intolerance and of Discrimination Based on Religion or Belief, proclaimed by General Assembly resolution 36/55 of 25 November 1981, read as follows:
«1. The parents or, as the case may be, the legal guardians of the child have the right to organize the life within the family in accordance with their religion or belief and bearing in mind the moral education in which they believe the child should be brought up.»
2. Every child shall enjoy the right to have access to education in the matter of religion or belief in accordance with the wishes of his parents or, as the case may be, legal guardians, and shall not be compelled to receive teaching on religion or belief against the wishes of his parents or legal guardians, the best interests of the child being the guiding principle.
3. The child shall be protected from any form of discrimination on the ground of religion or belief. He shall be brought up in a spirit of understanding, tolerance, friendship among peoples, peace and universal brotherhood, respect for freedom of religion or belief of others, and in full consciousness that his energy and talents should be devoted to the service of his fellow men.
4. In the case of a child who is not under the care either of his parents or of legal guardians, due account shall be taken of their expressed wishes or of any other proof of their wishes in the matter of religion or belief, the best interests of the child being the guiding principle.»
80. The Court has considered it appropriate to conduct a comparative survey with regard to the domestic law and practice in 41 States Parties to the Convention (namely Albania, Andorra, Armenia, Austria, Azerbaijan, Belgium, Bosnia and Herzegovina, Croatia, Cyprus, Estonia, Finland, France, Georgia, Germany, Greece, Hungary, Ireland, Italy, Latvia, Liechtenstein, Lithuania, Luxembourg, Malta, Moldova, Monaco, the Netherlands, Montenegro, North Macedonia, Poland, Portugal, Romania, Russia, San Marino, Serbia, Slovak Republic, Slovenia, Spain, Switzerland, Turkey, Ukraine, and the United Kingdom) as it relates to the subject matter of the case.
81. According to the information available to the Court, in at least 11 States or jurisdictions (Armenia, Azerbaijan, the Flemish Community of Belgium, Finland, France, Hungary, the Netherlands, Montenegro, Poland, Russia and Spain), a requirement to take account of the religious, ethnic or linguistic backgrounds in adoption or foster care proceedings follows directly from laws or regulations. In at least six States (Albania, Ireland, North Macedonia, Slovenia, Switzerland and the United Kingdom), a requirement to take into account the religious, ethnic, cultural and linguistic backgrounds of the concerned children and adults is mostly laid down not by laws or regulations but by infra-legislative administrative acts such as instructions and circulars.
82. Furthermore, in at least 15 States (Austria, Azerbaijan, Bosnia and Herzegovina, France, Italy, Moldova, Montenegro, the Netherlands, North Macedonia, Poland, Romania, Slovenia, Spain, Switzerland and the United Kingdom), the requirement to take into account the religious, ethnic, cultural and linguistic backgrounds is not shaped as an independent obligation, but as a specific aspect of the more general fundamental criterion of the «best interest of the child» or «the child's welfare». Moreover, in Ireland there is an obligation to «where possible» respect the wishes of the child's guardian as to the child's religious upbringing and the religion of the prospective foster parents and in Northern Ireland there is a rather clear obligation of result. None of the other States covered by the Court's research provides a positive obligation to place the child in a family sharing his/her religious, ethnic, cultural and linguistic identity or that of his/her biological parents. There is only a procedural obligation to «take it into account» as one of the criteria for choosing an adoptive and/or foster family. However, it is never the weightiest or the decisive criterion, and it may be outweighed by other considerations within the general framework of the «best interest of the child».
83. The applicant initially complained that the withdrawal of her parental responsibility in respect of her son, X, and the authorisation granted to his foster parents to adopt him, had violated her right to respect for family life as guaranteed by Article 8 of the Convention, which provides:
«1. Everyone has the right to respect for his private and family life, his home and his correspondence.»
2. There shall be no interference by a public authority with the exercise of this right except such as is in accordance with the law and is necessary in a democratic society in the interests of national security, public safety or the economic well-being of the country, for the prevention of disorder or crime, for the protection of health or morals, or for the protection of the rights and freedoms of others.»
84. Furthermore, the applicant complained that the above measures had entailed a violation of her right to freedom of religion as guaranteed by Article 9 of the Convention, which provides:
«1. Everyone has the right to freedom of thought, conscience and religion; this right includes freedom to change his religion or belief and freedom, either alone or in community with others and in public or private, to manifest his religion or belief, in worship, teaching, practice and observance.»
2. Freedom to manifest one's religion or beliefs shall be subject only to such limitations as are prescribed by law and are necessary in a democratic society in the interests of public safety, for the protection of public order, health or morals, or for the protection of the rights and freedoms of others.»
85. In addition, in the proceedings before the Grand Chamber, the applicant relied on Article 2 of Protocol No. 1 to the Convention, which provides:
«No person shall be denied the right to education. In the exercise of any functions which it assumes in relation to education and to teaching, the State shall respect the right of parents to ensure such education and teaching in conformity with their own religious and philosophical convictions.»
A. The Chamber judgment
86. The Chamber, referring to fact that the Court was the master of the characterisation to be given in law to the facts of the case, considered that the applicant's submissions relating to her and X's cultural and religious background, within the particular context of the case, also fell to be examined under Article 8. It went on to declare the complaint under Article 8 admissible.
87. With regard to the merits, the Chamber stated that the general principles applicable to cases involving child welfare measures, such as those at issue, were well-established in the Court's case-law and had recently been set out extensively in the case of Strand Lobben and Others, cited above, §§ 202 — 213. In applying those principles to the case, it noted that in the domestic proceedings the applicant had not applied for the care order to be lifted and accordingly to be reunited with X; she had only requested that her parental responsibility in respect of X not be removed and that consent to his adoption be refused. Furthermore, although the applicant had not appealed against the District Court's judgment or even applied to the Court when the care order was originally issued, the Chamber went on to find that the decisions on contact rights taken in the course of those proceedings meant that there had only been minimal contact between the applicant and X from the very outset, contrary to the principle under Article 8 that the contact regime ought to guard, strengthen and develop family ties. That being the case, the Chamber had difficulties in considering that the domestic authorities could be said to have taken any real measures to facilitate family reunification before deciding to approve X's adoption.
88. The Chamber also considered that the High Court had provided limited grounds for the findings in respect of the nature and causes of X's reactions to contact with the applicant, to which it had attached importance when deciding on the adoption. Adding to the other specific reasons that militated in favour of maintaining the possibility of some contact between X and the applicant, particularly those relating to their cultural and religious background, the above considerations led the Chamber to conclude that in the course of the case culminating in X's adoption, insufficient weight had been attached to the aim that the applicant and X enjoy family life. Emphasising the gravity of the interference and the seriousness of the interests at stake, the Chamber did not consider that the decision-making process leading to the impugned decision to withdraw the applicant's parental responsibility in respect of X and to authorise his adoption had been conducted in such a manner as to ensure that all of the applicant's views and interests were duly taken into account. The Chamber concluded that there had been a violation of Article 8 of the Convention.
B. The parties' submissions
1. The applicant
89. The applicant maintained that the question as to whether Article 8 of the Convention had been violated was a bygone conclusion following the Chamber's judgment. The applicant had not requested referral to the Grand Chamber with reference to that provision, and the respondent Government had not requested referral. They should therefore be estopped from arguing that there had been no violation of Article 8. Moreover, in the applicant's view there had plainly been a violation of that provision. She argued that the foster placement in the instant case had put even greater strain on the bond between the biological mother and the child than in the case of Strand Lobben and Others, cited at paragraph 62 above, since X, in contrast to the child involved in that case, had been cut off from his cultural, ethnic, linguistic and religious roots.
90. The visits that had been carried out during X's foster care had taken place under supervision and had not given the applicant and X enough space to develop a family bond. After a while the foster parents had stopped calling the applicant «mum».
91. In the applicant's view, Article 8 should be interpreted in the light of Article 9 of the Convention and Article 2 of Protocol No. 1. Questions regarding violations of freedom of religion should, however, be kept separate from Article 8 and the issue arising under Article 9 merited its own discussion. For a parent to raise a child in accordance with his or her religion or belief was a manifestation of that religion or belief, and this practice was at the core of the perception of what religious freedom is; it was also universal to all religions and belief systems.
92. The applicant submitted that, contrary to section 4-15 of the Child Welfare Act, no attempts had been made to find a foster home that had matched her cultural and religious background. There had therefore been a breach of the lawfulness requirement in Article 9 of the Convention; reference was also made to Article 7. The child should have been placed in a Muslim foster family with Somali roots or, if not possible, at least a Muslim family. In her observations before the Grand Chamber, the applicant submitted that it was not correct to assert that the authorities had made efforts to facilitate such a placement. In her subsequent pleadings she argued that she had been unaware of and not involved in any efforts that had been made. She also argued that, by setting the adoption in motion, the child welfare services had made a decision that had also violated the child's rights, as they had permitted indoctrination of the child away from his religion, in contravention of Article 9 and Article 2 of Protocol No. 1 to the Convention. Furthermore, the foster family had not been sufficiently informed by Norwegian authorities about how to respect and take account of the foster child's religious identity and their duty not to convert the child to their religion.
93. Furthermore, nothing even approaching such sound and weighty considerations as were required by the Court's case-law in order to justify the severing of family ties had been proffered by the domestic authorities in the instant case. All the ties to the applicant's religion had been severed through the adoption, because the foster family had wished to baptise the child and had done so following the adoption. Furthermore, conversion to another religion was considered to be apostasy in Islam and a crime under Sharia law. Moreover, following the adoption, the child's name had been changed. Naming a child was a parent's prerogative and a name was often a bearer of familial, cultural and religious tradition. In the present case, there had been an especially strong religious connotation to his name and the name change had been directly related to the adoptive parents' religion. The name change in itself therefore fell within the scope of Article 9 of the Convention in this case.
94. The applicant argued that, throughout her whole case, she had been vocal about her religious identity and her specific wishes for a religious upbringing for the child. Placing the child with the particular family at issue had not been done in the pursuit of a legitimate aim; the legitimate aim would have been to reunite the child with the applicant. The violation of Article 9 of the Convention was not something that occurred at the specific time of adoption; it had first occurred when the child was placed with his foster family and was continuous throughout the duration of the placement.
95. The applicant maintained that Article 2 of Protocol No. 1 applied to the facts of her case. It was clear from the Court's case-law that the placement of a child in public care did not cause the parents to lose all their rights under that provision.
96. In the applicant's view, Articles 8 and 9 of the Convention and Article 2 of Protocol No. 1 interacted and had to be interpreted in the light of Article 14 of the Convention. A «religiously neutral» policy of child placements systematically benefitted religious majorities, as children belonging to such groups would be more likely to be placed with someone of the same religion than those belonging to minorities. The case also involved a child who had been christened into a missionary church outside the religious mainstream whose activities could be described by the majority as indoctrination, and natural parents belonging to the Christian majority could also have objected to fostering and adoption on those grounds.
97. In the applicant's opinion, the Court should attach great weight to the measures that predated the acts brought before it, as the manner in which they had been made had paved the way for the subsequent adoption. She asserted that, by not considering her rights under Article 9 of the Convention and Article 2 of Protocol No. 1, the Norwegian authorities had not fulfilled their duty as the primary guarantors of Convention rights, as required by Article 1 of the Convention.
98. Before the Grand Chamber, the applicant asked that the Court make a statement regarding indicative measures under Article 46 of the Convention. She submitted in that context that the domestic procedural law provided for reopening of judgments in which the Convention had been misapplied.
2. The Government
99. The Government argued that the Chamber had correctly subsumed the case's cultural and religious aspects under Article 8 of the Convention. The complaint related to the applicant's own sentiments in respect of her son's upbringing, which were suitably encompassed by the interests of parents, integral to the proportionality assessment under the second paragraph of that provision. They also pointed out that Article 8 protects the parent's «private life», which included, among other things, individual ethnicity as well as the relationship between parent and child.
100. Based on the criteria set out by the Court in the case of Strand Lobben and Others, cited above, the Government argued that there had been no violation of Article 8 in the instant case. The Chamber had built on its own assessment of evidence and had failed to refer to relevant facts; in so doing, it had departed from the Court's subsidiary and procedural role. The Chamber had, among other things, made no reference to the efforts made by the domestic authorities to enable the applicant to maintain her relationship with her child, nor to the efforts made by those authorities prior to the emergency decision.
101. In that context, the Government pointed out that in the period which had elapsed from the point at which X was placed in an emergency care home (that is, at the turn of September and October 2010) until the municipal child welfare office applied for foster parent adoption (on 11 September 2013), and then again until his adoption was confirmed in 2015, several assistance measures were adopted. These included the initial and comprehensive follow-up from two asylum centres, before arrangements were made for the applicant to live in a house with professionals who had been contracted by the municipality to help, assist and guide the applicant, with whom her son was then residing. From January 2011 the applicant had stayed for two years in a shared house for single minor asylum seekers, where she had been supported day and night by therapists. In January 2013 she had moved into a flat in shared accommodation, where staff had monitored her regularly. She had received continuous training in everyday activities and been given considerable medical and educational assistance. While all these measures had been conducive to aiding the applicant in maturing, becoming independent and being able to act as a responsible adult who could resume looking after her child, the applicant had shown no improvement in her caring skills. At the same time X had had extraordinary needs.
102. The domestic authorities' decisions showed that there had been exceptional circumstances behind the decision to deprive her of parental responsibility and to consent to adoption and that these measures had been justified, since they were motivated by an overriding requirement pertaining to the child's best interests.
103. The Government submitted that, in the circumstances of the instant case, no separate issues arose in respect of either Article 9 of the Convention or Article 2 of Protocol No. 1. As to Article 9 in general, they were however prepared to assume that making choices motivated by religion on behalf of one's child might amount to a religious «manifestation» under that provision. They further stated that regardless of whether the case was assessed through the lens of negative or positive obligations under Article 9, a balancing of the different interests at stake had to be carried out.
104. The child welfare services had tried to accommodate the applicant's wish that her son be placed in a Somali and Muslim foster home. They had contacted a cousin of the applicant, a Somali couple, as well as an Afghan Muslim family, but without success. Despite efforts over many years to recruit Muslim foster parents in Norway, it remained difficult to find such homes. The child welfare services had thus had due regard to the applicant's wishes and had made the efforts that could be reasonably expected of them to find a Muslim foster home, but when the search for such a home proved unsuccessful, X's interests in obtaining a rapid placement overrode the applicant's interests.
105. During the foster home placement, the child welfare services had assessed cultural and religious aspects of the foster home stay as part of their supervision of the foster home. The child welfare services had been aware of, and sensitive to, the importance of preserving the child's cultural and religious background in order to safeguard the goal of a future reunification. X's foster parents had also participated in a training course which emphasised the importance of preserving this background.
106. The Government accepted that the subsequent adoption had interfered with the applicant's right to manifest her religion, notwithstanding the fact that some of her freedom of religion in that respect had already been removed by virtue of the care order. The decision to consent to adoption had however been based on what was in X's best interests. The religious and cultural aspects of the case had been extensively discussed and a balanced and well-founded assessment, in which the applicant's interests had been weighed against X's interest in remaining with the family with which he had lived for more than three years, had been made by the High Court. The High Court had heard and relied on the witness statements of two experts in Islam regarding the placement of a Muslim boy with Christian foster parents and had had considerable and detailed regard to the applicant's and the boy's interests in having their faith respected. The margin of appreciation had not been exceeded.
107. While the Government were principally of the view that no separate questions arose either under Article 9 of the Convention or under Article 2 of Protocol No. 1, they argued, in the alternative, that Article 9 was more suitable than Article 2 of Protocol No. 1, as the functions assumed by the respondent State in this case fell outside the scope of «education» and «teaching» in the sense of the latter provision.
108. The Government stated that most decisions under Article 2 of Protocol No. 1 had concerned activities in schools and other educational institutions. By removing X from his biological parent and placing him with foster parents, the State had conceivably and in a certain manner interfered with his «teaching», but this was «teaching» taking place in a family environment and significantly different from the «teaching» taking place in State schools in so far as this concerned its content, context and purpose.
109. The principles developed under Article 2 of the Protocol were not well suited to addressing the issues at stake. In the Government's view, those principles reflected the balancing of interests required in an educational institution in the light of the school's function as an arena of integration, pluralism and knowledge transmission. The balancing of interests in a case such as the present one was different; the interests of the individual child played a predominant role and the balancing of interests between different religious groups was of less importance. The Government added that while education was generally examined from the angle of that provision, this had not excluded the Court from reviewing cases relating to education under Article 9.
3. Third parties
110. The Danish Government focused its intervention on the general principles guiding deprivation of parental responsibility and adoption without parental consent. In essence, they argued that the Court should — in line with the principle of subsidiarity — not substitute its own substantive balancing of interests for that of the national authorities but rather review the national authorities' decision-making process in such cases. Moreover, the Danish Government argued that the Court should confirm the best interests of the child as the primary consideration in cases relating to child welfare, such as adoption cases.
111. In the Danish Government's view, the Chamber had conducted a substantive scrutiny of the national decisions and, in its assessment, indicated a move towards attaching increased weight to the interests of the parents and, in consequence, had decreased the weight that was to be attached to the best interests of the child.
112. With regard to the issue of the choice of foster home, the Danish Government found that the best interests of the child should be the guiding factor. When choosing a foster family, the authorities should have regard for the child's needs and life situation, including the child's cultural and religious background and needs. Sometimes, however, it would not be possible to find a family with a similar cultural and religious background to that of the child and his or her parents, notably owing to a lack of foster families with such backgrounds. When necessary and in the best interests of the child to be removed from his or her parents, this should not prevent the child being placed with a foster family even if they were of a different cultural and religious background.
(b) The Government of the Czech Republic
113. The Czech Government stressed that, when assessing the compliance of State authorities with their obligations under Article 8 of the Convention, it was necessary to take due account of the situation of all members of the family, as that provision guaranteed protection to the whole family. Moreover, they stressed that there was a broad consensus that in all decisions concerning children, their best interests must be paramount. The «best interests» principle was however not designed to be a kind of a «trump card» and the paramountcy of the child's interests did not mean that the Contracting States should give up on the biological parents' right to family life.
114. On the topic of contact between the biological parents and their child in public care and other measures to reunite the family, the Czech Government pointed out that, under Article 9 § 3 of the Convention on the Rights of the Child, the child had the right to maintain personal relations and direct contact with both parents on a regular basis, except when this was contrary to his or her best interests. Moreover, they emphasised the positive duties inherent in Article 8 of the Convention and that it was highly important to maintain contact between biological parents and the child during the latter's placement in care, as the regime of contact ought to guard, strengthen and develop family ties.
115. With respect to adoption, the Czech Government stated that the crucial question was whether, in cases where the biological parents wished to participate in their child's upbringing and/or to exercise their contact rights (if allowed), adoption and other restrictions or a ban on contact rights were in compliance with Article 8 of the Convention. It further stated in this regard, among other points, that the extent of the child's relationship with the biological parent could be a crucial factor. This led to the question of allowing for sufficient contact rights and of preserving the bond with the biological family while the child was in foster care.
116. The Czech Government emphasised the United Nations General Assembly Resolution on «Guidelines for the Alternative Care of Children» and noted that, according to the Committee on the Rights of the Child, the State party should take measures, including adequate training of personnel, necessary to ensure that children belonging to an indigenous or national minority group who are placed in alternative care learn about, and maintain their connection to, their native culture.
117. Furthermore, they stated that, when deciding about out-of-home placement, or even adoption, the authorities must have due regard also to the wishes of the biological parents to have their children placed with foster or adoptive parents that will comply with their religious beliefs. When choosing a suitable adopter, the authorities should therefore take due account of the understanding by prospective adopters of developmental and behavioural issues, issues surrounding the cultural, spiritual or religious needs of the child, the importance of providing information to the child about his background, and issues of racism and its effects.
118. The Czech Government also pointed out that information about the child's origin was critical to the ability of a child from a minority group or of indigenous origin to exercise the right to enjoy his or her own culture, to profess and practice his or her own religion, or to use his or her own language under Article 30 of the Convention on the Rights of the Child. In this context, the Committee on the Rights of the Child had recommended that States parties ensure the right of adopted children, as far as possible, to maintain one of their original first names.
119. The Government of Turkey maintained that the Court recognised that the authorities enjoy a wide margin of appreciation in assessing the necessity of taking a child into care. However, a stricter scrutiny was called for both of any further limitations, such as restrictions placed by those authorities on parental rights and access, and of any legal safeguards designed to secure effective protection of the right of parents and children to respect for their family life.
120. Furthermore, the Government of Turkey submitted that, according to the Court's case-law and international practices, removal and placement of children with long-term foster families and prospective adoptive parents should be used only in exceptional cases and as a last resort, after all other options are exhausted, as these measures are often irreversible, especially in respect of children aged 0 — 6. In the instant case, it was not clear whether there had been exceptional circumstances such as a history of violence, ill-treatment or drug or alcohol addiction that would prevent the mother from providing parental care to her own child permanently and would have justified the authorities' severe measures, which led to the severing of mother-child ties. It was not sufficiently proved that the child welfare services had exhausted other options prior to removing the applicant's child and placing him with a prospective adoptive family. The Government of Turkey also drew the Court's attention to the vulnerable condition of the applicant and her son and argued that by the very act of imposing a very restrictive contact regime, the authorities had failed in their positive duty to take measures to facilitate the applicant's and her child's continued enjoyment of a family life.
121. The Government of Turkey maintained that it was unclear whether the national authorities had conducted a thorough assessment when choosing the foster parents and exhausted all other available options before placing the child in foster care with foster parents of a different religion. They also stated that it was unknown which steps, if any, had been taken by the child welfare services with regard to the applicant's concerns that the foster parents actively indoctrinated her child into their faith without any consideration for the fact that he was of the Muslim faith and that the applicant, as the child's mother, wished to bring him up as a Muslim, following the cultural and religious identity of his roots.
122. Moreover, the Government of Turkey noted that, following his adoption, the child had been baptised and given a Christian name, and argued that the authorities' decisions had resulted in the child's religious conversion into the Christian faith, in violation of the applicant's and her son's right to freedom of religion under Article 9 of the Convention. They stated in this context that the fact that the child had been baptised and given a Christian name implicitly implied the argument that the child would not have been able to integrate into his adoptive family without surrendering the cultural and religious identity into which he had been born. Lastly, they stated that it would be beneficial in the instant case if the Court could examine, in conjunction with the other provisions, whether there had been a violation of the prohibition of discrimination set out in Article 14.
123. The Government of Turkey were of the opinion that the child's religious, cultural, ethnic and linguistic background had not been taken into consideration in the decisions of the child welfare services and the Norwegian courts' judgments concerning the placement of the applicant's child. This constituted an interference with the applicant's rights, not only under Article 8, but also under Article 9 of the Convention and Article 2 of Protocol No. 1, as well as under Article 14 of the Convention in conjunction with these provisions. The authorities' conduct had violated the applicant's right to raise and educate her child in conformity with her own religious beliefs and convictions.
124. The AIRE Centre focused on the United Nations Convention on the Rights of the Child. In that context, it drew the Court's attention, among other points, to the fact that the rights set out in that Convention applied to all children under the age of 18, including teenage mothers. In the context of teenage mother asylum seekers, that Convention required a guardian to be appointed for the young mothers as well as for their babies, in order to ensure that all their needs, including their needs as mothers, were properly met. The AIRE Centre also emphasised that the principle of the paramountcy of the child's best interests applied equally to the best interests of babies and to the best interests of their mothers if their mothers were also children.
125. The AIRE Centre also emphasised issues relating to the child's participation in the decision-making process if it involves children who are able to form own opinions and stated, inter alia, that for domestic proceedings to comply with the procedural requirements of Article 8 of the Convention, the child had to have participated, either directly or indirectly, in the child protection or adoption proceedings. The same applied to proceedings before this Court, meaning that in order to meet the requirements of the United Nations Convention on the Rights of the Child, the child's views had to be heard by the European Court of Human Rights.
126. In their submissions, the AIRE Centre also discussed different forms of alternative care and adoption with regard to the aspect of religious matters. Furthermore, it stated that it was essential to be aware that adoption was not permitted in Islam and that the Koran forbade it. Children who had lost the care of their birth parents were provided in Islam with new homes through the institution of Kafalah. Kafalah placed very exacting religious obligations on the kefils (the new parents) and was often carried out through judicial proceedings.
127. With regard to issues relating to the child and religion, the AIRE Centre's submissions primarily dealt with the United Nation Convention on the Rights of the Child. It stated, among other things, that in most branches of the Christian religion a child did not «acquire» Christianity at birth, but only through baptism. In Islam and Judaism, a child born to a Muslim or a (qualifying) Jewish parent acquired that religion at birth, similarly to the situation in many States where citizenship was acquired at birth. In the Islamic world, apostasy was in many places regarded as a crime, but in all Islamic countries it was socially frowned on. Very serious and explicit consideration had therefore to be given to whether and why it was in the best interests of any Muslim child of Muslim heritage to be forcibly converted to Christianity. This was a quite distinct issue from whether it was appropriate to place a Muslim child within a Christian foster family, which could be an acceptable solution where forced conversion was not an issue and where there were no other suitable family members available to take on this role.
128. X's adoptive parents focused on the fact that the Court had established in its case-law that relationships amounting to «private or family life» within the meaning of Article 8 of the Convention were not exclusive to biological parental relationships. With regard to family life with foster parents, the Court's judgment in the case of Moretti and Benedetti v. Italy (no. 16318/07, §§ 44-52, 27 April 2010) in particular laid down the relevant guidelines. The adoptive parents also emphasised that on the basis of the Court's case-law due regard should be had to other close personal ties that had formed while the child had been in foster care, for instance with siblings.
129. Furthermore, the adoptive parents emphasised the paramountcy of the child's best interests in cases such as the present one, and submitted that in the continuation of these two aspects of the Court's case-law — the strength of the family ties between child and foster parents, and the paramountcy of the principle of the child's best interests — the Grand Chamber should seek to combine them in the application of Article 8 in the present case. In this respect Moretti and Benedetti, cited above, was particularly relevant to the Court, as an example of the complex reality of situations where several interests — interests originating in family ties that were protected under the Convention — came into conflict with each other and pulled in different directions.
1. Scope of the case before the Grand Chamber
130. The Court reiterates that the content and scope of the «case» referred to the Grand Chamber are delimited by the Chamber's decision on admissibility. This means that the Grand Chamber cannot examine those parts of the application which have been declared inadmissible by the Chamber (see, for example, Ilnseher v. Germany [GC], nos. 10211/12 and 27505/14, § 100, 4 December 2018). In the present case, the Grand Chamber notes that the Chamber declared admissible the complaint lodged by the applicant (see paragraph 3 above), which concerned the deprivation of parental responsibility and the authorisation for the adoption of her son, X, first decided by the County Social Welfare Board on 21 March 2014 and then upheld on appeal (see, inter alia, paragraphs 14 — 30, 34 and 36 of the Chamber's judgment).
131. The Grand Chamber observes that X was taken into emergency foster care in 2010 (see paragraph 17 above) and into ordinary foster care following the County Social Welfare Board's decision of 10 December 2010 (see paragraph 20 above). In the same decision the first applicant was granted contact rights amounting to four short contact sessions, under supervision, per year (see paragraph 22 above). She appealed against that decision, which was ultimately upheld by the District Court in its judgment of 6 September 2011, increasing her contact rights to one hour, six times per year (see paragraph 29 above). As the applicant did not avail herself of the possibility of lodging an appeal, the District Court's judgment became final on the expiry of the time-limit for doing so.
132. The above proceedings from 2010 to 2011 did not form part of the applicant's application in so far as it was declared admissible by the Chamber and the Court does not have jurisdiction to review their compatibility with Article 8 of the Convention. The same applies to the decisions imposing limitations on the applicant's right to contact with X, predating the adoption proceedings, which started in 2013 (see paragraph 32 above).
133. Nonetheless, in its review of the proceedings relating to the County Social Welfare Board's decision of 21 March 2014 and the decisions taken on appeal against that decision, notably the District Court's judgment of 21 November 2014, the High Court's judgment of 27 May 2015 and the Supreme Court's Appeals Leave Committee's decision of 23 September 2015, the Court will have to put those proceedings and decisions in context, which inevitably means that it must to some degree have regard to the preceding proceedings and decisions (see, similarly, Strand Lobben and Others, cited above, § 148). Indeed, as recognised by the Norwegian Supreme Court (see paragraphs 62 — 66 above), it is relevant in a case such as the present one whether the competent domestic authorities have considered from the very outset all the relevant requirements of Article 8 of the Convention, as reflected in domestic law and other international instruments such as the Convention on the Rights of the Child (see M.L. v. Norway, no. 64639/16, § 98, 22 December 2020).
2. Legal characterisation of the applicant's complaint
134. A principal reason for the applicant's request that the case be referred to the Grand Chamber was the Chamber's decision that all of her arguments fell to be examined under Article 8 of the Convention, rather than, in part under Article 9, as she had submitted (see paragraph 34 of the Chamber's judgment).
135. The Court observes in that connection that the applicant's complaints lodged with the Court under Articles 8 and 9 of the Convention concern the same measures, notably the withdrawal of her parental responsibility in respect of X and the authorisation for X's adoption by his foster parents. This is also valid with regard to her additional arguments, made for the first time before the Grand Chamber, in relation to Article 2 of Protocol No. 1 to the Convention. It also observes that X himself is not an applicant before the Court.
136. In this connection, the Court reiterates that a complaint consists of two elements: factual allegations and legal arguments. By virtue of the jura novit curia principle the Court is not bound by the legal grounds adduced by the applicant under the Convention and the Protocols thereto and has the power to decide on the characterisation to be given in law to the facts of a complaint by examining it under Articles or provisions of the Convention that are different from those relied upon by the applicant (see Radomilja and Others v. Croatia [GC], nos. 37685/10 and 22768/12, § 126, 20 March 2018).
137. While the type of measures under consideration in this case is one which, according to the Court's case-law, is invariably considered under Article 8 of the Convention, the question arises as to whether and to what extent the applicant's complaint attracts the application of Article 9 of the Convention and/or Article 2 of Protocol No. 1.
138. Turning to the latter provision first, the Court reiterates that the Convention institutions have on certain occasions been called upon to examine complaints formulated under this provision, in addition to the complaint under Article 8 of the Convention, in regard to the choice of foster home. It is noteworthy that in Olsson v. Sweden (no. 1), 24 March 1988, § 95, Series A no. 130, the former European Commission of Human Rights stated in paragraph 183 of its report adopted on 2 December 1986:
«A decision to take a child into care is of a different character from adoption or the removal of custody. A care order does not mean that the right to custody is removed from the parents. But it implies that the public authorities take over the responsibility for the actual care of the child for a period which is not normally fixed in advance. A care order is however of a temporary nature and the aim is that eventually the children should return to their parents. In the Commission's opinion the right of the parents under Article 2 of Protocol No. 1 is not removed as a result of a care order. However, since such an order temporarily transfers certain parental rights to the public authorities it is inevitable that the contents of the parents' rights in Article 2 of Protocol No. 1 must be reduced accordingly. On the other hand, the responsible authorities must, in the exercise of their rights under a care order, have due regard to the parents' right under Article 2 of Protocol No. 1.»
139. The Court, finding the complaint unsubstantiated, agreed with the Commission in that no violation of Article 2 of Protocol No. 1 had been established (see Olsson v. Sweden (no. 1), cited above). The Commission similarly reached a negative conclusion in Tennenbaum v. Sweden (dec.) no. 16031/90, 3 May 1993), as it had many years earlier in regard to an adoption measure in X v. the United Kingdom (no. 7626/76, 11 July 1977). However, apparently because of the secondary importance of the matter and slender basis for the complaints, the Convention institutions have not elucidated the reach of this provision beyond affirming that the authorities must have due regard to the parents' right under Article 2 of Protocol No. 1. It appears that most cases examined under this provision and the principles developed in the Court's case-law concern the obligations of the State in relation to institutionalised education and teaching, as pointed out by the respondent State. The Court further observes that, whilst Article 2 of the Protocol is a lex specialis in relation to Article 9 of the Convention (see, for example, Folgerø and Others v. Norway [GC], no. 15472/02, § 54, ECHR 2007-III; and Lautsi and Others v. Italy [GC], no. 30814/06, § 59, ECHR 2011 (extracts)), the applicant relied only on the latter provision in her initial application to the Court as declared admissible by the Chamber. In these circumstances, the Grand Chamber will not review the matter with reference to Article 2 of Protocol No. 1.
140. Turning then to Article 9, which the applicant did invoke in her original application, the Court recognises that her views attained the «level of cogency, seriousness, cohesion and importance» so as to fall within the scope of the guarantees embodied in this provision (see, among other authorities, Ýzzettin Doðan and Others v. Turkey [GC], no. 62649/10, § 68, 26 April 2016). The Court also considers that for a parent to bring his or her child up in line with one's own religious or philosophical convictions may be regarded as a way to «manifest his religion or belief, in... teaching, practice and observance» (emphasis added here). It is clear that when the child lives with his or her biological parent, the latter may exercise Article 9 rights in everyday life through the manner of enjoyment of his or her Article 8 rights. To some degree he or she may also be able to continue doing so where the child has been compulsorily taken into public care, for example through the manner of assuming parental responsibilities or contact rights aimed at facilitating reunion. The compulsory taking into care of a child inevitably entails limitations on the freedom of the biological parent to manifest his or her religious or other philosophical convictions in his or her own upbringing of the child. However, for the reasons stated below the Court does not find it necessary in the instant case to determine the scope of Article 9 and its applicability to the matters complained of.
141. In the Court's view, the applicant's complaint relating to the adverse effect of the choice of foster home in regard to her wish that X be brought up in line with her Muslim faith may be examined as an integral part of her complaint concerning her right to respect for her family life as guaranteed by Article 8 of the Convention, interpreted and applied in the light of Article 9, rather than as a separate issue of alleged failures to comply with the rights protected by the latter provision.
142. Against this background, the Court considers it appropriate to centre its examination of the present case on the compatibility of the impugned measures with the applicant's right to respect for family life under Article 8, which has however to be interpreted and applied in the light of Article 9 of the Convention. This is an approach that it has followed in a number of cases in which it has found the complaint to be most appropriately characterised with reference to one Article, while acknowledging that the subject matter also touches upon interests protected by other Articles of the Convention and Protocols (see, for example, Kjeldsen, Busk Madsen and Pedersen v. Denmark, 7 December 1976, § 52, Series A no. 23; and Folgerø and Others, cited above, § 100, where the Court held that the two sentences of Article 2 of Protocol No. 1 must be read not only in the light of each other but also, in particular, of Articles 8, 9 and 10 of the Convention; see also Lautsi and Others, cited above) and the approach adopted in a number of cases to interpret Article 11 in the light of Articles 9 and/or 10 (see, for example, Young, James and Webster v. the United Kingdom, 13 August 1981, § 57, Series A no. 44; Socialist Party and Others v. Turkey, 25 May 1998, § 41, Reports of Judgments and Decisions 1998-III; Navalnyy v. Russia [GC], nos. 29580/12 and 4 others, § 102, 15 November 2018) or the other way round (see Palomo Sánchez and Others v. Spain [GC], nos. 28955/06 and 3 others, §§ 53 et seq., ECHR 2011); or Article 9 in the light of Article 11 (see Ýzzettin Doðan and Others, cited above, § 93).
3. Compliance with Article 8
143. It is not disputed between the parties, and the Court finds it unequivocally established, that the measures decided in the proceedings complained of, namely the withdrawal of the applicant's parental responsibility in respect of X and the authorisation for X's adoption, entailed an interference with the applicant's right to respect for her family life, as guaranteed by paragraph 1 of Article 8 of the Convention. Moreover, the Court sees no reason to question that the measures were in accordance with the law, namely the Child Welfare Act (see paragraph 61 above), and pursued legitimate aims under paragraph 2 of Article 8, namely the protection of X's «health and morals» and his «rights». It remains to be considered whether the disputed measures were «necessary in a democratic society» for the pursuit of these legitimate aims, including whether the domestic authorities had due regard to the applicant's interests protected by the Article 9 freedom.
144. This approach is not only consistent with promoting internal consistence and harmony (see Stec and Others v. the United Kingdom (dec.) [GC], nos. 65731/01 and 65900/01, § 48, ECHR 2005-X) with that referred to in paragraph 142 above concerning Article 8 in relation to Article 2 of Protocol No. 1. It is also consonant with the standard expressed in various forms in the domestic laws of the great majority of Convention States and reflected in the UN Convention on the Rights of the Child, notably its Article 20(3), whereby due regard shall be paid, inter alia, to the child's religious, ethnic and cultural background (see paragraphs 73, 81 and 82 above).
145. The general principles relevant to child welfare measures were set out in the Grand Chamber's judgment in Strand Lobben and Others, cited above, §§ 202 — 213 (see also, inter alia, K.O. and V.M. v. Norway, no. 64808/16, §§ 59 — 60, 19 November 2019; A.S. v. Norway, no. 60371/15, §§ 59 — 61, 17 December 2019; Cîn?a v. Romania, no. 3891/19, § 26, 18 February 2020; Y.I. v. Russia, no. 68868/14, §§ 75 — 78, 25 February 2020; Hernehult v. Norway, no. 14652/16, §§ 61 — 63, 10 March 2020; Pedersen and Others v. Norway, no. 39710/15, §§ 60 — 62, 10 March 2020; and M.L. v. Norway, cited above, §§ 77 — 81). While bearing in mind the scope of the case as delimited in paragraphs 130 — 133 above, and also that the crux of the matter concerns the deprivation of parental responsibility and authorisation to adoption described in paragraphs 32 — 58 above, in assessing whether these measures were «necessary in a democratic society» the Court will have regard to the following principles:
«203. In determining whether the latter condition was fulfilled, the Court will consider whether, in the light of the case as a whole, the reasons adduced to justify that measure were relevant and sufficient for the purposes of paragraph 2 of Article 8 (see, among many other authorities, Paradiso and Campanelli, cited above, § 179). The notion of necessity further implies that the interference corresponds to a pressing social need and, in particular, that it is proportionate to the legitimate aim pursued, regard being had to the fair balance which has to be struck between the relevant competing interests (ibid., § 181).»
204. In so far as the family life of a child is concerned, the Court reiterates that there is a broad consensus, including in international law, in support of the idea that in all decisions concerning children, their best interests are of paramount importance (see, among other authorities, Neulinger and Shuruk v. Switzerland [GC], no. 41615/07, § 135, ECHR 2010). Indeed, the Court has emphasised that in cases involving the care of children and contact restrictions, the child's interests must come before all other considerations (see Jovanovic, cited above, § 77, and Gnahoré v. France, no. 40031/98, § 59, ECHR 2000-IX).
205. At the same time, it should be noted that regard for family unity and for family reunification in the event of separation are inherent considerations in the right to respect for family life under Article 8. Accordingly, in the case of imposition of public care restricting family life, a positive duty lies on the authorities to take measures to facilitate family reunification as soon as reasonably feasible (see K. and T. v. Finland, cited above, § 178).
206. In instances where the respective interests of a child and those of the parents come into conflict, Article 8 requires that the domestic authorities should strike a fair balance between those interests and that, in the balancing process, particular importance should be attached to the best interests of the child which, depending on their nature and seriousness, may override those of the parents (see, for instance, Sommerfeld v. Germany [GC], no. 31871/96, § 64, ECHR 2003-VIII (extracts), and the references therein).
207. Generally, the best interests of the child dictate, on the one hand, that the child's ties with its family must be maintained, except in cases where the family has proved particularly unfit, since severing those ties means cutting a child off from its roots. It follows that family ties may only be severed in very exceptional circumstances and that everything must be done to preserve personal relations and, if and when appropriate, to «rebuild» the family (see Gnahoré , cited above, § 59). On the other hand, it is clearly also in the child's interest to ensure its development in a sound environment, and a parent cannot be entitled under Article 8 to have such measures taken as would harm the child's health and development (see, among many other authorities, Neulinger and Shuruk, cited above, § 136; Elsholz v. Germany [GC], no. 25735/94, § 50, ECHR 2000-VIII; and Maršálek v. the Czech Republic, no. 8153/04, § 71, 4 April 2006). An important international consensus exists to the effect that a child shall not be separated from his or her parents against their will, except when competent authorities subject to judicial review determine, in accordance with applicable law and procedures, that such separation is necessary for the best interests of the child (see Article 9 § 1 of the United Nations Convention on the Rights of the Child, recited in paragraph 134 above). In addition, it is incumbent on the Contracting States to put in place practical and effective procedural safeguards for the protection of the best interests of the child and to ensure their implementation (see the United Nations Committee on the Rights of the Child General Comment No. 14 (2013) on the right of the child to have his or her best interests taken as a primary consideration, paragraphs 85 and 87, quoted at paragraph 136 above).
208. Another guiding principle is that a care order should be regarded as a temporary measure, to be discontinued as soon as circumstances permit, and that any measures implementing temporary care should be consistent with the ultimate aim of reuniting the natural parents and the child (see, for instance, Olsson v. Sweden (no. 1), 24 March 1988, § 81, Series A no. 130). The above-mentioned positive duty to take measures to facilitate family reunification as soon as reasonably feasible will begin to weigh on the competent authorities with progressively increasing force as from the commencement of the period of care, subject always to its being balanced against the duty to consider the best interests of the child (see, for example, K. and T. v. Finland, cited above, § 178). In this type of case the adequacy of a measure is to be judged by the swiftness of its implementation, as the passage of time can have irremediable consequences for relations between the child and the parent with whom it does not live (see, inter alia, S.H. v. Italy, no. 52557/14, § 42, 13 October 2015). Thus, where the authorities are responsible for a situation of family breakdown because they have failed in their above-mentioned obligation, they may not base a decision to authorise adoption on the grounds of the absence of bonds between the parents and the child (see Pontes v. Portugal, no. 19554/09, §§ 92 and 99, 10 April 2012). Furthermore, the ties between members of a family and the prospects of their successful reunification will perforce be weakened if impediments are placed in the way of their having easy and regular access to each other (see Scozzari and Giunta, cited above, § 174; and Olsson (no. 1), cited above, § 81). However, when a considerable period of time has passed since the child was originally taken into public care, the interest of a child not to have his or her de facto family situation changed again may override the interests of the parents to have their family reunited (see K. and T. v. Finland, cited above, § 155).
209. As regards replacing a foster home arrangement with a more far-reaching measure such as deprivation of parental responsibilities and authorisation of adoption, with the consequence that the applicants' legal ties with the child are definitively severed, it is to be reiterated that «such measures should only be applied in exceptional circumstances and could only be justified if they were motivated by an overriding requirement pertaining to the child's best interests» (see, for example, Johansen, cited above, § 78, and Aune, cited above, § 66). It is in the very nature of adoption that no real prospects for rehabilitation or family reunification exist and that it is instead in the child's best interests that he or she be placed permanently in a new family (see R. and H. v. the United Kingdom, no. 35348/06, § 88, 31 May 2011).
210. In determining whether the reasons for the impugned measures were relevant and sufficient for the purpose of paragraph 2 of Article 8 of the Convention, the Court will have regard to the fact that perceptions as to the appropriateness of intervention by public authorities in the care of children vary from one Contracting State to another, depending on such factors as traditions relating to the role of the family and to State intervention in family affairs and the availability of resources for public measures in this particular area. However, consideration of what is in the best interests of the child is in every case of crucial importance. Moreover, it must be borne in mind that the national authorities have the benefit of direct contact with all the persons concerned, often at the very stage when care measures are being envisaged or immediately after their implementation. It follows from these considerations that the Court's task is not to substitute itself for the domestic authorities in the exercise of their responsibilities for the regulation of the care of children and the rights of parents whose children have been taken into public care, but rather to review under the Convention the decisions taken by those authorities in the exercise of their power of appreciation (see, for example, K. and T. v. Finland, cited above, § 154; and Johansen, cited above, § 64).
211. The margin of appreciation to be accorded to the competent national authorities will vary in the light of the nature of the issues and the seriousness of the interests at stake, such as, on the one hand, the importance of protecting a child in a situation which is assessed as seriously threatening his or her health or development and, on the other hand, the aim to reunite the family as soon as circumstances permit. The Court thus recognises that the authorities enjoy a wide margin of appreciation in assessing the necessity of taking a child into care (see, for example, K. and T. v. Finland, cited above, § 155; and Johansen, cited above, § 64). However, this margin is not unfettered. For example, the Court has in certain instances attached weight to whether the authorities, before taking a child into public care, had first attempted to take less drastic measures, such as supportive or preventive ones, and whether these had proved unsuccessful (see, for example, Olsson (no. 1), cited above, §§ 72 — 74; R.M.S. v. Spain, no. 28775/12, § 86, 18 June 2013, § 86; and Kutzner v. Germany, no. 46544/99, § 75, ECHR 2002-I). A stricter scrutiny is called for in respect of any further limitations, such as restrictions placed by the authorities on parental rights of access, and of any legal safeguards designed to secure an effective protection of the right of parents and children to respect for their family life. Such further limitations entail the danger that the family relations between the parents and a young child are effectively curtailed (see K. and T. v. Finland, cited above, ibid., and Johansen, cited above, ibid.).
212. In cases relating to public-care measures, the Court will further have regard to the authorities' decision-making process, to determine whether it has been conducted such as to secure that the views and interests of the natural parents are made known to and duly taken into account by the authorities and that they are able to exercise in due time any remedies available to them (see, for instance, W. v. the United Kingdom, 8 July 1987, § 63, Series A no. 121, and Elsholz, cited above, § 52). What has to be determined is whether, having regard to the particular circumstances of the case and notably the serious nature of the decisions to be taken, the parents have been involved in the decision-making process, seen as a whole, to a degree sufficient to provide them with the requisite protection of their interests and have been able fully to present their case (see, for example, W. v. the United Kingdom, cited above, § 64; T.P. and K.M. v. the United Kingdom [GC], no. 28945/95, § 72, ECHR 2001-V (extracts); Neulinger and Shuruk, cited above, § 139; and Y.C. v. the United Kingdom, no. 4547/10, § 138, 13 March 2012)....
213. Whether the decision-making process sufficiently protected a parent's interests depends on the particular circumstances of each case (see, for example, Sommerfeld, cited above, § 68)....»
(b) Application of those principles to the present case
146. Turning to the concrete examination of the necessity of the impugned measures, the Court observes that the High Court decided that X's foster care should be replaced with adoption after having held a hearing over two days, which the applicant attended together with her counsel. Eight witnesses gave evidence, of whom four, including psychologists S.H.G. and K.P., gave expert testimony. The High Court's bench comprised three professional judges, one psychologist and one lay person (see paragraph 43 above). Similarly, extensive proceedings were conducted by the County Social Welfare Board and the District Court (see paragraphs 34 and 40 above).
147. The Court further notes that, in its decision to replace X's foster care with adoption, contrary to his biological mother's wishes, the High Court essentially relied on the following reasons: X had lived in his foster home for four and a half years; he had reacted negatively to contact with the applicant; he had become attached to his foster parents; and he was a vulnerable child in need of stability (see, in particular, paragraphs 44 — 50 above). Furthermore, adoption — in contrast to continued foster care — would rule out the possibility for the applicant to request X's return to her in the future and also remove the potential for conflicts between her and the foster parents relating to differences in their cultural and religious views (see, in particular, paragraph 56 above).
148. The Court observes moreover that the High Court accepted the applicant's view at the relevant time that continued foster care would be in X's best interests. Thus, it appears to the Court that at the time of the impugned proceedings the applicant's interest in avoiding adoption primarily stemmed from the final and definitive nature of the measure. Since the foster parents did not wish a so-called «open adoption», an arrangement which included post-adoption contact visits (see paragraph 51 above), adoption would have as a consequence the loss, de facto and de jure, for the applicant of any right to future contact with her child. Moreover, the applicant's interests in X's foster care being continued, rather than being transformed into adoption, was due to the expressed likelihood that the latter measure would lead to her son's religious conversion, contrary to her own wishes.
149. The Court reiterates that an adoption will as a rule entail the severance of family ties to a degree that, according to its case-law, is permissible only in very exceptional circumstances and could only be justified if motivated by an overriding requirement pertaining to the child's best interests (see Strand Lobben and Others, §§ 206 and 207, quoted at paragraph 145 above). That is so since it is in the very nature of adoption that no real prospects of rehabilitation or family reunification exist and that it is instead in the child's best interests that he or she be placed permanently in a new family (ibid., § 209). Given the nature of the issues and the seriousness of the interests at stake, a stricter scrutiny is necessarily called for in respect of such decisions (ibid., §§ 209 and 211).
150. Against this background, it should be emphasised that, regardless of the applicant's acceptance during the adoption proceedings that X's foster care could continue, and irrespective of whether the domestic authorities were justified in considering long-term foster care for X were he not to be adopted, she and her son retained a right to respect for family life under Article 8 of the Convention. The fact that the applicant did not apply for family reunification did not dispense the authorities from their general obligation to consider the best interests of X in maintaining family ties with the applicant, to preserve their personal relations and, by implication, to provide for a possibility for them to have contact with one another in so far as reasonably feasible and compatible with X's best interests (see Strand Lobben and Others, § 207, quoted at paragraph 145 above). The foregoing is a central consideration in the Court's examination of whether the domestic authorities provided relevant and sufficient reasons to show that the circumstances of the case were so exceptional as to justify a complete and definite severance of the ties between X and the applicant and were motivated by an overriding requirement pertaining to the child's best interests and also whether, in so deciding, they struck a fair balance between the competing interests at stake.
151. Moreover, the Court is fully conscious of the primordial interest of the child in the decision-making process. However, the process leading to the withdrawal of parental responsibility and consent to adoption shows that the domestic authorities did not attempt to perform a genuine balancing exercise between the interests of the child and those of his biological family, but focused on the child's interests instead of trying to combine both sets of interests, and moreover did not seriously contemplate any possibility of the child's retaining contact with his biological family (see, similarly, Strand Lobben and Others, cited above, § 220). In this context, the Court is not persuaded that the competent domestic authorities duly considered the potential significance of the fact that the applicant had not applied to have the care order lifted, but merely opposed adoption on the grounds that she wished to maintain a right of contact with her child (see paragraph 43 above). In this regard, given that the High Court's decision was largely premised on an assessment of X's attachment to his foster home, the factual basis on which it relied in making that assessment appears to disclose shortcomings in the decision-making process.
152. In this respect the Court observes that the issue of contact between the applicant and X, and especially X's reactions to the contact sessions that had been conducted since his placement in care, played a central role in the question before the High Court. In that connection, the Court takes particular note that the decision under consideration was taken in a context where there had in fact been very little contact between the applicant and her son from the outset following his placement. On 10 December 2010, when the care order was issued, the County Social Welfare Board decided to grant the applicant contact rights for two hours, four times per year, and the District Court in its judgment of 6 September 2011 put in place a regime with contact rights for one hour, six times per year (see paragraphs 22 and 29 above). Between 2013 and the High Court's decision, X had apparently met the applicant only twice (see paragraph 49 above). The Court considers that that sparse contact between the applicant and X after the care order was issued had provided limited evidence from which to draw clear conclusions about whether it would be in X's best interests, as these appeared in 2015 when the impugned decision was taken, that the applicant be given no right to future contact with him (see, mutatis mutandis, Strand Lobben and Others, cited above, § 221).
153. Moreover, the Court notes that the reasons set out in the High Court's decision focused essentially on the potential effects of removing X from his foster parents and returning him to the applicant, rather than on the grounds for terminating all contact between X and the applicant. In this respect, the High Court appears to have given more importance to the foster parents' opposition to «open adoption» than to the applicant's interest in the possibility of a continued family life with her child through contact with him.
154. Furthermore, the Court has reservations regarding the emphasis placed by the High Court on the need to pre-empt the applicant from resorting at some future point to legal remedies to contest the care order or the arrangements for visiting rights. Although there might indeed be instances when, owing to the particular circumstances of a case, repeated legal proceedings may harm the child concerned and must therefore be taken into account, a biological parent's exercise of judicial remedies cannot automatically count as a factor in favour of adoption (see Strand Lobben and Others, cited above, §§ 212 and 223). The Court notes in this regard that biological parents' procedural rights, including their right to have access to proceedings in order to have a care order lifted or restrictions on contact with their child relaxed, form an integral part of their right to respect for their family life afforded by Article 8 of the Convention (see, for example, M.L. v. Norway, cited above, § 95).
155. As to the particular aspect of the case which turns upon the applicant's Muslim faith and her wish that X be brought up in accordance with her religious beliefs and background, it should be noted that the High Court acknowledged that the interest in ensuring X's attachment to the foster home environment had to be balanced against other weighty considerations. The latter related not only to the fact, referred to above, that the adoptive parents had been unwilling to apply for an open adoption, but also to aspects relating to ethnicity, culture and religion, and religious conversion, particularly in the light of the differences between the applicant's and the prospective adoptive parents' religious faiths (see paragraph 51 above).
156. In this connection, the High Court took evidence from two expert witnesses who provided information about obstacles to adoption in Islam; one of these experts had emphasised that each case had to be assessed on the basis of the child's needs (see paragraph 52 above).
157. Furthermore, on examining sources of international law, the High Court did not find that it could be inferred from these that the adoption of a child of a Muslim background in Norway was prohibited. The Court takes particular note of the High Court's reliance on Article 20(3) of the United Nations Convention on the Rights of the Child, affirming that when possible solutions, including adoption, were assessed, «due regard shall be paid to the desirability of continuity in a child's upbringing and to the child's ethnic, religious, cultural and linguistic background» (see paragraph 53 above), in other words on a standard that in substance corresponds to and is in compliance with the requirements of the Convention (see paragraphs 143 — 144 above).
158. The High Court also examined how the applicant would perceive adoption in view of her religious values (see paragraph 55 above). It also commented on the choice of foster home in the case, and presumed in that context that there had been no foster parents available who had a cultural background more similar to that of the applicant. It noted that it was known that there was a serious shortage of foster parents from minority backgrounds and that, regardless of how the choice of foster home was otherwise evaluated, the initial placement had a bearing on the assessment of what was in X's best interests at the time of its judgment (see paragraph 54 above). Furthermore, the High Court looked into what could be considered as X's own values at the time of the possible adoption, in the light of his upbringing by his foster parents (see paragraph 55 above). It further noted that the religious differences in question could also create difficulties with regard to continuing the foster home arrangement, before it effectively concluded that decisive importance ought to be attached to how adoption would create clarity, strengthen the development of X's identity, and make him an equal member of the family with which he lived (see paragraph 56 above).
159. The Court restates that its jurisdiction in the present instance is limited to the proceedings in 2013 — 2015 (see paragraphs 130 — 133 above). It follows that the decision in which X's foster home was chosen in 2010 falls outside its jurisdiction. However, as it transpires from the High Court's reasoning, referred to in the preceding paragraph, the choice of foster home made in 2010 was a relevant consideration for its 2015 assessment of the issue of deprivation of parental responsibility and authorisation for adoption, in that the initial placement had a significant bearing on what was considered to be in X's best interests at the time of its judgment.
160. In the proceedings before the Court, the respondent Government adduced materials showing that the domestic authorities had at the time made efforts to find a foster home which matched the applicant's interests (see paragraphs 16 to 18 above). After the care order had been issued, the applicant was informed that it had not been possible to find a Somali home (see paragraph 27 above), and in the course of her appeal against the care order, she dropped the alternative claim for X to be placed in a Somali or Muslim foster home (see paragraph 28 above).
161. The Court notes that the applicant's rights under Article 8 of the Convention, as interpreted in the light of Article 9, could be complied with not only by ultimately finding a foster home which corresponded to her cultural and religious background. It refers to the assessments of the domestic courts of the various interests that have to be taken into account throughout the whole process in cases of this nature where the child's best interest must remain paramount (see, in particular, paragraphs 23 — 26, 36 — 37 and 51 — 56 above) and to the relatively broad agreement in international law that domestic authorities in circumstances such as those in the present case are bound by an obligation of means, not one of result (see paragraphs 80 — 82 above). Nor can the Court question the fact that, on the basis of the information available, the actions of the authorities included efforts, which ultimately proved unsuccessful, to find a foster home for X at the outset that was more suitable from this perspective (see paragraph 17 above). However, the Grand Chamber agrees with the Chamber (see paragraph 64 of the Chamber judgment) that the arrangements made thereafter as to the applicant's ability to have regular contact with her child (see paragraph 152 above), culminating in the decision to allow for X's adoption (see paragraphs 44 — 56 above) failed to take due account of the applicant's interest in allowing X to retain at least some ties to his cultural and religious origins.
162. Having regard to all of the above considerations, the Court is not satisfied that in depriving the applicant of her parental responsibility in respect of X and authorising his adoption by the foster parents, the domestic authorities attached sufficient weight to the applicant's right to respect for family life, in particular to the mother and child's mutual interest in maintaining their family ties and personal relations and hence the possibility for them to maintain contact. The reasons advanced in support of the decision were not sufficient to demonstrate that the circumstances of the case were so exceptional as to justify a complete and definite severance of the ties between X and the applicant, or that the decision to that effect was motivated by an overriding requirement pertaining to X's best interests. Emphasising the gravity of the interference and the seriousness of the interests at stake, the Court also considers that the decision-making process leading to the applicant's ties with X being definitively cut off, was not conducted in such a way as to ensure that all of her views and interests were duly taken into account. There has accordingly been a violation of Article 8.
A. Article 41 of the Convention
163. Article 41 of the Convention provides:
«If the Court finds that there has been a violation of the Convention or the Protocols thereto, and if the internal law of the High Contracting Party concerned allows only partial reparation to be made, the Court shall, if necessary, afford just satisfaction to the injured party.»
1. Damage
164. Before the Grand Chamber, the applicant claimed compensation in respect of non-pecuniary damage but did not specify any amount.
165. The Government made no specific remarks to the claim.
166. The Court observes that the applicant did not make any claims for just satisfaction in her reply of 23 March 2017 to the Court's letter of 9 February 2017, or in any other manner within the deadline set by the Court in that letter. Nor did she make any such claim at any other point during the ordinary proceedings before the Chamber. The Court also observes that in the applicant's request of 17 March 2020 for revision of the Chamber's judgment in order to include an award in respect of just satisfaction, she stated that her failure to file a claim in respect of just satisfaction had been owing only to an oversight.
167. Under Rule 60 § 2 of the Rules of Court an applicant must submit itemised particulars of all claims, together with any relevant supporting documents, within the time-limit fixed for the submission of the applicant's observations on the merits. If the applicant fails to comply with these requirements, the Court may reject the claim in whole or in part (Rule 60 § 3). In its above letter to the applicant dated 9 February 2017, the Court drew her attention to these matters.
168. Moreover, the Court's practice in cases referred under Article 43 of the Convention has been generally that the just satisfaction claim remains the same as that originally submitted before the Chamber, an applicant only being allowed at this stage to submit claims for costs and expenses incurred in relation to the proceedings before the Grand Chamber (see Nagmetov v. Russia [GC], no. 35589/08, § 63, 30 March 2017).
169. Indeed, in Nagmetov, cited above, the Court adopted an approach to be applied in exceptional situations in order to decide on whether the Court should make an award of just satisfaction. It held that it was first necessary to ascertain that a number of prerequisites had been met, before weighing the compelling considerations in favour of making an award, in the absence of a properly made «claim» for just satisfaction.
170. In the instant case, however, the case file discloses no explicit wish from the applicant to file a claim for just satisfaction in the ordinary proceedings before the Chamber (contrast Nagmetov, cited above, § 85). Having regard to Rule 60, it therefore makes no award in respect of non-pecuniary damage under Article 41 of the Convention.
2. Costs and expenses
171. The applicant did claim a total of 383,906.25 Norwegian kroner (NOK), approximately 37,650 euros (EUR), for the costs and expenses incurred before the Grand Chamber.
172. The costs and expenses related to her counsel having worked for 30 hours on the request for referral to the Grand Chamber, drafting the applicant's memorial before the Grand Chamber, and researching the case documents in that connection. Furthermore, the applicant's counsel had worked for 35 hours on reviewing the Government's memorial and preparing the draft for her oral pleadings before the Grand Chamber. Requesting NOK 2,500 per hour, compensation for counsel's work thus amounted to NOK 162,500, approximately EUR 16,000.
173. Furthermore, the applicant's costs and expenses included her adviser Mr Henriksen having worked 10 hours with research into aspects of facts, Norwegian law and the Court's case-law, as well as doctrine, and contributing to drafting the applicant's memorial. He had also worked for 15 hours on reviewing the Government's memorial and reviewing and contributing to counsel's draft for the oral pleading, and he had attended the Grand Chamber's hearing via videoconferencing technology. Requesting NOK 2,500 per hour, compensation for Mr Henriksen's work thus amounted to NOK 62,500, approximately EUR 6,100.
174. In addition, the applicant had engaged as advisers Mr Andenæs and Mr Bjørge , who had each spent 10 hours researching the Court's case-law and the doctrine, and on reviewing and contributing to the draft of the applicant's memorial before the Grand Chamber. Moreover, Mr Andenæs and Mr Bjørge had each spent 10 hours reviewing the Government's memorial, reviewing and contributing to counsel's draft for her oral pleadings, and attending the Court's hearing via videoconferencing technology. Requesting NOK 2,500 per hour, compensation to Mr Andenæs and Mr Bjørge thus amounted to NOK 100,000, approximately EUR 9,800.
175. Moreover, the applicant had incurred translation expenses of NOK 27,281.25 when she filed her memorial before the Grand Chamber, and an additional NOK 10,875 before the hearing, amounting to NOK 38,156.25, approximately EUR 3,700. She had also engaged a sound technician to be present for the hearing before the Grand Chamber and the corresponding testing sessions, which amounted to NOK 8,750, approximately EUR 850. She also sought reimbursement of the expenses incurred by renting the premises from where the applicant and her counsel had participated in the Court's hearing by way of videoconferencing technology, amounting to NOK 12,000, approximately EUR 1,200. Expenses for the applicant's own travel and accommodation, as well as the premises for the hearing, were covered by the Council of Europe's legal aid scheme.
176. The Government did not make any submissions in respect of the applicant's claim for costs and expenses.
177. According to the Court's case-law, an applicant is entitled to the reimbursement of costs and expenses only in so far as it has been shown that these have been actually and necessarily incurred and are reasonable as to quantum. In the present case, regard being had to the documents in its possession and the above criteria, the Court considers it reasonable to award the sum of EUR 30,000 covering costs for the proceedings before the Grand Chamber.
3. Default interest
178. The Court considers it appropriate that the default interest rate should be based on the marginal lending rate of the European Central Bank, to which should be added three percentage points.
B. Article 46 of the Convention
179. In her pleadings before the Grand Chamber, the applicant argued, for the first time in the course of the proceedings before the Court, that the Court should indicate individual measures under Article 46 of the Convention. Without clearly specifying what measures she envisioned, she referred in particular to the possibility of ordering a reopening of the adoption proceedings.
180. The Court reiterates that under Article 46 of the Convention the Contracting Parties have undertaken to abide by the final judgments of the Court in any case to which they are parties, execution being supervised by the Committee of Ministers. It follows, inter alia, that a judgment in which the Court finds a breach of the Convention or the Protocols thereto imposes on the respondent State a legal obligation not just to pay those concerned the sums awarded by way of just satisfaction, but also to choose, subject to supervision by the Committee of Ministers, the general and/or, if appropriate, individual measures to be adopted in its domestic legal order to put an end to the violation found by the Court and to redress as far as possible the effects (see, among other authorities, Guðmundur Andri Ástráðsson v. Iceland [GC], no. 26374/18, § 311, 1 December 2020).
181. The Court further notes that its judgments are essentially declaratory in nature and that, in general, it is primarily for the State concerned to choose, subject to supervision by the Committee of Ministers, the means to be used in its domestic legal order in order to discharge its obligation under Article 46 of the Convention, provided that such means are compatible with the conclusions and spirit of the Court's judgment. However, in certain special circumstances the Court has found it useful to indicate to a respondent State the type of measures that might be taken to put an end to the situation — often a systemic one — which has given rise to the finding of a violation (ibid., § 312).
182. As to the applicant's request in the instant case, the Court firstly notes that in a case of this type, in general the best interests of the child must be a paramount consideration also when it is to consider indication of any individual measures to be taken under Article 46 of the Convention (see, mutatis mutandis, Haddad v. Spain, no. 16572/17, § 79, 18 June 2019; and Omorefe v. Spain, no. 69339/16, § 70, 23 June 2020).
183. The Court notes that X and his adoptive parents currently enjoy family life together, and that individual measures could ultimately entail an interference with their respect for that family life. It follows that facts and circumstances relevant to Article 46 of the Convention could raise new issues which are not addressed by the present judgment on the merits (see, mutatis mutandis, Johansen v. Norway (dec.), no. 12750/02, 10 October 2002).
184. Furthermore, although the applicant did not request any measure of a more general character, the Court observes that, in so far as there might be a certain systemic issue in question, the respondent Government have shown that they are making efforts to implement the judgments rendered by the Court concerning various types of child welfare measures in which violations of Article 8 have been found (see, for example, paragraphs 62 — 66 above). It also observes that the respondent State is in the process of enacting new legislation (see paragraph 67 above).
185. For the above reasons, the Court does not find that any measures are to be indicated under Article 46 of the Convention.
1. Holds, unanimously, that there has been a violation of Article 8 of the Convention;
(a) that the respondent State is to pay the applicant, within three months, EUR 30,000 (thirty thousand euros), plus any tax that may be chargeable to the applicant, in respect of costs and expenses, to be converted into the currency of the respondent State at the rate applicable at the date of settlement;
(b) that from the expiry of the above-mentioned three months until settlement simple interest shall be payable on the above amount at a rate equal to the marginal lending rate of the European Central Bank during the default period plus three percentage points;
3. Dismisses, by fourteen votes to three, the remainder of the applicant's claim for just satisfaction.
Done in English and in French, and delivered at a public hearing in the Human Rights Building, Strasbourg, on 10 December 2021, pursuant to Rule 77 §§ 2 and 3 of the Rules of Court.
In accordance with Article 45 § 2 of the Convention and Rule 74 § 2 of the Rules of Court, the following separate opinions are annexed to this judgment:
(a) partly dissenting opinion of Judges Lemmens and Motoc;
(b) partly dissenting opinion of Judge Serghides.
1. We fully agree with the judgment in so far as it concludes that there has been a violation of Article 8 of the Convention. We also agree with the award of (at least) 30,000 euros [EUR] as reimbursement of the costs and expenses incurred by the applicant.
2. To our regret, however, we are unable to join the majority in concluding that no further just satisfaction is to be awarded (see point 3 of the operative provisions). In our opinion, the Court should have awarded compensation in respect of non-pecuniary damage. Moreover, we believe that the costs and expenses should have been reimbursed in a more generous way.
3. The majority note that the applicant failed to make any claims for just satisfaction within the deadline set by the Court at the Chamber stage of the proceedings. The applicant stated that this failure was due to an oversight (see paragraph 166 of the judgment). The majority then apply Rule 60 § 2 of the Rules of Court, and reject the claim for compensation made before the Grand Chamber (see paragraph 167). They do not make use of the possibility, available to the Court, of awarding just satisfaction in certain situations, even in the absence of a properly made claim (see paragraphs 169 — 70 of the judgment, referring to Nagmetov v. Russia [GC], no. 35589/08, § 63, 30 March 2017).
4. It should be recalled that Article 41 of the Convention empowers the Court to afford the injured party such satisfaction as appears to it to be appropriate (see O'Keeffe v. Ireland [GC], no. 35810/09, § 199, ECHR 2014; Karácsony and Others v. Hungary [GC], nos. 42461/13 and 44357/13, § 179, 17 May 2016; Nagmetov, cited above, § 57; Lopes de Sousa Fernandes v. Portugal [GC], no. 56080/13, § 245, 19 December 2017; Mihalache v. Romania [GC], no. 54012/10, § 145, 8 July 2019; Magyar Kétfarkú Kutya Párt v. Hungary [GC], no. 201/17, § 122, 20 January 2020; and Molla Sali v. Greece (just satisfaction) [GC], no. 20452/14, § 32, 18 June 2020).
5. As the Court acknowledged in Nagmetov, «Article 41 of the Convention [is] the primary legal provision on just satisfaction, the norm of a higher hierarchical value (see, mutatis mutandis, Cyprus v. Turkey (just satisfaction) [GC], no. 25781/94, § 42, ECHR 2014) and the norm which is applicable in the context of the system for the protection of human rights agreed by the Contracting Parties» (see Nagmetov, cited above, § 76). It therefore held in that case that «while it would normally not consider of its own motion the question of just satisfaction, neither the Convention nor the Protocols thereto preclude the Court from exercising its discretion under Article 41 of the Convention. The Court therefore remains empowered to afford, in a reasonable and restrained manner, just satisfaction on account of non-pecuniary damage arising in the exceptional circumstances of a given case, where a „claim“ has not been properly made in compliance with the Rules of Court» (ibid.).
6. The present case is of such a nature that its circumstances can and must be considered as «exceptional». Moreover, taking into account (a) the fact that it is only because of an oversight that no claim for compensation in respect of non-pecuniary damage was made during the proceedings before the Chamber, and (b) that it is uncertain to what extent the applicant will ever be able to have contact with her son again (see paragraph 183 of the judgment), we are of the opinion that some sort of compensation for the non-pecuniary damage sustained by her is called for.
The applicant did not specify the amount of such compensation. In these circumstances, it is also unnecessary for us, within the framework of a dissenting opinion, to specify an amount.
7. The majority award the sum of EUR 30,000, covering part of the costs of the proceedings before the Grand Chamber (see paragraph 177 of the judgment).
This amount is to be compared to the applicant's claim of EUR 37,650 (see paragraph 171), relating to the following items:
(a) fees of her counsel: approximately EUR 16,000 (see paragraph 172);
(b) fees of additional advisers: approximately EUR 15,900 (see paragraphs 173 — 74);
(c) other costs: approximately EUR 5,750 (see paragraph 175).
The majority do not explain why the whole amount claimed is not considered «actually and necessarily incurred» and/or «reasonable as to quantum» (see paragraph 177) and why therefore the sum awarded is only EUR 30,000, rather than EUR 37,650.
8. In our opinion, there is no reason to doubt that all the costs and expenses were actually and necessarily incurred, and that they were reasonable as to quantum. In particular, we do not consider that the applicant should be «penalised» for having consulted three advisers, who carried out additional research with a view to drafting the applicant's memorial before the Grand Chamber. On the contrary, once a case has been referred to the Grand Chamber, it is in the interest of the proper administration of justice that memorials are produced that are of a quality consonant with the level at which the case is to be argued. We believe that applicants — and also Governments — should be encouraged to produce high-quality memorials before the Grand Chamber. The applicant's memorial in the present case was of such high quality. In our opinion, therefore, the costs and expenses related to it deserved to be fully reimbursed by the Government.
In conclusion, we are of the opinion that the amount claimed should have been awarded in full.
1. My only disagreement with the judgment concerns point 3 of the operative provisions, dismissing the remainder of the applicant's claim for just satisfaction.
2. My disagreement is focused, in particular, on the decision not to award the applicant a sum in non-pecuniary damages, a claim which she first made before the Grand Chamber (see paragraph 164 of the judgment).
3. Having found, like all the rest of my eminent colleagues, that there has been a violation of the applicant's right to respect for her family life under Article 8 of the Convention, I would award the applicant an amount in respect of non-pecuniary damage, as just satisfaction under Article 41 of the Convention. Since, however, I am in the minority, it is not necessary to determine the sum that should have been awarded.
4. In my view, all the requirements of Article 41 are satisfied for granting just satisfaction in the present case: «there has been a violation» of a Convention provision, specifically Article 8; the High Contracting Party concerned allows for no or «only partial reparation»; and it is «necessary» for such an award to be granted to the applicant.
5. I disagree with the judgment (see paragraphs 169 — 170), which confines the application of Article 41 only to «exceptional situations». Such an interpretation is overly restrictive and outside the wording of Article 41, and also goes against the principle of the effectiveness of Convention rights.
6. The argument that Article 41 should not be confined only to «exceptional situations» should not be misunderstood as suggesting that every time the Court finds a violation of a Convention right, it must award just satisfaction. The Court is to award non-pecuniary damage if it considers that this is «necessary». However, what is «necessary» depends on the facts of each case and does not require the existence of any «exceptional» circumstances. In the present case, taking into account all of the circumstances and the impact the violation had on the applicant, the Court should have found it necessary to make an award in respect of just satisfaction, which, to my regret, it did not do.
7. I disagree with the practice, followed also by the Court in the present case, whereby, if an applicant fails to submit a claim for just satisfaction in the Chamber procedure, she or he cannot do so before the Grand Chamber. The Court has based this practice on Article 43 of the Convention, concerning «referral to the Grand Chamber» (see paragraph 168 of the judgment); however, such a practice cannot be supported expressly or implicitly from any provision of Article 43.
8. In my humble view, just satisfaction is inherently interwoven with the nature of a human-rights violation and is an implicit part or element of the complaint alleging such a violation. Hence, I submit that the Court has inherent power to award just satisfaction when the prerequisites of Article 41 are met, irrespective of whether a specific claim has been made for non-pecuniary damages, before either the Chamber Court or the Grand Chamber. The Court has discretionary power to decide what is «necessary» under Article 41, but if it finds that all the requirements of Article 41 are met, it is under an obligation to award just satisfaction.
9. My view is also that the finding of a violation of Article 8 does not constitute sufficient just satisfaction in respect of any non-pecuniary damage that may have been sustained by the applicant. Article 41 of the Convention, as worded, cannot be interpreted as meaning that «[the] finding [of] a violation of a Convention provision» could in itself constitute sufficient «just satisfaction to the injured party», because the former is a prerequisite for the latter and one cannot take them to be the same.
10. Failure to award the applicant a sum in non-pecuniary damages for the violation of her Article-8 right amounts, in my view, to rendering the protection of her right illusory and fictitious. This runs counter to the Court's case-law to the effect that the protection of human rights must be practical and effective and not theoretical and illusory.
Переход между статьями: Ctrl + ← / →