Постановление ЕСПЧ от 24.01.2017
Актуально на 04.11.2026.
Как цитировать: Постановление ЕСПЧ от 24.01.2017. 25358/12. 24.01.2017. https://bukva.ai/docs/postanovlenie-2535812
«Дело „Парадизо и Кампанелли (Paradiso and Campanelli) против Италии“ (жалоба № 25358/12) [рус., англ.]»
[неофициальный перевод] <1>
ЕВРОПЕЙСКИЙ СУД ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА
ДЕЛО «ПАРАДИЗО И КАМПАНЕЛЛИ (PARADISO AND CAMPANELLI)
ПРОТИВ ИТАЛИИ» <1>
(Жалоба № 25358/12)
ПОСТАНОВЛЕНИЕ <2>
<1> Перевод с английского языка ООО «Развитие правовых систем»/Под ред. Ю.Ю. Берестнева.
<2> Настоящее Постановление вступило в силу 24 января 2017 г. в соответствии с пунктом 1 статьи 44 Конвенции (примеч. редактора).
По делу «Парадизо и Кампанелли против Италии» Европейский Суд по правам человека, заседая Большой Палатой Европейского Суда в составе:
Луиса Лопеса Герра, Председателя Большой Палаты,
Мирьяны Лазаревой Трайковской,
а также при участии Родерика Лидделла, Секретаря-канцлера Европейского Суда,
рассмотрев дело в открытых заседаниях 9 декабря 2015 г. и 2 ноября 2016 г.,
вынес в последнюю указанную дату следующее Постановление:
ПРОЦЕДУРА
1. Дело было инициировано жалобой № 25358/12, поданной против Итальянской Республики в Европейский Суд по правам человека (далее — Европейский Суд) в соответствии со статьей 34 Конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее — Конвенция) двумя гражданами Италии: Донатиной Парадизо (Donatina Paradiso) и Джованни Кампанелли (Giovanni Campanelli) (далее заявительница и заявитель соответственно, вместе — заявители), — 27 апреля 2012 г.
2. Интересы заявителей представлял П. Спинози (P. Spinosi), адвокат, практикующий в г. Париже. Власти Италии (далее также — власти государства-ответчика) были представлены помощником Уполномоченного Итальянской Республики при Европейском Суде П. Аккардо (P. Accardo).
3. Заявители утверждали, в частности, что меры, принятые властями Италии в отношении ребенка Т.С., оказались несовместимы с их правом на личную и семейную жизнь, охраняемым статьей 8 Конвенции.
4. Жалоба была передана во Вторую Секцию Европейского Суда (пункт 1 правила 52 Регламента Суда). 27 января 2015 г. Палата этой Секции Европейского Суда в следующем составе: Ишиль Каракаш, Председателя, Гвидо Раймонди, Андраша Шайо, Небойши Вучинича, Хелены Келлер, Эгидиюса Куриса и Роберта Спано, судей, а также при участии Стенли Найсмита, Секретаря Секции Суда, — объявила приемлемой для рассмотрения по существу жалобу на нарушение статьи 8 Конвенции в связи с мерами, принятыми в отношении ребенка, которую заявители подали от своего имени, а остальные части жалобы неприемлемыми, а также постановила пятью голосами «за» при двух — «против», что по делу имело место нарушение статьи 8 Конвенции. К Постановлению прилагалось совместное частично особое мнение судей Г. Раймонди и Р. Спано. 27 апреля 2015 г. власти Италии ходатайствовали о передаче дела на рассмотрение Большой Палаты Европейского Суда согласно статье 43 Конвенции. 1 июня 2015 г. коллегия судей Большой Палаты Европейского Суда удовлетворила это ходатайство.
5. Состав Большой Палаты был определен в соответствии с положениями пунктов 4 и 5 статьи 26 Конвенции и правила 24 Регламента Суда.
6. Заявители и власти Италии представили дополнительные письменные замечания по делу (пункт 1 правила 59 Регламента Суда).
7. Слушания дела состоялись во Дворце прав человека в г. Страсбурге 9 декабря 2015 г. (пункт 3 правила 59 Регламента Суда).
(a) со стороны властей Италии:
П. Аккардо, помощник Уполномоченного Итальянской Республики при Европейском Суде,
М.Л. Аверсано (M.L. Aversano), сотрудница аппарата Уполномоченного Итальянской Республики при Европейском Суде,
А. Моррези (A. Morresi), сотрудница Министерства здравоохранения Италии,
Д. Пальмьери (G. Palmieri), адвокат,
Г. Д'Агостино (G. D'Agostino), сотрудник Министерства юстиции Италии, консультанты;
И. Пелози (Y. Pelosi), адвокат, советник,
Н. Эрвье (N. Hervieu), адвокат, консультанты.
Европейский Суд заслушал выступления П. Спинози, М.Л. Аверсано, А. Моррези и Д. Пальмьери, а также их ответы на вопросы судей.
ФАКТЫ
I. Обстоятельства дела
8. Заявителями по настоящему делу являются супруги 1967 и 1955 годов рождения соответственно, проживающие в г. Коллеторто (Colletorto).
A. Приезд ребенка в Италию
9. Пытаясь родить ребенка, заявители воспользовались вспомогательными репродуктивными технологиями, но безуспешно. Тогда они решили стать приемными родителями.
10. 7 декабря 2006 г. Суд по делам несовершеннолетних округа Кампобассо (Campobasso) выдал заявителям официальное разрешение усыновить иностранного ребенка по смыслу положений Закона «О праве ребенка иметь семью» 1983 года № 184 (далее — Закон об усыновлении (удочерении)) при условии, что возраст ребенка не выходит за установленные этим законом пределы (см. § 63 настоящего Постановления). Заявители утверждали, что они безуспешно ждали ребенка, которого они могли бы усыновить или удочерить.
11. Впоследствии они решили еще раз воспользоваться вспомогательными репродуктивными технологиями и прибегнуть к услугам суррогатной матери в Российской Федерации. Для этого они связались с клиникой, находящейся в г. Москве. Заявительница утверждала, что она ездила в г. Москву и привезла туда надлежащим образом законсервированную сперму заявителя, которую она передала в клинику.
Была найдена суррогатная мать, и заявителей заключили с компанией «Росюрконсалтинг» договор о суррогатном материнстве. После успешного экстракорпорального оплодотворения 19 мая 2010 г. в полость матки суррогатной матери 19 июня 2010 г. были помещены два эмбриона.
12. 16 февраля 2011 г. российская клиника выдала справку о том, что для формирования эмбрионов, помещенных в полость матки суррогатной матери, была использована сперма заявителя.
13. 26 февраля 2011 г. заявительница приехала в г. Москву, поскольку клиника сообщила, что ребенок должен родиться в конце месяца.
14. Ребенок родился в г. Москве 27 февраля 2011 г. В тот же день суррогатная мать дала письменное согласие на то, чтобы ребенка записали в качестве сына заявителей. В ее письменном заявлении от 27 февраля 2011 г., зачитанном вслух в больнице в присутствии ее врача, старшего терапевта и заведующей отделением больницы, указывалось следующее (перевод <1>):
<1> Имеется в виду, что в оригинале заявление было составлено не на английском языке. В данном случае оно было составлено на русском языке (примеч. редактора).
«Я, нижеподписавшаяся... родила мальчика в... роддоме в г. Москве. Родителями ребенка является супружеская пара из Италии, Джованни Кампанелли, место рождения... и Донатина Парадизо, место рождения... которые письменно заявили о своем желании поместить своих эмбрионов в полость моей матки.»
На основании вышесказанного и согласно пункту 5 статьи 16 Федерального закона «Об актах гражданского состояния» и пункту 4 статьи 51 Семейного кодекса настоящим я даю согласие на внесение данных указанной семейной пары в реестр записей актов гражданского состояния и в свидетельство о рождении в качестве родителей рожденного мною ребенка...».
15. Через несколько дней после рождения ребенка заявительница переехала с ним на квартиру в г. Москве, которую она сняла заранее. Заявитель, оставшийся в Италии, мог регулярно общаться с нею через Интернет.
16. 10 марта 2011 г. заявителей зарегистрировали в качестве родителей новорожденного в отделе записи актов гражданского состояния в г. Москве. Выданное в Российской Федерации свидетельство о рождении, в котором указывалось, что заявители являются родителями ребенка, было апостилировано в соответствии с положениями Гаагской конвенции, отменяющей требование легализации иностранных официальных документов, от 5 октября 1961 г.
17. 29 апреля 2011 г. заявительница пришла с этим свидетельством о рождении в консульство Италии в г. Москве для получения документов, на основании которых она могла бы вернуться в Италию с ребенком. Консульство Италии выдало документы, позволяющие ребенку выехать в Италию с заявительницей.
18. 30 апреля 2011 г. заявительница и ребенок приехали в Италию.
19. В уведомлении от 2 мая 2011 г., которое не было представлено в ходе рассмотрения дела в Европейском Суде, консульство Италии в г. Москве сообщило Суду по делам несовершеннолетних округа Кампобассо, Министерству иностранных дел Италии, а также префектуре и администрации г. Коллеторто, что документы о рождении ребенка содержат не соответствующие действительности сведения.
20. Через несколько дней заявитель обратился в администрацию г. Коллеторто с просьбой зарегистрировать свидетельство о рождении ребенка.
B. Реакция властей Италии
21. 5 мая 2011 г. прокуратура Италии возбудила уголовное дело в отношении заявителей, заподозрив их в «фальсификации гражданского статуса» по смыслу статьи 567 Уголовного кодекса Италии, «использовании поддельных документов» в соответствии со статьей 489 Уголовного кодекса Италии и в правонарушении, предусмотренном статьей 72 Закона «Об усыновлении (удочерении)», поскольку они привезли ребенка в Италию в нарушение установленного этим законом порядка усыновления иностранных детей (см. § 67 настоящего Постановления).
22. Параллельно 5 мая 2011 г. прокуратура при Суде по делам несовершеннолетних округа Кампобассо попросила рассмотреть вопрос о передаче ребенка под опеку, поскольку с точки зрения закона его следовало считать ребенком, от которого отказались. В тот же день Суд по делам несовершеннолетних назначил опекуна ad litem <1> (curatore speciale) и приступил к рассмотрению вопроса о передаче ребенка на усыновление.
<1> Ad litem (лат.) — назначенный для целей судебного разбирательства (примеч. редактора).
23. 16 мая 2011 г. Суд по делам несовершеннолетних по ходатайству прокурора передал ребенка под опеку. Опекун ребенка попросил суд временно лишить заявителей родительских прав в порядке применения пункта 3 статьи 10 Закона об усыновлении (удочерении).
24. Заявители обжаловали меры, примененные в отношении ребенка.
25. По распоряжению Суда по делам несовершеннолетних от 10 мая 2011 г. к заявителям 12 мая 2011 г. пришла группа социальных работников. В их отчете от 18 мая 2011 г. указывалось, что заявители характеризуются своими коллегами положительно, они пользуются уважением, имеют достаточно большой доход и проживают в хорошем доме. Согласно отчету состояние здоровья ребенка отличное, а его благополучие очевидно, поскольку заявители заботятся о нем по самым высоким стандартам.
26. 25 мая 2011 г. заявительница в присутствии своего адвоката была допрошена карабинерами (carabinieri) <2> коммуны Ларино (Larino). Она рассказала, что в сентябре 2008 года она одна съездила в Российскую Федерацию и отвезла туда сперму своего мужа. По ее словам, она заключила договор с компанией «Росюрконсалтинг», которая обязалась найти суррогатную мать, согласную на имплантацию генетического материала заявительницы и ее мужа в клинике «Витанова» в г. Москве. Заявительница пояснила, что подобная практика в Российской Федерации является совершенно законной, что предоставило ей возможность получить свидетельство о рождении ребенка, в котором заявители были указаны в качестве его родителей. В июне или июле 2010 года с заявительницей связалась российская компания и сообщила ей, что найдена суррогатная мать, согласившаяся на эту медицинскую процедуру.
<2> Карабинеры (итал. Arma dei Carabinieri) — один из четырех видов Вооруженных сил Италии, наряду с сухопутными войсками, военно-морскими и военно-воздушными силами страны. Исполняют полицейские функции на территории Итальянской Республики и функции военной полиции в ходе заграничных операций итальянских вооруженных сил (примеч. редактора).
27. 27 июня 2011 г. Суд по делам несовершеннолетних заслушал показания заявителей. Заявительница рассказала, что после восьми неудачных попыток экстракорпорального оплодотворения, поставивших под угрозу ее здоровье, она обратилась в российскую клинику, так как в Российской Федерации разрешено использовать донорские яйцеклетки, которые впоследствии помещаются в полость матки суррогатной матери.
28. 7 июля 2011 г. суд назначил анализ ДНК, чтобы установить, является ли заявитель биологическим отцом ребенка.
29. 11 июля 2011 г. Министерство внутренних дел Италии попросило Регистрационное управление не вносить в реестр записи актов гражданского состояния сведения из свидетельства о рождении.
30. 1 августа 2011 г. заявителю и ребенку был сделан анализ ДНК. Результаты анализа показали, что между ними отсутствует генетическое родство.
31. После получения результатов анализа заявители потребовали объяснений у российской клиники. Через несколько месяцев в письме от 20 марта 2012 г. руководство клиники сообщило им, что оно удивлено результатами анализа ДНК. Руководство клиники заявило, что была проведена внутренняя проверка, поскольку явно имела место ошибка, но конкретного виновника установить оказалось невозможно, учитывая, что за это время происходили увольнения и прием на работу других сотрудников.
32. 4 августа 2011 г. Регистрационное управление г. Коллеторто отказалось зарегистрировать российское свидетельство о рождении. Заявители обжаловали этот отказ в Суд округа Ларино. Ход последующего разбирательства приведен в §§ 46 - 48 настоящего Постановления.
33. Прокурор попросил Суд округа Ларино дать ребенку новое имя и выдать новое свидетельство о рождении.
C. Последующее разбирательство в судах по делам несовершеннолетних
1. Решение Суда по делам несовершеннолетних от 20 октября 2011 г.
34. В рамках рассмотрения Судом по делам несовершеннолетних вопроса о передаче ребенка на усыновление (см. § 22 настоящего Постановления) заявители попросили психолога I. подготовить отчет о состоянии ребенка. В отчете, составленном I. 22 сентября 2011 г. по результатам четырех встреч с ребенком, указывалось, что у заявителей, внимательно относящихся к нуждам ребенка, установились с ним глубокие эмоциональные связи. В отчете отмечалось, что бабушки, дедушки и другие члены семьи тоже окружали ребенка любовью, что он здоров, активен и нормально реагирует на внешние раздражители. Психолог I. пришла к выводу, что заявители способны быть родителями ребенка как с психологической точки зрения, так и с точки зрения способности его воспитывать и растить. Она добавила, что возможное разлучение с заявителями приведет к пагубным последствиям для ребенка, поясняя, что у него наступит депрессия из-за чувства брошенности и утраты людей, имеющих важнейшее значение в его жизни. По ее мнению, это может вызвать соматические симптомы и негативно отразиться на психофизическом развитии ребенка, а в долгосрочной перспективе психопатические симптомы могут усилиться.
35. Заявители просили оставить ребенка с ними, чтобы в случае необходимости усыновить его.
36. Решением от 20 октября 2011 г., подлежащим немедленному исполнению, Суд по делам несовершеннолетних округа Кампобассо распорядился отобрать ребенка у заявителей, передать его на попечение социальных служб и поместить в детский дом (casa famiglia).
37. В частях, имеющих отношение к настоящему делу, в решении Суда по делам несовершеннолетних сказано следующее:
«...В своих показаниях Дж. Кампанелли и Д. Парадизо заявляют, что Д. Парадизо приехала в Россию и перевезла туда сперму своего мужа в специальном контейнере, а затем заключила там договор с компанией „Росюрконсалтинг“. Согласно этому договору Д. Парадизо отнесла сперму своего мужа в заранее определенную клинику. Одна или несколько яйцеклеток неизвестного донора женского пола были оплодотворены этой спермой in vitro, а затем помещены в полость матки другой женщины, чья личность установлена, которая впоследствии, 27 февраля 2011 г., родила ребенка. Взамен Дж. Кампанелли и Д. Парадизо выплатили большую сумму денег. Д. Парадизо заявляет, что женщина, родившая ребенка, отказалась от своих прав на него и согласилась, чтобы в выданном в Российской Федерации свидетельстве о рождении он был записан сыном Дж. Кампанелли и Д. Парадизо (копия осознанного согласия женщины, которая родила ребенка, от 27 февраля 2011 г. имеется в материалах дела).»
Затем назначенного судом эксперта попросили определить, является ли несовершеннолетний ребенок биологическим сыном Джованни Кампанелли. В своем заключении назначенный судом эксперт [L.S.] пришла к выводу, что результаты типирования ДНК Джованни Кампанелли и ДНК несовершеннолетнего ребенка [T.C.] исключают предположение о том, что Джованни Кампанелли является биологическим отцом ребенка.
В сегодняшнем заседании Дж. Кампанелли и Д. Парадизо сослались на свои прежние показания, а Д. Парадизо повторила, что она отвезла сперму своего мужа в Россию, чтобы ее использовали для предполагаемого оплодотворения.
Однако выводы назначенного судом эксперта оспорены не были.
В конце заседания прокурор попросил отклонить ходатайство Дж. Кампанелли и Д. Парадизо о передаче несовершеннолетнего ребенка на попечение третьих лиц и назначении ему временного опекуна. Опекун ребенка ad litem попросил передать ребенка на попечение согласно статье 2 Закона об усыновлении (удочерении) и назначить опекуна. Дж. Кампанелли и Д. Парадизо сначала просили суд временно передать ребенка на их попечение для последующего усыновления, а в качестве альтернативы они просили приостановить рассмотрение данного вопроса до правовой квалификации преступлений и приостановления разбирательства по возбужденному в отношении них уголовному делу, о котором говорилось выше, и рассмотрения Апелляционным судом округа Кампобассо жалобы на отказ внести в реестр данные из свидетельства о рождении ребенка. В качестве еще одной альтернативы они просили приостановить рассмотрение этого вопроса согласно статье 14 Закона № 184/1983 для возможной репатриации несовершеннолетнего ребенка в Российскую Федерацию или, при отсутствии такой возможности, помещения его в их семью согласно статье 2 указанного закона.
При этом суд приходит к выводу, что показания Дж. Кампанелли и Д. Парадизо о доставке в Российскую Федерацию генетического материала Джованни Кампанелли не подтверждаются какими-либо доказательствами. С другой стороны, было установлено, что несовершеннолетний [T.C.] не является биологическим сыном ни Донатины Парадизо, ни, с учетом доказательств, содержащихся в заключении эксперта, Джованни Кампанелли. В настоящее время единственным доподлинно известным фактом является личность женщины, родившей ребенка. Его биологические родители, то есть мужчина и женщина, предоставившие свои половые клетки, остаются неустановленными.
Принимая во внимание все доказательства, настоящее дело нельзя рассматривать как пример так называемого гестационного суррогатного материнства, когда генетическое родство между суррогатной матерью, от которой ребенок родился, и самим ребенком отсутствует, а оплодотворяется яйцеклетка (яйцеклетки) другой женщины. Действительно, чтобы говорить о гестационном или традиционном суррогатном материнстве (в последнем случае суррогатная мать предоставляет свои собственные яйцеклетки), между ребенком и хотя бы одним из двух предполагаемых родителей (в данном случае Дж. Кампанелли и Д. Парадизо) должно быть биологическое родство, которое, как мы видим, отсутствует...».
По мнению суда, заявители тем самым нарушили закон:
«Таким образом, когда Дж. Кампанелли и Д. Парадизо привезли ребенка в Италию, выдав его за своего собственного сына и явно нарушив нормы нашего законодательства (Закона от 4 мая 1983 г. № 184) об усыновлении детей из других стран, они действовали незаконно. Помимо преступлений, которые могли быть совершены (нарушение пункта 2 статьи 72 Закона № 184/1983), не подсудных нашему суду, мы отмечаем, что договор между Д. Парадизо и компанией „Росюрконсалтинг“ содержал незаконные элементы, так как условия данного договора (передача генетического материала Дж. Кампанелли для оплодотворения яйцеклеток другой женщины) нарушают запрет на использование вспомогательных репродуктивных технологий (далее — ВРТ) гетерологического типа, установленный статьей 4 Закона № 40 от 19 февраля 2004 г.»
В любом случае мы отмечаем: несмотря на то, что у Дж. Кампанелли и Д. Парадизо было разрешение на усыновление ребенка из-за границы, выданное нашим судом 7 декабря 2006 г., они, как уже говорилось, умышленно уклонились от соблюдения положений Закона № 184/1983, предусматривающих не только обязанность предполагаемых приемных родителей обратиться в уполномоченный орган (статья 31), но и участие Комиссии по межгосударственному усыновлению (статья 38) — единственного органа, который вправе разрешать въезд в Италию ребенка из-за границы и постоянное проживание его в стране (статья 32)».
Поэтому суд счел необходимым в первую очередь устранить сложившуюся незаконную ситуацию:
«Таким образом, прежде всего необходимо не допустить продолжения нарушения закона, поскольку, если не прекратить нарушение, это будет равносильно допущению незаконных действий, открыто нарушающих нормы нашего законодательства.»
Соответственно, необходимо отобрать несовершеннолетнего ребенка у Дж. Кампанелли и Д. Парадизо и поместить его в соответствующее учреждение для того, чтобы как можно скорее подобрать подходящую супружескую пару для воспитания ребенка. В связи с этим отделу социальных услуг г. Коллеторто поручается установить соответствующее учреждение и поместить туда ребенка. Законодательство Италии об усыновлении применяется к этому ребенку в соответствии со статьей 37а Закона № 184/1983. Несомненно, в Италии он имеет статус ребенка, от которого отказались, так как он оказался лишен своих биологических родителей и других родственников, а мать, от которой он появился на свет, от него отказалась.
Действительно, нельзя отрицать, что разлучение с Дж. Кампанелли и Д. Парадизо, по всей видимости, причинит ребенку ущерб. Однако с учетом возраста ребенка и кратковременности его проживания с ними суд не может согласиться с выводами, содержащимися в заключении психолога (I.), (к которой обратились Дж Кампанелли и Д. Парадизо), о неизбежности пагубных последствий для ребенка в случае его разлучения с указанными лицами. Действительно, согласно литературе по данному вопросу разлучение с теми, кто главным образом воспитывает ребенка, не является причинным агентом психопатического состояния у ребенка в отсутствие каких-либо других причинных факторов. Травма, нанесенная разлучением с Дж. Кампанелли и Д. Парадизо, не будет необратимой, поскольку сразу же начнется поиск супружеской пары, которая сможет смягчить последствия этой травмы в рамках процесса компенсации, который будет благоприятствовать адаптации к новым условиям.
Кроме того, мы отмечаем, что Дж. Кампанелли и Д. Парадизо (особенно Д. Парадизо) вынесли тяготы и сложности ВРТ (Д. Парадизо также утверждала, что в ходе одной из операций подвергалась опасности ее жизнь) и, несмотря на то, что у них было разрешение на усыновление ребенка из-за границы, они предпочли уклониться от соблюдения законодательство Италии по данному вопросу. Это вызывает сомнения и страх, не станет ли несовершеннолетний ребенок средством удовлетворения стремления Дж. Кампанелли и Д. Парадизо к решению эгоистичных желаний, проблемы одного из супругов или их общей проблемы. С учетом того, как себя вели Дж. Кампанелли и Д. Парадизо в ходе рассматриваемых событий, все это заставляет серьезно усомниться в том, что они действительно способны любить и воспитывать ребенка и что у них есть инстинкт солидарности между людьми, которым должен обладать любой человек, желающий воспитать чужих детей как своих собственных.
Следовательно, разлучение несовершеннолетнего ребенка с Дж. Кампанелли и Д. Парадизо отвечает интересам ребенка».
38. По словам заявителей, решение суда было исполнено в тот же день, причем заранее им об этом решении не сообщили.
2. Обжалование решения Суда по делам несовершеннолетних
39. Заявители подали жалобу (reclamo) на это решение в Апелляционный суд округа Кампобассо. Они утверждали, в частности, что суды Италии не могли оспаривать свидетельство о рождении, выданное в Российской Федерации. Далее они просили не принимать в отношении ребенка никаких мер до окончания производства по возбужденному в отношении них уголовному делу и рассмотрения жалобы на отказ внести свидетельство о рождении ребенка в итальянский реестр записи актов гражданского состояния.
3. Решение Апелляционного суда округа Кампобассо от 28 февраля 2012 г.
40. Решением от 28 февраля 2012 г. Апелляционный суд округа Кампобассо оставил жалобу заявителей без удовлетворения.
Апелляционный суд пришел к выводу, что ребенок, Т.С., находился «в состоянии оставления» (in stato di abbandono) по смыслу статьи 8 Закона об усыновлении (удочерении), поскольку заявители не являются его родителями. При таких обстоятельствах суд счел неважным, подлежат ли заявители уголовной ответственности и была ли допущена ошибка при использовании спермы неизвестного происхождения. По мнению Апелляционного суда, не имело смысла дожидаться результатов уголовного разбирательства или рассмотрения жалобы заявителей на отказ внести в реестр сведения из свидетельства о рождении. Кроме того, Апелляционный суд отметил, что статья 33 Закона № 218/95 (Закона «О международном частном праве») не запрещает судам Италии отказаться следовать информации, апостилированной иностранным государством, и не возникает вопроса о недостаточности компетенции, поскольку согласно статье 37bis Закона об усыновлении (удочерении), «к несовершеннолетнему ребенку из другой страны, который находится в (Италии) в состоянии оставления... в случаях, не терпящих отлагательства, применяется законодательство Италии об усыновлении (удочерении), воспитании и необходимых мерах» (ср. также Касс. 1128/92)».
41. Это решение не подлежало обжалованию в Кассационном суде Италии <1> (см. § 68 настоящего Постановления).
<1> В Италии Кассационный суд возглавляет систему судов общей юрисдикции и по сути является верховным судом страны (примеч. редактора).
D. Превентивное изъятие свидетельства о рождении
42. Тем временем 30 октября 2011 г. прокурор при Суде округа Ларино вынес постановление о превентивном изъятии российского свидетельства о рождении на основании того, что оно являлось важнейшим доказательством по делу. Прокурор полагал, что заявители, по всей вероятности, не только совершили преступления, в которых они обвинялись, но и попытались их скрыть. При этом они, по его мнению, помимо прочего, объявили себя биологическими родителями ребенка, а потом меняли свои версии произошедшего по мере того, как эти версии опровергались.
43. Заявители обжаловали постановление о превентивном изъятии свидетельства о рождении.
44. Решением от 20 ноября 2012 г. Суд округа Кампобассо оставил жалобу заявителей без удовлетворения, поскольку имелись серьезные основания подозревать их в совершении указанных преступлений. В частности, суд отметил следующие факты: заявительница распространила слух о том, что она беременна, пришла в консульство Италии в г. Москве и, по-видимому, сообщила, что она родная мать ребенка. Впоследствии заявительница признала, что ребенок родился от суррогатной матери. 25 мая 2011 г. она сказала карабинерам, что заявитель является родным отцом ребенка, но это было опровергнуто анализом ДНК. Таким образом, заявительница делала не соответствующие действительности заявления, предоставила очень неопределенные сведения о личности генетической матери ребенка. При этом в документах о суррогатном материнстве отмечено, что российские врачи осмотрели обоих заявителей, но это не соответствует реальным фактам, поскольку заявитель не приезжал в Российскую Федерацию, в документах о рождении ребенка не указано точной даты. Суд пришел к выводу: единственным доподлинно известным фактом является то, что ребенок родился и был передан заявительнице в обмен на выплату суммы, которая составила почти 50 000 евро. По мнению суда, предположение о том, что заявители действовали незаконно с целью добиться внесения в реестр записи актов гражданского состояния сведений из свидетельства о рождении и обойти законодательство Италии, представляется обоснованным.
45. В ноябре 2012 года прокурор передал постановление о превентивном изъятии свидетельства о рождении в Суд по делам несовершеннолетних, указав, что, если заявителей признают виновными в совершении преступления, предусмотренного статьей 72 Закона об усыновлении (удочерении), они лишатся возможности взять на воспитание (affido) ребенка и усыновить его или других несовершеннолетних детей. По мнению прокурора, это значит, что нет иного выхода, кроме как начать в отношении ребенка процедуру усыновления. В связи с этим он ходатайствовал о временном помещении ребенка в приемную семью в соответствии со статьями 8 и 10 Закона об усыновлении (удочерении). Прокурор повторно подал это ходатайство, подчеркнув, что ребенок был изъят из семьи более года назад и с тех пор жил в детском доме (casa famiglia), где у него установились полноценные отношения с лицами, отвечающими за его воспитание. Он пояснил, что у ребенка, таким образом, все еще не появилось семьи взамен той, которую ему незаконно обеспечила супружеская пара, доставившая его в Италию. Прокурор считал, что ребенок, по-видимому, обречен еще на одно разлучение, гораздо более болезненное, чем с родившей его матерью, а затем с женщиной, которая объявила себя его матерью.
E. Рассмотрение жалобы заявителей на отказ внести сведения из свидетельства о рождении в реестр записи актов гражданского состояния
46. Когда была подана жалоба на отказ Регистрационного управления внести сведения из российского свидетельства о рождении в реестр записи актов гражданского состояния, Суд округа Ларино 29 сентября 2011 г. счел себя не вправе ее рассматривать. Впоследствии рассмотрение жалобы возобновилось в Апелляционном суде округа Кампобассо. Заявители настаивали на том, что в итальянский реестр записи актов гражданского состояния необходимо внести сведения из российского свидетельства о рождении.
47. Решением от 3 апреля 2013 г., подлежащим немедленному исполнению, Апелляционный суд округа Кампобассо распорядился внести данные из свидетельства о рождении в итальянский реестр записи актов гражданского состояния.
Предварительно Апелляционный суд отклонил возражение опекуна, утверждавшего, что заявители были не вправе обращаться в этот суд. Апелляционный суд признал, что заявители могли подать жалобу, так как согласно свидетельству о рождении, данные из которого они хотели внести в реестр записи актов гражданского состояния, они являлись «родителями» ребенка.
Вместе с тем Апелляционный суд счел очевидным, что заявители не являются биологическими родителями ребенка, и пришел к выводу, что, следовательно, речь не идет о гестационном суррогатном материнстве. Апелляционный суд отметил несогласие сторон с тем, что законодательство Российской Федерации допускает использование термина «суррогатное материнство» лишь при условии наличия биологического родства между ребенком и хотя бы одним из его предполагаемых родителей. Апелляционный суд пришел к выводу, что свидетельство о рождении было сфальсифицировано (ideologicamente falso) и нарушало законодательство Российской Федерации. По мнению Апелляционного суда, ничто не указывает на то, что ребенок имеет гражданство Российской Федерации, а значит, довод заявителей о неприменимости законодательства Италии противоречит статье 33 Закона «О международном частном праве», которая предусматривает, что правовая связь между родителем и ребенком определяется внутригосударственным законодательством, применяющимся к ребенку на момент его рождения.
Далее Апелляционный суд отметил, что регистрация спорного свидетельства о рождении противоречит общественному порядку, поскольку оно было сфальсифицировано. Как указал Апелляционный суд, хотя заявители и утверждали, что они действовали добросовестно и что они не могут объяснить, почему в российской клинике не использовали сперму заявителя, это не меняет ситуации и не отменяет того факта, что заявитель не является биологическим отцом ребенка.
48. В заключение Апелляционный суд пришел к выводу о правомерности отказа в регистрации российского свидетельства о рождении и удовлетворения ходатайства прокурора о выдаче нового свидетельства о рождении. Исходя из изложенного Апелляционный суд дал указание выдать новое свидетельство о рождении, в котором указывалось бы, что ребенок является сыном неустановленных лиц, родившимся в г. Москве 27 февраля 2011 г., и дать ему новое имя, выбранное в соответствии с Указом Президента Италии № 396/00.
F. Судьба ребенка
49. После исполнения решения Суда по делам несовершеннолетних от 20 октября 2011 г. ребенок примерно на 15 месяцев был помещен в детский дом, местонахождение которого заявителям неизвестно. Все контакты заявителей с ребенком были запрещены. У них не было возможности получать о нем какую-либо информацию.
50. В январе 2013 года ребенок был передан в семью для усыновления.
51. В начале апреля 2013 года опекун попросил Суд по делам несовершеннолетних предоставить ребенку официальный статус, чтобы его могли без осложнений зарегистрировать в школе. Он указал, что ребенка передали в семью 26 января 2013 г., но у него нет соответствующего статуса. Такое «отсутствие» статуса существенно осложняет решение административных вопросов, в частности, вопроса о том, под каким именем ребенка следует регистрировать в школе, в журнале прививок и по месту жительства. Признав, что сложившаяся ситуация соответствует цели не допустить, чтобы заявители узнали о местонахождении ребенка для его собственной защиты, опекун пояснил, что временный официальный статус поможет сохранить в тайне настоящее происхождение ребенка и в то же время даст ему возможность пользоваться государственными услугами, а на тот момент он имел право только на получение неотложной медицинской помощи.
52. Согласно материалам дела Суд по делам несовершеннолетних удовлетворил это ходатайство, и ребенку был предоставлен официальный статус.
53. Власти Италии сообщили, что в настоящее время ребенка усыновили.
G. Результат рассмотрения дела в Суде по делам несовершеннолетних
54. Разбирательство по вопросу о передаче ребенка на усыновление возобновилось в Суде по делам несовершеннолетних округа Кампобассо (см. § 22 настоящего Постановления). Заявители подтвердили, что они не согласны с тем, чтобы ребенка помещали в семью третьих лиц. Опекун просил суд подтвердить, что заявители утратили право на обращение в суд.
Прокурор ходатайствовал в Суде по делам несовершеннолетних о том, чтобы не передавать ребенка на усыновление под первоначально данным ему именем на основании того, что данный суд тем временем начал второе разбирательство о передаче ребенка на усыновление в новом статусе (в качестве сына неустановленных родителей).
55. 5 июня 2013 г. Суд по делам несовершеннолетних постановил, что у заявителей уже нет права участвовать в разбирательстве по вопросу об усыновлении ребенка, так как они не являются ни родителями ребенка, ни членами его семьи по смыслу положений статьи 10 Закона об усыновлении (удочерении). Суд по делам несовершеннолетних отметил, что он решит вопрос об усыновлении ребенка в рамках другого разбирательства по этому поводу, о котором упоминал прокурор.
H. Результат производства по возбужденному в отношении заявителей уголовному делу
56. Стороны не предоставили информации о дальнейшем ходе производства по возбужденному в отношении заявителей уголовному делу. По-видимому, следствие по этому делу еще продолжается.
II. Соответствующие законодательство Италии и правоприменительная практика
A. Законодательство Италии
1. Закон «О международном частном праве»
57. Согласно статье 33 Закона «О международном частном праве» 1995 года (Закон № 218) правовая связь между родителем и ребенком определяется внутригосударственным законодательством, применяющимся к ребенку на момент его рождения.
2. Указ «Об упрощении регистрации актов гражданского состояния»
58. Указ Президента Италии от 3 ноября 2000 г. № 396 («Об упрощении регистрации актов гражданского состояния») предусматривает, что составленные за рубежом заявления о рождении детей у граждан Италии подлежат передаче в консульские органы (статья 15). Консульские органы передают копии документов для внесения соответствующих сведений в реестр записи актов гражданского состояния в администрацию места, где родители собираются поселиться (статья 17). Внесение в реестр сведений из документов, составленных за рубежом, не допускается, если они противоречат общественному порядку (статья 18). Для получения в Италии полной юридической силы иностранные решения (provvedimenti) по вопросам правоспособности лиц или существования семейных связей не должны противоречить общественному порядку (статья 65).
3. Закон «О вспомогательной репродукции»
59. Статья 4 Закона от 19 февраля 2004 г. № 40 («О вспомогательной репродукции») запрещает использование гетерологических вспомогательных репродуктивных технологий. Несоблюдение данного запрета наказывается штрафом в размере от 300 000 до 600 000 евро.
60. В постановлении от 9 апреля 2014 г. № 162 Конституционный суд Италии признал эти положения не соответствующими Конституции Италии, если указанный запрет касается гетеросексуальной пары, страдающей от доказанного и неизлечимого бесплодия или не способной иметь детей.
61. В том же постановлении Конституционный суд Италии пришел к выводу, что запрет суррогатного материнства, предусмотренный пунктом 6 статьи 12 указанного закона, напротив, является правомерным. Данный пункт устанавливает ответственность для лиц, которые осуществляют, организуют или рекламируют коммерциализацию половых клеток, эмбрионов или суррогатного материнства, в виде лишения свободы на срок от трех месяцев до двух лет и штрафа в размере от 600 000 до 1 000 000 евро.
62. В постановлении от 5 июня 2015 г. № 96 Конституционный суд Италии вновь рассмотрел запрет на использование гетерологических вспомогательных репродуктивных технологий и пришел к выводу, что соответствующие положения указанного закона являются неконституционными, если они применяются к супружеским парам, которые могут иметь детей, но имеют серьезные заболевания, передающиеся по наследству.
4. Соответствующие положения об усыновлении
63. Положения о процедуре усыновления содержатся в Законе № 184/1983 («Об усыновлении (удочерении)») с изменениями, внесенными в 2001 году Законом № 149 «О праве ребенка иметь семью».
Статья 2Закона № 184/1983 предусматривает, что несовершеннолетний, временно лишенный удовлетворительного семейного окружения, может быть помещен в другую семью, по возможности в такую, где есть другие несовершеннолетние дети, с одним человеком или в сообщество семейного типа для получения поддержки, воспитания и обучения. Если обеспечить несовершеннолетнему удовлетворительное семейное окружение невозможно, он может быть помещен в государственный или частный детский дом, желательно в том же районе, где он проживает.
Согласно статье 5 данного закона семья или человек, к которому помещен ребенок, обязаны обеспечивать ему поддержку, воспитание и образование с учетом указаний опекуна и в соответствии с распоряжениями судебных органов. В любом случае приемная семья осуществляет функции родителей в отношениях со школой и с национальной службой здравоохранения. Доводы приемной семьи должны быть заслушаны при рассмотрении вопроса о помещении ребенка в другие условия и о порядке передачи ребенка на усыновление.
Статья 6Закона № 184/1983 устанавливает возрастные пределы для усыновления (удочерения). Разница в возрасте между ребенком и приемным родителем должна составлять не менее 18 лет, но не более 45 лет, а в случае, когда речь идет о втором приемном родителе, допускается ее увеличение до 55 лет. Суды по делам несовершеннолетних могут отступать от этих возрастных пределов, если они считают, что отмена усыновления ребенка причинит ему ущерб.
Далее статья 7 указанного закона предусматривает возможность усыновления (удочерения) несовершеннолетних, которые были переданы на усыновление (удочерение).
В соответствии со статьей 8 Закона № 184/1983 «Суд по делам несовершеннолетних может, даже по своей собственной инициативе, передать... несовершеннолетнего на усыновление (удочерение), если он находится в состоянии оставления в том смысле, что он лишен всякой эмоциональной или материальной поддержки родителей или членов своей семьи, которые должны обеспечивать такую поддержку, за исключением временных форс-мажорных обстоятельств». Далее в статье 8 сказано: «Необходимо считать, что несовершеннолетний продолжает находиться в состоянии оставления... даже если он помещен в детский дом или в приемную семью». Наконец, статья 8 данного закона предусматривает, что форс-мажорные обстоятельства следует считать прекратившимися, когда родители или другие члены семьи несовершеннолетнего, которые должны обеспечивать поддержку, отказываются от помощи властей, а суд считает такой отказ необоснованным. О том, что несовершеннолетний находится в состоянии оставления, может сообщить властям любой представитель общественности, или суд может прийти к такому выводу самостоятельно. Далее, должностные лица или члены семьи несовершеннолетнего, которым известно о том, что ребенок находится в состоянии оставления, обязаны сообщить о ситуации властям. Детские дома обязаны регулярно сообщать судебным органам о том, в какой ситуации находится переданный им ребенок (статья 9).
Статья 10Закона № 184/1983 устанавливает, что до помещения несовершеннолетнего в приемную семью перед усыновлением (удочерением) суд может распорядиться принять временные меры, отвечающие интересам несовершеннолетнего, в том числе при необходимости в виде приостановления родительских прав.
Статьи 11 — 14 рассматриваемого закона предусматривают необходимость проведения проверок с целью выяснить ситуацию несовершеннолетнего и определить, находится ли он в состоянии оставления. В частности, согласно статье 11, если в ходе этих проверок выяснится, что у ребенка нет контакта с каким-то своим родственником вплоть до четвертого колена, суд может сделать заявление о передаче его на усыновление (удочерение), если только не было подано ходатайства об усыновлении (удочерении) по смыслу положений статьи 44 данного закона.
Если по окончании процедуры, предусмотренной упомянутыми выше статьями, несовершеннолетний все еще находится в состоянии оставления по смыслу положений статьи 8 Закона № 184/1983, Суд по делам несовершеннолетних может передать его на усыновление (удочерение), если (a) в разбирательстве не участвовали родители или другие родственники ребенка, (b) из бесед с ними понятно, что они по-прежнему не обеспечивают ребенку эмоциональной и материальной поддержки и не в состоянии исправить ситуацию, (с) меры, на которые указывалось в порядке, предусмотренном статьей 12 данного закона, не были приняты по вине родителей (статья 15). Статья 15 Закона № 184/1983 также предусматривает, что заявление о передаче несовершеннолетнего на усыновление (удочерение) делается в мотивированном решении Суда по делам несовершеннолетних в ходе прений после того, как были заслушаны выступления прокурора, представителя детского дома, куда был помещен ребенок, или приемного родителя, опекуна и несовершеннолетнего, если ему уже исполнилось 12 лет, а при необходимости и в том случае, если он еще не достиг этого возраста.
В соответствии со статьей 17 Закона № 184/1983 жалоба на решение о передаче ребенка на усыновление (удочерение) должна быть подана в течение 30 дней с того момента, когда об этом решении сообщили несогласной стороне.
Согласно статье 19 указанного закона передача несовершеннолетнего на усыновление (удочерение) сопровождается приостановлением родительских прав.
Наконец, статья 20 Закона № 184/1983 предусматривает, что несовершеннолетний уже не подлежит усыновлению (удочерению), если он был усыновлен (удочерен) или достиг совершеннолетия. Кроме того, заявление о передаче ребенка на усыновление может быть отменено либо судом по собственной инициативе, либо по ходатайству родителей или прокурора, если за это время перестали выполняться условия, предусмотренные статьей 8 данного закона. Однако если несовершеннолетний был помещен в семью для усыновления (удочерения) (affidamento preadottivo) согласно статьям 22 — 24 Закона № 184/1983, заявление о передаче его на усыновление (удочерение) отмене не подлежит.
64. Статья 44 Закона № 184/1983 предусматривает некоторые особые случаи усыновления (удочерения): ему могут подлежать несовершеннолетние, еще не переданные на усыновление (удочерение). В частности, пункт «d» статьи 44 закона разрешает усыновление (удочерение) при невозможности предварительно поместить ребенка в альтернативные условия до усыновления (удочерения).
65. Статья 37bis данного Закона предусматривает, что для целей усыновления (удочерения), помещения в другие условия и принятия неотложных мер к находящимся в Италии несовершеннолетним из числа иностранных граждан, которые находятся в «состоянии оставления», применяется законодательство Италии.
66. Для того, чтобы получить возможность усыновить (удочерить) несовершеннолетнего из-за границы, предполагаемые усыновители должны обратиться в организацию, уполномоченную осуществлять уход за ребенком (статья 31 Закона № 184/1983), и в Комиссию по межгосударственному усыновлению (статья 38 Закона № 184/1983). Эта Комиссия является единственным органом, уполномоченным разрешать въезд несовершеннолетнего из-за границы в Италию и постоянное проживание его в стране (статья 32 Закона № 184/1983). По прибытии несовершеннолетнего в Италию суд по делам несовершеннолетних выносит решение о внесении сведений, касающихся решения об усыновлении (удочерении), в реестр записи актов гражданского состояния.
67. Согласно статье 72 рассматриваемого закона лицо, которое в нарушение правил, изложенных в § 66 настоящего Постановления, ввозит на территорию государства несовершеннолетнего из-за границы для получения денежных средств или иных преимуществ и для окончательной передачи этого несовершеннолетнего гражданам Италии, совершает преступление, наказываемое лишением свободы на срок от одного до трех лет. Это наказание применяется и к тем лицам, которые в обмен на деньги или иные преимущества допускает окончательную «передачу» несовершеннолетних из-за границы на воспитание. Признание виновным в совершении этого преступления влечет за собой утрату права воспитывать приемных детей (affido) и быть опекуном.
5. Жалоба по вопросам права согласно статье 111 Конституции Италии
68. Согласно пункту 7 статьи 111 Конституции Италии решения и действия, затрагивающие личную свободу, можно обжаловать в Кассационный суд Италии по мотивам предполагаемого нарушения закона. Кассационный суд распространил сферу применения этого средства правовой защиты на разбирательства по гражданским делам, в которых обжалуемое решение существенным образом влияет на ситуацию (decisoria), и когда оно не может быть изменено или отменено вынесшим его судом (definitiva).
Решения, касающиеся принятия судами по делам несовершеннолетних неотложных мер в отношении ребенка, находящегося в состоянии оставления, на основании статьи 10 Закона об усыновлении (удочерении) (статьи 330 и последующие Гражданского кодекса Италии, статья 742 Гражданского процессуального кодекса Италии) могут быть изменены или отменены. Их можно обжаловать в апелляционном порядке. Обжалование по вопросам права решений, которые в любой момент могут быть изменены или отменены, не допускается (Кассационный суд Италии, Первая секция, решение от 18 октября 2012 г. № 17916).
6. Законодательство о создании судов по делам несовершеннолетних
69. Суды по делам несовершеннолетних были созданы королевским указом 1934 года № 1404, который впоследствии стал Законом 1935 года № 835. С тех пор в этот закон несколько раз вносились изменения.
Согласно статье 2 данного закона все суды по делам несовершеннолетних состоят из судьи апелляционного суда, судьи суда первой инстанции и двух народных заседателей. Последние выбираются из специалистов в области биологии, психиатрии, уголовной антропологии, педагогики и психологии.
B. Практика Кассационного суда Италии
1. До рассмотрения дела Большой Палатой Европейского Суда
70. Кассационный суд Италии (решение Первой секции от 26 сентября 2014 г. № 24001) вынес решение по гражданскому делу в отношении двух граждан Италии, которые приехали на Украину для того, чтобы родить ребенка с помощью суррогатной матери. Кассационный суд постановил, что решение о передаче ребенка на попечение было законным. Отметив отсутствие генетического родства между ребенком и предполагаемыми родителями, Кассационный суд пришел к выводу, что обжалуемая по делу ситуация была незаконной с точки зрения законодательства Украины, поскольку она требует наличия биологического родства с одним из предполагаемых родителей. Кассационный суд напомнил, что в Италии все еще действует запрет суррогатного материнства. Он пояснил, что запрет суррогатного материнства в законодательстве Италии имеет уголовно-правовой характер и направлен на защиту человеческого достоинства суррогатной матери и практики усыновления (удочерения). Далее Кассационный суд отметил, что в отсутствие биологического родства право стать отцом или матерью дает только признанное законом усыновление (удочерение), которое осуществлено в соответствии с установленными требованиями. Он заявил, что интересы ребенка заранее установлены законодателем и что суды не располагают свободой действий в этом вопросе. Кассационный суд пришел к выводу, что в том случае, если суд применил положения внутригосударственного законодательства и отказался принять во внимание правовую связь между родителями и ребенком, возникшую за границей по договору о суррогатном материнстве, конфликт с интересами ребенка возникнуть не может.
2. После рассмотрения дела Большой Палатой Европейского Суда
71. Кассационный суд Италии (решение Пятой секции от 5 апреля 2016 г. № 13525) вынес приговор по уголовному делу в отношении двух граждан Италии, которые приехали на Украину для того, чтобы зачать ребенка, и воспользовались услугами донора яйцеклеток и суррогатной матери. Законодательство Украины требует, чтобы один из двух родителей являлся биологическим родителем. Оправдательный приговор, вынесенный судом первой инстанции, был обжалован прокурором в Кассационном суде. Суд оставил жалобу прокурора по вопросам права без удовлетворения, утвердив тем самым оправдательный приговор, в основе которого лежал вывод о том, что подсудимые не нарушили пункт 6 статьи 12 Закона от 19 февраля 2004 г. № 40 («О вспомогательной репродукции»), поскольку они воспользовались вспомогательной репродуктивной технологией, являющейся законной в той стране, где она применяется. Кроме того, по мнению Кассационного суда, то, что подсудимые предоставили властям Италии выданное за границей свидетельство о рождении, не является таким преступлением, как «предоставление ложных сведений о личности человека» (статья 495 Уголовного кодекса Италии) или «фальсификация гражданского статуса» (статья 567 Уголовного кодекса Италии), поскольку это свидетельство было законным с точки зрения законодательства выдавшей его страны.
72. Кассационный суд Италии (решение Первой секции от 22 июня 2016 г. № 12962/14) вынес решение по гражданскому делу, в котором истица просила разрешить ей усыновить ребенка своей сожительницы. Две женщины приехали в Испанию для того, чтобы воспользоваться запрещенными в Италии репродуктивными технологиями. Одна из них являлась «матерью» согласно законодательству Италии, а сперма была предоставлена неустановленным донором. Суды первой и второй инстанций вынесли решения в пользу истицы. При рассмотрении жалобы прокурора Кассационный суд отклонил его представления, а значит, согласился с тем, что ребенка, который родился в результате применения вспомогательных репродуктивных технологий в семье, состоящей из двух женщин, может усыновить женщина, не являющаяся родной матерью этого ребенка. При вынесении данного решения Кассационный суд принял во внимание наличие устойчивых эмоциональных связей между истицей и ребенком и интересы несовершеннолетнего ребенка. Кассационный суд сослался на статью 44 Закона об усыновлении (удочерении), содержащую указания на особые случаи.
C. Законодательство Российской Федерации
73. В период, относящийся к обстоятельствам дела, в частности, до рождения ребенка в феврале 2011 года, единственным действующим правовым актом, имеющим отношение к делу, являлся Семейный кодекс Российской Федерации от 29 декабря 1995 г. Он предусматривал, что лица, состоящие в браке, могут быть признаны родителями ребенка, родившегося от суррогатной матери, если та дала на это согласие в письменной форме (пункт 4 статьи 51 Семейного кодекса). В Семейном кодексе Российской Федерации ничего не говорилось о том, требуется ли биологическое родство между предполагаемыми родителями и ребенком, если тот родился по договору о суррогатном материнстве. Приказ о порядке применения Семейного кодекса № 67 <1>, который был принят в 2003 году и действовал до 2012 года, тоже не содержит информации по данному вопросу.
<1> Имеется в виду приказ Министерства здравоохранения Российской Федерации от 26 февраля 2003 г. № 67 «О применении вспомогательных репродуктивных технологий (ВРТ) в терапии мужского и женского бесплодия» (примеч. редактора).
74. После рождения ребенка Федеральным законом «Об основах охраны здоровья граждан», принятым 21 ноября 2011 г. и вступившим в силу 1 января 2012 г., были введены положения, регулирующие врачебную деятельность, в том числе в области искусственного оплодотворения. В статье 55 данного закона суррогатное материнство определяется как вынашивание и рождение ребенка по договору, заключаемому между суррогатной матерью и потенциальными родителями, чьи половые клетки использовались для оплодотворения.
В приказе министра здравоохранения Российской Федерации от 30 августа 2012 г. № 107 <2> суррогатное материнство определяется как договор, заключаемый между суррогатной матерью и потенциальными родителями, чьи половые клетки использовались для оплодотворения.
<2> Имеется в виду приказ Министерства здравоохранения Российской Федерации от 30 августа 2012 г. № 107н «О порядке использования вспомогательных репродуктивных технологий, противопоказаниях и ограничениях к их применению» (примеч. редактора).
III. Соответствующие нормы международного права и практика их применения
A. Гаагская конвенция, отменяющая требование легализации иностранных официальных документов
75. Гаагская конвенция, отменяющая требование легализации иностранных официальных документов, была заключена 5 октября 1961 г. Как указано в ее статье 1, она распространяется на официальные документы, которые были совершены на территории одного из договаривающихся государств и должны быть представлены на территории другого договаривающегося государства.
«...Статья 2»
Каждое из договаривающихся государств освобождает от легализации документы, на которые распространяется настоящая Конвенция и которые должны быть представлены на его территории. Под легализацией в смысле настоящей Конвенции подразумевается только формальная процедура, используемая дипломатическими или консульскими агентами страны, на территории которой документ должен быть представлен, для удостоверения подлинности подписи, качества, в котором выступало лицо, подписавшее документ, и, в надлежащем случае, подлинности печати или штампа, которыми скреплен этот документ.
Единственной формальностью, которая может быть потребована для удостоверения подлинности подписи, качества, в котором выступало лицо, подписавшее документ, и, в надлежащем случае, подлинности печати или штампа, которыми скреплен этот документ, является проставление предусмотренного статьей 4 апостиля компетентным органом государства, в котором этот документ был совершен...
Апостиль проставляется по ходатайству подписавшего лица или любого предъявителя документа. Заполненный надлежащим образом, он удостоверяет подлинность подписи, качество, в котором выступало лицо, подписавшее документ, и, в надлежащем случае, подлинность печати или штампа, которыми скреплен этот документ. Подпись, печать или штамп, проставляемые на апостиле, не требуют никакого заверения...».
В Пояснительном докладе к этой конвенции указано, что апостиль не свидетельствует о достоверности содержания оригинала документа. Такое ограничение правовых последствий Гаагской конвенции направлено на сохранение за подписавшими ее государствами права применять свои собственные коллизионные нормы, когда от них требуется определить, какое доказательственное значение следует придавать содержанию апостилированного документа.
B. Конвенция ООН о правах ребенка
76. В частях, имеющих отношение к настоящему делу, Конвенция ООН о правах ребенка, заключенная в г. Нью-Йорке 20 ноября 1989 г., предусматривает следующее:
Государства — участники настоящей Конвенции...
убежденные в том, что семье как основной ячейке общества и естественной среде для роста и благополучия всех ее членов и особенно детей должны быть предоставлены необходимые защита и содействие, с тем чтобы она могла полностью возложить на себя обязанности в рамках общества,
признавая, что ребенку для полного и гармоничного развития его личности необходимо расти в семейном окружении, в атмосфере счастья, любви и понимания...
согласились о нижеследующем...
1. Во всех действиях в отношении детей, независимо от того, предпринимаются они государственными или частными учреждениями, занимающимися вопросами социального обеспечения, судами, административными или законодательными органами, первоочередное внимание уделяется наилучшему обеспечению интересов ребенка...
1. Ребенок регистрируется сразу же после рождения и с момента рождения имеет право на имя и на приобретение гражданства, а также, насколько это возможно, право знать своих родителей и право на их заботу...
1. Государства-участники обеспечивают, чтобы ребенок не разлучался со своими родителями вопреки их желанию...
1. Ребенок, который временно или постоянно лишен своего семейного окружения или который в его собственных наилучших интересах не может оставаться в таком окружении, имеет право на особую защиту и помощь, предоставляемые государством.
2. Государства-участники в соответствии со своими национальными законами обеспечивают замену ухода за таким ребенком.
3. Такой уход может включать, в частности, передачу на воспитание, «кафала» по исламскому праву, усыновление или, в случае необходимости, помещение в соответствующие учреждения по уходу за детьми. При рассмотрении вариантов замены необходимо должным образом учитывать желательность преемственности воспитания ребенка и его этническое происхождение, религиозную и культурную принадлежность и родной язык.
Государства-участники, которые признали и/или разрешают существование системы усыновления, обеспечивают, чтобы наилучшие интересы ребенка учитывались в первостепенном порядке, и они:
a) обеспечивают, чтобы усыновление ребенка разрешалось только компетентными властями, которые определяют в соответствии с применимыми законом и процедурами и на основе всей относящейся к делу и достоверной информации, что усыновление допустимо ввиду статуса ребенка относительно родителей, родственников и законных опекунов и что, если требуется, заинтересованные лица дали свое осознанное согласие на усыновление на основе такой консультации, которая может быть необходимой;
b) признают, что усыновление в другой стране может рассматриваться в качестве альтернативного способа ухода за ребенком, если ребенок не может быть передан на воспитание или помещен в семью, которая могла бы обеспечить его воспитание или усыновление, и если обеспечение какого-либо подходящего ухода в стране происхождения ребенка является невозможным;
c) обеспечивают, чтобы в случае усыновления ребенка в другой стране применялись такие же гарантии и нормы, которые применяются в отношении усыновления внутри страны;
d) принимают все необходимые меры с целью обеспечения того, чтобы в случае усыновления в другой стране устройство ребенка не приводило к получению неоправданных финансовых выгод связанным с этим лицам;
e) содействуют в необходимых случаях достижению целей настоящей статьи путем заключения двусторонних и многосторонних договоренностей или соглашений и стремятся на этой основе обеспечить, чтобы устройство ребенка в другой стране осуществлялось компетентными властями или органами...».
77. В Замечании общего порядка № 7 (2005) «Об обеспечении прав ребенка в раннем детстве» Комитет по правам ребенка хотел призвать государства-участников признать, что дети младшего возраста являются обладателями всех прав, закрепленных в Конвенции о правах ребенка, и что раннее детство имеет решающее значение для реализации этих прав. В частности, Комитет указал на необходимость наилучшего обеспечения интересов ребенка:
«...13. В статье 3 Конвенции установлен принцип, согласно которому интересы ребенка в первую очередь должны приниматься во внимание при любых действиях, касающихся детей. В силу своей относительной незрелости дети младшего возраста зависят от ответственных инстанций в том, что касается оценки и отстаивания их прав и интересов при принятии решений и мер, затрагивающих их благополучие, при одновременном учете их мнений и развивающихся способностей. Принцип учета интересов ребенка упоминается в Конвенции неоднократно (в том числе в статьях 9, 18, 20 и 21, которые непосредственно касаются раннего детства). Принцип учета интересов ребенка распространяется на все действия, касающиеся детей, и требует принимать активные меры для защиты их прав и содействия их выживанию, росту и благополучию, а также меры, направленные на оказание поддержки и помощи родителям и другим лицам, на которых лежит повседневная забота о реализации прав детей:»
(a) Интересы отдельных детей. При вынесении решений, касающихся воспитания, здоровья, образования детей и т.п., следует принимать во внимание принцип учета интересов ребенка, в том числе в решениях родителей, специалистов и других лиц, отвечающих за детей. Государствам-участникам настоятельно предлагается предусмотреть возможность того, чтобы дети младшего возраста во всех разбирательствах имели независимых представителей, действующих в интересах ребенка, и чтобы показания детей заслушивались во всех случаях, когда они способны выразить свои мнения или предпочтения...».
C. Гаагская конвенция о защите детей и сотрудничестве в отношении межгосударственного усыновления
78. Имеющие отношение к настоящему делу положения Конвенции о защите детей и сотрудничестве в отношении межгосударственного усыновления, заключенной в г. Гааге 29 мая 1993 г., сформулированы следующим образом:
«...Статья 4»
1. Усыновление, подпадающее под действие настоящей Конвенции, может иметь место только в том случае, когда компетентными властями государства происхождения:
a) установлено, что ребенок может быть усыновлен;
b) определено, после надлежащего рассмотрения возможностей устройства ребенка в государстве происхождения, что межгосударственное усыновление наилучшим образом отвечает интересам ребенка;
c) приняты меры к обеспечению того, чтобы:
1) лица, учреждения и власти, чье согласие необходимо для усыновления, были надлежащим образом информированы о возможных последствиях их согласия, и с ними проведены консультации о том, приведет ли усыновление к прекращению юридической связи между ребенком и его или ее государством происхождения;
2) такие лица, учреждения и власти дали свое согласие свободно, в надлежащей правовой форме и в письменном виде;
3) вышеупомянутое согласие не было получено с помощью какого бы то ни было платежа или компенсации и не отозвано, и
4) согласие матери, если это необходимо, было дано только после рождения ребенка, и
d) обеспечило, принимая во внимание возраст и степень зрелости ребенка, что:
1) он или она надлежаще информированы о последствиях его или ее согласия на усыновление в тех случаях, когда такое согласие требуется,
2) учтены желание и мнение ребенка,
3) согласие ребенка на усыновление, если оно требуется, дано свободно, в надлежащей правовой форме и в письменном виде, и
4) такое согласие не было получено с помощью какого бы то ни было платежа или компенсации».
D. Принципы, принятые Специальным комитетом экспертов Совета Европы по развитию биомедицинских наук
79. Специальный комитет экспертов Совета Европы по развитию биомедицинских наук (предшественник ныне действующего Постоянного комитета по биоэтике) опубликовал в 1989 году ряд принципов. Принцип 15 «Суррогатное материнство» сформулирован следующим образом:
«1. Ни один врач или учреждение не должны использовать искусственные методы деторождения для зачатия ребенка с целью его вынашивания суррогатной матерью.»
2. Договоры или соглашения между суррогатной матерью и тем лицом или супружеской парой, для которых она вынашивает ребенка, не подлежат исполнению в судебном порядке.
3. Посредническая деятельность в пользу лиц, заинтересованных в суррогатном материнстве, а также связанная с этим рекламная деятельность запрещены.
4. Однако в исключительных случаях, предусмотренных внутренним законодательством, с должным учетом пункта 2 настоящего принципа государства могут разрешить врачу или учреждению произвести искусственное оплодотворение суррогатной матери с использованием вспомогательных репродуктивных технологий при условии, что суррогатная мать:
a) не получает от данной операции материальной выгоды;
b) имеет право после родов оставить ребенка себе».
E. Работа Гаагской конференции по международному частному праву
80. Гаагская конференция по международному частному праву рассматривала вопросы международного частного права, касающиеся статуса детей, в частности, в связи с признанием отцовства и материнства. После длительных консультаций, по результатам которых в апреле 2014 года было проведено сравнительно-правовое исследование (Предварительные документы № 3B и 3C 2014 года), Совет по общим вопросам и политике согласился с тем, что работа по изучению возможности подготовки многостороннего соглашения должна быть продолжена. В Предварительном документе № 3A (февраль 2015 года) «Желание стать отцом, матерью (суррогатной матерью): уточнения и дополнения» (The Parentage/Surrogacy project: an updating note) перечисляются важные угрозы по поводу соблюдения прав человека, которые вызывает текущая ситуация, связанная с услугами суррогатных матерей из других стран, и растущая популярность подобных услуг. Гаагская конференция пришла к выводу, что в настоящее время ее работа в этой области настоятельно необходима с точки зрения соблюдения прав человека, в том числе прав детей.
IV. Сравнительно-правовые материалы
81. В делах «Меннессон против Франции» (см. Постановление Европейского Суда по делу «Меннессон против Франции» (Mennesson v. France), жалоба № 65192/11, §§ 40 — 42, ECHR 2014 (извлечения)) и «Лабассе против Франции» (Постановление Европейского Суда по делу «Лабассе против Франции» (Labassee v. France) от 26 июня 2014 г., жалоба № 65941/11, §§ 31 — 33) Европейский Суд представил результаты сравнительно-правового анализа, охватывающего 35 государств — участников Конвенции, помимо Франции. Данный анализ показывает, что суррогатное материнство прямо запрещено в 14 из этих государств; еще в 10 государствах, в которых суррогатное материнство не регулируется, оно либо запрещено общими правовыми нормами, либо не приветствуется обществом, либо неясно, законно оно или нет, при этом в семи из этих 35 государств-участников суррогатное материнство разрешено (при соблюдении определенных строгих условий).
В 13 из этих 35 государств предполагаемые родители могут добиться юридического признания родственных связей между ними и ребенком, родившимся легально по договору о суррогатном материнстве в другой стране.
ПРАВО
I. Пределы рассмотрения дела большой палатой Европейского Суда
82. При рассмотрении дела в Большой Палате Европейского Суда обе стороны представили замечания по поводу жалоб, которые Палата Европейского Суда объявила неприемлемыми для рассмотрения по существу.
83. Власти Италии утверждали, что заявители не исчерпали внутригосударственные средства правовой защиты в связи с жалобой на отказ признать свидетельство о рождении, выданное за границей. Заявители не стали обжаловать в Кассационном суде Италии решение Апелляционного суда округа Кампобассо от 3 апреля 2013 г., которым был подтвержден отказ в регистрации свидетельства о рождении.
84. Европейский Суд отмечает, что Палата Европейского Суда согласилась с возражением о неисчерпании внутригосударственных средств правовой защиты в связи с жалобой на невозможность зарегистрировать в Италии сведения из российского свидетельства о рождении. Вследствие этого данная жалоба была объявлена неприемлемой для рассмотрения по существу (см. § 62 Постановления Палаты Европейского Суда). Следовательно, эта часть жалобы не входит в круг вопросов, подлежащих рассмотрению Большой Палатой Европейского Суда, поскольку согласно устоявшейся прецедентной практике Европейского Суда «делом», переданным в Большую Палату Европейского Суда, является жалоба в том виде, в каком Палата Европейского Суда объявила ее приемлемой для рассмотрения по существу (см. среди прочих примеров Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «K. и T. против Финляндии» (K. and T. v. Finland), жалоба № 25702/94, § 141, ECHR 2001-VII).
85. Заявители просили Большую Палату Европейского Суда принять во внимание жалобы, поданные ими от имени ребенка, так как они имеют отношение к существу дела (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Азинас против Кипра» (Azinas v. Cyprus), жалоба № 56679/00, § 32, ECHR 2004-III, упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «K. и T. против Финляндии», § 141). Главное место в деле занимают интересы ребенка, однако органы власти Италии совершенно их не учитывали.
86. В связи с этим Европейский Суд отмечает следующее: Палата Европейского Суда пришла к выводу, что заявители были не вправе выступать в Европейском Суде от имени ребенка, и отклонила поданные от его имени жалобы, признав их не относящимися к действию положений Конвенции по кругу лиц (ratione personae) (см. §§ 48 — 50 Постановления Палаты Европейского Суда). Соответственно, эта часть жалобы не входит в круг вопросов, подлежащих рассмотрению Большой Палатой Европейского Суда (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «K. и T. против Финляндии», § 141).
87. Тем не менее вопрос о том, необходимо ли учитывать интересы ребенка при рассмотрении жалоб, поданных заявителями от своего собственного имени, входит в круг вопросов, подлежащих обсуждению в Большой Палате Европейского Суда.
II. Предварительные возражения властей Италии
A. Доводы сторон в Большой Палате Европейского Суда
1. Власти Италии
88. Власти Италии выдвинули два предварительных возражения.
89. Во-первых, они утверждали, что заявители не исчерпали внутригосударственные средства правовой защиты, поскольку они не обжаловали решения Суда по делам несовершеннолетних от 5 июня 2013 г., которым им было отказано в праве принять участие в разбирательстве по вопросу об усыновлении ребенка. Власти Италии настаивали, что средства правовой защиты, предусмотренные законодательством Италии, были эффективными.
90. Во-вторых, власти Италии просили Европейский Суд отклонить жалобу, признав ее не относящейся к действию положений Конвенции по кругу лиц (ratione personae), на основании того, что у заявителей не было права обращаться в Европейский Суд.
2. Заявители
91. Заявители отмечали, что Палата Европейского Суда уже вынесла решение по этим возражениям и отклонила их. Имея в виду, в частности, возражение о том, что они не исчерпали внутригосударственных средств правовой защиты в связи с решением от 5 июня 2013 г., которым им было отказано в праве принимать участие в разбирательстве по вопросу об усыновлении ребенка, заявители подчеркивали, что, когда Суд по делам несовершеннолетних запретил им участвовать в этом разбирательстве, с момента изъятия ребенка из семьи прошло более 20 месяцев. Заявители считали, что с течением временем перспектива возвращения ребенка стала совершенно иллюзорной, поскольку теперь он живет в другой семье. Далее они указывали, что власти государства-ответчика не привели ни одного судебного прецедента в поддержку своих доводов.
B. Мнение Европейского Суда
92. Европейский Суд отмечает, что возражения, выдвинутые властями государства-ответчика, уже были рассмотрены Палатой Европейского Суда (см. §§ 55 — 64 Постановления Палаты Европейского).
93. Он отмечает, что Палата Европейского Суда их отклонила (см. §§ 64 и 57 Постановления Палаты Европейского Суда) и что власти Италии повторно выдвинули эти возражения, основываясь на тех же доводах. Европейский Суд считает, что в этих двух возражениях нет ничего, что потребовало бы от него отойти от выводов Палаты Европейского Суда.
94. Таким образом, возражения властей государства-ответчика должны быть отклонены.
III. Предполагаемое нарушение статьи 8 Конвенции
95. Заявители утверждали, что меры, принятые властями Италии в отношении ребенка, которые привели к его окончательному изъятию из семьи, нарушили их права на уважение личной и семейной жизни, гарантированные статьей 8 Конвенции.
96. Власти Италии оспаривали этот довод.
97. В частях, относящихся к настоящему делу, статья 8 Конвенции предусматривает следующее:
«1. Каждый имеет право на уважение его личной и семейной жизни...»
2. Не допускается вмешательство со стороны публичных властей в осуществление этого права, за исключением случаев, когда такое вмешательство предусмотрено законом и необходимо в демократическом обществе в интересах национальной безопасности и общественного порядка, экономического благосостояния страны, в целях предотвращения беспорядков или преступлений, для охраны здоровья или нравственности или защиты прав и свобод других лиц».
A. Постановление Палаты Европейского Суда
98. Объявив неприемлемой для рассмотрения по существу жалобу, поданную заявителями от имени ребенка, а также их жалобу на отказ признать выданное в Российской Федерации свидетельство о рождении, Палата Европейского Суда сосредоточилась на мерах, которые привели к окончательному изъятию ребенка из семьи.
Поскольку свидетельство о рождении не было признано законодательством Италии, Палата Европейского Суда пришла к выводу, что, строго говоря, отсутствует правовая связь между заявителями и ребенком. Однако Палата Европейского Суда установила фактическое существование семейной жизни по смыслу положений статьи 8 Конвенции. При этом она приняла во внимание, что заявители вместе с ребенком прошли первые важные этапы его жизни и что они выступали по отношению к нему в роли родителей. Кроме того, Палата Европейского Суда отметила, что под угрозой оказалась и личная жизнь заявителя, поскольку в Италии он пытался подтвердить биологическое родство с ребенком путем проведения анализа ДНК. В заключение Палата Европейского Суда постановила, что обжалуемые по делу меры представляли собой вмешательство в фактически существующую между заявителями и ребенком семейную жизнь (см. §§ 67 — 69 Постановления Палаты Европейского Суда), а также в личную жизнь заявителя (см. § 70 Постановления Палаты Европейского Суда).
99. Далее, отметив, что для определения родителей ребенка суды применили законодательство Италии и решили, что ребенок в отсутствие генетического родства с заявителями находился «в состоянии оставления», Палата Европейского Суда пришла к выводу, что решение судов Италии не являлось необоснованным. В итоге Палата Европейского Суда согласилась с тем, что вмешательство было «предусмотрено законом» (см. § 72 Постановления Палаты Европейского Суда).
100. Затем Палата Европейского Суда постановила, что принятые в отношении ребенка меры преследовали цель «предотвращения беспорядков», поскольку действия заявителей противоречили законодательству Италии об усыновлении детей из других стран и о вспомогательной репродукции. Кроме того, указанные меры были направлены на защиту «прав и свобод» ребенка (см. § 73 Постановления Палаты Европейского Суда).
101. Признав существование семейной жизни, Палата Европейского Суда рассмотрела интересы ребенка совместно с личными интересами заявителей и сопоставила их с интересами общества. Она не пришла к убеждению, что власти Италии, сделав вывод о необходимости передачи ребенка на попечение социальных служб, приняли во внимание достаточное количество факторов. Палата Европейского Суда положила в основу своих рассуждений принцип, согласно которому изъятие ребенка из семейного окружения является чрезвычайной мерой, к которой необходимо прибегать в самую последнюю очередь для достижения цели защиты ребенка, которому угрожает непосредственная опасность (Палата Европейского Суда сослалась на следующие постановления: Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Скоццари и Джунта против Италии» (Scozzari and Giunta v. Italy), жалобы № 39221/98 и 41963/98, § 148, ECHR 2000-VIII, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Нойлингер и Шурук против Швейцарии» (Neulinger and Shuruk v. Switzerland), жалоба № 41615/07, § 136, ECHR 2010, Постановление Европейского Суда по делу «Y.C. против Соединенного Королевства» (Y.C. v. United Kingdom) от 13 марта 2012 г., жалоба № 4547/10, §§ 133 — 138, а также Постановление Европейского Суда по делу «Понтес против Португалии» (Pontes v. Portugal) от 10 апреля 2012 г., жалоба № 19554/09, §§ 74 — 80). На основании доказательств, имеющихся в материалах дела, Палата Европейского Суда постановила, что в своих решениях суды Италии не осуществили анализа конкретных условий проживания ребенка с заявителями и его интересов. Соответственно, она пришла к выводу, что по делу имело место нарушение статьи 8 Конвенции на основании того, что властям Италии не удалось достичь справедливого баланса, который следует соблюдать между интересами общества и личными интересами участников дела (см. §§ 75 — 87 Постановления Палаты Европейского Суда).
B. Доводы сторон в Большой Палате Европейского Суда
1. Заявители
102. Прежде всего заявители утверждали, что от Европейского Суда требуется высказать мнение исключительно по поводу спорных мер, принятых властями Италии по отношению к ребенку, и только на основании статьи 8 Конвенции, с целью установить, было ли допущено нарушение права заявителей на личную и семейную жизнь. По их мнению, с учетом решения Палаты Европейского Суда объявить неприемлемой для рассмотрения по существу жалобу на отказ зарегистрировать в Италии российское свидетельство о рождении от Европейского Суда не требуется высказываться по вопросу о соответствии Конвенции решений властей государства-ответчика относительно того, разрешать или запрещать практику суррогатного материнства на своей территории и на каких условиях признавать связи между родителем и ребенком, легально зачатым в другой стране.
103. Заявители настаивали, что их связь с ребенком представляет собой семейную жизнь, которая подпадает под действие статьи 8 Конвенции. При этом они ссылались на соответствующую прецедентную практику Европейского Суда.
104. Они утверждали, что семейная жизнь, возникшая между ними и ребенком, который родился от суррогатной матери, соответствовала законодательству Российской Федерации, действовавшему в спорный период времени. Таким образом, в ее основе лежала правовая связь между признанными законом родителями и ребенком, которая подтверждается выданным компетентными органами власти свидетельством о рождении. На законность этой правовой связи между родителями и ребенком не влияет тот факт, что, как выяснилось, между ребенком и его предполагаемым отцом отсутствует биологическое родство, поскольку в то время законодательство Российской Федерации не требовало наличия биологического родства.
105. По мнению заявителей, осуществление ими родительских функций по отношению к ребенку, а значит, существование предусмотренной законом родственной связи между ними было признано властями Италии, поскольку те приостановили и разорвали ее.
106. Ребенок появился на свет в результате серьезного и продуманного родительского решения. Супруги демонстрировали привязанность к ребенку еще до его появления на свет (при этом заявители ссылались на Постановление Европейского Суда по делу «Анайо против Германии» (Anayo v. Germany) от 21 декабря 2010 г., жалоба № 20578/07, § 61) и приняли меры к тому, чтобы стала возможна эффективная семейная жизнь. Заявители утверждали, что после рождения ребенка заявительница сразу забрала его себе и переехала с ним на квартиру в г. Москве, установив с ним сильные эмоциональные связи. Когда ребенка привезли в Италию, он жил с заявителями в окружении, которое как в материальном, так и в эмоциональном отношении было доброжелательным, безопасным и способствовало его гармоничному развитию. Заявители отмечали, что семья прожила вместе восемь месяцев, в том числе шесть месяцев в Италии. Несмотря на то, что данный период был сравнительно кратковременным, он пришелся на первые важные этапы жизни ребенка. Кроме того, заявители отмечали, что этот период быстро закончился не по их инициативе, учитывая, что их совместное проживание неожиданно было прервано исключительно из-за мер, принятых властями Италии.
107. Далее заявители указывали на то, что отсутствие биологического родства не может быть достаточным для того, чтобы исключить существование семейной жизни. Заявители также отмечали, что они были убеждены в наличии биологического родства между заявителем и ребенком и что отсутствовали основания сомневаться в их добросовестности. В любом случае ошибка клиники не повлекла за собой юридических последствий с точки зрения законности возникших в России родительских связей между ними и ребенком, поскольку в то время законодательство Российской Федерации не требовало от предполагаемых родителей предоставлять свой собственный генетический материал. Соответственно, согласно действовавшим правовым нормам заключенный заявителями договор о суррогатном материнстве был совершенно законен с точки зрения законодательства Российской Федерации. По мнению заявителей, предполагаемым родителям запретили использовать половые клетки, предоставленные третьими лицами, лишь с 1 января 2012 г., когда вступил в силу Закон от 21 ноября 2011 г. № 323-ФЗ.
108. Заявители считали, что меры, принятые властями Италии, представляли собой вмешательство в их семейную жизнь. По их мнению, у этого вмешательства имелись формальные основания в законодательстве, так как обжалуемые меры были приняты согласно положениям Закона Италии об усыновлении (удочерении). Однако данные меры стали результатом произвольного анализа обстоятельств дела судами Италии, поскольку те пришли к выводу, что ребенок находился «в состоянии оставления». Кроме того, заявители отмечали, что, хотя суррогатное материнство запрещено статьями 6 и 14 Закона «О вспомогательной репродукции», против суррогатных матерей и предполагаемых родителей не было, тем не менее, возбуждено ни одного уголовного дела. В отсутствие оговорки о действии законодательства Италии на территории других государств преследование в судах Италии за договоры о суррогатном материнстве, легально заключенные в другой стране, по мнению заявителей, невозможно. Учитывая, что преследование за обращение к суррогатной матери как таковое не допускается, в качестве основания для возбуждения уголовного дела были использованы другие положения. Так, заявители с 5 мая 2011 г. подвергались преследованию за фальсификацию гражданского статуса (статья 567 Уголовного кодекса Италии), использование поддельных документов (статья 489 Уголовного кодекса Италии) и нарушение положений Закона об усыновлении (удочерении).
109. Заявители оспаривали довод о том, что меры, о которых идет речь в деле, были приняты с правомерной целью защиты прав и свобод ребенка. В своих решениях суды Италии исходили исключительно из незаконности действий заявителей и ограничились утверждением о том, что суррогатное материнство в России нарушает законодательство Италии, не рассмотрев при этом законодательство Российской Федерации. Так, Суд по делам несовершеннолетних в основном преследовал цель не допустить дальнейшего нарушения закона. Заявители полагали, что решения этого суда указывали исключительно на желание наказать их за то, что они сделали. Интересы ребенка упоминались лишь в контексте утверждения о том, что влияние на него обжалуемых по делу мер будет минимальным.
110. Что касается необходимости этих мер, заявители отмечали, что использование услуг суррогатной матери поднимает непростые этические вопросы, но это соображение не является веским основанием «дать карт-бланш, который оправдывал бы любые меры». Несмотря на то, что государства пользуются широкими пределами усмотрения, решая, разрешать или запрещать суррогатное материнство на своей территории, заявители считали, что в их жалобе речь идет не об этом. В настоящем деле от Европейского Суда требуется определить, действительно ли принятые меры, которые привели к необратимому изъятию ребенка из семьи, позволили соблюсти справедливое равновесие между интересами, то есть интересами заявителей, интересами ребенка и интересами охраны общественного порядка. С этой точки зрения заявители считали уместным не забывать о том, что, принимая любые решения в отношении ребенка, следует руководствоваться в первую очередь его интересами. Так, был сделан вывод, что немедленный и окончательный разрыв семейных связей соответствует статье 8 Конвенции лишь при наличии серьезных и подтвержденных угроз здоровью и благополучию ребенка. Однако в настоящем деле, по мнению заявителей, подобные угрозы отсутствовали. Они настаивали, что власти Италии ни разу не приняли во внимание интересы ребенка.
111. Заявители отмечали, что их интересы и интересы ребенка на момент принятия обжалуемых по делу мер совпадали. Принятые меры разрушили семью и привели к необратимому разрыву семейных связей с неустранимыми последствиями при отсутствии оправдывающих такой результат обстоятельств. Суд по делам несовершеннолетних не стал рассматривать фактические условия жизни ребенка, презюмировав, что он был лишен эмоциональной и материальной поддержки родителей. По мнению заявителей, суды Италии выразили сомнения в том, что они могут обеспечить ребенку эмоциональную поддержку и образование исключительно на основании незаконности их действий, и пришли к выводу, что они прибегли к услугам суррогатной матери из-за стремления к реализации своих эгоистических желаний. Как отмечали заявители, те же самые органы власти, несмотря на это, ранее установили, что они могут стать приемными родителями. Кроме того, по распоряжению Суда по делам несовершеннолетних социальные работники подготовили отчет, в котором убедительно указывалось на желательность продолжения совместной жизни заявителей с ребенком. В процессе принятия решения об обжалуемых мерах имелись явные недостатки. Так, по мнению заявителей, вывод о том, что они не способны воспитывать и любить ребенка, был сделан исключительно на основании предположений и допущений, а суды не назначали проведения каких-либо экспертиз.
112. Кроме того, заявители указывали, что власти не рассматривали возможных альтернатив необратимой передаче ребенка на попечение.
113. Они поясняли, что 20 октября 2011 г. в дом заявителей, которым не сообщили о решении суда, пришли работники социальных служб и забрали ребенка. Данная операция вызвала страх и привела к страданиям. Таким образом, даже на этапе реализации этих мер действия властей были несоразмерными.
114. Наконец, заявители подчеркивали, что власти Италии не приняли мер по поддержанию отношений между ними и ребенком для того, чтобы сохранилась возможность восстановить семью, напротив, они запретили всякие контакты с ребенком и скрывали его местонахождение. С точки зрения заявителей, последствия этих мер были необратимы.
115. Заявители просили Европейский Суд постановить, что по делу было допущено нарушение статьи 8 Конвенции. Заявителям известно о том, что с момента передачи ребенка на попечение прошло уже много времени и что еще одно изменение семейного положения не отвечает интересам ребенка, но они считали, что присуждения какой-то денежной суммы в качестве справедливой компенсации будет недостаточно. Заявители добивались возобновления контактов с ребенком.
2. Власти Италии
116. Власти Италии утверждали, что Палата Европейского Суда истолковала пункт 1 статьи 8 слишком широко, а пункт 2 статьи 8 Конвенции — слишком ограничительно.
117. Ссылаясь на § 69 Постановления Палаты Европейского Суда по настоящему делу, в котором та пришла к выводу о фактическом существовании семейной жизни между заявителями и ребенком, власти государства-ответчика считали, что утверждение Палаты Европейского Суда было бы верным, если бы в основе связи между заявителями и ребенком лежало реальное биологическое родство (пусть даже только со стороны отца), установленное юридически действительным свидетельством о рождении, и, прежде всего, если бы длительности совместного проживания было достаточно для установления полноценной семейной жизни между родителями и ребенком и реального осуществления родительских функций. Однако, как отмечали власти Италии, ни один из заявителей не являлся биологическим родственником ребенка. Власти государства-ответчика пришли к выводу, что в настоящем деле семейная жизнь так и не началась.
118. Кроме того, спорное свидетельство о рождении нарушало общественный порядок, поскольку родители были указаны там в качестве «биологических родителей», а это, по мнению властей государства-ответчика, не соответствовало действительности. Далее власти Италии выразили несогласие с тем, что свидетельство о рождении, выданное властями России, соответствовало законодательству Российской Федерации. Они поясняли, что законодательство Российской Федерации прямо требует наличие биологического родства между ребенком и хотя бы одним из предполагаемых родителей. Действительно, это соображение принял во внимание Апелляционный суд округа Кампобассо при вынесении решения об отказе в регистрации свидетельства о рождении (от 3 апреля 2013 г.).
119. Власти Италии также утверждали, что в 2011 году заявители уже не соответствовали возрастным критериям, которые дали бы им возможность усыновить данного ребенка. Они отмечали, что в основе фактически существующей семейной жизни не может лежать нарушение закона, подобное тому, которое допустили заявители. Заявители могли бы усыновить ребенка, если бы в 2006 году они получили соответствующее разрешение. У заявителей была возможность действовать таким образом, чтобы не нарушать закон.
120. Кроме того, власти Италии отмечали, что согласно прецедентной практике Европейского Суда статья 8 Конвенции не гарантирует ни права на создание семьи, ни права на усыновление (удочерение) ребенка.
121. Власти Италии обвиняли заявителей в том, что они решили привезти в Италию совершенно чужого им ребенка в нарушение соответствующих правовых норм. При этом заявители действовали умышленно, а то, что они заключили договор для приобретения новорожденного, скомпрометировало их позицию с самого начала. Власти государства-ответчика не могут предложить мер, которые могли бы узаконить сложившуюся ситуацию.
122. Далее власти Италии утверждали, что по вопросам суррогатного материнства и вспомогательных репродуктивных технологий государство пользуется широкими пределами усмотрения. Перевозка спермы заявителя нарушала Закон «О вспомогательной репродукции» и Декрет-закон № 191/2007, имплементирующий Директиву № 2004/23/EC «Об установлении стандартов качества и безопасности при донорстве, приобретении, испытании, обработке, консервации, хранении и распространении тканей и клеток человека». Кроме того, учитывая, что между ребенком и заявителями нет биологического родства, власти государства-ответчика выражали сомнения в действительности согласия суррогатной матери и в законности использовавшейся в Российской Федерации процедуры.
123. Отчасти замечания властей государства-ответчика касались вопроса о том, что выданное за рубежом свидетельство о рождении не было признано в Италии (Палата Европейского Суда объявила эту жалобу неприемлемой для рассмотрения по существу). Они отмечали, что согласно Гражданскому кодексу Италии родной <1> матерью ребенка может быть только женщина, от которой этот ребенок появился на свет, а в настоящем деле ситуация иная.
<1> Здесь и далее курсив в текст оригинала Постановления (примеч. редактора).
124. Что касается мер по окончательному изъятию ребенка из семьи, власти государства-ответчика утверждали, что они имели под собой правовые основания, и соглашались с Палатой Европейского Суда в том, что данные меры соответствовали правомерной цели.
125. В отношении необходимости этих мер власти государства-ответчика подчеркивали, что законодательство Италии признает отношения между родителями и ребенком только при наличии биологического родства или в случае усыновления (удочерения), которое соответствует гарантиям, установленным одноименным законом. Они утверждали, что посредством этого законодательного, политического и этического решения Италия решила защитить интересы несовершеннолетних и выполнить требования статьи 3 Конвенции ООН о правах ребенка. Это решение не предоставляет судам свободы действий.
126. По мнению властей государства-ответчика, меры, принятые судами Италии, опирались на тщательный анализ ситуации. Власти государства-ответчика отмечали, что суды по делам несовершеннолетних, принимающие решения на коллегиальной основе, состоят из двух профессиональных судей и двух заседателей, имеющих подготовку именно в области психиатрии, биологии, уголовной антропологии, педагогики или психологии. В настоящем деле Суд округа Кампобассо при определении интересов ребенка принял во внимание его психосоциальный профиль и выразил сомнения в том, что заявители способны любить и воспитывать его.
127. Власти государства-ответчика подчеркивали, что обжалуемые меры были приняты для обеспечения того, чтобы ребенок мог вести личную и семейную жизнь в другой семье, которая сможет защитить его здоровье и обеспечить ему нормальное и безопасное развитие и определенный статус. Власти Италии попытались соблюсти баланс между конкурирующими интересами, в том числе интересами ребенка, которые принимались во внимание в первую очередь. По мнению властей государства-ответчика, они не нарушили положений внутригосударственного законодательства, не вышли за пределы собственного усмотрения, которыми они пользуются в этой области, и отреагировали на действия заявителей, нарушивших закон о вспомогательной репродукции.
128. Власти государства-ответчика отмечали, что Кассационный суд Италии пришел к такому же выводу применительно к аналогичным мерам, принятым властями в похожем деле, когда ребенок родился на Украине (см. § 70 настоящего Постановления). Власти Италии просили Европейский Суд уважать принцип субсидиарности и предоставленную государствам свободу усмотрения и не подменять оценку обстоятельств дела, произведенную властями Италии, своей собственной точкой зрения.
129. Принимая во внимание вышеизложенное, власти государства-ответчика утверждали, что настоящая жалоба не поднимает вопросов о нарушении статьи 8 Конвенции.
130. Наконец, в последнем разделе своих замечаний власти государства-ответчика обращались к практике суррогатного материнства и Закону «О вспомогательной репродукции», который ее запрещает. Они подчеркивали, что заявители прибегли к неприемлемой с этической точки зрения коммерческой практике, по поводу которой отсутствует общеевропейский консенсус. Власти Италии критиковали Постановление Палаты Европейского Суда по настоящему делу за отсутствие в нем сравнительно-правового анализа законодательства европейских стран о суррогатном материнстве. Ввиду того, что общих стандартов не существует, а некоторые государства разрешают практику суррогатного материнства, власти государства-ответчика осуждали рост популярности «репродуктивного туризма» и отмечали, что из-за отсутствия единообразия в правовых системах государств в данной области возникают сложные правовые проблемы. Власти Италии полагали, что из-за отсутствия консенсуса во внутреннем законодательстве государств и актов, регулирующих данный вопрос на международном уровне, Европейский Суд должен предоставлять государствам широкие пределы усмотрения в этой области.
C. Мнение Европейского Суда
1. Предварительные соображения
131. Прежде всего Европейский Суд отмечает, что ребенок, Т.С., развился из эмбриона, полученного из донорской яйцеклетки и спермы, предоставленных неустановленными донорами, и появился на свет в Российской Федерации от российской женщины, которая отказалась от прав на него. Таким образом, между заявителями и ребенком нет биологического родства. Для того, чтобы получить ребенка, заявители заплатили около 50 000 евро. Власти Российской Федерации выдали свидетельство о рождении, в котором говорится, что согласно законодательству Российской Федерации родителями ребенка являются заявители. Затем заявители решили привезти ребенка в Италию и жить там вместе с ним. Генетическое происхождение ребенка остается неизвестным. Таким образом, в настоящем деле речь идет о заявителях, которые в обход стандартной процедуры усыновления привезли в Италию из-за границы ребенка, не являющегося биологическим родственником ни одного из родителей и зачатого, по мнению судов Италии, с использованием вспомогательных репродуктивных технологий, незаконных согласно законодательству Италии.
132. Европейский Суд отмечает, что в делах «Меннессон против Франции» (Постановление Европейского Суда по делу «Меннессон против Франции», жалоба № 65192/11, ECHR 2014 (извлечения)) и «Лабассе против Франции» (Постановление Европейского Суда по делу «Лабассе против Франции» от 26 июня 2014 г., жалоба № 65941/11) две пары предполагаемых родителей прибегли к услугам суррогатной матери в Соединенных Штатах Америки и поселились со своими детьми во Франции. В этих случаях биологическое родство между отцом и детьми было доказано, и власти Франции никогда не пытались разлучить детей с родителями. Главный вопрос в этих делах касался отказа зарегистрировать сведения из свидетельства о рождении, которое было выдано за рубежом с бесспорным соблюдением законодательства выдавшей его страны, и права детей на признание их правовых связей со своими родителями. Заявителями в Европейском Суде выступали и родители, и дети.
133. В отличие от упомянутых выше дел «Меннессон против Франции» и «Лабассе против Франции», настоящая жалоба на нарушение статьи 8 Конвенции не касается регистрации выданного за рубежом свидетельства о рождении и признания правовых связей между ребенком, родившемся от суррогатной матери, и его родителями (см. § 84 настоящего Постановления). В настоящем деле речь идет о мерах, принятых властями Италии, которые привели к окончательному разлучению ребенка с заявителями. Действительно, суды Италии отметили, что дело не связано с «традиционным» суррогатным материнством, так как биологический материал заявителей использован не был. Они подчеркнули факт несоблюдения порядка, установленного законодательством об усыновлении детей из-за рубежа, и нарушения запрета на использование донорских половых клеток по смыслу статьи 4 Закона «О вспомогательной репродукции» (см. соответствующий фрагмент решения Суда по делам несовершеннолетних в § 37 настоящего Постановления).
134. Таким образом, ключевое значение в настоящем деле имеют следующие юридические вопросы: применима ли в указанных выше обстоятельствах статья 8 Конвенции, и если да, являлись ли меры, выполненные по решению Суда по делам несовершеннолетних, которые привели к изъятию ребенка из семьи, вмешательством в осуществление заявителями права на уважение их семейной жизни и (или) их личной жизни по смыслу положений пункта 1 статьи 8 Конвенции, и если да, соответствовали ли эти меры требованиям пункта 2 статьи 8 Конвенции.
135. Наконец, Европейский Суд отмечает, что ребенок, Т.С., не является заявителем в рамках разбирательства в Европейском Суде, а Палата Европейского Суда объявила жалобы, поданные заявителями от его имени, неприемлемыми для рассмотрения по существу (см. § 86 настоящего Постановления). Европейскому Суду требуется рассмотреть только жалобы, поданные заявителями от своего имени (в качестве примера противоположной ситуации см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Меннессон против Франции», §§ 96 — 102, и упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Лабассе против Франции», §§ 75 — 81).
2. Применимость статьи 8 Конвенции к делу
136. Европейский Суд напоминает, что Палата Европейского Суда установила фактическое существование семейной жизни между заявителями и ребенком (см. § 69 Постановления Палаты Европейского Суда). Далее она признала, что обжалуемая по делу ситуация касается и личной жизни заявителя, поскольку для него имело значение установление биологического родства с ребенком (см. § 70 Постановления Палаты Европейского Суда). Следовательно, статья 8 Конвенции применима в настоящем деле.
137. Власти государства-ответчика ставили под вопрос существование семейной жизни в настоящем деле, ссылаясь главным образом на отсутствие биологического родства между заявителями и ребенком и на незаконность действий заявителей с точки зрения законодательства Италии. Они утверждали, что ввиду незаконности действий заявителей между ними и ребенком не может существовать связей, гарантированных статьей 8 Конвенции. Кроме того, они отмечали, что заявители прожили с ребенком всего восемь месяцев.
138. Заявители просили Европейский Суд признать наличие у них семейной жизни несмотря на то, что между ними и ребенком нет биологического родства, а законодательство Италии не признает родительских связей между ними и ребенком. По сути, заявители утверждали, что они считаются родителями ребенка согласно законодательству Российской Федерации и что у них с ребенком за первые восемь месяцев его жизни установились тесные эмоциональные связи.
139. Таким образом, Европейский Суд должен ответить на вопрос о том, относятся ли обстоятельства настоящего дела к семейной и (или) личной жизни заявителей.
(i) Принципы, имеющие отношение к рассматриваемому вопросу
140. Наличие или отсутствие «семейной жизни» по сути является вопросом факта, зависящим от существования тесных личных связей (см. Постановление Европейского Суда по делу «Маркс против Бельгии» (Marckx v. Belgium) от 13 июня 1979 г., § 31, Series A, № 31, а также упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «K. и T. против Финляндии», § 150). Понятие «семья» в статье 8 Конвенции касается отношений, основанных на браке, а также других фактически существующих «семейных связей» при совместном проживании сторон вне брака или наличии других факторов, указывающих на то, что их отношения достаточно устойчивы (см. Постановление Европейского Суда по делу «Крун и другие против Нидерландов» (Kroon and Others v. Netherlands) от 27 октября 1994 г., § 30, Series A, № 297-C, Постановление Европейского Суда по делу «Джонстон и другие против Ирландии» (Johnston and Others v. Ireland) от 18 декабря 1986 г., § 55, Series A, № 112, Постановление Европейского Суда по делу «Киган против Ирландии» (Keegan v. Ireland) от 26 мая 1994 г., § 44, Series A, № 290, а также Постановление Европейского Суда по делу «X, Y и Z против Соединенного Королевства» (X, Y and Z v. United Kingdom) от 22 апреля 1997 г., § 36, Reports 1997-II).
141. Положения статьи 8 Конвенции не гарантируют ни права на создание семьи, ни права на усыновление (удочерение) ребенка (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «E.B. против Франции» (E.B. v. France) от 22 января 2008 г., жалоба № 43546/02, § 41). Право на уважение «семейной жизни» не защищает простого желания создать семью. Оно предполагает существование семьи (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Маркс против Бельгии», § 31) или, в крайнем случае, потенциальных отношений между, например, внебрачным ребенком и его родным отцом (см. Решение Европейского Суда по делу «Нуланд против Финляндии» (Nylund v. Finland), жалоба № 27110/95, ECHR 1999-VI), отношений, возникающих вследствие полноценного брака, даже если семейная жизнь еще не сформировалась в полном объеме (см. Постановление Европейского Суда по делу «Абдулазиз, Кабалес и Балкандали против Соединенного Королевства» (Abdulaziz, Cabales and Balkandali v. United Kingdom) от 28 мая 1985 г., § 62, Series A, № 94), отношений между отцом и его законнорожденным ребенком, даже если годы спустя оказывается, что они не основаны на биологическом родстве (см. Постановление Европейского Суда по делу «Назаренко против Российской Федерации» (Nazarenko v. Russia), жалоба № 39438/13 <1>, § 58, ECHR 2015 (извлечения)), или отношений, возникающих вследствие законного и полноценного усыновления (удочерения) (см. Постановление Европейского Суда по делу «Пини и другие против Румынии» (Pini and Others v. Romania), жалобы № 78028/01 и 78030/01, § 148, ECHR 2004-0V (извлечения)).
<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2016. № 2 (примеч. редактора).
(ii) Применение вышеизложенных принципов в настоящем деле
142. По делу не оспаривается, что между заявителями и ребенком отсутствует биологическое родство. Однако стороны представили различные доводы по вопросу о том, есть ли у заявителей правовой статус родителей ребенка, признанный законодательством Российской Федерации (см. §§ 107 и 118 настоящего Постановления).
143. Действительно, как отмечают в своих замечаниях власти Италии (см. § 118 настоящего Постановления), вопрос о соответствии свидетельства о рождении законодательству Российской Федерации рассматривался Апелляционным судом округа Кампобассо, который подтвердил отказ в регистрации спорного свидетельства, постановив, что оно нарушает законодательство Российской Федерации (см. § 47 настоящего Постановления). Заявители не стали оспаривать данный довод в Кассационном суде Италии (см. § 84 настоящего Постановления).
144. Однако формулировка положений законодательства Российской Федерации, действовавших по состоянию на 27 февраля 2011 г., когда родился ребенок, и на 10 марта 2011 г., когда заявителей зарегистрировали в г. Москве в качестве его родителей, по-видимому, подтверждает довод, выдвинутый заявителями в Европейском Суде, согласно которому законодательство Российской Федерации в то время прямо не требовало биологического родства между ребенком и предполагаемыми родителями (см. §§ 73 - 74 и 107 настоящего Постановления). Кроме того, в свидетельстве о рождении заявители просто были записаны «родителями» ребенка без указания на то, являются ли они биологическими родителями или нет (см. § 16 настоящего Постановления).
145. Европейский Суд отмечает, что вопрос о соответствии свидетельства о рождении законодательству Российской Федерации не рассматривался Судом по делам несовершеннолетних в контексте неотложных мер, принятых в отношении ребенка.
146. При рассмотрении дела в судах Италии родительские функции, осуществляемые заявителями по отношению к ребенку, были признаны косвенным образом, поскольку подавалось ходатайство об их приостановлении (см. § 23 настоящего Постановления). Однако наличие у заявителей статуса родителей является сомнительным по следующим причинам.
147. Положение заявителей противоречило внутригосударственному законодательству. По мнению Суда по делам несовершеннолетних округа Кампобассо (см. § 37 настоящего Постановления), заявители, независимо от уголовно-правовых аспектов, нарушили закон, во-первых, потому, что они ввезли в Италию ребенка из другой страны, не состоящего в биологическом родстве ни с одним из родителей, в нарушение правил усыновления детей из-за границы, а во-вторых, поскольку они заключили договор, предусматривающий передачу спермы заявителя для оплодотворения яйцеклеток другой женщины, что нарушает установленный законодательством Италии запрет гетерологической вспомогательной репродукции.
148. Европейский Суд должен установить, относятся ли отношения между заявителями и ребенком к семейной жизни по смыслу положений статьи 8 Конвенции. В определенных ситуациях Европейский Суд допускает фактическое существование семейной жизни между взрослым (взрослыми) и ребенком в отсутствие биологического родства или признанных законом отношений при условии, что между ними возникли полноценные личные связи.
149. Несмотря на отсутствие биологического родства или юридически признанного государством-ответчиком статуса родителей, Европейский Суд приходил к выводу, что между приемными родителями, временно заботившимися о ребенке, и этим ребенком существовала семейная жизнь ввиду тесных личных связей между ними, важности роли, которые играли эти взрослые в жизни ребенка, и краткосрочности их совместного проживания (см. Постановление Европейского Суда по делу «Моретти и Бенедетти против Италии» (Moretti and Benedetti v. Italy) от 27 апреля 2010 г., жалоба № 16318/07 <1>, § 48, а также Постановление Европейского Суда по делу «Копф и Либерда против Австрии» (Kopf and Liberda v. Austria) от 17 января 2012 г., жалоба № 1598/06, § 37). В деле «Моретти и Бенедетти против Италии» Европейский Суд придал значение тому факту, что ребенок попал в семью в возрасте одного месяца и что на протяжении 12 месяцев заявители находились рядом с ребенком на первых важных этапах его жизни. Кроме того, как отметил Европейский Суд, назначенные судом экспертизы семьи заключили, что ребенок хорошо интегрировался в семью и глубоко привязался к заявителям и их детям. Заявители также обеспечивали социальное развитие ребенка. Данных факторов оказалось достаточно, чтобы Европейский Суд пришел к выводу, что между заявителями и ребенком существуют тесные межличностные отношения и что заявители во всех отношениях вели себя как его родители, а значит, между ними «фактически» существовали «семейные связи» (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Моретти и Бенедетти против Италии», §§ 49 - 50). В деле «Копф и Либерда против Австрии» речь шла о приемной семье, которая в течение около 46 месяцев заботилась о ребенке, который появился в их доме в возрасте двух лет. Здесь тоже Европейский Суд пришел к выводу о существовании семейной жизни с учетом того, что заявители искренне старались обеспечить благополучие ребенка и между ними возникла эмоциональная связь (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Копф и Либерда против Австрии», § 37).
<1> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2014. № 9 (примеч. редактора).
150. В деле «Вагнер и J.M.W.L. против Люксембурга» (Постановление Европейского Суда по делу «Вагнер и J.M.W.L. против Люксембурга» (Wagner and J.M.W.L. v. Luxembourg) от 28 июня 2007 г., жалоба № 76240/01, § 117), где речь шла об отсутствии возможности добиться в Люксембурге юридического признания вынесенного в Перу судебного решения об удочерении второй заявительницы первой заявительницей, Европейский Суд установил наличие семейной жизни в отсутствие юридического признания удочерения. При этом он принял во внимание фактическое существование семейных связей между заявительницами на протяжении более 10 лет и то, что первая заявительница во всех отношениях вела себя как мать несовершеннолетнего ребенка.
151. Следовательно, в настоящем деле необходимо рассмотреть качество возникших связей, роль, которую играли заявители в жизни ребенка, и длительность их совместного проживания с ребенком. Европейский Суд считает, что заявители намеревались стать родителями ребенка и соответствующим образом вели себя по отношению к нему (см. в качестве примера противоположной ситуации Решение Европейского Суда по делу «Джусто, Борначин и V. против Италии» (Giusto, Bornacin and V. v. Italy) от 15 мая 2007 г., жалоба № 38972/06). У них возникли тесные эмоциональные связи с ребенком на первых этапах его жизни, об устойчивости которых говорится также в отчетах группы социальных работников, подготовленных по распоряжению Суда по делам несовершеннолетних (см. § 25 настоящего Постановления).
152. По вопросу о длительности совместного проживания ребенка с заявителями в настоящем деле Европейский Суд отмечает, что заявители жили вместе с ребенком в Италии в течение шести месяцев. Этому предшествовало совместное проживание заявительницы и ребенка в Российской Федерации на протяжении около двух месяцев.
153. Разумеется, было бы неправильно устанавливать минимальную продолжительность совместного проживания, необходимую для фактического возникновения семейной жизни, так как при анализе любой ситуации следует принимать во внимание «качество» возникших связей и обстоятельства каждого дела. Вместе с тем длительность отношений с ребенком является ключевым фактором, на основе которого Европейский Суд констатирует существование семейной жизни. В упомянутом выше деле «Вагнер и J.M.W.L. против Люксембурга» совместное проживание длилось более 10 лет. Аналогичным образом в деле «Назаренко против Российской Федерации» (упоминавшемся выше Постановление Европейского Суда по делу «Назаренко против Российской Федерации», § 58), в котором женатый мужчина принял на себя функции отца, прежде чем стало известно, что он не является биологическим отцом ребенка, проведенный совместно период продолжался более пяти лет.
154. Действительно, в настоящем деле совместное проживание с ребенком продолжалось дольше, чем в деле «D. и другие против Бельгии» (Решение Европейского Суда по делу «D. и другие против Бельгии» (D. and Others v. Belgium) от 8 июля 2014 г., жалоба № 29176/13, § 49), в котором Европейский Суд пришел к выводу, что семейная жизнь между супружеской парой из Бельгии и ребенком, родившимся на Украине от суррогатной матери, существовала всего в течение двух месяцев до их временного разлучения. Однако в указанном деле между ребенком и хотя бы одним из родителей имелось биологическое родство, и впоследствии совместное проживание продолжилось.
155. Относительно довода заявителя, согласно которому он был убежден в том, что он является биологическим отцом ребенка, так как в клинику была передана его сперма, Европейский Суд считает, что эта убежденность, которая оказалась безосновательной с учетом анализа ДНК, проведенного в августе 2011 года, не может компенсировать кратковременность совместного проживания с ребенком (см. в качестве примера противоположной ситуации упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Назаренко против Российской Федерации», § 58), а значит, ее недостаточно для установления фактического существования семейной жизни.
156. Несмотря на то, что в настоящем деле в прекращении отношений заявителей с ребенком нет их прямой вины, оно, тем не менее, произошло вследствие правовой неопределенности соответствующих связей, которую заявители создали сами, нарушив своими действиями законодательство Италии и решив поселиться с ребенком в этой стране. Власти Италии быстро отреагировали на возникшую ситуацию, потребовав приостановить осуществление родительских функций и начав разбирательство по вопросу о передаче ребенка на усыновление (см. §§ 22 - 23 настоящего Постановления). Настоящее дело отличается от упоминавшихся выше дел «Копф и Либерда против Австрии», «Моретти и Бенедетти против Италии» и «Вагнер и J.M.W.L. против Люксембурга», где власти согласились с помещением ребенка в семью заявителей или терпимо отнеслись к этому.
157. Принимая во внимание вышеуказанные факторы, а именно отсутствие биологического родства между ребенком и предполагаемыми родителями, кратковременность их отношений с ребенком и неопределенность существующих между ними связей с юридической точки зрения, Европейский Суд, несмотря на намерение заявителей стать родителями и качество возникших между ними эмоциональных связей, полагает, что условия, позволяющие ему прийти к выводу о фактическом существовании семейной жизни, не были соблюдены.
158. С учетом имеющихся обстоятельств Европейский Суд приходит к выводу, что в настоящем деле семейная жизнь отсутствовала.
(i) Принципы, имеющие отношение к рассматриваемому вопросу
159. Европейский Суд напоминает, что «личная жизнь» по смыслу положений статьи 8 Конвенции — это широкое понятие, которому невозможно дать исчерпывающее определение. Оно охватывает физическую и психическую целостность человека (см. Постановление Европейского Суда по делу «X и Y против Нидерландов» (X and Y v. Netherlands) от 26 марта 1985 г., § 22, Series A, № 91) и в определенной степени право устанавливать и развивать отношения с другими людьми (см. Постановление Европейского Суда по делу «Нимитц против Германии» (Niemietz v. Germany) от 16 декабря 1992 г., § 29, Series A, № 251-B). Иногда оно может включать в себя аспекты физической и социальной самоидентификации человека (см. Постановление Европейского Суда по делу «Микулич против Хорватии» ( Mikuliæ v. Croatia), жалоба № 53176/99, § 53, ECHR 2002-I). Понятие личной жизни также включает в себя право на «личное развитие» или право на самоопределение (см. Постановление Европейского Суда по делу «Претти против Соединенного Королевства» (Pretty v. United Kingdom), жалоба № 2346/02, § 61, ECHR 2002-III) и право на уважение решений как иметь ребенка, так и не иметь детей (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Эванс против Соединенного Королевства» (Evans v. United Kingdom), жалоба № 6339/05, § 71, ECHR 2007-I, а также Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «A, B и C против Ирландии» (A, B and C v. Ireland), жалоба № 25579/05, § 212, ECHR 2010).
160. В деле «Диксоны против Соединенного Королевства» (Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Диксоны против Соединенного Королевства» (Dickson v. United Kingdom), жалоба № 44362/04, § 66, ECHR 2007-V), касающемся отказа разрешить заявителям, заключенному и его жене, прибегнуть к искусственному оплодотворению, Европейский Суд пришел к выводу о применимости статьи 8 Конвенции, поскольку отказ разрешить им прибегнуть к искусственному оплодотворению затронул их личную и семейную жизнь, уточнив, что эти понятия включают в себя право на уважение их решения стать генетическими родителями ребенка. По делу «S.H. и другие против Австрии» (Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «S.H. и другие против Австрии» (S.H. and Others v. Austria), жалоба № 57813/00, § 82, ECHR 2011), в котором шла речь о супружеских парах, желающих завести ребенка с использованием донорских половых клеток, Европейский Суд постановил, что право супружеской пары зачать ребенка и воспользоваться для этого вспомогательными репродуктивными технологиями также охраняется статьей 8 Конвенции, поскольку данное решение является проявлением личной и семейной жизни.
(ii) Применение вышеизложенных принципов в настоящем деле
161. Европейский Суд полагает, что отсутствуют веские основания понимать категорию «личная жизнь» таким образом, чтобы она исключала эмоциональные связи, которые зародились и развиваются между взрослым и ребенком в ситуациях, не напоминающих классические ситуации родства. Этот вид связей также имеет отношение к жизни и социальной идентичности человека. В некоторых случаях, касающихся отношений между взрослыми и ребенком в отсутствие биологического родства или правовых связей, обстоятельства этих отношений могут, тем не менее, относиться к «личной жизни» (см. Решение Европейской комиссии по правам человека по делу «X против Швейцарии» (X v. Switzerland) от 10 июля 1978 г., жалоба № 8257/78, Decisions and Reports 5, а также, mutatis mutandis, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Нимитц против Германии», § 29).
162. Так, в упомянутом выше деле «X против Швейцарии» Европейская комиссия по правам человека рассмотрела ситуацию, когда друзья поручили женщине уход за своим ребенком, и та справилась с этой задачей. Когда через несколько лет власти решили, что ребенок уже не может оставаться у этой женщины, поскольку родители изъявили желание продолжить воспитание ребенка, заявительница подала жалобу, с тем чтобы ей разрешили оставить ребенка у себя, ссылаясь на статью 8 Конвенции. Европейская комиссия по правам человека решила, что дело затрагивает личную жизнь заявительницы, так как она глубоко привязалась к ребенку.
163. В настоящем деле Европейский Суд отмечает, что заявители искренне хотели стать родителями. Сначала они пытались зачать ребенка посредством экстракорпорального оплодотворения, затем обратившись за официальным разрешением на усыновление ребенка и получив его и, наконец, воспользовавшись донорскими яйцеклетками и услугами суррогатной матери. Значительная часть их жизни была посвящена реализации плана стать родителями, чтобы любить и воспитывать ребенка. Соответственно, в настоящем деле речь идет о праве заявителей на уважение своего решения стать родителями (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «S.H. и другие против Австрии», § 82) и о личностном развитии заявителей благодаря роли родителей, которую они хотели играть по отношению к ребенку. Наконец, с учетом того, что разбирательство в Суде по делам несовершеннолетних касалось вопроса о биологическом родстве между ребенком и заявителем, это разбирательство и установление генетических связей повлияли на самоидентификацию заявителя и на отношения между двумя заявителями.
164. С учетом этих соображений Европейский Суд заключает, что обстоятельства настоящего дела относятся к личной жизни заявителей.
165. Принимая во внимание вышеизложенное, Европейский Суд приходит к выводу, что между заявителями и ребенком отсутствовала семейная жизнь. Вместе с тем он полагает, что обжалуемые по делу меры имели отношение к личной жизни заявителей. Следовательно, статья 8 Конвенции применяется в этом аспекте.
3. Соблюдение требований статьи 8 Конвенции
166. Интересы заявителей в настоящем деле были затронуты судебными решениями, которые привели к изъятию у них ребенка и его передаче на попечение социальных служб для последующего усыновления. Европейский Суд считает, что меры, принятые в отношении ребенка, его изъятие, помещение в детский дом без возможности поддерживать контакты с заявителями, передача под опеку, представляли собой акты вмешательства в осуществление заявителями их личной жизни.
167. Подобное вмешательство нарушает статью 8 Конвенции, если его нельзя обосновать с точки зрения пункта 2 статьи 8 Конвенции, то есть если оно не «предусмотрено законом», не преследует одной или нескольких указанных в нем правомерных целей и не является «необходимым в демократическом обществе» для достижения этой цели или целей.
168. Заявители утверждали, что применение законодательства Италии, в частности, статьи 8 Закона об усыновлении (удочерении), согласно которой под несовершеннолетним, находящимся в состоянии оставления, понимается ребенок, лишенный эмоциональной и материальной поддержки родителей или членов своей семьи, которые должны обеспечивать такую поддержку, представляло собой произвол со стороны судов Италии.
169. Европейский Суд напоминает, что согласно его устоявшейся прецедентной практике выражение «предусмотрено законом» не только требует, чтобы у обжалуемой меры были какие-то основания во внутригосударственном законодательстве, но и имеет отношение к качеству закона, требуя, чтобы он был доступен тем, кого он касается, и предсказуем с точки зрения последствий его применения (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Ротару против Румынии» (Rotaru v. Romania), жалоба № 28341/95, § 52, ECHR 2000-V, и Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Компания Centro Europa 7 S.r.l. и Ди Стефано против Италии» (Centro Europa 7 S.r.l. and Di Stefano v. Italy), жалоба № 38433/09, § 140, ECHR 2012). Однако толковать и применять положения внутригосударственного законодательства должны в первую очередь власти страны, в особенности суды (см. Постановление Европейского Суда по делу «Круслин против Франции» (Kruslin v. France) от 24 апреля 1990 г., § 29, Series A, № 176-A, Постановление Европейского Суда по делу «Копп против Швейцарии» (Kopp v. Switzerland) от 25 марта 1998 г., § 59, Reports 1998-II, и упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Компания Centro Europa 7 S.r.l. и Ди Стефано против Италии», § 140, см. также Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Компания Delfi AS против Эстонии» (Delfi AS v. Estonia), жалоба № 64569/09 <1>, § 127, ECHR 2015).
<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2015. № 11 (примеч. редактора).
170. Как и Палата Европейского Суда (см. § 72 Постановления Палаты Европейского Суда), Большая Палата Европейского Суда считает, что решение судов Италии применить внутригосударственное законодательство о статусе родителей, а не опираться в своих решениях на свидетельство о рождении, выданное властями Российской Федерации и апостилированное ими, соответствует Гаагской конвенции 1961 года (см. § 75 настоящего Постановления). Согласно статье 5 этой конвенции апостиль всего лишь удостоверяет подлинность подписи, качество, в котором выступало лицо, подписавшее документ, и в надлежащем случае подлинность печати или штампа, которыми скреплен данный документ. Согласно пояснительному докладу к этой конвенции апостиль не свидетельствует о достоверности содержания оригинала документа. Это ограничение правовых последствий, вытекающих из Гаагской конвенции, направлено на сохранение за подписавшими ее государствами права применять свои собственные коллизионные нормы, когда от них требуется определить, какое доказательственное значение следует придавать содержанию апостилированного документа.
171. В настоящем деле суды Италии применили коллизионную норму законодательства Италии, предусматривающую, что правовая связь между родителем и ребенком определяется внутригосударственным законодательством, применяющимся к ребенку на момент его появления на свет (Закон «О международном частном праве») (см. § 57 настоящего Постановления). Однако поскольку ребенок был зачат с использованием половых клеток неизвестных доноров, его национальность с точки зрения судов Италии не была установлена.
172. Статья 37bis Закона об усыновлении (удочерении) предусматривает, что для целей усыновления (удочерения), помещения в другие условия и принятия неотложных мер к находящимся в Италии несовершеннолетним из числа иностранных граждан применяется законодательство Италии (см. §§ 63 и 65 настоящего Постановления). Положение ребенка T.C., национальность которого неизвестна, родившегося за границей от неустановленных биологических родителей, было приравнено к положению несовершеннолетнего из числа иностранных граждан.
173. В такой ситуации Европейский Суд полагает, что применение судами Италии внутригосударственного законодательства, на основании которого они сочли ребенка находившимся в «состоянии оставления», являлось предсказуемым.
174. Следовательно, вмешательство в личную жизнь заявителей было «предусмотрено законом».
175. Власти Италии согласны с Постановлением Палаты Европейского Суда, которая признала, что принятые меры были направлены на «предотвращение беспорядков» и на защиту «прав и свобод» ребенка.
176. Заявители были не согласны с тем, что эти меры способствовали защите «прав и свобод» ребенка.
177. Поскольку действия заявителей нарушали Закон об усыновлении (удочерении) и запрет на использование в Италии гетерологических вспомогательных репродуктивных технологий, Большая Палата Европейского Суда разделяет позицию Палаты Европейского Суда, согласно которой принятые в отношении ребенка меры преследовали цель «предотвращения беспорядков». Кроме того, она согласна с тем, что эти меры были направлены еще и на защиту «прав и свобод» других лиц. Европейский Суд считает правомерным с точки зрения пункта 2 статьи 8 Конвенции желание властей Италии утвердить в интересах защиты детей исключительную компетенцию государства признавать правовые связи между родителями и детьми только при наличии биологического родства или в случае усыновления (удочерения) ребенка согласно закону.
178. Таким образом, обжалуемые по делу меры преследовали правомерные цели.
(c) Необходимость в демократическом обществе
(i) Принципы, имеющие отношение к рассматриваемому вопросу
179. Европейский Суд напоминает, что при определении того, была ли обжалуемая по делу мера «необходима в демократическом обществе», он с учетом всех обстоятельств дела в целом рассматривает вопрос о том, являются ли основания, приведенные для обоснования этой меры, уместными и достаточными для целей применения пункта 2 статьи 8 Конвенции (см. среди многих прочих примеров Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Паррилло против Италии» (Parrillo v. Italy), жалоба № 46470/11 <1>, § 168, ECHR 2015, упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «S.H. и другие против Австрии», § 91, а также упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «K. и T. против Финляндии», § 154).
<1> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2015. № 12 (примеч. редактора).
180. В делах, в основе которых лежат индивидуальные жалобы, в задачи Европейского Суда не входит рассматривать соответствующие положения законодательства или практику их применения в общем плане, Европейский Суд должен по мере возможности ограничиваться анализом вопросов, которые поднимает рассматриваемое им дело, не упуская при этом из виду его общий контекст (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «S.H. и другие против Австрии», § 92, а также Постановление Европейского Суда по делу «Олссон против Швеции (N 1)» (Olsson v. Sweden) (N 1) от 24 марта 1988 г., § 54, Series A, № 130 <2>). Следовательно, в задачи Европейского Суда не входит подменять своей собственной точкой зрения решение компетентных органов власти Италии по поводу того, как лучше всего регулировать сложный и неоднозначный вопрос отношений между предполагаемыми родителями и ребенком, родившимся за границей по коммерческому договору о суррогатном материнстве и с помощью вспомогательных репродуктивных технологий, хотя оба действия запрещены в государстве-ответчике.
<2> См. в настоящем номере на с. 15 — 44 (примеч. редактора).
181. Согласно устоявшейся прецедентной практике Европейского Суда понятие необходимости предполагает соответствие вмешательства настоятельной социальной потребности и, в частности, преследуемой правомерной цели с учетом справедливого равновесия, которое необходимо соблюдать между противоречащими друг другу интересами (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «A, B и C против Ирландии», § 229). При определении того, было ли вмешательство «необходимо в демократическом обществе», Европейский Суд принимает во внимание, что внутригосударственные власти пользуются определенной свободой усмотрения, а принятое ими решение проверяется Европейским Судом на предмет соответствия требованиям Конвенции (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «X, Y и Z против Соединенного Королевства», § 41).
182. Европейский Суд напоминает, что при определении того, насколько большой свободой усмотрения пользуется государство, в делах, касающихся статьи 8 Конвенции, следует принимать во внимание множество факторов (см. среди многих прочих примеров упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «S.H. и другие против Австрии», § 94, а также Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Хамалайнен против Финляндии» ( Hämäläinen v. Finland), жалоба № 37359/09, § 67, ECHR 2014). Когда речь идет об особенно важном аспекте существования человека или его личности, свобода усмотрения государства обычно ограничена (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Эванс против Соединенного Королевства», § 77). Однако в отсутствие консенсуса между государствами — членами Совета Европы по поводу сравнительной важности интереса, о котором идет речь, или оптимальных средств его защиты, особенно когда дело поднимает неоднозначные моральные или этические вопросы, свобода усмотрения государства становится шире (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Эванс против Соединенного Королевства», § 77, а также упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «A, B и C против Ирландии», § 232). Обычно государству предоставляется широкая свобода усмотрения, если от него требуется соблюсти равновесие между противоречащими друг другу личными и общественными интересами или конвенционными правами (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Эванс против Соединенного Королевства», § 77, а также упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Диксоны против Соединенного Королевства», § 78).
183. Власти пользуются широким усмотрением в сфере усыновления (удочерения) (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Вагнер и J.M.W.L. против Люксембурга», 128) и при определении необходимости передачи ребенка на попечение (см. Постановление Европейского Суда по делу «Куцнер против Германии» (Kutzner v. Germany), жалоба № 46544/99 <1>, § 67, ECHR 2002-I), в частности, при возникновении внештатной ситуации. Тем не менее Европейский Суд должен убедиться в том, что в конкретном деле имелись обстоятельства, оправдывающие изъятие ребенка из семьи (см. Постановление Европейского Суда по делу «Чжоу против Италии» (Zhou v. Italy) от 21 января 2014 г., жалоба № 33773/11, § 55).
<1> См. в настоящем номере на с. 45 — 58 (примеч. редактора).
184. Европейский Суд ранее уже признавал, что в принципе государству следует предоставлять широкую свободу усмотрения по вопросам, которые поднимают неоднозначные моральные и этические проблемы или по которым отсутствует общеевропейский консенсус. В связи с этим Европейский Суд ссылается, в частности, на дифференцированный подход, принятый в отношении гетерологического искусственного оплодотворения в деле «S.H. и другие против Австрии» (упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «S.H. и другие против Австрии», §§ 95 - 118), и на анализ свободы усмотрения государства в области суррогатного материнства и юридического признания связей между предполагаемыми родителями и детьми, легально зачатыми подобным образом за рубежом, в деле «Меннессон против Франции» (упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Меннессон против Франции», §§ 78 — 79).
(ii) Применение вышеизложенных принципов в настоящем деле
185. Заявители утверждали, что изъятие ребенка из семьи не было необходимым и для него не было уместных и достаточных оснований, а суды Италии вынесли решение, руководствуясь исключительно соображениями охраны общественного порядка, не проведя оценки соответствующих интересов. В связи с этим заявители отмечали, что отчеты социальной службы и привлеченного ими психолога-консультанта, составители которых чрезвычайно высоко оценили их способность любить и воспитывать ребенка, совершенно не учитывались судами.
186. Власти Италии утверждали, что вынесенные судами решения были необходимы для восстановления законности и что в них принимались во внимание интересы ребенка.
187. Следовательно, Европейский Суд должен выполнить анализ мер по немедленному и окончательному изъятию ребенка из семьи и их влияния на личную жизнь заявителей.
188. В связи с этим Европейский Суд отмечает, что в своих решениях суды Италии опирались на отсутствие генетических связей между заявителями и ребенком и на факт нарушения законодательства Италии об усыновлении детей из-за границы и о вспомогательной репродукции. Принятые властями меры были направлены на немедленное и окончательное прекращение любых контактов между заявителями и ребенком и помещение последнего в детский дом, а также назначение ему опекуна.
189. В решении от 20 октября 2011 г. Суд по делам несовершеннолетних округа Кампобассо принял во внимание следующие обстоятельства (см. § 37 настоящего Постановления): заявительница утверждала, что она не является генетической матерью ребенка, использованная яйцеклетка принадлежала неизвестной женщине, а анализы ДНК заявителя и ребенка показали, что между ними нет генетического родства, заявители заплатили значительную денежную сумму, и что, несмотря на их утверждения, отсутствуют какие-либо доказательства того, что генетический материал заявителя действительно был привезен в Российскую Федерацию. При таких обстоятельствах в деле не идет речь о традиционном суррогатном материнстве, поскольку между ребенком и заявителями нет генетического родства. Установлена только личность суррогатной матери, которая не является генетической матерью ребенка и отказалась от прав на него после того, как он родился. Личности генетических родителей ребенка остались неизвестными. Заявители действовали незаконно, поскольку они, во-первых, привезли ребенка в Италию в нарушение Закона об усыновлении (удочерении). Согласно этому закону перед тем, как привезти в Италию ребенка из-за границы, предполагаемые усыновители должны обратиться в уполномоченную организацию, а затем попросить, чтобы в дело вмешалась Комиссия по межгосударственному усыновлению — единственный орган, который вправе разрешать въезд в Италию ребенка из-за границы и постоянное проживание его в стране. Согласно статье 72 указанного закона нарушение данных правил является наказуемым, однако анализ уголовно-правовых аспектов ситуации не входит в компетенцию судов по делам несовершеннолетних. Во-вторых, договор, заключенный между заявителями и компанией «Росюрконсалтинг», нарушал Закон «О вспомогательных репродуктивных технологиях», статья 4 которого запрещает гетерологическое искусственное оплодотворение. Данному нарушению было необходимо положить конец, а единственным способом сделать это являлось изъятие ребенка у заявителей.
190. Суд по делам несовершеннолетних признал, что разлучение с заявителями причинит ребенку вред, но, учитывая кратковременность совместного проживания с заявителями и возраст ребенка, он счел, что эта травма не окажется необратимой, вопреки мнению привлеченного заявителями психолога. Суд по делам несовершеннолетних указал, что немедленно начнется поиск другой супружеской пары, которая сможет взять ребенка на воспитание и смягчить последствия травмы. Кроме того, принимая во внимание, что заявители, несмотря на выданное им разрешение, предпочли нарушить Закон об усыновлении (удочерении), можно было предположить, что причиной появления ребенка стало стремление заявителей к реализации своих эгоистических желаний или желание решить проблемы в их отношениях между собой. Вследствие этого суд выразил сомнение в том, действительно ли заявители способны любить и воспитывать ребенка.
191. Далее Апелляционный суд округа Кампобассо оставил решение Суда по делам несовершеннолетних без изменения, а также пришел к выводу, что ребенок находился в «состоянии оставления» по смыслу положений Закона об усыновлении (удочерении). Апелляционный суд подчеркнул, что решение по поводу мер в отношении ребенка было необходимо принять безотлагательно, не дожидаясь результата рассмотрения вопроса о регистрации свидетельства о рождении (см. § 40 настоящего Постановления).
(альфа) Пределы усмотрения государства
192. Европейский Суд должен рассмотреть вопрос о том, являются ли эти основания уместными и достаточными, и смогли ли суды Италии установить справедливый баланс между противоречащими друг другу общественными и личными интересами. При этом он должен прежде всего определить, насколько широкие пределы усмотрения следует предоставлять государству в этой области.
193. По мнению заявителей, пределы усмотрения государства ограничены, так как в настоящем деле речь идет об окончательном изъятии ребенка из семьи, а интересам ребенка следует придавать первостепенное значение (см. § 110 настоящего Постановления). По мнению властей Италии, в сферах суррогатного материнства и вспомогательных репродуктивных технологий власти пользуются широким усмотрением (см. § 122 настоящего Постановления).
194. Европейский Суд отмечает, что обстоятельства дела затрагивают неоднозначные с этической точки зрения вопросы: усыновление, передачу ребенка на попечение, вспомогательную репродукцию и суррогатное материнство, — по которым государства-участники пользуются широкими пределами усмотрения (см. § 182 настоящего Постановления).
195. В отличие от ситуации в деле «Меннессон против Франции» (упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Меннессон против Франции», §§ 80 и 96 — 97), в настоящем деле не возникают вопросы о статусе ребенка и признании генетических связей, поскольку, с одной стороны, заявители, которые не являются представителями ребенка в Европейском Суде, не могут ссылаться на то, что государство не наделило его определенным статусом, а, с другой стороны, между ребенком и заявителями нет биологического родства. Кроме того, настоящее дело не касается решения стать генетическими родителями, в отношении которого усмотрение государства ограничено (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Диксоны против Соединенного Королевства», § 78). Тем не менее даже тогда, когда, как в настоящем деле, государство пользуется широкими пределами усмотрения, принятые решения подлежат контролю со стороны Европейского Суда. Задача Европейского Суда заключается в том, чтобы тщательно изучить доводы, с учетом которых было принято спорное решение, и определить, было ли соблюдено справедливое равновесие между интересами государства и противоречащими им интересами лиц, непосредственно затронутых этим решением (см., mutatis mutandis, упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «S.H. и другие против Австрии», § 97).
(бета) Уместные и достаточные основания
196. Что касается доводов, выдвинутых властями Италии, Европейский Суд отмечает, что их можно разделить, в частности, на две категории: во-первых, они ссылались на незаконность действий заявителей, а во-вторых, они указывали на необходимость безотлагательно принять меры в отношении ребенка, который, по их мнению, находился «в состоянии оставления» по смыслу положений статьи 8 Закона об усыновлении (удочерении).
197. У Европейского Суда нет сомнений в уместности доводов, приведенных судами Италии. Они непосредственно связаны с правомерной целью предотвращения беспорядков, а также защиты детей, не просто ребенка, о котором идет речь в настоящем деле, но и детей в более общем плане, с учетом исключительной компетенции государства определять родственные связи путем усыновления и запрета определенных вспомогательных репродуктивных технологий (см. § 177 настоящего Постановления).
198. Обращаясь к вопросу о достаточности оснований, приведенных судами Италии, Большая Палата Европейского Суда напоминает, что, в отличие от Палаты Европейского Суда, она считает обстоятельства настоящего дела относящимися только к личной, а не к семейной жизни заявителей. Таким образом, настоящее дело следует рассматривать с точки зрения не сохранения семьи, а права заявителей на уважение их личной жизни с учетом значения для них права на личное развитие путем поддержания отношений с ребенком.
199. Принимая во внимание конкретные обстоятельства настоящего дела, Европейский Суд полагает, что основания, приведенные судами Италии, которые сосредоточились на положении ребенка и незаконности действий заявителей, являлись достаточными.
200. Остается рассмотреть вопрос о том, являлись ли обжалуемые по делу меры соразмерными преследуемым правомерным целям и, в частности, удалось ли судам Италии, действуя в рамках широкого усмотрения, предоставленного им в настоящем деле, соблюсти справедливое равновесие между противоречащими друг другу общественными и личными интересами.
201. Суды Италии придали существенное значение несоблюдению заявителями требований Закона об усыновлении (удочерении) и тому факту, что они воспользовались за границей запрещенными в Италии методами вспомогательной репродукции. При рассмотрении дела суды Италии сосредоточились на настоятельной необходимости принять неотложные меры и не обсудили подробно общественные интересы, о которых шла речь. Кроме того, суды Италии не стали прямо затрагивать неоднозначные этические вопросы, лежащие в основе нарушенных заявителями правовых норм.
202. При рассмотрении дела в Европейском Суде власти государства-ответчика отмечали, что согласно законодательству Италии родственные связи могут быть установлены либо по факту наличия биологического родства, либо по факту усыновления по установленным законом правилам. Они утверждали, что, принимая это решение, итальянский законодатель стремился защитить интересы ребенка, как того требует статья 3 Конвенции о правах ребенка. Европейский Суд допускает, что, запретив усыновление в частном порядке на основании договорных отношений между физическими лицами и ограничив право приемных родителей ввозить в Италию несовершеннолетних детей из-за границы случаями соблюдения правил межгосударственного усыновления, итальянский законодатель стремится защитить детей от нарушений при том, что некоторые из таких нарушений могут представлять собой незаконную торговлю людьми.
203. Далее власти государства-ответчика ссылались на довод о том, что принятые решения необходимо рассматривать в контексте установленного законодательством Италии запрета суррогатного материнства. Несомненно, использование услуг суррогатной матери поднимает неоднозначные этические вопросы, по которым отсутствует консенсус между государствами-участниками (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Меннессон против Франции», § 79). Запретив суррогатное материнство, Италия, как считают ее власти, руководствовалась общим интересом защиты женщин и детей, которых потенциально может затронуть весьма проблематичная практика, по мнению властей Италии, с этической точки зрения. Эта политика считается очень важной, как отмечали власти государства-ответчика, когда, как в настоящем деле, речь идет о возмездных договорах о суррогатном материнстве. Данный основополагающий общественный интерес имеет значение и в контексте мер, которые государство принимает для того, чтобы его граждане не совершали за границей действия, запрещенные на его собственной территории.
204. В целом суды Италии стремились прежде всего к тому, чтобы прекратить нарушение закона. Принимая во внимание вышеизложенные соображения, Европейский Суд допускает, что законы, которые нарушили заявители, и меры, принятые в ответ на их действия, были направлены на охрану очень значимых общественных интересов.
205. Личные интересы, о которых идет речь в деле, включают в себя интересы ребенка, с одной стороны, и интересы заявителей, с другой.
206. Что касается интересов ребенка, Европейский Суд напоминает, что Суд по делам несовершеннолетних округа Кампобассо принял во внимание отсутствие биологического родства между заявителями и ребенком и решил как можно скорее начать поиск подходящей супружеской пары, которая взяла бы ребенка на воспитание. Учитывая возраст ребенка и кратковременность его совместного проживания с заявителями, суд не согласился с представленным заявителями заключением психолога, в котором предполагалось, что разлучение приведет к пагубным последствиям для ребенка. Сославшись на литературу по данному вопросу, суд отметил, что простое разлучение с лицами, осуществляющими уход за ребенком, в отсутствие каких-либо других факторов не вызовет у ребенка психопатического состояния. Суд пришел к выводу, что причиненная разлучением травма не окажется необратимой.
207. Относительно заинтересованности заявителей в том, чтобы продолжать свои отношения с ребенком, Суд по делам несовершеннолетних отметил, что в материалах дела отсутствуют доказательства, подтверждающие их утверждение о том, что они предоставили российской клинике генетический материал заявителя. Кроме того, получив разрешение на усыновление ребенка из другой страны, они нарушили Закон об усыновлении (удочерении), когда привезли ребенка в Италию без разрешения компетентного органа, Комиссии по межгосударственному усыновлению. С учетом этих действий Суд по делам несовершеннолетних выразил опасения, что ребенок мог быть средством удовлетворения стремления заявителей к решению эгоистичных желаний или желания решить проблемы обоих супругов или одного из них. Далее суд пришел к выводу, что действия заявителей «заставляют серьезно усомниться в том, что они действительно способны любить и воспитывать ребенка» и что проявили «инстинкт солидарности между людьми, которым должен обладать любой человек, желающий воспитать чужих детей как своих собственных» (см. § 37 настоящего Постановления).
208. Прежде чем приступить к рассмотрению вопроса о том, удалось ли властям Италии соблюсти надлежащее равновесие между различными интересами, рассматриваемыми в деле, Европейский Суд напоминает, что ребенок не является в настоящем деле заявителем. Кроме того, ребенок не является членом семьи заявителей по смыслу положений статьи 8 Конвенции. Однако это не означает, что интересы ребенка и их анализ судами Италии не имеют отношения к делу. В связи с этим Европейский Суд отмечает, что, согласно требованиям статьи 3 Конвенции о правах ребенка «во всех действиях в отношении детей... первоочередное внимание уделяется наилучшему обеспечению интересов ребенка», однако в ней не дается определения понятия «интересы ребенка».
209. Настоящее дело отличается от дел, в которых идет речь о разлучении ребенка со своими родителями, где такое разлучение в принципе допускается только при наличии угрозы физической или психической неприкосновенности ребенка (см. среди многих прочих примеров упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Скоццари и Джунта против Италии», §§ 148 - 151, а также упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Куцнер против Германии», §§ 69 - 82). В отличие от этих ситуаций в настоящем деле Европейский Суд не считает, что суды Италии были обязаны поставить на первое место сохранение отношений между заявителями и ребенком. Вместо этого они должны были сделать нелегкий выбор между тем, чтобы разрешить заявителям продолжать отношения с ребенком, легализовав тем самым допущенное ими нарушение закона как fait accompli <1>, и тем, чтобы принять меры по обеспечению ребенку семьи в соответствии с законодательством об усыновлении.
<1> Fait accompli (франц.) — свершившийся факт (примеч. редактора).
210. Европейский Суд уже отмечал, что общественные интересы, о которых идет речь в деле, очень важны. Кроме того, он полагает, что рассуждения судов Италии об интересах ребенка не являлись автоматическими или шаблонными (см., mutatis mutandis, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «X. против Латвии» (X. v. Latvia), жалоба № 27853/09 <2>, § 107, ECHR 2013). Оценивая конкретную ситуацию ребенка, суды сочли желательным передать его подходящей супружеской паре для усыновления, а также установили, какие последствия повлечет за собой его разлучение с заявителями. Они по сути пришли к выводу, что разлучение не причинит ребенку серьезного или непоправимого вреда.
<2> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2016. № 1 (примеч. редактора).
211. В то же время суды Италии не придали большого значения заинтересованности заявителей в том, чтобы продолжать развивать свои отношения с ребенком, родителями которого они хотели быть. Они не стали прямо обсуждать вопрос о том, как немедленное и окончательное разлучение с ребенком отразится на их личной жизни. Однако эти факторы необходимо рассматривать на фоне незаконности действий заявителей и с учетом того, что их отношения с ребенком стали необоснованными с того самого момента, как они решили поселиться с ним в Италии. Эти отношения стали еще более неустойчивыми, когда анализ ДНК показал, что между заявителем и ребенком нет биологического родства.
212. Заявители утверждали, что в разбирательстве дела было допущено множество недостатков. По поводу того, что Суд по делам несовершеннолетних предположительно не согласился с заключением эксперта, Европейский Суд отмечает, что этот суд принял во внимание представленное заявителями заключение психолога. Однако суд не согласился с выводом специалиста о том, что разлучение с заявителями повлечет за собой пагубные последствия для ребенка. В связи с этим Европейский Суд придает значение доводу властей государства-ответчика, согласно которому Суд по делам несовершеннолетних является специализированным судом, состоящим из двух профессиональных судей и двух экспертов (см. § 69 настоящего Постановления).
213. Относительно довода заявителей о том, что суды не стали рассматривать альтернативы немедленному и окончательному разлучению с ребенком, Европейский Суд отмечает, что сначала заявители просили Суд по делам несовершеннолетних временно поместить ребенка в их семью для последующего усыновления. По мнению Европейского Суда, необходимо иметь в виду, что разбирательство имело безотлагательный характер. Любая мера, продлевающая проживание ребенка с заявителями, например, временная передача его на их попечение, была бы чревата опасностью того, что с течением времени исход дела определился бы сам собой.
214. Кроме того, помимо незаконности действий заявителей, власти государства-ответчика указывали на то, что в случае заявителей были превышены возрастные пределы для усыновления, установленные статьей 6 Закона об усыновлении (удочерении). Речь идет о максимальной разнице в возрасте в 45 лет с одним из приемных родителей и в 55 лет с другим родителем. Европейский Суд отмечает, что закон разрешает судам расширять эти возрастные пределы. Однако при обстоятельствах настоящего дела суды Италии нельзя упрекать в том, что они не рассмотрели такую возможность.
215. Европейский Суд не преуменьшает воздействие, которое, по-видимому, оказало немедленное и окончательное разлучение с ребенком на личную жизнь заявителей. Хотя Конвенция и не признает права стать родителями, Европейский Суд не может игнорировать эмоциональные страдания тех лиц, чье желание стать родителями не осуществилось или не может осуществиться. Однако на другой чаше весов находятся значимые общественные интересы, тогда как интересу заявителей в личном развитии за счет продолжения их отношений с ребенком следует придавать сравнительно меньшее значение. Согласие оставить ребенка с заявителями, возможно, с тем чтобы они потом стали его приемными родителями, означало бы легализацию допущенного ими нарушения важных норм законодательства Италии. Европейский Суд согласен с тем, что суды Италии, решив, что разлучение не причинит ребенку серьезного или непоправимого вреда, не нарушили справедливого равновесия между различными интересами, рассматриваемыми в деле, и не вышли за пределы широкого усмотрения, которыми они располагали в настоящем деле.
216. Следовательно, по делу не было допущено нарушения статьи 8 Конвенции.
-
отклонил единогласно предварительные возражения властей государства-ответчика;
-
постановил 11 голосами «за» при шести — «против», что по делу не было допущено нарушения статьи 8 Конвенции.
Совершено на английском и французском языках, оглашено на публичном слушании дела во Дворце прав человека в г. Страсбурге 24 января 2017 г.
В соответствии с пунктом 2 статьи 45 Конвенции и пунктом 2 правила 74 Регламента Суда к Постановлению прилагаются следующие отдельные мнения судей:
(a) совпадающее мнение судьи Гвидо Раймонди;
(b) совместное совпадающее мнение судей Винсента А. де Гаэтано, Паулу Пинту де Альбукерке, Кшиштофа Войтычека и Дмитрия Дедова;
(c) совпадающее мнение судьи Дмитрия Дедова;
(d) совместное особое мнение судей Мирьяны Лазаровой Трайковской, Леди Бианку, Юлии Лаффранк, Пауля Лемменса и Йонка Грозева.
СОВПАДАЮЩЕЕ МНЕНИЕ СУДЬИ ГВИДО РАЙМОНДИ
(Перевод) <1>
<1> Имеется в виду, что мнение в оригинале было составлено не на английском языке, в данном случае на французском (примеч. редактора).
1. Я полностью согласен с выводами, сделанными Большой Палатой Европейского Суда в этом важном Постановлении. К тому же я рекомендовал прийти к таким выводам (о том, что в данном деле нельзя установить нарушения статьи 8 Конвенции) в своем особом мнении, написанном совместно с судьей Р. Спано и приложенном к Постановлению Палаты Европейского Суда по настоящему делу.
2. Если я считаю необходимым отразить свою позицию в отдельном мнении, то это исключительно потому, что я хочу отметить особую, на мой взгляд, уместность решения Большой Палаты Европейского Суда рассматривать настоящее дело с точки зрения защиты личной жизни заявителей, а не с точки зрения их семейной жизни.
3. В своем совместном особом мнении мы с судьей Р. Спано отметили: «Мы можем согласиться с выводами большинства судей о применимости в настоящем деле статьи 8 Конвенции (см. § 69 Постановления Палаты) и о наличии вмешательства в осуществление заявителями своих прав, хотя и с некоторыми колебаниями и с учетом изложенных ниже замечаний... В действительности в основе фактического существования у заявителей семейной жизни (или личной жизни) с ребенком лежит эфемерная связь, особенно если принять во внимание очень короткую продолжительность их проживания с ребенком. Мы полагаем, что в подобных ситуациях, как та, о которой идет речь в настоящем деле, Европейский Суд, рассматривая вопрос о том, возникла ли фактически семейная жизнь или нет, должен учитывать обстоятельства передачи ребенка на попечение заинтересованных лиц. Мы хотели бы подчеркнуть, что пункт 1 статьи 8 Конвенции нельзя, на наш взгляд, толковать таким образом, чтобы он охранял „семейную жизнь“, возникшую между ребенком и лицами, которые не являются его биологическими родственниками, в тех случаях, когда факты с разумными пояснениями указывают на то, что ребенок попал к ним в результате незаконных действий, нарушающих общественный порядок. В любом случае мы считаем, что при анализе соразмерности, который требуется осуществлять в контексте статьи 8 Конвенции, следует принимать во внимание факторы, связанные, возможно, с незаконными действиями, вследствие которых фактически установилась семейная жизнь».
4. Таким образом, я согласен с анализом, проведенным Большой Палатой Европейского Суда (см. §§ 142 - 158 настоящего Постановления), которая исключает признание в настоящем деле наличия «семейной жизни», особенно с учетом отсутствия биологического родства между ребенком и предполагаемыми родителями, кратковременности их отношений с ребенком и неопределенности связей между ними с юридической точки зрения, а также с ее выводом о том, что, несмотря на намерение стать родителями и качество эмоциональных связей, условия, позволяющие ей прийти к выводу о фактическом существовании семейной жизни, не были соблюдены.
5. С другой стороны, меня полностью убеждают рассуждения Большой Палаты Европейского Суда, на основании которых она пришла к выводу, что обжалуемые по делу меры представляли собой вмешательство в «личную жизнь» заявителей (см., в частности, §§ 161 - 165 настоящего Постановления), несмотря на сомнения, которые я также выразил в этой связи.
СОВМЕСТНОЕ СОВПАДАЮЩЕЕ МНЕНИЕ СУДЕЙ ВИНСЕНТА А. ДЕ ГАЭТАНО, ПАУЛУ ПИНТУ ДЕ АЛЬБУКЕРКЕ, КШИШТОФА ВОЙТЫЧЕКА И ДМИТРИЯ ДЕДОВА
1. Мы полностью согласны с результатом рассмотрения настоящего дела, однако у нас есть серьезные замечания по поводу мотивировочной части Постановления. Ход рассуждений в нем показывает, на наш взгляд, всю слабость и противоречивость подхода, применяющегося сегодня Европейским Судом в делах о предполагаемом нарушении статьи 8 Конвенции.
2. Применение статьи 8 Конвенции требует тщательно определять сферу действия этой статьи. Согласно настоящему Постановлению наличие или отсутствие семейной жизни по сути является вопросом факта, зависящим от существования тесных и постоянных личных связей (см., в частности, § 140 настоящего Постановления). На наш взгляд, предложенная формулировка слишком расплывчата и слишком широка одновременно. В основе данного подхода, по-видимому, лежит косвенное допущение, что уже существующие межличностные связи должны пользоваться защитой от вмешательства государства хотя бы prima facie <1>. В связи с этим мы отмечаем, что тесные и постоянные личные связи могут существовать и вне рамок семейной жизни. Эти рассуждения не объясняют характера особых межличностных связей, образующих семейную жизнь. В то же время в них, по-видимому, придается большое значение эмоциональным связям (см. §§ 149 - 151 и 157 настоящего Постановления). Однако эмоциональные связи сами по себе не могут привести к возникновению семейной жизни.
<1> Prima facie (лат.) — при отсутствии доказательств обратного (примеч. редактора).
3. Толкование различных статей Конвенции необходимо осуществлять в контексте всего этого документа и других международных договоров в данной области. Следовательно, статью 8 Конвенции необходимо воспринимать в контексте статьи 12 Конвенции, которая гарантирует право вступать в брак и создавать семью. Обе этих статьи следует также рассматривать с учетом статьи 16 Всеобщей декларации прав человека и статьи 23 Международного пакта о гражданских и политических правах. Последнее положение, испытавшее на себе сильное влияние статьи 16 Всеобщей декларации прав человека, сформулировано следующим образом:
«1. Семья является естественной и основной ячейкой общества и имеет право на защиту со стороны общества и государства.»
2. За мужчинами и женщинами, достигшими брачного возраста, признается право на вступление в брак и право основывать семью.
3. Ни один брак не может быть заключен без свободного и полного согласия вступающих в брак.
4. Участвующие в настоящем Пакте государства должны принять надлежащие меры для обеспечения равенства прав и обязанностей супругов в отношении вступления в брак, во время состояния в браке и при его расторжении. В случае расторжения брака должна предусматриваться необходимая защита всех детей».
Важно отметить подход, принятый Комитетом по правам человека в пункте 2 Замечания общего порядка № 19: статья 23 (семья). Семья там правильно понимается как ячейка, получившая юридическое или социальное признание в конкретном государстве.
Само понятие «ячейка», которое используется во Всеобщей декларации, в Международном пакте о гражданских и политических правах, а также в статье 10 Международного пакта об экономических, социальных и культурных правах, предполагает правосубъектность семьи в целом (то есть признание всей семьи в качестве субъекта права) и устойчивость межличностных связей в семье. Акцент, сделанный на естественном и основном характере семьи во Всеобщей декларации прав человека и в Международном пакте о гражданских и политических правах, предполагает, что семья относится к числу самых важных институтов и ценностей, которые охраняются в демократическом обществе. Далее, формулировка и структура статьи 23 Международного пакта о гражданских и политических правах, а также формулировка статьи 12 Конвенции ясно связывают понятие семьи с заключением брака. С учетом всех упомянутых выше положений семью следует понимать как естественную и основную групповую ячейку общества, основанную прежде всего на браке между мужчиной и женщиной. Семейная жизнь охватывает в первую очередь связи между супругами, а также связи между родителями и их детьми. Заключая брак, супруги не только принимают на себя определенные юридические обязанности, но и делают выбор в пользу того, чтобы их семейная жизнь охранялась законом. Конвенция обеспечивает эффективную защиту семьи, созданной путем заключения брака.
Как говорилось выше, понятие семьи в статьях 8 и 12 Конвенции основано главным образом на формализованных правом межличностных отношениях, а также отношениях биологического родства. Такой подход не исключает распространение защиты статьи 8 Конвенции на межличностные отношения с более дальними родственниками, например на отношения бабушек и дедушек со своими внуками. Кроме того, защите могут подлежать определенные фактически установившиеся семейные связи (см., например, Постановление Европейского Суда по делу «Муньос Диас против Испании» ( Muòoz Díaz v. Spain), жалоба № 49151/07, ECHR 2009, а также Постановление Европейского Суда по делу «Назаренко против Российской Федерации» (Nazarenko v. Russia), жалоба № 39438/13, ECHR 2015 (извлечения)). Интенсивность и средства защиты в подобных ситуациях зависят от политики государства и подлежат контролю со стороны Европейского Суда.
В случае фактического существования межличностных связей, не формализованных внутригосударственным законодательством, при определении наличия семейной жизни необходимо принимать во внимание несколько факторов. Во-первых, понятие семьи предполагает наличие стабильных отношений, а значит, необходимо учитывать характер и устойчивость межличностных связей. Во-вторых, на наш взгляд, установить существование семейной жизни невозможно, не задавшись вопросом о том, каким образом формировались межличностные отношения. Данный фактор следует рассматривать и с юридической, и с моральной точек зрения. Nemo auditur propriam turpitudinem allegans <1>. Закон не может обеспечивать защиту faits accomplis <2> в нарушение норм права или основополагающих принципов морали.
<1> Nemo auditur propriam turpitudinem allegans (лат.) — нельзя слушать того, кто хвалится собственной гнусностью (примеч. редактора).
<2> Faits accomplish (фр.) — свершившиеся факты (примеч. редактора).
В настоящем деле связи между заявителями и ребенком установились в нарушение законодательства Италии. Кроме того, они установились в нарушение международного права в области усыновления. Заявители заключили договор, предусматривающий зачатие ребенка и его вынашивание суррогатной матерью. Ребенок был разлучен с суррогатной матерью, с которой у него начала формироваться уникальная связь (см. ниже). Далее, вину за последствия, которые могло повлечь для ребенка неизбежное разлучение с теми, кто какое-то время о нем заботился, необходимо возлагать на самих заявителей. Недопустимо ссылаться на негативные последствия, вызванные собственными незаконными действиями, прикрываясь ими от вмешательства государства. Ex iniuria ius non oritur <3>.
<3> Ex iniuria ius non oritur (лат.) — право не возникает из несправедливости (примеч. редактора).
4. В настоящем Постановлении подчеркивается как довод в пользу заявителей то, что у них возникло «намерение стать родителями» (см. §§ 151 и 157 настоящего Постановления). Относительно данного довода можно сделать три замечания. Во-первых, статус родителей, не основанный на биологическом родстве, неизбежно опирается на намерение стать родителями и является результатом долгих усилий. Существование «намерения стать родителями» не является отличием настоящего дела от других дел, в которых речь идет о родителях, чей статус не основан на биологическом родстве с ребенком.
Во-вторых, как говорилось выше, фактически существующие связи между заявителями и ребенком сформировались незаконно. Подход, принятый большинством судей, неубедителен, поскольку они сочли наличие намерения стать родителями доводом в пользу защиты независимо от незаконности конкретного намерения, которая признается в настоящем Постановлении. То, что действия заявителей были спланированы заранее и преследовали цель обойти внутригосударственное законодательство, лишь ослабляет позицию большинства судей. В обстоятельствах настоящего дела существование «намерения стать родителями» в действительности является отягчающим обстоятельством.
В-третьих, статус родителей заслуживает защиты независимо от того, является ли он частью более широкого намерения или нет. Нет оснований полагать, что статья 8 Конвенции предусматривает более эффективную защиту, когда речь идет о заранее спланированных действиях.
5. Эффективная защита прав человека требует четкого определения содержания и сферы действия охраняемых прав, а также типа вмешательства, от которого предохраняет то или иное конкретное право. В этом контексте мы отмечаем, что, по мнению большинства судей, «обстоятельства настоящего дела относятся к личной жизни заявителей» (см. § 164 настоящего Постановления).
К тому же «...речь идет о праве заявителей на уважение своего решения стать родителями (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу „S.H. и другие против Австрии“, § 82) и о личном развитии заявителей благодаря роли родителей, которую они хотели играть по отношению к ребенку» (см. § 163 настоящего Постановления).
В мотивировочной части также сказано следующее (см. § 166 настоящего Постановления): «Интересы заявителей в настоящем деле были затронуты судебными решениями, которые привели к изъятию у них ребенка и к его передаче на попечение социальных служб для последующего усыновления. Европейский Суд считает, что меры, принятые в отношении ребенка, его изъятие, помещение в детский дом без возможности поддерживать контакты с заявителями, передача под опеку представляли собой акты вмешательства в осуществление заявителями их личной жизни».
С подходом большинства судей, изложенным в процитированных выше фрагментах, сложно согласиться. Во-первых, понятие «обстоятельства дела» неизбежно гораздо шире, чем само вмешательство, даже если последнее, естественно, необходимо помещать в более широкий контекст. Эти «обстоятельства» могут попадать под действие многих конвенционных прав. От Европейского Суда требуется рассмотреть не вопрос о соответствии Конвенции обстоятельств дела, а вопрос о соответствии Конвенции конкретного обжалуемого по делу вмешательства, которое понимается в более широком контексте. Имеет значение не то, относятся ли «обстоятельства дела» к личной жизни заявителей, а только то, охватывается ли обжалуемое по делу вмешательство правом заявителей на защиту личной жизни.
Во-вторых, нельзя утверждать, что в деле речь идет о праве на уважение решения заявителей стать родителями. Речь идет не об их решении стать родителями как таковом, а о том, что они пытались предпринять для достижения этой цели. Вмешательство государства затрагивало не решение заявителей стать родителями, а лишь то, как они претворяли это решение в жизнь, нарушая при этом закон.
В-третьих, заявителей, несомненно, затронули судебные решения, которые привели к изъятию ребенка и его передаче на попечение социальных служб для усыновления. Это не оправдывает вывод о том, что меры, принятые в отношении ребенка, обязательно представляли собой вмешательство в личную жизнь заявителей. Статья 8 Конвенции обеспечивает защиту не от любых действий, затрагивающих человека, а от определенных категорий действий, представляющих собой вмешательство по смыслу положений этой статьи. Для того, чтобы установить наличие вмешательства в осуществление какого-либо права, необходимо сначала установить содержание этого права и виды вмешательства, от которых оно предохраняет.
Наконец, рассуждения большинства судей оставляют неясными вопросы о том, что именно включает в себя личная жизнь, каков диапазон защиты этого права, признанный статьей 8 Конвенции, и что является вмешательством по смыслу положений статьи 8 Конвенции. Мы сожалеем, что в своих рассуждениях большинство судей не разъяснили эти понятия.
6. Как правильно заявляет Европейский Суд (см. § 202 настоящего Постановления), он «допускает, что, запретив усыновление в частном порядке на основании договорных отношений между физическими лицами и ограничив право приемных родителей ввозить в Италию несовершеннолетних детей из-за границы случаями соблюдения правил усыновления таких детей, итальянский законодатель стремится защитить детей от нарушений, при том что некоторые из таких нарушений могут представлять собой незаконную торговлю людьми».
В настоящем деле ребенок действительно стал жертвой незаконной торговли людьми. Он был заказан и приобретен заявителями. В связи с этим следует отметить, что «обстоятельства дела» подпадают под действие нескольких международных договоров.
Во-первых, необходимо сослаться на Гаагскую конвенцию о защите детей и сотрудничестве в отношении межгосударственного усыновления от 29 мая 1993 г. Согласно статье 2 этого международного договора усыновление, подпадающее под действие Гаагской конвенции, имеет место только в том случае, если требуемое согласие не было дано за вознаграждение или компенсацию какого-либо рода <1> и не было отозвано.
<1> Текст курсивом выделен авторами особого мнения (примеч. редактора).
Во-вторых, к настоящему делу имеет отношение статья 35 Конвенции о правах ребенка, которая устанавливает, что:
«Государства-участники принимают на национальном, двустороннем и многостороннем уровнях все необходимые меры для предотвращения похищения детей, торговли детьми или их контрабанды в любых целях и в любой форме».
Это положение было дополнено Факультативным протоколом к Конвенции о правах ребенка, касающимся торговли детьми, детской проституции и детской порнографии. К сожалению, данный протокол не упоминается в той части Постановления, где перечислены международные договоры, имеющие отношение к настоящему делу. В нем, в частности, сказано следующее:
«Статья 1»
Государства-участники запрещают торговлю детьми, детскую проституцию и детскую порнографию, как это предусмотрено настоящим Протоколом.
Для целей настоящего Протокола:
a) торговля детьми означает любой акт или сделку, посредством которых ребенок передается любым лицом или любой группой лиц другому лицу или группе лиц за вознаграждение или любое иное возмещение...».
Отметим очень широкое определение торговли детьми, которое охватывает сделки вне зависимости от их цели, а значит, применяется к договорам, заключенным в целях приобретения родительских прав. Упомянутые выше международные договоры свидетельствуют о сильной международной тенденции к ограничению свободы договора путем запрета всех видов договоров, объектом которых является передача детей или передача родительских прав на детей.
В-третьих, вопросы суррогатного материнства регулируются также соответствующими актами «мягкого» права. Согласно принципам, принятым Специальным комитетом экспертов Совета Европы по развитию биомедицинских наук (этот документ упомянут в § 79 настоящего Постановления),
«Ни один врач или учреждение не должны использовать искусственные методы деторождения для зачатия ребенка с целью его вынашивания суррогатной матерью».
Кроме того, в этом контексте важно отметить, что в Декларации прав ребенка в более общем плане сказано следующее:
«Ребенок для полного и гармоничного развития его личности нуждается в любви и понимании. Он должен, когда это возможно, расти на попечении и под ответственностью своих родителей и, во всяком случае, в атмосфере любви и моральной и материальной обеспеченности; малолетний ребенок не должен, кроме тех случаев, когда имеются исключительные обстоятельства, быть разлучаем со своей матерью» (принцип 6, в начале абзаца).
7. Настоящее дело затрагивает вопросы суррогатного материнства. Для целей настоящего отдельного мнения под суррогатным материнством мы понимаем ситуацию, в которой женщина (суррогатная мать) вынашивает помещенного в ее утробу ребенка, который ей генетически чужд, так как он был зачат из яйцеклетки, предоставленной другой женщиной (биологической матерью). Вынашивая ребенка, суррогатная мать обязуется передать его третьим лицам, заключившим с ней договор о суррогатном материнстве. Эти лица могут являться донорами половых клеток (биологическими родителями), хотя это и необязательно.
Здесь мы хотели бы кратко обобщить свою позицию по данному вопросу, отметив лишь некоторые из многих аспектов этой непростой проблемы.
По мнению Комитета по правам ребенка, суррогатное материнство без регулирования представляет собой продажу ребенка (см. Заключительные замечания по второму периодическому докладу Соединенных Штатов Америки, представленному в соответствии со статьей 12 Факультативного протокола к Конвенции (о правах ребенка), касающегося торговли детьми, детской проституции и детской порнографии, CRC/C/OPSC/USA/CO/2, пункт 29, а также Заключительные замечания по объединенным третьему и четвертому периодическим докладам Индии, CRC/C/IND/CO/3-4, пункты 57 — 58).
На наш взгляд, возмездное суррогатное материнство, регулируемое или нет, представляет собой ситуацию, которая относится к сфере действия статьи 1 Факультативного протокола к Конвенции о правах ребенка, а значит, является незаконным с точки зрения международного права. В этом контексте мы хотели бы подчеркнуть, что в настоящее время коммерческие договоры о суррогатном материнстве запрещены практически во всех европейских странах (см. результаты сравнительно-правового исследования в § 81 настоящего Постановления).
В более общем плане мы считаем, что суррогатное материнство, возмездное или нет, несовместимо с достоинством человека. Оно представляет собой унижающее достоинство обращение не только для ребенка, но и для суррогатной матери. Современная медицина предоставляет все больше доказательств того, что внутриутробный период жизни человека оказывает определяющее влияние на его последующее развитие. Беременность с ее заботами, ограничениями и радостями, а также роды и стресс, связанные с появлением ребенка на свет, создают уникальные связи между биологической матерью и ребенком. С самого начала суррогатное материнство ориентировано на решительный разрыв этих связей. Суррогатная мать обязана отказаться от формирования отношений любви и заботы, которые будут длиться всю жизнь. Еще не рожденного ребенка не только насильственно помещают в чужеродную биологическую среду, но и лишают того, что должно было стать безграничной материнской любовью, до появления его на свет. Кроме того, суррогатное материнство препятствует развитию особенно сильных связей, которые возникают между ребенком и отцом, сопровождающим мать и ребенка во время беременности. И ребенок, и суррогатная мать рассматриваются не как самоцель, а как средство удовлетворения желаний других лиц. Подобная практика несовместима с ценностями, лежащими в основе Конвенции. Суррогатное материнство особенно неприемлемо, если суррогатная мать получает вознаграждение. К сожалению, Европейский Суд воздержался от однозначного осуждения этой практики.
СОВПАДАЮЩЕЕ МНЕНИЕ СУДЬИ ДМИТРИЯ ДЕДОВА
Впервые при вынесении решения в пользу государства-ответчика Европейский Суд придал большее значение ценностям, а не формальной свободе усмотрения государства. Европейский Суд исходил из того, что запрет усыновления в частном порядке направлен на защиту детей от нарушений, при том, что некоторые из таких нарушений могут представлять собой незаконную торговлю людьми. Это произошло потому, что суррогатное материнство и незаконная торговля людьми неразрывно связаны между собой. Обстоятельства настоящего дела ясно показывают, как легко незаконную торговлю людьми можно формально назвать договором о суррогатном материнстве (и подвести под действие такого договора). Однако феномен суррогатного материнства сам по себе представляет достаточно серьезную опасность для благополучия общества. Я имею в виду не коммерциализацию суррогатного материнства, а любую разновидность суррогатного материнства вообще.
В успешно развивающемся обществе задействованы все его члены благодаря своим талантам, энергии и интеллекту. Конечно, им тоже нужны вещи, капитал и ресурсы, но последние необходимы просто как материальные инструменты для применения первых. Вместе с тем даже если единственным имеющимся у человека настоящим ресурсом является красивое или здоровое тело, этого недостаточно для того, чтобы оправдать зарабатывание денег проституцией, порнографией или суррогатным материнством.
Хартия Европейского союза об основных правах предусматривает запрет на превращение человеческого тела как такового в источник прибыли (статья 3). Это положение направлено на защиту права человека на физическую и психическую неприкосновенность. Тем не менее вокруг этого ясного посыла ведутся споры экспертов, которые не смогли найти общих соображений для того, чтобы его подтвердить, и прийти к каким-то определенным выводам из-за сложности этих вопросов и многообразия подходов к ним в разных государствах.
Можно привести немало доводов в пользу суррогатного материнства, опираясь, например, на понятия рыночной экономики, многообразия и солидарности. Не каждый способен использовать свой ум, так как это требует значительных интеллектуальных усилий и постоянного обучения, что является очень сложной задачей. Гораздо легче зарабатывать деньги, используя свое тело, особенно если принять во внимание, что на тела для суррогатного материнства есть большой спрос, мало изменившийся на протяжении столетий. Это может способствовать решению проблем безработицы и снижению социальной напряженности. Если человеческое тело будет участвовать в экономике как ценный экономический ресурс, это не означает, что прогресс остановится. Те, кто предпочитает использовать свои умственные способности, по-прежнему будут развивать новые технологии и науку. В ситуации резкого роста численности населения во всем мире эксплуатацию тела можно было бы счесть разумной с экономической точки зрения.
Однако в данном случае мы сталкиваемся с тысячелетней дилеммой: или человек выживет путем естественной адаптации, требующей поиска компромисса с его достоинством и неприкосновенностью, или он попытается достичь нового качества социальной жизни для всех, что устранит необходимость в достижении этого компромисса. Понятие основных прав и свобод требует идти по второму пути. Это необходимо для выживания и развития. Любой компромисс с правами человека и основными ценностями влечет за собой конец всякой цивилизации. Излишне говорить о том, что это происходило не один раз и в древнем мире, и в современной истории.
На самом деле есть две причины, по которым заказчики выступают за суррогатное материнство: избежать физических проблем, которыми сопровождается беременность, и завести ребенка при бесплодии. Оба вида спроса будут удовлетворены, если не вмешается социальная стратегия. Социальная стратегия (в основе которой лежит защита достоинства) может изменить способ возможного удовлетворения этого спроса: усыновление (самый простой способ решения социальных проблем), выращивание эмбриона вне утробы матери (сейчас это невозможно, но, может быть, в будущем новые биотехнологии позволят это сделать), развитие уже существующих биотехнологий искусственного оплодотворения, которые предоставят каждой женщине счастливую возможность забеременеть, популяризация идеи о том, что жизнь может быть полноценной даже без детей, популяризация культуры образования и создание новых рабочих мест. Общество само должно решить, в каком направлении оно хочет двигаться дальше: к социальному прогрессу и развитию или к застою и деградации. Однако прежде всего общество должно определить ценности основных прав, в силу которых этому подходу к личной жизни нельзя следовать ценой застоя и деградации общества. Суррогатное материнство не было бы проблемой вообще, если бы оно использовалось в редких случаях, но, как мы знаем, в странах «третьего мира» оно стало большим и прибыльным бизнесом.
Что касается солидарности, я не верю, что суррогатное материнство — это добровольная и свободно оказываемая форма помощи тем, кто не может иметь детей, я не верю в искренность и честность этого заявления. Солидарность направлена на помощь тем, чья жизнь находится в опасности, а не тем, кто просто хочет вести полноценную личную или семейную жизнь. Доноры должны быть готовы к тому, чтобы делиться своей энергией или имуществом (либо излишками, либо существенной их частью), но желательно без угрозы для своего собственного здоровья и жизни (за исключением чрезвычайных ситуаций, например пожара и других форс-мажорных обстоятельств). Эти факторы сыграли ведущую роль в недавнем миграционном кризисе в Европе, когда люди четко заявили своим правителям: мы готовы принимать иммигрантов на основании солидарности, но не готовы рисковать своей жизнью.
Донор может поделиться какими-то частями своего тела с другими лицами только в одном случае: сразу после своей смерти при условии осознанного согласия и соблюдения других процессуальных гарантий. Беременность и роды влекут за собой большой стресс для донора и в психическом, и в эмоциональном отношении, и их последствия непредсказуемы, а значит, если нет чрезвычайной ситуации, беременность нельзя считать подходящим способом повышения уровня солидарности в обществе.
Я не рассматриваю этические и моральные вопросы, так как при системном анализе их использовать не следует. Сейчас они не помогают в решении проблемы, поскольку этические и моральные убеждения могут быть самыми разными. Будет лучше исходить из реальной действительности.
По данным сравнительно-правового исследования, государств, в которых суррогатное материнство запрещено, практически столько же, сколько государств, которые прямо декларируют терпимое отношение к услугам суррогатной матери из-за границы. Можно даже прийти к выводу, что суррогатное материнство «побеждает», так как оно прямо запрещено только в трети государств-участников.
Статистика и обстоятельства дел о суррогатном материнстве, рассмотренных Европейским Судом, демонстрируют, что суррогатное материнство практикуется бедными людьми или в бедных странах. Заказчики при этом обычно богатые и успешные люди. Кроме того, заказчики обычно участвуют в работе органов законодательной власти страны или имеют на нее решающее влияние. К тому же было бы величайшим лицемерием запрещать суррогатное материнство в своей собственной стране для защиты местных женщин, одновременно разрешая прибегать к услугам суррогатной матери за границей.
Опять же, это еще один современный вызов концепции прав человека: или мы создаем общество, разделенное на тех, кто находится внутри, и тех, кто находится снаружи, или мы создаем основу для всеобщей солидарности по всему миру, или мы создаем общество, разделенное на развитые и неразвитые страны, либо мы создаем основу для инклюзивного развития и самореализации всех его членов, или мы создаем основу для равенства, либо мы этого не делаем. Ответ очевиден.
Италия заняла очень честную и бескомпромиссную позицию по поводу запрета всех видов суррогатного материнства. На это ясно указывает позиция властей государства-ответчика и Конституционного суда Италии. Я верю в то, что данная позиция была достигнута на основе христианских ценностей (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Лаутси и другие против Италии» (Lautsi and Others v. Italy), жалоба № 30814/06, ECHR 2011 (извлечения)).
В России ситуация совершенно иная. Сначала (в 2012 году) Конституционный Суд Российской Федерации отказался рассматривать проблемы с суррогатным материнством, когда суррогатная мать заявила о желании оставить родившегося у нее ребенка себе. В 2013 году данная проблема была довольно быстро решена в Семейном кодексе Российской Федерации в пользу суррогатной матери. Это была первая законодательная инициатива по регулированию суррогатного материнства. Я не слышал о требованиях запретить суррогатное материнство на основании основополагающих ценностей. Между тем этот способ покупки ребенка стал очень популярен у богатых и знаменитых людей.
Что касается существования биологического родства между ребенком и приемными родителями (заказчиками услуг суррогатной матери), судья Конституционного Суда Российской Федерации С.Д. Князев в своем отдельном мнении поднял проблему, указав на то, что право суррогатной матери оставить ребенка у себя приводит к нарушению конституционных прав заказчиков ее услуг, предоставивших ей свои генетические материалы. На мой взгляд, это не главная проблема, поскольку таких родителей можно считать донорами. Более серьезная проблема заключается в том, что суррогатное материнство с самого начала вступает в противоречие с основополагающими ценностями человеческой цивилизации и негативно отражается на всех действующих лицах, суррогатной матери, приемных родителях и ребенке.
Некоторые приемные родители не состоят в браке или живут одни. Семейный кодекс Российской Федерации разрешает заключать договоры о суррогатном материнстве только парам, состоящим в браке, но суды Российской Федерации заняли еще более «либеральную» позицию, разрешая завести таким способом ребенка любому человеку, даже тем женщинам, которые могут родить его сами. Это, на мой взгляд, создает серьезную проблему санкционированной государством торговли людьми.
Я полагаю, что для предотвращения моральной и этической деградации общества Европейский Суд должен поддержать действия, основанные на ценностях, а не прятаться за пределами усмотрения государств. Эти ценности (достоинство, неприкосновенность, равенство, инклюзивность, любознательность, самореализация, творчество, знание и культура) не противоречат уважению личной или семейной жизни. Уважение семейной жизни в силу существования биологического родства стало решающим критерием в предыдущих делах о суррогатном материнстве по жалобам против Франции, в частности, в делах «Меннессон против Франции» (Постановление Европейского Суда по делу «Меннессон против Франции» (Mennesson v. France), жалоба № 65192/11, §§ 40 — 42, ECHR 2014 (извлечения)), и «Лабассе против Франции» (Постановление Европейского Суда по делу «Лабассе против Франции» (Labassee v. France) от 26 июня 2014 г., жалоба № 65941/11), решения по которым были вынесены в пользу заявителей. Отсутствие биологического родства занимает центральное место и в Постановлении по настоящему делу. Однако если суррогатное материнство в принципе несовместимо с концепцией основных прав, необходимо уравновешивать его индивидуальными санкциями и общественным обсуждением, чтобы не допускать такой практики в будущем.
Я прихожу к убеждению, что настоящее дело — это первый шаг Европейского Суда к тому, чтобы уделять больше внимания ценностям, а не пределам усмотрения государств в делах об «этике» (я должен упомянуть при этом еще одно недавно вынесенное Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Дубска и Крейзова против Чешской Республики» (( Dubská and Krejzová v. Czech Republic) от 15 ноября 2016 г., жалобы «N 28859/11 и 28473/12 <1>)). В упомянутом выше деле „Лаутси и другие против Италии“ и в деле „Паррилло против Италии“ (Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу „Паррилло против Италии“, жалоба № 46470/11, ECHR 2015) он этого не сделал. Теперь же позиция Европейского Суда действительно обновляется.»
<1> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. Специальный выпуск. 2017. № 6 (примеч. редактора).
Очень сложно сделать выбор между уважением личной жизни и вмешательством в осуществление этого права во имя защиты морали, учитывая, что моральные категории не являются четко определенными. Однако, когда моральные стандарты связаны с человеческими ценностями, решение становится более обоснованным в долгосрочной перспективе, поскольку наличие ценностей остро необходимо для развития общества.
В конечном счете, суррогатное материнство представляет собой один из тех вызовов, когда мы должны спросить себя, кто мы такие — цивилизация или биомасса? — с точки зрения выживания человеческой расы в целом. Сравнительно-правовой анализ суррогатного материнства показывает, что в большинстве государств-участников к нему относятся терпимо, а значит, это явление даже не рассматривалось с указанной точки зрения. Я предполагаю, что реальный ответ лежит где-то посередине: цивилизованные нации образуют основу международного права, а суррогатное материнство не мешает цивилизованному развитию наций. Однако если принять во внимание, сколько людей прямо или косвенно участвует в этих антисоциальных способах зарабатывания денег законным или незаконным путем, реальный масштаб проблемы впечатляет. Когда социальная солидарность не поощряется или не подлежит эффективной защите на практике со стороны властей (которые ограничиваются просто заявлениями в официальных документах), это поднимает проблему социальной дискриминации и неравенства, которая может привести к социальной дестабилизации или деградации, и эту угрозу не следует недооценивать.
СОВМЕСТНОЕ ОСОБОЕ МНЕНИЕ СУДЕЙ МИРЬЯНЫ ЛАЗАРОВОЙ ТРАЙКОВСКОЙ, ЛЕДИ БИАНКУ, ЮЛИИ ЛАФФРАНК, ПАУЛЯ ЛЕММЕНСА И ЙОНКА ГРОЗЕВА
1. К сожалению, мы не можем согласиться с мнением большинства судей о том, что по делу властями государства-ответчика не было допущено нарушения статьи 8 Конвенции. На наш взгляд, имело место вмешательство в осуществление заявителями права на уважение своей семейной жизни. Кроме того, мы считаем, что в конкретных обстоятельствах настоящего дела это право было нарушено.
Существование семейной жизни
2. Большинство судей рассмотрели жалобу заявителей с точки зрения права на уважение их личной жизни. Они прямо отметили отсутствие семейной жизни (см. §§ 140 - 158 настоящего Постановления).
Мы же предпочитаем подход, принятый Палатой Европейского Суда, которая пришла к выводу, что по делу имело место вмешательство в осуществление заявителями права на уважение их семейной жизни.
3. Отправной точкой в наших рассуждениях, как и в рассуждениях большинства судей (см. § 140 настоящего Постановления), является тезис о том, что наличие или отсутствие «семейной жизни» по сути является вопросом факта, зависящим от реального существования на практике тесных личных связей (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «K. и T. против Финляндии», жалоба № 25702/94, § 150, ECHR 2001-VII, а также Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Шерифе Йигит против Турции» ( ªerifeYiðit v. Turkey) от 2 ноября 2010 г., жалоба № 3976/05, § 93). Статья 8 Конвенции не делает различия между «правомерно» и «неправомерно» созданной семьей (см. Постановление Европейского Суда по делу «Маркс против Бельгии» (Marckx v. Belgium) от 13 июня 1979 г., § 31, Series A, № 31). Следовательно, понятие семьи в статье 8 Конвенции не ограничивается исключительно, скажем, отношениями, основанными на браке, и может включать в себя другие фактически существующие «семейные связи» при совместном проживании сторон вне брака и достаточной устойчивости их отношений (см. среди прочих примеров Постановление Европейского Суда по делу «Крун и другие против Нидерландов» (Kroon and Others v. Netherlands) от 27 октября 1994 г., § 30, Series A, № 297-C, а также Постановление Европейского Суда по делу «Микулич против Хорватии» ( Mikuliæ v. Croatia), жалоба № 53176/99, § 51, ECHR 2002-I).
Биологическое родство между лицами, выступающими в роли родителей, и ребенком может быть очень важным фактором, указывающим на существование семейной жизни, однако отсутствие такого родства необязательно говорит о том, что семейной жизни не возникло. Так, Европейский Суд признал, например, что отношения между мужчиной и ребенком, между которыми установились очень тесные личные связи и которые на протяжении многих лет верили в то, что они являются отцом и дочерью, пока в итоге не обнаружилось, что мужчина не является биологическим отцом ребенка, представляли собой семейную жизнь (см. Постановление Европейского Суда по делу «Назаренко против Российской Федерации» (Nazarenko v. Russia), жалоба № 39438/13, § 58, ECHR 2015 (извлечения)). Далее большинство судей ссылаются, и вполне справедливо, на множество других дел, указывающих на важность существования полноценных личных отношений, а не биологического родства или признанных законом связей (см. §§ 148 - 150 настоящего Постановления, где упоминается Постановление Европейского Суда по делу «Вагнер и J.M.W.L. против Люксембурга» (Wagner and J.M.W.L. v. Luxembourg) от 28 июня 2007 г., жалоба № 76240/01, § 117, Постановление Европейского Суда по делу «Моретти и Бенедетти против Италии» (Moretti and Benedetti v. Italy) от 27 апреля 2010 г., жалоба № 16318/07, §§ 49 - 52, и Постановление Европейского Суда по делу «Копф и Либерда против Австрии» (Kopf and Liberda v. Austria) от 17 января 2012 г., жалоба № 1598/06, § 37).
4. По вопросу о фактическом существовании семейных связей в настоящем деле мы вместе с большинством судей отмечаем, что заявители жили вместе с ребенком в Италии в течение шести месяцев, а до этого заявительница жила вместе с ребенком в России в течение двух месяцев (см. § 152 Постановления). Кроме того, что еще важнее, на первых этапах жизни ребенка у заявителей возникли тесные связи с ним, сила которых была признана группой социальных работников (см. § 151 Постановления). Кратко говоря, имело место искреннее намерение стать родителями, основанное на эмоциональных связях высокого качества (см. § 157 Постановления).
Тем не менее большинство судей сочли совместное проживание заявителей и ребенка слишком кратковременным для того, чтобы его было достаточно для установления фактического существования семейной жизни (см. §§ 152 - 154 настоящего Постановления). При всем уважении мы с этим не согласны. Для нас важно, что совместное проживание началось с первого же дня появления ребенка на свет, продолжалось до тех пор, пока ребенка не отобрали у заявителей, и длилось бы неопределенно долго, если бы не вмешательство властей, положившее конец этому совместному проживанию. Большинство судей отклонили данный довод на основании того, что вмешательство стало следствием правовой неопределенности, которую заявители создали сами, «нарушив своими действиями законодательство Италии и решив поселиться с ребенком в этой стране» (см. § 156 настоящего Постановления). Мы опасаемся, что тем самым большинство судей провели различие между «правомерно» и «неправомерно» созданной семьей, от которого Европейский Суд отказался много лет назад (см. § 3 настоящего отдельного мнения), и не считаем давно устоявшийся принцип, согласно которому наличие или отсутствие «семейной жизни» по сути является вопросом факта (там же).
5. Несмотря на то, что само по себе совместное проживание было сравнительно кратковременным, мы считаем, что заявители выступали по отношению к ребенку в роли родителей, и приходим к выводу, что при конкретных обстоятельствах настоящего дела между заявителями и ребенком фактически существовала семейная жизнь (см. Постановление Палаты Европейского Суда, § 69).
Оправданность вмешательства в осуществление права на уважение семейной жизни
6. Прежде всего мы хотели бы обратить внимание на некоторые общие принципы, вытекающие из прецедентной практики Европейского Суда.
В делах, касающихся передачи ребенка на усыновление с окончательным разрывом семейных связей, первостепенное значение имеют интересы ребенка (см. Постановление Европейского Суда по делу «Йохансен против Норвегии» (Johansen v. Norway) от 7 августа 1996 г., § 78, Reports of Judgments and Decisions 1996-III, Постановление Европейского Суда по делу «Кирнс против Франции» (Kearns v. France) от 10 января 2008 г., жалоба № 35991/04, § 79, Постановление Европейского Суда по делу «R. и H. против Соединенного Королевства» (R. and H. v. United Kingdom) (Y.C. v. United Kingdom) от 31 мая 2011 г., жалоба № 35348/06, §§ 73 и 81, а также Постановление Европейского Суда по делу «Y.C. против Соединенного Королевства» от 13 марта 2012 г., жалоба № 4547/10, § 134).
При установлении интересов ребенка в том или ином конкретном деле необходимо иметь в виду два соображения: во-первых, интересы ребенка требуют сохранения его связей со своей семьей, за исключением случаев, когда она оказалась особенно неподходящей для ребенка, а во-вторых, интересы ребенка требуют обеспечивать его развитие в безопасных условиях (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Нойлингер и Шурук против Швейцарии», жалоба № 41615/07, § 136, ECHR 2010, а также упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «R. и H. против Соединенного Королевства», §§ 73 — 74).
В задачи Европейского Суда не входит подменять оценку мер в отношении детей, проведенную судами государства-ответчика, своей собственной точкой зрения. Однако он должен убедиться в том, что процесс принятия решений, который привел к принятию этих мер внутригосударственными судами, был справедливым и позволял заинтересованным лицам представить свои доводы в полном объеме, а также в том, что интересы ребенка были защищены (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Нойлингер и Шурук против Швейцарии», § 139, а также Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «X против Латвии» (X v. Latvia), жалоба № 27853/09, § 102, ECHR 2013). Мы считаем, что при рассмотрении ходатайства о передаче ребенка на усыновление суды должны не только обсуждать вопрос о том, отвечает ли интересам ребенка его изъятие из семьи лиц, выступающих в роли его родителей, но и приводить в своем решении конкретные обоснования с учетом обстоятельств дела (см., mutatis mutandis, относительно решения по ходатайству о возвращении ребенка согласно Гаагской конвенции о гражданско-правовых аспектах международного похищения детей, упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «X против Латвии», § 107).
7. Для того, чтобы установить, соответствует ли вмешательство в осуществление заявителями права на уважение своей семейной жизни, то есть изъятие ребенка из их семьи, требованиям статьи 8 Конвенции, важно принять во внимание, какие основания фактически привели власти Италии, оправдывая такое вмешательство.
В связи с этим мы отмечаем существенные различия в соображениях, приведенных Судом по делам несовершеннолетних округа Кампобассо и Апелляционным судом округа Кампобассо.
Суд по делам несовершеннолетних, действуя по ходатайству прокурора о применении неотложных мер, опирался в своем решении от 20 октября 2011 г. на необходимость положить конец нарушению закона. Речь шла о нарушении двух правовых актов. Во-первых, когда заявители привезли ребенка в Италию, выдав его за своего сына, они грубо нарушили положения Закона об усыновлении (удочерении) (от 4 мая 1983 г. № 184), регулирующего межгосударственное усыновление детей. В любом случае заявители умышленно обошли положения данного закона, предусматривающие, что предполагаемые приемные родители должны обратиться в уполномоченный орган (статья 31) и что в рассмотрении этого вопроса участвует Комиссия по межгосударственному усыновлению (статья 38). Во-вторых, поскольку соглашение, заключенное между заявительницей и компанией «Росюрконсалтинг», предусматривало доставку генетического материала заявителя для оплодотворения яйцеклеток другой женщины, оно нарушало запрет на использование вспомогательных репродуктивных технологий гетерологического типа, установленный статьей 4 Закона «О вспомогательной репродукции» (от 19 февраля 2004 г. № 40). В ответ на эти нарушения были приняты две меры: ребенка отобрали у заявителей и поместили его в соответствующее учреждение для поиска подходящей супружеской пары, которая могла бы взять ребенка на воспитание (см. § 37 настоящего Постановления).
28 февраля 2012 г. Апелляционный суд оставил жалобу заявителей без удовлетворения, но по другим соображениям. Он не стал отмечать, что заявители нарушили закон и поэтому нарушению надо положить конец. Он пришел к выводу, что ребенок находился в «состоянии оставления» по смыслу статьи 8 Закона от 4 мая 1983 г. № 184, поскольку он не получал моральной и психической поддержки от своей «родной семьи». Это состояние оставления оправдывало меры, принятые Судом по делам несовершеннолетних, которые имели промежуточный и безотлагательный характер. Апелляционный суд указал на то, что эти меры соответствуют предполагаемому результату рассмотрения ходатайства прокурора по существу, то есть заявлению о передаче ребенка на усыновление (см. § 40 настоящего Постановления).
На наш взгляд, при рассмотрении вопроса об обоснованности изъятия ребенка из семьи заявителей во внимание следует принимать главным образом, если не исключительно, рассуждения Апелляционного суда. Действительно, именно Апелляционный суд вынес окончательное решение по делу, заменив тем самым своими рассуждениями доводы Суда по делам несовершеннолетних. Кроме того, Суд по делам несовершеннолетних прежде всего осудил действия заявителей, а значит, наказал их за эти действия, тогда как Апелляционный суд применил, в общем-то, правильный подход к подобным делам, как это, начав свой анализ с установления интересов ребенка (см. § 6 настоящего отдельного мнения).
Наконец, мы отмечаем, что большинство судей, обсуждая вопрос об обоснованности вмешательства, не стали прямо ссылаться на решения, принятые судами при рассмотрении жалобы заявителей на отказ Регистрационного управления внести в реестр записи актов гражданского состояния сведения из российского свидетельства о рождении, в частности, на решение Апелляционного суда округа Кампобассо от 3 апреля 2013 г. (см. §§ 47 - 48 настоящего Постановления). По той же причине мы тоже не будем включать в свой анализ рассуждения этого суда.
8. Первый вопрос, который нужно рассмотреть, заключается в том, было ли вмешательство, то есть изъятие ребенка из семьи заявителей, предусмотрено законом.
Принимая во внимание доводы, приведенные Апелляционным судом в решении от 28 февраля 2012 г., мы приходим к выводу, что изъятие ребенка из семьи было произведено на основании статьи 8 Закона об усыновлении (удочерении), которая предусматривает, что несовершеннолетний может быть передан на усыновление, если он находится в состоянии оставления в том смысле, что он лишен эмоциональной или материальной поддержки родителей или членов своей семьи. Поскольку суд счел, что заявители не являются родителями ребенка, он пришел к выводу, что последний находился в состоянии оставления, и поэтому передал его на усыновление.
Нам известно, что толковать и применять положения внутригосударственного законодательства должны суды соответствующей страны (см. § 169 настоящего Постановления). Тем не менее мы не можем не выразить удивления выводом о том, что ребенок, которого воспитывала супружеская пара, полностью взявшая на себя функции родителей, был объявлен находящимся в состоянии «оставления». Если единственным основанием для такого вывода было то, что заявители не являлись родителями ребенка с юридической точки зрения, мы спрашиваем себя, не оказался ли ход рассуждений судов Италии чересчур формальным, из-за чего он стал несовместим с требованиями, вытекающими в подобных делах из статьи 8 Конвенции (см. § 6 настоящего отдельного мнения).
Однако мы не будем развивать эту мысль дальше. Даже если предположить, что вмешательство было предусмотрено законом, оно не может, на наш взгляд, являться обоснованным по основаниям, которые приведены ниже.
9. Следующий вопрос заключается в том, преследовало ли вмешательство правомерную цель.
Мы отмечаем, что, принимая решение об изъятии ребенка из семьи, Апелляционный суд опирался на состояние оставления, в котором тот предположительно находился. Можно утверждать, что суд, таким образом, применил обжалуемую по делу меру для защиты «прав и свобод других лиц», то есть прав ребенка.
Большинство судей допустили, что эта мера преследовала еще одну цель — «предотвращение беспорядков». Как и Палата Европейского Суда, они сослались на то, что действия заявителей нарушали Закон об усыновлении (удочерении) и запрет на использование в Италии гетерологических вспомогательных репродуктивных технологий (см. § 177 настоящего Постановления). При всем уважении мы с этим не согласны. На незаконность действий родителей опирался только Суд по делам несовершеннолетних, то есть суд первой инстанции. Апелляционный суд не стал использовать передачу ребенка на усыновление как санкцию против заявителей.
10. Наконец, требуется дать ответ на вопрос о необходимости вмешательства в демократическом обществе для достижения преследуемой цели.
Мы согласны с большинством судей в том, что это требование предполагает, во-первых, уместность и достаточность оснований, приведенных для оправдания обжалуемой по делу меры (см. § 179 настоящего Постановления), а во-вторых, соразмерность этой меры преследуемой цели, или соблюдение справедливого равновесия между противоречащими друг другу интересами (см. § 181 настоящего Постановления).
11. Тем не менее мы не согласны с большинством судей по поводу того, как эти принципы были применены к обстоятельствам настоящего дела.
Очевидно, что определение необходимости вмешательства во многом зависит от того, какие конкретно правомерные цели преследовали, по мнению Европейского Суда, соответствующие органы власти. Как отмечалось выше, мы полагаем, что Апелляционный суд обосновал решение об изъятии ребенка особенностями его ситуации. Большинство же судей, напротив, не только приняли во внимание доводы, приведенные Судом по делам несовершеннолетних (допущенное заявителями нарушение закона), но даже согласно утверждениям властей государства-ответчика рассмотрели более широкий контекст установленного законодательством Италии запрета суррогатного материнства (см. § 203 настоящего Постановления). Мы считаем, что конкретные обстоятельства настоящего дела и, в частности, решения властей Италии не требуют применять столь широкий подход, в котором важную роль могут играть неоднозначные соображения политического характера.
Мы не намерены высказываться по поводу установленного законодательством Италии запрета суррогатного материнства. Политику Италии по этому вопросу должны определять органы законодательной власти этой страны. Однако законодательство Италии не действует на территории других стран. Если супружеской паре удалось заключить договор о суррогатном материнстве за границей и получить от матери, проживающей в другом государстве, ребенка, который впоследствии на законных основаниях был ввезен в Италию, реакция на это соответствующих органов власти Италии должна была исходить из ситуации, которая фактически сложилась в Италии в результате событий, ранее произошедших в другой стране. В связи с этим нам трудно согласиться с мнением большинства судей о том, что в контексте мер, принятых для того, чтобы граждане Италии не совершали за рубежом действий, запрещенных на территории Италии, уместны причины, по которым законодатель запретил суррогатное материнство (см. § 203 настоящего Постановления). По нашему мнению, уместность этих причин становится менее ясной, когда создавшаяся за границей ситуация как таковая не могла нарушать законодательство Италии. В связи с этим важно отметить, что вначале власти Италии признали и узаконили ситуацию, созданную заявителями в Российской Федерации, через свое консульство в г. Москве (см. § 17 настоящего Постановления).
12. Какими бы ни были причины, приведенные для обоснования изъятия ребенка из семьи заявителей, мы не можем согласиться с выводом большинства судей о том, что судам Италии удалось соблюсти справедливое равновесие между различными интересами, о которых идет речь в деле.
Относительно общественных интересов, о которых идет речь в деле, мы уже пояснили, что, на наш взгляд, было придано слишком большое значение необходимости прекратить нарушение закона (имея в виду законы о межгосударственном усыновлении детей и об использовании вспомогательных репродуктивных технологий) и необходимости добиться того, чтобы граждане Италии не совершали за границей запрещенных в Италии действий. Это совершенно не те интересы, которые стремился защитить Апелляционный суд.
Что касается интересов ребенка, мы, как уже отмечалось выше, удивлены тем, что ребенка объявили находящимся в «состоянии оставления». Суды ни разу не спросили себя, были бы соблюдены интересы ребенка, если бы он остался жить с теми, кто взял на себя роль его родителей. Изъятие было произведено по сугубо юридическим основаниям. К фактам дела обратились лишь для того, чтобы определить, не окажутся ли слишком тяжелы для ребенка последствия его изъятия из семьи, когда решение об этом уже было принято. По нашему мнению, при таких обстоятельствах нельзя сказать, что суды Италии достаточно тщательно рассмотрели вопрос о том, каким образом изъятие ребенка из семьи повлияет на его благополучие. Это серьезное упущение, поскольку любая подобная мера должна учитывать интересы ребенка (см. § 6 настоящего отдельного мнения).
Относительно интересов заявителей мы думаем, что их заинтересованности в том, чтобы продолжать развивать свои отношения с ребенком, родителями которого они хотели быть (см. § 211 настоящего Постановления), было уделено недостаточно внимания. Особенно это справедливо, если говорить о Суде по делам несовершеннолетних. Мы не можем согласиться с компромиссной ссылкой большинства судей на то, что, как предположил данный суд, заявители удовлетворяли свое «стремление к решению эгоистичных желаний» или решали «проблемы обоих супругов или одного из них», и к его сомнениям в том, что заявители «действительно способны любить и воспитывать ребенка» и что у них есть «инстинкт солидарности между людьми» (см. § 207 настоящего Постановления). Мы полагаем, что подобные оценки имеют умозрительный характер и не должны были лежать в основе рассуждений Суда по делам несовершеннолетних при рассмотрении им ходатайства прокурора о применении неотложных мер.
Помимо этих выводов Суда по делам несовершеннолетних, которые, по-видимому, компенсировались более нейтральным подходом Апелляционного суда, мы хотели бы напомнить, что 7 декабря 2006 г., когда Суд по делам несовершеннолетних дал заявителям разрешение на усыновление ребенка, их признали подходящими кандидатами на роль усыновителей (см. § 10 настоящего Постановления) и что в отчете от 18 мая 2011 г. назначенная судом команда социальных работников пришла к выводу, что заявители заботились о ребенке «по самым высоким стандартам» (см. § 25 настоящего Постановления). Эти положительные оценки не были опровергнуты серьезным анализом интересов ребенка, а отступили на второй план под действием более абстрактных и общих соображений.
Кроме того, как признало большинство судей, суды не рассмотрели вопрос о том, как немедленное и окончательное разлучение с ребенком повлияет на заявителей (см. § 211 настоящего Постановления). Мы считаем это серьезным упущением, которое нельзя оправдать тем, что действия заявителей, по мнению большинства судей, были незаконными, а их отношения с ребенком необоснованными (там же). Одно лишь то, что суды Италии не сочли необходимым обсуждать вопрос о том, как повлияет на заявителей изъятие ребенка, родителями которого они хотели быть, говорит, на наш взгляд, о том, что в действительности эти суды не стремились к установлению справедливого баланса между интересами заявителей и противостоящими им интересами, какими бы они не были.
13. Таким образом, принимая во внимание вышесказанное, мы, как и Палата Европейского Суда, не убеждены, что факторов, на основании которых суды постановили, что ребенка необходимо изъять из семьи заявителей и передать на попечение социальных служб, было достаточно для вывода о том, что эти меры не являлись несоразмерными (см. Постановление Палаты Европейского Суда, § 86).
На наш взгляд, в деле не было доказано, что властям Италии удалось соблюсти справедливое равновесие, которое требуется сохранять между противоречащими друг другу интересами участников дела.
<*> This judgment is final but it may be subject to editorial revision.
In the case of Paradiso and Campanelli v. Italy,
The European Court of Human Rights, sitting as a Grand Chamber composed of:
and Roderick Liddell, Registrar,
Having deliberated in private on 9 December 2015 and 2 November 2016,
Delivers the following judgment, which was adopted on that date:
PROCEDURE
1. The case originated in an application (no. 25358/12) against the Italian Republic lodged with the Court under Article 34 of the Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms («the Convention») by two Italian nationals, Mrs Donatina Paradiso and Mr Giovanni Campanelli («the applicants»), on 27 April 2012.
2. The applicants were represented by Mr P. Spinosi, a lawyer practising in Paris. The Italian Government («the Government») were represented by their co-Agent, Mrs P. Accardo.
3. The applicants alleged, in particular, that the measures taken by the national authorities in respect of the child T.C. were incompatible with their right to private and family life, as protected by Article 8 of the Convention.
4. The application was allocated to the Second Section of the Court (Rule 52 § 1 of the Rules of Court). On 27 January 2015, a Chamber of that Section composed of Iºýl Karakaº , President, Guido Raimondi, András Sajó , Nebojša Vuèiniæ , Helen Keller, Egidijus Kûris and Robert Spano, judges, and also of Stanley Naismith, Section Registrar, declared the application admissible regarding the complaint raised by the applicants on their own behalf under Article 8 of the Convention concerning the measures taken in respect of the child and the remainder of the application inadmissible, and held, by five votes to two, that there had been a violation of Article 8. The joint partly dissenting opinion of Judges Raimondi and Spano was annexed to the judgment. On 27 April 2015 the Government requested that the case be referred to the Grand Chamber under Article 43 of the Convention. On 1 June 2015 the panel of the Grand Chamber granted that request.
5. The composition of the Grand Chamber was decided in accordance with Article 26 §§ 4 and 5 of the Convention and Rule 24.
6. The applicants and the Government each filed further written observations (Rule 59 § 1).
7. A hearing took place in public in the Human Rights Building, Strasbourg, on 9 December 2015 (Rule 59 § 3).
There appeared before the Court:
Ms M.L. Aversano, Office of the Government Agent,
Ms A. Morresi, Ministry of Health,
Mr G. D'Agostino, Ministry of Justice, Advisers;
Mr P. Spinosi, lawyer, Counsel,
Mr N. Hervieu, lawyer, Advisers.
The Court heard addresses by Mr Spinosi, Ms Aversano, Ms Morresi and Ms Palmieri and also their replies to questions from judges.
THE FACTS
I. The circumstances of the case
8. The applicants — a married couple — were born in 1967 and 1955 respectively and live in Colletorto.
A. The child's arrival in Italy
9. After trying to have a child and having unsuccessfully resorted to medically assisted reproduction techniques, the applicants put themselves forward as adoptive parents.
10. On 7 December 2006 the applicants obtained official authorisation from the Campobasso Minors Court to adopt a foreign child within the meaning of Law no. 184 of 1983, entitled «The Child's Right to a Family» (hereafter, «the Adoption Act»), subject to the condition that the child's age was to be compatible with the limits foreseen by the Act (see paragraph 63 below). The applicants state that they waited in vain for a child who was eligible for adoption.
11. They subsequently decided to try resorting to assisted reproduction techniques again and to a surrogate mother in Russia. To that end, they contacted a Moscow-based clinic. The first applicant stated that she travelled to Moscow, transporting from Italy the second applicant's seminal fluid, duly conserved, which she handed in at the clinic.
A surrogate mother was found and the applicants entered into a gestational surrogacy agreement with the company Rosjurconsulting. After a successful in vitro fertilisation on 19 May 2010, two embryos were implanted in the surrogate mother's womb on 19 June 2010.
12. On 16 February 2011 the Russian clinic certified that the second applicant's seminal fluid had been used for the embryos to be implanted in the surrogate mother's womb.
13. The first applicant travelled to Moscow on 26 February 2011, the clinic having indicated that the child was due to be born at the end of the month.
14. The child was born in Moscow on 27 February 2011. On the same day the surrogate mother gave her written consent to the child being registered as the applicants' son. Her written declaration, bearing the same date and read aloud at the hospital in the presence of her doctor, the chief physician and the head of the hospital department, is worded as follows (English translation of the original Russian version):
«I, the undersigned... have given birth to a boy in the... maternity hospital in Moscow. The child's parents are an Italian married couple, Giovanni Campanelli, born on... and Donatina Paradiso, born on..., who expressed in writing their wish to have their embryos implanted in my womb.»
On the basis of the foregoing and in accordance with section 16 (5) of the Federal Law on Civil Status and Article 51 (4) of the Family Code, I hereby give my consent for the above couple to be entered in the birth record and the birth certificate as parents of the child to whom I have given birth...»
15. In the days following the child's birth, the first applicant moved with him into a flat in Moscow, rented by her in advance. The second applicant, who had remained in Italy, was able to communicate with her regularly via internet.
16. On 10 March 2011 the applicants were registered as the new-born baby's parents by the Registry Office in Moscow. The Russian birth certificate, which indicated that the applicants were the child's parents, was certified in accordance with the provisions of the Hague Convention of 5 October 1961 Abolishing the Requirement of Legalisation for Foreign Public Documents.
17. On 29 April 2011 the first applicant went to the Italian Consulate in Moscow, with the birth certificate, in order to obtain the documents that would enable her to return to Italy with the child. The Italian Consulate issued the documents enabling the child to leave for Italy with the first applicant.
18. On 30 April 2011 the first applicant and the child arrived in Italy.
19. In a note of 2 May 2011 — which was not filed in the proceedings before the Court — the Italian Consulate in Moscow informed the Campobasso Minors Court, the Ministry of Foreign Affairs and the Colletorto Prefecture and Municipality that the paperwork in respect of the child's birth contained false information.
20. A few days later the second applicant contacted the Colletorto municipality, requesting that the birth certificate be registered.
B. The reaction of the Italian authorities
21. On 5 May 2011 the prosecutor's office opened criminal proceedings against the applicants, who were suspected of «misrepresentation of civil status» within the meaning of Article 567 of the Criminal Code, of «use of falsified documents» within the meaning of Article 489 of the Criminal Code and of the offence set out in section 72 of the Adoption Act, since they had brought the child to Italy in breach of the procedure provided for by the provisions on international adoption contained therein (see paragraph 67 below).
22. In parallel, on 5 May 2011, the Public Prosecutor's Office at the Campobasso Minors Court requested the opening of proceedings to make the child available for adoption, since he was to be considered as being in a state of abandonment for the purposes of the law. On the same date the Minors Court appointed a guardian ad litem (curatore speciale) and opened proceedings to make the child available for adoption.
23. On 16 May 2011 the Minors Court placed the child under guardianship at the request of the Public Prosecutor. The child's guardian asked the court to suspend the applicants' parental responsibility, in application of section 10 § 3 of the Adoption Act.
24. The applicants challenged the measures in respect of the child.
25. Following a request of the Minors Court on 10 May 2011, the applicants were visited by a team of social workers on 12 May 2011. Their report, dated 18 May 2011, indicated that the applicants were viewed positively and respected by their fellow citizens, and that they had a comfortable income and lived in a nice house. According to the report, the child was in excellent health and his well-being was self-evident, since he was being cared for by the applicants to the highest standards.
26. On 25 May 2011 the first applicant, assisted by her lawyer, was questioned by the Larino carabinieri. She stated that she had travelled to Russia alone in September 2008, transporting her husband's seminal fluid. She stated that she entered into a contract with the company Rosjurconsulting, which had undertaken to find a surrogate mother willing to be implanted with genetic material from the first applicant and her husband through the Vitanova Clinic in Moscow. The applicant explained that this practice was perfectly legal in Russia and had made it possible for her to obtain a birth certificate which identified the applicants as parents. In June or July 2010 the first applicant had been contacted by the Russian company, which informed her that a surrogate mother had been found, and she had given her consent to the medical procedure.
27. On 27 June 2011 the applicants were heard by the Minors Court. The first applicant stated that, after eight unsuccessful attempts at in vitro fertilisation, which had endangered her health, she had resorted to the Russian clinic, since it was possible in that country to use ova from a donor, which were subsequently implanted in the surrogate mother.
28. On 7 July 2011 the court ordered that DNA testing be carried out in order to establish whether the second applicant was the child's biological father.
29. On 11 July 2011 the Ministry of the Interior asked the Registry Office to refuse to enter the particulars of the birth certificate in the civil-status register.
30. On 1 August 2011 the second applicant and the child underwent DNA testing. The result of these tests showed that there was no genetic link between them.
31. Following the outcome of these tests, the applicants sought an explanation from the Russian clinic. Months later, in a letter of 20 March 2012, the clinic's management informed them that it had been surprised by the results of the DNA test. It stated that there had been an internal inquiry, since an error had clearly occurred, but it had proved impossible to identify the individual responsible for the error, given that there had been dismissals and recruitment of other staff in the meantime.
32. On 4 August 2011 the Registry Office of the Colletorto Municipality refused to register the Russian birth certificate. The applicants lodged an appeal with the Larino Court against this refusal. The subsequent proceedings are set out in paragraphs 46-48 below.
33. The Public Prosecutor asked the Larino Court to give the child a new identity and to issue a new birth certificate.
C. The subsequent proceedings before the minors courts
1. The decision of the Minors Court of 20 October 2011
34. As part of the proceedings to make the child available for adoption which were then pending before the Minors Court (see paragraph 22 above), the applicants asked a psychologist, Dr I., to prepare a report on the child's well-being. The report drawn up by Dr I. on 22 September 2011, after four meetings with the child, indicates that the applicants — who were attentive to the child's needs — had developed a deep emotional bond with him. The report indicated that the grandparents and other family members also surrounded the child with affection, and that he was healthy, lively and responsive. Dr I. concluded that the applicants were suitable parents for the child, both from a psychological perspective and in terms of their ability to educate him and bring him up. She added that possible removal measures would have devastating consequences for the child, explaining that he would go through a depressive phase on account of a sense of abandonment and the loss of the key persons in his life. In her opinion, this could lead to somatic symptoms and compromise the child's psycho-physical development, and, in the long term, symptoms of psychotic pathology could emerge.
35. The applicants asked for the child to be placed with them, with a view to adopting him if necessary.
36. By an immediately enforceable decision of 20 October 2011, the Campobasso Minors Court ordered that the child be removed from the applicants, taken into the care of the social services and placed in a children's home (casa famiglia).
37. The relevant passages of the Minors Court's decision read as follows:
In their evidence Mr Campanelli and Mrs Paradiso stated that Mrs Paradiso had travelled to Russia carrying her husband's semen in a special container, and had there entered into an agreement with the company Rosjurconsulting. Under this agreement, Mrs Paradiso had delivered her husband's semen to a pre-determined clinic. One or more eggs from an unknown female donor had been fertilised in vitro with this semen, and then implanted into another woman, whose identity is known and who had subsequently given birth to the child in question on 27 February 2011. In exchange, Mr Campanelli and Mrs Paradiso had paid a large amount of money. Mrs Paradiso stated that the woman who had given birth to the child had waived her rights to him and had consented to him being referred to on the birth certificate, drawn up in Russia, as the son of Mr Campanelli and Mrs Paradiso (a copy of the informed consent, given on 27 February 2011 by the woman who gave birth to the child, is on file in these proceedings).
A court-appointed expert witness was then instructed to establish whether the minor child was the biological son of Giovanni Campanelli. In her report the court-appointed expert witness, Ms [L.S.], concluded that the results obtained by means of typing of the DNA of Giovanni Campanelli and the DNA of the minor child [T.C.] rule out Giovanni Campanelli as the child's biological father.
In today's hearing Mr Campanelli and Mrs Paradiso referred to their previous evidence and Mrs Paradiso repeated that she had taken her husband's semen to Russia to be used for the purpose of the intended fertilisation.
However, the conclusions of the court-appointed expert witness have not been challenged.
At the close of the hearing, the Public Prosecutor requested that the application by Mr Campanelli and Mrs Paradiso be refused, that the minor child be placed in the care of third parties and that a temporary guardian be appointed for him. The child's guardian ad litem asked that the child be placed in care under section 2 of the Adoption Act and that a guardian be appointed. Mr Campanelli and Mrs Paradiso requested primarily that the court award them temporary care of the child with a view to subsequent adoption; in the alternative, they requested the suspension of these proceedings pending the criminal classification of the offences, and the suspension of the above-mentioned criminal proceedings against them and of the proceedings before the Campobasso Court of Appeal to challenge the refusal to register the child's birth certificate; again in the alternative, they requested the suspension of these proceedings under section 14 of Law no. 184/1983 for the purpose of a possible repatriation of the minor child to Russia, or, failing that, for the child to be placed with them under section 2 of the cited law.
That being the case, the court finds that the statements by Mr Campanelli and Mrs Paradiso regarding the delivery to Russia of Giovanni Campanelli's genetic material are not supported by any evidence. On the other hand, it has been established that the minor [T.C.] is neither the biological son of Donatina Paradiso, nor, given the evidence of the expert report, of Giovanni Campanelli. At the present time the only certainty is the identity of the woman who gave birth to the baby. The biological parents of the baby, that is, the man and the woman who provided the gametes, remain unknown.
In the light of this evidence, the present case cannot be viewed as a case of so-called gestational surrogacy, which is the case where the surrogate mother who gives birth to the baby has no genetic link to him or her, the fertilisation having taken place with the egg(s) of a third woman. Indeed, in order to be able to talk of gestational or traditional surrogacy (in the latter, the surrogate mother makes her own ovules available) there must be a biological link between the child and at least one of the two intended parents (in this specific case, Mr Campanelli and Mrs Paradiso), a biological link which, as has been seen, is non-existent.»
In the court's view, the applicants had thus placed themselves in an unlawful situation:
«It follows that by bringing a baby to Italy, passing him off as their own son, in blatant infringement of the provisions of our legislation (Law no. 184 of 4 May 1983) governing inter-country adoption of children, Mr Campanelli and Mrs Paradiso have acted unlawfully. Besides any criminal offences which may have been committed (infringement of section 72 (2) of Law no. 184/1983), which are not within the jurisdiction of this court, it is noted that the agreement entered into between Mrs Paradiso and the company Rosjurconsulting had unlawful elements since, given the terms of the agreement (the delivery of Mr Campanelli's genetic material for the fertilisation of another woman's ovules), it was in breach of the ban on the use of assisted reproductive technology (A.R.T.) of a heterologous type laid down by section 4 of Law no. 40 of 19 February 2004.»
In any event, it is pointed out that despite being in possession of the authorisation for inter-country adoption issued by order of this court on 7 December 2006, Mr Campanelli and Mrs Paradiso, as has been stated, intentionally evaded the provisions of Law no. 184/1983, which provide not only that the intended adoptive parents must apply to an authorised body (section 31) but also for the involvement of the Commission for Inter-country Adoption (section 38), the only body competent to authorise entry and permanent residence of a foreign child in Italy (section 32).»
The court therefore found it necessary, first and foremost, to put an end to this unlawful situation:
«It is therefore necessary, above all, to prevent this unlawful situation from continuing, since to maintain it would be equivalent to ratifying unlawful conduct in open violation of the provisions of our legislation.»
Accordingly, it is necessary to remove the minor child from Mr Campanelli and Mrs Paradiso and place him in an appropriate structure with a view to identifying a suitable couple to foster the child as soon as possible. The Social Services Department of the Municipality of Colletorto is therefore instructed to identify an appropriate structure and to place the child in it. The Italian legislation on adoption applies to this child in accordance with section 37a of Law No. 184/1983, there being no doubt that he is in Italy in a state of abandonment, having been deprived of his biological parents and other relatives, and the mother who gave birth to him having renounced him.
Admittedly, it cannot be denied that the child will in all likelihood suffer harm from being separated from Mr Campanelli and Mrs Paradiso. However, given the age of the child and the short time he has spent with them, the court cannot agree with the conclusions of the report by psychologist [Dr I.] (instructed by Mr Campanelli and Mrs Paradiso), finding that it is certain that the child's separation from them would entail devastating consequences. Indeed, according to the literature on this subject, the mere separation from the main care-givers is not a causal agent of a psychopathological state in a child unless other causal factors are present. The trauma caused by the separation from Mr Campanelli and Mrs Paradiso will not be irreparable, given that a search will begin immediately for a couple able to attenuate the consequences of the trauma, through a compensatory process that will encourage a new adaptation.
It is also pointed out that the fact that Mr Campanelli and Mrs Paradiso (and in particular Mrs Paradiso) have put up with the hardships and the difficulties of A.R.T (Mrs Paradiso has also stated that during one of these interventions her life was at risk) and have preferred, despite being in possession of an approval for inter-country adoption, to circumvent Italian legislation on this subject gives rise to the doubt and the fear that the minor child may be an instrument to fulfil a narcissistic desire of Mr Campanelli and Mrs Paradiso or to exorcise an individual or joint problem. In the light of the conduct of Mr Campanelli and Mrs Paradiso during the events under examination, all of this throws a consistent shadow over their possession of genuine affective and educational abilities and of the instinct of human solidarity which must be present in any person wishing to bring the children of others into their lives as their own children.
The separation of the minor child from Mr Campanelli and Mrs Paradiso thus corresponds to the best interests of the child.»
38. According to the applicants, the court's decision was enforced on the same day, without their having been informed of the decision in advance.
2. The appeal against the decision of the Minors Court
39. The applicants lodged an appeal (reclamo) before the Campobasso Court of Appeal. They argued, inter alia, that the Italian courts could not contest the Russian birth certificate. They further requested that no measures be taken concerning the child while the criminal proceedings against them and the proceedings challenging the refusal to enter the birth certificate in the Italian civil-status register were pending.
3. The Campobasso Court of Appeal's decision of 28 February 2012
40. By a decision of 28 February 2012, the Campobasso Court of Appeal dismissed the appeal.
The Court of Appeal found that the child T.C. was «in a state of abandonment» (in stato di abbandono) within the meaning of section 8 of the Adoption Act, as the applicants were not his parents. In those circumstances, the question of whether or not the applicants were criminally liable and whether or not there had been an error in the use of seminal fluid of unknown origin was not, in its view, relevant. In the Court of Appeal's opinion, it was not appropriate to await the outcome of the criminal trial or of the proceedings brought by the applicants to challenge the refusal to enter the particulars of the birth certificate in the register. The Court of Appeal also considered that section 33 of Law no. 218/95 (the Private International Law Act) did not prevent the Italian courts from refusing to comply with certified information from a foreign State, and that there was no issue of lack of jurisdiction, since, according to section 37bis of the Adoption Act, «... the Italian law governing adoption, fostering, and necessary measures in case of urgency shall be applicable to a foreign minor child who is in [Italy] in a state of abandonment» (cf. also Cass 1128/92)».
41. No appeal to the Court of Cassation lay against that decision (see paragraph 68 below).
D. Preventive seizure of the birth certificate
42. In the meantime, on 30 October 2011 the public prosecutor at the Larino Court had ordered the preventive seizure of the Russian birth certificate, on the ground that it was an essential item of evidence. In the prosecutor's view, in all probability the applicants had not only committed the offences with which they were charged, but they had attempted to conceal them. They had, according to him, inter alia, stated that they were the biological parents and had then corrected their versions of events as these were successively disproved.
43. The applicants challenged the preventive seizure order.
44. By a decision of 20 November 2012, the Campobasso Court dismissed the applicants' appeal on the ground of the strong suspicions that they had committed the offences in question. In particular, the court noted the following facts: the first applicant had spread a rumour that she was pregnant; she had gone to the Italian Consulate in Moscow and implied that she was the natural mother; she had subsequently admitted that the child had been born to a surrogate mother; she had stated to the carabinieri on 25 May 2011 that the second applicant was the biological father, which had been disproved by the DNA tests; she had thus made false statements; she had been very vague as to the identity of the genetic mother; the documents concerning the surrogate motherhood stated that the two applicants had been seen by the Russian doctors, which did not correspond to the fact that the second applicant had not travelled to Russia; the documents relating to the birth did not give any precise date. The court considered that the only certainty was that the child had been born and that he had been handed over to the first applicant against payment of almost 50,000 euros (EUR). In the court's view, the hypothesis that the applicants had behaved illegally with a view to having the particulars of the birth certificate entered in the civil-status register and to circumventing the Italian legislation thus appeared well-founded.
45. In November 2012 the Public Prosecutor transmitted the decision regarding the preventive seizure to the Minors Court and indicated that a conviction under section 72 of the Adoption Act would deprive the applicants of the possibility of fostering (affido) the child and of adopting him or other minors. In the Public Prosecutor's view, there was therefore no other solution but to proceed with the adoption procedure for the child, and his temporary placement with a foster family had therefore been requested, in accordance with sections 8 and 10 of the Adoption Act. The Public Prosecutor repeated his request and emphasised that the child had been removed more than a year previously, and that he had since been living in a children's home (casa famiglia), where he had developed meaningful relationships with the persons responsible for his care. He explained that the child had thus still not found a family environment to replace the one that had been illegally provided by the couple who had brought him to Italy. According to the Public Prosecutor, the child seemed destined for another separation, even more painful than that from the mother who had given birth to him and then from the woman who claimed to be his mother.
E. The proceedings brought by the applicants to challenge the refusal to enter the particulars of the birth certificate in the civil-status register
46. An appeal having been lodged to contest the Registry Office's refusal to enter the particulars of the Russian birth certificate in the civil-status register, the Larino Court declined jurisdiction on 29 September 2011. The proceedings were subsequently resumed before the Campobasso Court of Appeal. The applicants insisted that the particulars of the Russian birth certificate be entered in the Italian register.
47. By an immediately enforceable decision of 3 April 2013, the Campobasso Court of Appeal ruled on the transcription of the birth certificate into the Italian register.
By way of introduction, the Court of Appeal dismissed the objection raised by the guardian to the effect that the applicants did not have standing to bring an action before that court; it acknowledged that the applicants had standing to bring proceedings in that they were referred to as the «parents» in the birth certificate that they wished to have entered in the civil-status register.
However, the Court of Appeal considered it clear that the applicants were not the biological parents and concluded that there had not therefore been a gestational surrogacy. It noted that the parties were in agreement that the Russian legislation presupposed a biological link between the child and at least one of the intended parents before the term surrogate motherhood could be used. It concluded that the birth certificate was fraudulent (ideologicamente falso) and in breach of Russian law. In the Court of Appeal's view, given that there was nothing to show that the child had Russian citizenship, the applicants' argument that Italian law was inapplicable ran counter to section 33 of the Private International Law Act, which stated that the legal parent-child relationship was determined by the national law governing the child at the time of his or her birth.
The Court of Appeal added that it was contrary to public order to register the contested birth certificate, since it was fraudulent. It stated that although the applicants had pleaded their good faith, alleging that they were unable to explain why the second applicant's seminal fluid had not been used in the Russian clinic, this made no difference to the situation and did not alter the fact that the second applicant was not the biological father.
48. In conclusion, the Court of Appeal held that it was legitimate to refuse to register the Russian birth certificate and to grant the Public Prosecutor's request that a new birth certificate be issued. The Court of Appeal therefore ordered that a new birth certificate be issued, indicating that the child was the son of persons unknown, born in Moscow on 27 February 2011, and that he would be given a new name, determined in accordance with Presidential Decree no. 396/00.
F. The fate of the child
49. Following execution of the decision issued by the Minors Court on 20 October 2011, the child was placed in a children's home for about fifteen months, in a location that was unknown to the applicants. All contact between the applicants and the child was prohibited. They were unable to obtain any news of him.
50. In January 2013 the child was placed in a family with a view to his adoption.
51. At the beginning of April 2013 the guardian asked the Minors Court to give the child a formal identity, so that he could be registered for school without complications. He stated that the child had been placed in a family on 26 January 2013, but that he did not have an identity. This «inexistence» had a significant impact on administrative matters, particularly with regard to deciding under what name the child was to be registered for school, for vaccination records, and for residence. While accepting that this situation corresponded to the aim of preventing the applicants from discovering the child's whereabouts, for his own protection, the guardian explained that a temporary formal identity would enable the secrecy surrounding the child's real identity to be maintained, while simultaneously enabling him to have access to public services; for the time being, he was entitled only to use emergency medical services.
52. The case file indicates that this request was granted by the Minors Court and that the child received a formal identity.
53. The Government have indicated that the child has now been adopted.
G. The outcome of the proceedings before the Minors Court
54. The proceedings to make the child available for adoption were resumed before the Minors Court of Campobasso (see paragraph 22 above). The applicants confirmed their opposition to the child's placement with third persons. The guardian asked for a statement ruling that the applicants no longer had locus standi.
The Public Prosecutor asked the Minors Court not to declare the child available for adoption using the name originally given to him, on the ground that, in the meantime, he had opened a second set of proceedings requesting that the child be declared available for adoption under his new identity (child of unknown parents).
55. On 5 June 2013, the Minors Court held that the applicants no longer had standing to act in the adoption proceedings, given that they were neither the child's parents nor members of his family within the meaning of section 10 of the Adoption Act. The court stated that it would settle the question of the child's adoption in the context of the other set of adoption proceedings, referred to by the Public Prosecutor.
H. The outcome of the criminal proceedings brought against the applicants
56. No information has been provided by the parties concerning subsequent developments in the criminal proceedings brought against the applicants. It seems that those proceedings are still pending.
II. Relevant domestic law and practice
A. Italian law
1. Private International Law Act
57. Under section 33 of the Private International Law Act 1995 (Law no. 218), the legal parent-child relationship is determined by the national law governing the child at the time of his or her birth.
2. Simplification of Civil Status Act
58. Presidential Decree no. 396 of 3 November 2000 (Simplification of Civil Status Act) provides that declarations of birth concerning Italian nationals which have been drawn up abroad must be transmitted to the consular authorities (section 15). The consular authorities transmit a copy of the documents, for the purpose of their entry in the civil-status register, to the municipality in which the individual concerned intends to take up residence (section 17). Documents drawn up abroad cannot be entered in the register if they are contrary to public order (section 18). In order to have full legal force in Italy, foreign decisions (provvedimenti) in respect of persons' capacity or the existence of family relationships must not be contrary to public order (section 65).
3. Medically Assisted Reproduction Act
59. Section 4 of Law no. 40 of 19 February 2004 (the Medically Assisted Reproduction Act) prohibited the use of heterologous assisted reproduction techniques. Failure to comply with this provision entailed a financial penalty ranging from EUR 300,000 to EUR 600,000.
60. In judgment no. 162 of 9 April 2014, the Constitutional Court found these provisions to be contrary to the Constitution where the above prohibition concerned a heterosexual couple suffering from proven and irreversible sterility or infertility.
61. In the same judgment, the Constitutional Court held that the prohibition on surrogate motherhood imposed by section 12 § 6 of the Act, was, on the contrary, legitimate. That provision makes it an offence to carry out, organise or advertise the commercialisation of gametes, embryos or surrogate motherhood. The penalties incurred are imprisonment, ranging from three months to two years, and a fine, ranging from EUR 600,000 to 1,000,000.
62. In judgment no. 96 of 5 June 2015, the Constitutional Court again examined the prohibition on using heterologous reproduction techniques and held that the relevant provisions were unconstitutional in respect of couples who are fertile but are carriers of serious genetically transmitted diseases.
4. The relevant provisions in respect of adoption
63. The provisions concerning the procedure for adoption are set out in Law no. 184/1983 («the Adoption Act»), as amended by Law no. 149 of 2001, entitled «The Child's Right to a Family».
Section 2 of the Act provides that a minor who has temporarily been deprived of a satisfactory family environment may be placed with another family, if possible including other minor children, or with a single person, or with a family-type community, for the purposes of providing him or her with support, an upbringing and education. If it is not possible to provide him with a satisfactory family environment, a minor may be placed in a public or private children's home, preferably in the area in which he has been living.
Section 5 of the Act provides that the family or person with whom the minor has been placed must provide him or her with support, an upbringing and education, taking account of instructions from the guardian and in compliance with the judicial authority's directions. In any event, the foster family exercises parental responsibility with regard to relations with the school and the national health service. The foster family must be heard in the proceedings on placement and the proceedings concerning the order that the child is available for adoption.
Section 6 of the Act lays down age limits for adopting. The difference in age between the child and the adopting parent must be a minimum of eighteen years and a maximum of forty-five years, a limit which may be extended to fifty-five years for the second adopting parent. The minors courts may derogate from these age limits where they consider that the fact of not proceeding with the child's adoption would be harmful to him or her.
Furthermore, section 7 provides that adoption is possible for minors who have been declared available for adoption.
Section 8 provides that «the Minors Court may, even of its own motion, declare... a minor available for adoption if he or she is in a state of abandonment in the sense of being deprived of all emotional or material support from the parents or the members of his or her family responsible for providing such support other than in temporary cases of force majeure». Section 8 continues: «A minor shall continue to be considered in a state of abandonment... even if he or she is in a children's home or has been placed in a foster home.» Lastly, section 8 provides that a case of force majeure shall be deemed to have ceased where the parents or other members of the minor's family responsible for providing support refuse assistance from the authorities and the court considers their refusal unjustified. The fact that a minor is in a state of abandonment may be reported to the authorities by any member of the public or noted by a court of its own motion. Furthermore, any public official and any member of the minor's family who is aware that a child is in a state of abandonment must report the situation to the authorities. Children's homes must keep the judicial authorities regularly informed of the situation of minors whom they take into their care (section 9).
Section 10 then provides that, pending a minor's placement in a foster home before adoption, the court may order any temporary measure which is in the minor's interests, including, if necessary, the suspension of parental responsibility.
Sections 11 to 14 provide that enquiries shall be made so as to clarify the minor's situation and determine whether he or she is in a state of abandonment. In particular, section 11 provides that where, in the course of these enquiries, it transpires that the child does not have contact with any member of his or her family up to the fourth degree, the court may issue a declaration that he or she is available for adoption, unless an adoption application has been made within the meaning of section 44 of the Act.
If, at the end of the procedure provided for in the above sections, the minor is still in a state of abandonment within the meaning of section 8, the Minors Court shall declare him or her available for adoption if: (a) the parents or other members of the family have not appeared in the course of the proceedings; (b) it is clear from interviews with them that they are still failing to provide the child with emotional and material support and are unable to remedy the situation; and (c) measures ordered under section 12 have not been implemented through the parents' fault (section 15). Section 15 also provides that a declaration that a minor is available for adoption shall be made in a reasoned decision of the Minors Court sitting in chambers, after it has heard the Public Prosecutor, the representative of the children's home in which the minor has been placed or any foster parent, the guardian, and the minor if he or she is aged over twelve years or, if aged under twelve, where this is deemed necessary.
Section 17 provides that an objection to a decision declaring a child available for adoption must be lodged within thirty days of the date of notification to the requesting party.
Under section 19, parental responsibility is suspended while a minor is available for adoption.
Lastly, section 20 provides that a minor shall no longer be available for adoption if he or she has been adopted or has come of age. Moreover, a declaration that a child is available for adoption may be annulled, either by the court of its own motion or at the request of the parents or the Public Prosecutor, if the conditions laid down in section 8 have in the meantime ceased to apply. However, if the minor has been placed with a family with a view to adoption (affidamento preadottivo) under sections 22-24, the declaration that he or she is available for adoption cannot be annulled.
64. Section 44 provides for certain cases of special adoption: adoption is possible for minors who have not yet been declared available for adoption. In particular, section 44 (d) authorises adoption when it is impossible to place the child in alternative care pending adoption.
65. Section 37bis of this Act provides that Italian law applies to foreign minors who are in Italy and who are in «a state of abandonment» with regard to adoption, placement and urgent measures.
66. In order to be able to adopt a foreign minor, persons wishing to adopt must contact an organisation that is authorised to look for a child (section 31) and the Commission for International Adoptions (section 38). The latter is the only body that is competent to authorise the entry and permanent residence of a foreign minor in Italy (section 32). Once the minor has arrived in Italy, the minors court orders that the information on the adoption decision be transcribed into the civil-status register.
67. Under section 72 of the Act, any person who — in violation of the provisions set out in paragraph 66 above — brings into the territory of the State a foreign minor, in order to obtain money or other benefits, and in order that the minor be entrusted permanently to Italian citizens, is committing a criminal offence punishable by a prison term of between one and three years. This sanction also applies to those persons who, in exchange for money or other benefits, accept the «placement» of foreign minors on a permanent basis. Conviction for this offence entails disqualification from fostering children (affido) and from becoming a guardian.
5. Appeal on points of law under Article 111 of the Constitution
68. Under Article 111 § 7 of the Italian Constitution, appeals to the Court of Cassation to allege violations of the law are always possible against judgments or measures affecting personal freedom. The Court of Cassation extended the scope of this remedy to civil proceedings where the impugned decision has a substantial impact on situations (decisoria) and where it cannot be varied or revoked by the same court which delivered it (definitiva).
Decisions concerning urgent measures with regard to a child in a state of abandonment, taken by the minors court on the basis of section 10 of the Adoption Act (Articles 330 et seq. of the Civil Code, Article 742 of the Code of Civil Procedure) may be varied or revoked. They may be the subject of a complaint before the court of appeal. No appeal on points of law can be made in respect of decisions that may be varied and revoked at any point (Court of Cassation, Section I, judgment of 18 October 2012, no. 17916).
6. The law establishing the minors courts
69. Royal Decree no. 1404 of 1934, which subsequently became Law no. 835 of 1935, established the minors courts. This law has since been amended on several occasions.
Under section 2, all minors courts are made up of an appeal court judge, a judge of first-instance and two lay judges. The latter are chosen from specialists in biology, psychiatry, criminal anthropology, pedagogy or psychology.
B. The Court of Cassation's case-law
1. Prior to the hearing before the Grand Chamber
70. The Court of Cassation (Section I, judgment no. 24001 of 26 September 2014) ruled in a civil case concerning two Italian nationals who had travelled to Ukraine to have a child with the help of a surrogate mother. The Court of Cassation held that the decision to take the child into care was lawful. Having noted the absence of genetic links between the child and the intended parents, the Court of Cassation concluded that the impugned situation was illegal under Ukrainian law, since the latter required a biological link with one of the intended parents. The Court of Cassation reiterated that the prohibition on surrogate motherhood was still in force in Italy. It explained that the prohibition on surrogate motherhood in Italian law was a criminal-law one, and was intended to protect the surrogate mother's human dignity and the practice of adoption. It added that only a legally recognised adoption, organised in accordance with the regulations, would allow non-genetic parenthood to be validated. It stated that the assessment of the child's best interests had been carried out in advance by the legislature, and the court had no discretion in this matter. It concluded that there could be no conflict of interest with the child's interests where the court applied the domestic law and refused to take into account a legal parent-child relationship established abroad following a gestational surrogacy arrangement.
2. Subsequent to the Grand Chamber hearing
71. The Court of Cassation (Section V, judgment no. 13525 of 5 April 2016) ruled in criminal proceedings against two Italian nationals who had travelled to Ukraine in order to conceive a child and had used an ova donor and a surrogate mother. Ukrainian law required that one of the two parents be the biological parent. The acquittal judgment delivered at first instance had been challenged by the public prosecutor before the Court of Cassation. That court dismissed the public prosecutor's appeal on points of law, thus confirming the acquittal, which had been based on the finding that the defendants had not been in breach of section 12 § 6 of Law no. 40 of 19 February 2004 (the Medically Assisted Reproduction Act), given that they had had recourse to an assisted reproduction technique which was legal in the country in which it was practised. In addition, the Court of Cassation considered that the fact that the defendants had submitted a foreign birth certificate to the Italian authorities did not constitute the offence of «making a false statement as to identity» (Article 495 of the Criminal Code) or «falsifying civil status» (Article 567 of the Criminal Code), since the certificate in question was legal under the law of the issuing country.
72. The Court of Cassation (Section I, judgment no. 12962/14 of 22 June 2016) ruled in a civil case in which the claimant had asked to be able to adopt her companion's child. The two women had travelled to Spain to use assisted reproduction techniques that were forbidden in Italy. One of them was the «mother» under Italian law, and the seminal fluid had been provided by an unknown donor. The claimant had been successful at first and second instance. On an appeal by the public prosecutor, the Court of Cassation dismissed the latter's submissions, and thus accepted that a child born through assisted reproduction techniques within a same-sex female couple could be adopted by the woman who had not given birth to that child. In reaching that conclusion the Court of Cassation took into account the stable emotional bond between the claimant and the child, and the best interests of the minor child. The Court of Cassation referred to section 44 of the Adoption Act, which provides for special circumstances.
C. Russian law
73. At the relevant time, namely until February 2011, when the child was born, the only relevant legislation in force was the Family Code of 29 December 1995. That Code provided that a married couple could be recognised as the parent couple of a child born to a surrogate mother where the latter has given her written consent (Article 51 § 4 of the Family Code). The Family Code was silent on the question whether or not the intended parents should have a biological link to the child in the event of a gestational surrogacy agreement. Implementing Decree no. 67, which was adopted in 2003 and remained in force until 2012, was also silent on this point.
74. Subsequent to the child's birth, the Basic Law on the Protection of Citizens' Health, which was enacted on 21 November 2011 and entered into force on 1 January 2012, introduced provisions to regulate medical activities, including assisted reproduction. Section 55 of this law defines gestational surrogacy as the fact of bearing and handing over a child on the basis of a contract concluded between the surrogate mother and the intended parents, who provide their own genetic material.
Decree no. 107, issued by the Minister of Health on 30 August 2012, defines gestational surrogacy as a contract entered into between the surrogate mother and the intended parents who have used their genetic material for the conception.
III. Relevant international law and practice
A. The Hague Convention Abolishing the Requirement of Legalisation for Foreign Public Documents
75. The Hague Convention Abolishing the Requirement of Legalisation for Foreign Public Documents was concluded on 5 October 1961. It applies to public documents — as defined in Article 1 — which have been drawn up in the territory of one Contracting State and which must be produced in the territory of another Contracting State.
«Each Contracting State shall exempt from legalisation documents to which the present Convention applies and which have to be produced in its territory. For the purposes of the present Convention, legalisation means only the formality by which the diplomatic or consular agents of the country in which the document has to be produced certify the authenticity of the signature, the capacity in which the person signing the document has acted and, where appropriate, the identity of the seal or stamp which it bears.»
«The only formality that may be required in order to certify the authenticity of the signature, the capacity in which the person signing the document has acted and, where appropriate, the identity of the seal or stamp which it bears, is the addition of the certificate described in Article 4, issued by the competent authority of the State from which the document emanates.»
«The certificate shall be issued at the request of the person who has signed the document or of any bearer. When properly filled in, it will certify the authenticity of the signature, the capacity in which the person signing the document has acted and, where appropriate, the identity of the seal or stamp which the document bears. The signature, seal and stamp on the certificate are exempt from all certification.»
The explanatory report on this Convention indicates that the certificate does not attest to the truthfulness of the content of the original document. This limitation on the legal effects deriving from the Hague Convention is intended to preserve the right of the signatory States to apply their own choice-of-law rules when they are required to determine the probatory force to be attached to the content of the certified document.
B. The United Nations Convention on the Rights of the Child
76. The relevant provisions of the United Nations Convention on the Rights of the Child, concluded in New York on 20 November 1989, read as follows:
«The States Parties to the present Convention,»
Convinced that the family, as the fundamental group of society and the natural environment for the growth and well-being of all its members and particularly children, should be afforded the necessary protection and assistance so that it can fully assume its responsibilities within the community,
Recognizing that the child, for the full and harmonious development of his or her personality, should grow up in a family environment, in an atmosphere of happiness, love and understanding,
1. In all actions concerning children, whether undertaken by public or private social welfare institutions, courts of law, administrative authorities or legislative bodies, the best interests of the child shall be a primary consideration.
1. The child shall be registered immediately after birth and shall have the right from birth to a name, the right to acquire a nationality and. as far as possible, the right to know and be cared for by his or her parents.
1. States Parties shall ensure that a child shall not be separated from his or her parents against their will...
1. A child temporarily or permanently deprived of his or her family environment, or in whose own best interests cannot be allowed to remain in that environment, shall be entitled to special protection and assistance provided by the State.
2. States Parties shall in accordance with their national laws ensure alternative care for such a child.
3. Such care could include, inter alia, foster placement, kafalah of Islamic law, adoption or if necessary placement in suitable institutions for the care of children. When considering solutions, due regard shall be paid to the desirability of continuity in a child's upbringing and to the child's ethnic, religious, cultural and linguistic background.
States Parties that recognize and/or permit the system of adoption shall ensure that the best interests of the child shall be the paramount consideration and they shall:
(a) Ensure that the adoption of a child is authorized only by competent authorities who determine, in accordance with applicable law and procedures and on the basis of all pertinent and reliable information, that the adoption is permissible in view of the child's status concerning parents, relatives and legal guardians and that, if required, the persons concerned have given their informed consent to the adoption on the basis of such counselling as may be necessary;
(b) Recognize that inter-country adoption may be considered as an alternative means of child's care, if the child cannot be placed in a foster or an adoptive family or cannot in any suitable manner be cared for in the child's country of origin;
(c) Ensure that the child concerned by inter-country adoption enjoys safeguards and standards equivalent to those existing in the case of national adoption;
(d) Take all appropriate measures to ensure that, in inter-country adoption, the placement does not result in improper financial gain for those involved in it;
(e) Promote, where appropriate, the objectives of the present article by concluding bilateral or multilateral arrangements or agreements, and endeavour, within this framework, to ensure that the placement of the child in another country is carried out by competent authorities or organs.
77. In its General Comment no. 7 (2005) on implementing child rights in early childhood, the Committee on the Rights of the Child wished to encourage the States Parties to recognise that young children are holders of all rights enshrined in the Convention on the Rights of the Child and that early childhood is a critical period for the realisation of these rights. In particular, the Committee refers to the best interests of the child:
«13. Article 3 sets out the principle that the best interests of the child are a primary consideration in all actions concerning children. By virtue of their relative immaturity, young children are reliant on responsible authorities to assess and represent their rights and best interests in relation to decisions and actions that affect their well-being, while taking account of their views and evolving capacities. The principle of best interests appears repeatedly within the Convention (including in articles 9, 18, 20 and 21, which are most relevant to early childhood). The principle of best interests applies to all actions concerning children and requires active measures to protect their rights and promote their survival, growth, and well-being, as well as measures to support and assist parents and others who have day-to-day responsibility for realizing children's rights:»
(a) Best interests of individual children. All decision-making concerning a child's care, health, education, etc. must take account of the best interests principle, including decisions by parents, professionals and others responsible for children. States parties are urged to make provisions for young children to be represented independently in all legal proceedings by someone who acts for the child's interests, and for children to be heard in all cases where they are capable of expressing their opinions or preferences;
C. The Hague Convention on Protection of Children and Co-operation in Respect of Intercountry Adoption
78. The relevant provisions of the Convention on Protection of Children and Co-operation in Respect of Intercountry Adoption, concluded in The Hague on 29 May 1993, are worded as follows:
«1. An adoption within the scope of the Convention shall take place only if the competent authorities of the State of origin -»
(a) have established that the child is adoptable;
(b) have determined, after possibilities for placement of the child within the State of origin have been given due consideration, that an intercountry adoption is in the child's best interests;
(1) the persons, institutions and authorities whose consent is necessary for adoption, have been counselled as may be necessary and duly informed of the effects of their consent, in particular whether or not an adoption will result in the termination of the legal relationship between the child and his or her family of origin,
(2) such persons, institutions and authorities have given their consent freely, in the required legal form, and expressed or evidenced in writing,
(3) the consents have not been induced by payment or compensation of any kind and have not been withdrawn, and
(4) the consent of the mother, where required, has been given only after the birth of the child; and
(d) have ensured, having regard to the age and degree of maturity of the child, that
(1) he or she has been counselled and duly informed of the effects of the adoption and of his or her consent to the adoption, where such consent is required,
(2) consideration has been given to the child's wishes and opinions,
(3) the child's consent to the adoption, where such consent is required, has been given freely, in the required legal form, and expressed or evidenced in writing, and
(4) such consent has not been induced by payment or compensation of any kind.»
D. The principles adopted by the Ad Hoc Committee of Experts on Progress in the Biomedical Sciences of the Council of Europe
79. The Council of Europe Ad Hoc Committee of Experts on Progress in the Biomedical Sciences (CAHBI), which preceded the present Steering Committee on Bioethics, published in 1989 a series of Principles. Principle 15, on «Surrogate Motherhood», is worded as follows:
«1. No physician or establishment may use the techniques of artificial procreation for the conception of a child carried by a surrogate mother.»
2. Any contract or agreement between [the] surrogate mother and the person or couple for whom she carried the child shall be unenforceable.
3. Any action by an intermediary for the benefit of persons concerned with surrogate motherhood as well as any advertising relating thereto shall be prohibited.
4. However, States may, in exceptional cases fixed by their national law, provide, while duly respecting paragraph 2 of this principle, that a physician or an establishment may proceed to the fertilisation of a surrogate mother by artificial procreation techniques, provided that:
a. the surrogate mother obtains no material benefit from the operation;
b. the surrogate mother has the choice at birth of keeping the child.»
E. The work of the Hague Conference on Private International Law
80. The Hague Conference on Private International Law has examined the issues of private international law concerning the status of children, particularly with regard to the recognition of parentage. Following an extensive consultation process which resulted in a comparative report (Preliminary Documents nos. 3B and 3C of 2014), in April 2014, the Council on General Affairs and Policy agreed that the work should be continued to explore the feasibility of preparing a multilateral instrument. Preliminary Document no. 3A of February 2015, entitled «The Parentage/Surrogacy project: an updating note» describes the important human-rights concerns raised by the current situation regarding international surrogacy arrangements, and the increasing prevalence of such arrangements. The Hague Conference thus considered that there is now a pressing human-rights requirement, including from the perspective of children's rights, for its work in this area.
IV. Comparative law material
81. In the cases of Mennesson v. France (no. 65192/11, §§ 40-42, ECHR 2014 (extracts) and Labassee v. France (no. 65941/11, §§ 31-33, 26 June 2014), the Court outlined the results of a comparative-law analysis covering thirty-five States Parties to the Convention other than France. It showed that surrogacy is expressly prohibited in fourteen of those States; in ten other States, in which there are no regulations on gestational surrogacy, it is either prohibited under general provisions or not tolerated, or the question of its legality is uncertain; it is authorised in seven of these thirty-five member States (subject to compliance with certain strict conditions).
In thirteen of these thirty-five States it is possible for the intended parents to obtain legal recognition of the parent-child relationship between them and a child born from gestational surrogacy carried out legally in another country.
THE LAW
I. Scope of the case before the grand chamber
82. In the proceedings before the Grand Chamber, both parties submitted observations concerning the complaints that had been declared inadmissible by the Chamber.
83. The Government submitted that the applicants had not exhausted the domestic remedies in so far as they complained about the refusal to recognise the foreign birth certificate. The applicants had not appealed to the Court of Cassation against the decision issued by the Campobasso Court of Appeal on 3 April 2013, by which it confirmed the refusal to register the birth certificate.
84. The Court notes that the Chamber allowed the objection of failure to exhaust domestic remedies with regard to the complaint that it had been impossible to have the details of the Russian birth certificate registered in Italy. In consequence, that complaint was declared inadmissible (see § 62 of the Chamber judgment). It follows that this complaint falls outside the scope of the examination by the Grand Chamber since, according to the Court's settled case-law, the «case» referred to the Grand Chamber is the application as it has been declared admissible by the Chamber (see, among other authorities, K. and T. v. Finland [GC], no. 25702/94, § 141, ECHR 2001-VII).
85. The applicants asked the Grand Chamber to take into account the complaints submitted by them on behalf of the child, since they were relevant to the merits (see Azinas v. Cyprus [GC], no. 56679/00, § 32, ECHR 2004-III; K. and T. v. Finland, cited above, § 141). The best interests of the child were at the heart of the case, yet they had not been taken into account at all by the national authorities.
86. In this connection, the Court notes that the Chamber found that the applicants did not have the standing to act before the Court on behalf of the child and it dismissed the complaints raised on his behalf as being incompatible ratione personae (see §§ 48-50 of the Chamber judgment). Accordingly, this part of the application is not within the scope of the case before the Grand Chamber (see K. and T. v. Finland, cited above, § 141).
87. Nonetheless, the question whether the best interests of the child are to be taken into consideration in examining the complaints raised by the applicants on their own behalf is an issue which forms part of the dispute before the Grand Chamber.
II. The government's preliminary objections
A. The parties' submissions
1. The Government
88. The Government raised two preliminary objections.
89. First, they alleged that the applicants had not exhausted domestic remedies in that they had not challenged the decision by the Minors Court of 5 June 2013 denying them standing to take part in the adoption proceedings. The Government argued that the remedies available under Italian law were effective.
90. Secondly, the Government asked the Court to dismiss the application as incompatible ratione personae, on the ground that the applicants did not have locus standi before the Court.
2. The applicants
91. The applicants pointed out that the Chamber had already ruled on these objections and had dismissed them. With particular regard to the objection that they had failed to exhaust domestic remedies in relation to the decision of 5 June 2013 denying them standing to take part in the adoption proceedings, the applicants stressed that when the Minors Court excluded them from the proceedings, more than twenty months had elapsed since the day that the child had been removed. The applicants considered that the passage of time had made the child's return perfectly illusory, given that he now lived with another family. They further noted that the Government had not provided any judicial precedent in support of their argument.
B. The Court's assessment
92. The Court notes that the objections raised by the Government have already been examined by the Chamber (see §§ 55-64 of the Chamber judgment).
93. It notes that the Chamber dismissed them (see §§ 64 and 57 respectively of the Chamber judgment) and that the Government have repeated these objections on the basis of the same arguments. The Court considers that with regard to these two objections there is nothing to warrant departing from the Chamber's conclusions.
94. In conclusion, the Government's objections must be dismissed.
III. Alleged violation of Article 8 of the Convention
95. The applicants alleged that the measures taken by the Italian authorities in respect of the child, which resulted in the latter's permanent removal, had infringed their right to respect for private and family life, guaranteed by Article 8 of the Convention.
96. The Government contested that argument.
97. The relevant parts of Article 8 of the Convention provide:
«1. Everyone has the right to respect for his private and family life...»
2. There shall be no interference by a public authority with the exercise of this right except such as is in accordance with the law and is necessary in a democratic society in the interests of national security, public safety or the economic well-being of the country, for the prevention of disorder or crime, for the protection of health or morals, or for the protection of the rights and freedoms of others.»
A. The Chamber judgment
98. After having declared inadmissible the complaint raised by the applicants on behalf of the child, and also their complaint based on the refusal to recognise the birth certificate issued in Russia, the Chamber focused on the measures which had led to the child's permanent removal.
As the birth certificate had not been recognised under Italian law, the Chamber considered that there was no legal relationship strictly speaking between the applicants and the child. However, the Chamber concluded that there had existed a de facto family life within the meaning of Article 8. In reaching that conclusion, it took into account the fact that the applicants had shared with the child the first important stages of his young life, and that they had acted as parents towards the child. In addition, the Chamber considered that the second applicant's private life was also at stake, given that, at domestic level, he had sought to confirm the existence of a biological link with the child through a DNA test. In conclusion, the Chamber held that the contested measures amounted to an interference in the de facto family life existing between the applicants and the child (see §§ 67-69 of the Chamber judgment), and also in the second applicant's private life (see § 70 of the Chamber judgment).
99. Further, noting that the courts had applied Italian law to determine the child's parentage and had concluded that the latter had been «in a state of abandonment» in the absence of a genetic link with the applicants, the Chamber found that the national courts had not taken an unreasonable decision. In consequence, the Chamber accepted that the interference had been «in accordance with the law» (see § 72 of the Chamber judgment).
100. The Chamber then held that the measures taken in respect of the child had pursued the aim of «prevention of disorder», in so far as the applicants' conduct was contrary to Italian legislation on international adoption and on medically assisted reproduction. In addition, the measures in question had been intended to protect the child's «rights and freedoms» (see § 73 of the Chamber judgment).
101. Having acknowledged the existence of a family life, the Chamber assessed jointly the private interests of the applicants and the best interests of the child, and weighed them up against the public interest. It was not convinced of the adequacy of the elements relied on by the Italian authorities in concluding that the child ought to be taken into the care of the social services. The Chamber based its reasoning on the principle that the removal of a child from the family setting is an extreme measure to which recourse should be had only as a very last resort, to fulfil the aim of protecting a child who is faced with immediate danger (in this regard, the Chamber referred to the following judgments: Scozzari and Giunta v. Italy [GC], nos. 39221/98 and 41963/98, § 148, ECHR 2000-VIII; Neulinger and Shuruk v. Switzerland [GC], no. 41615/07, § 136, ECHR 2010; Y.C. v. the United Kingdom, no. 4547/10, §§ 133-138, 13 March 2012; and Pontes v. Portugal, no. 19554/09, §§ 74-80, 10 April 2012). On the basis of the evidence in the file, the Chamber held that the national courts had taken decisions without any specific assessment of the child's living conditions with the applicants, and of his best interests. Accordingly, it concluded that there had been a violation of Article 8 of the Convention on the ground that the national authorities had failed to strike the fair balance that ought to be maintained between the general interest and the private interests at stake (see §§ 75-87 of the Chamber judgment).
B. The parties' observations
1. The applicants
102. The applicants stated at the outset that the Court was required to rule solely on the disputed measures taken by the Italian authorities in respect of the child, and then only on the basis of Article 8 of the Convention, for the purpose of determining whether there had been a violation of the applicants' private and family life. In their view, given the Chamber's decision to declare inadmissible the complaint concerning the refusal to register the child's Russian birth certificate in Italy, the Court was not required to rule on whether a State's decisions to authorise or prohibit the practice of gestational surrogacy on its territory, or the conditions for recognition of a parent-child relationship in respect of children legally conceived in another country, were compatible with the Convention.
103. The applicants argued that the ties which bound them to the child amounted to family life, coming within the scope of Article 8 of the Convention. They referred to the Court's case-law in this regard.
104. They submitted that the family life created between them and the child born to a surrogate mother was in accordance with Russian law as applicable at the relevant time. It was therefore based on a legal tie of lawful parenthood, attested by the birth certificate issued by the competent authorities. The lawfulness of this legal parent-child tie was not affected by the fact that it had transpired that there was no biological father-child relationship binding the intended father and the child, since the presence of such a biological tie had not been required by Russian law at the time.
105. In the applicants' view, the parental authority exercised by them in respect of the child — and, in consequence, the existence of a legal parent-child relationship — had been recognised by the Italian authorities, in that those authorities had suspended and revoked it.
106. The child had been born as the result of a serious and duly considered parental project. The couple had demonstrated their attachment to the child even before his birth (the applicants referred to Anayo v. Germany, no. 20578/07, § 61, 21 December 2010) and had taken steps to make an effective family life possible. The applicants stated that, following the child's birth, the first applicant had rapidly taken him into her care and had taken up residence with him in a flat in Moscow, forming strong emotional bonds. On his arrival in Italy, the child lived with the applicants in an environment which, both materially and emotionally, was welcoming, secure and conducive to his harmonious development. The applicants pointed out that the family had lived together for eight months, including six months in Italy. Although this period was relatively short, it corresponded to the first important stages in the child's young life. The applicants also pointed out that the shortness of the period in question had not resulted from any decision on their part, given that the abrupt termination of their cohabitation arose solely from the measures taken by the Italian authorities.
107. The applicants added that the absence of a biological link could not suffice to preclude the existence of a family life. Furthermore, they stated that they had been convinced that there existed a biological link between the second applicant and the child and that there was no reason to doubt their good faith. In any event, the clinic's error entailed no legal consequences with regard to the lawfulness of the parent-child relationship established in Russia since, at the relevant time, Russian law did not require that intended parents provide their own genetic material. Accordingly, under the applicable rules at the time, the gestational surrogacy arrangement entered into by the applicants was entirely legal under Russian law. The applicants submitted that it had only been since 1 January 2012, when Federal Law no. 323 FZ of 21 November 2011 entered into force, that intended parents were forbidden from using a gamete provider.
108. The applicants considered that the measures adopted by the Italian authorities amounted to an interference in their family life. In their opinion, that interference had a formal basis in law, as the impugned measures had been taken under the provisions of the Italian Adoption Act. However, these measures resulted from an arbitrary analysis by the domestic courts, in so far as they had concluded that the child had been «in a state of abandonment». The applicants also submitted that although the practice of gestational surrogacy was prohibited by the Medically Assisted Reproduction Act (sections 6 and 14), criminal proceedings had nonetheless never been taken against surrogate mothers or intended parents. In the absence of an extraterritoriality clause, gestational surrogacy arrangements entered into legally in another State could not, in their view, be prosecuted in the Italian courts. Given that it was impossible to prosecute gestational surrogacy as such, other provisions were used as the basis for criminal proceedings. This was the case for the applicants, who had faced prosecution since 5 May 2011 for falsifying civil status (Article 567 of the Criminal Code), use of falsified documents (Article 489 of the Criminal Code) and breach of the provisions of the Adoption Act.
109. The applicants contested the argument that the legitimate aim of the measures in question had been to protect the rights and freedoms of the child. The Italian courts had based their decisions exclusively on the illegality of the situation created by the applicants and had confined themselves to asserting — with no regard to the Russian legislation — that the surrogacy arrangement in Russia had been contrary to Italian law. Thus, the primary aim of the Minors Court had been to prevent the continuation of the illegal situation. The applicants considered that the decisions of that court indicated solely a wish to punish them for their conduct. The child's interests were mentioned merely to assert that the impact of the impugned measures on him would be minimal.
110. As to the necessity of those measures, the applicants noted that although recourse to a surrogacy arrangement raised sensitive ethical questions, that consideration was not a valid ground for a «carte blanche justifying any measure». Although the States enjoyed a wide margin of appreciation in authorising or prohibiting the practice of gestational surrogacy arrangements on their territory, they considered that this was not the subject of the present application. The Court was required in the present case to determine whether the measures resulting in the child's irreversible removal had struck a fair balance between the interests at stake, namely those of the applicants, those of the child, and those of public order. From that standpoint, the applicants considered it appropriate to bear in mind that in all decisions concerning a child, his or her best interests ought to be the primary consideration. Thus, the immediate and irremediable severing of family ties had been held to be consistent with Article 8 only in circumstances where the children concerned were exposed to serious and sustained risks to their health and wellbeing. However, that had not been the situation here, according to the applicants, who submitted that the child's best interests had not been taken into consideration by the national authorities at any point.
111. The applicants argued that their interests and those of the child had converged on the date that the impugned measures were implemented. These measures had destroyed the family unit's existence and had led to an irreversible severing of family ties, with irremediable consequences, in the absence of circumstances justifying that outcome. The Minors Court had refrained from examining the actual conditions of the child's life, and had presumed that he was deprived of emotional or material support from the parents. In the applicants' view, the domestic courts had expressed doubt as to their emotional and educative capabilities solely on the basis of the unlawfulness of their conduct, and had held that they had resorted to a gestational surrogacy arrangement on account of their narcissism. The applicants pointed out, however, that they had previously been assessed as fit to become adoptive parents by those same authorities. Moreover, the social workers, acting on an instruction by the Minors Court, had drawn up a report that was highly favourable to continuation of joint life with the child. There had been clear inadequacies in the decision-making process which led to the contested measures. Thus, the applicants considered that they had been held to be incapable of bringing up and loving the child solely on the basis of presumptions and inferences, without any expert report having been ordered by the courts.
112. The applicants also pointed out that the authorities had not considered possible alternatives to taking the child into care on an irreversible basis.
113. They explained that on 20 October 2011 social-services employees arrived at the home of the applicants, who had not been informed of the court's decision, and had taken away the child. This operation had given rise to fear and distress. Thus, even at the point of executing the measures, the authorities' actions had been disproportionate.
114. Lastly, the applicants emphasised that the Italian authorities had taken no steps to preserve the relationship between them and the child with a view to maintaining the possibility of rebuilding the family; on the contrary, they had forbidden any contact with the child and had placed him in an unknown location. For the applicants, the impact of those measures had been irremediable.
115. The applicants asked the Court to hold that there had been a violation of Article 8 of the Convention. While aware that a long period of time had elapsed since the child was taken into care, and that it was in the child's interest not to be subjected to a further change in his family situation, the applicants considered that the award of a sum by way of just satisfaction would not be sufficient. They sought to resume contact with the child.
2. The Government
116. The Government submitted that the Chamber had interpreted Article 8 § 1 of the Convention too broadly, and Article 8 § 2 too restrictively.
117. Referring to paragraph 69 of the Chamber judgment, in which the Chamber had concluded that a de facto family life existed between the applicants and the child, the Government considered that the Chamber's assertion would have been valid if the tie between the applicants and the child had been a genuine biological one (even if only on the father's side) established by a legally valid birth certificate, and above all if the duration of cohabitation were sufficient to establish the existence of a genuine family life shared by parents and child and the real exercise of parental responsibility. The Government noted, however, that neither of the applicants had a biological link to the child. They concluded that family life had never begun in the present case.
118. The impugned birth certificate also contravened public order in that it referred to the parents as the «biological parents» which, according to the Government, was untrue. The Government also disagreed with the applicants' argument that the birth certificate issued by the Russian authorities had been in accordance with Russian law. They explained that Russian legislation specifically required the existence of a biological tie between the child and at least one of the intended parents. Indeed, this point had been taken into consideration by the Campobasso Court of Appeal when it decided not to authorise registration of the birth certificate (judgment of 3 April 2013).
119. The Government further submitted that in 2011 the applicants no longer met the age criteria that would have enabled them to adopt the child in question. They added that de facto family life could not be founded on an unlawful situation such as that brought about by the applicants, who could have adopted a child, given that they had obtained the relevant authorisation to adopt in 2006. The applicants could have chosen not to break the law.
120. Moreover, the Government pointed out that, under the Court's case-law, Article 8 did not guarantee either the right to found a family or the right to adopt.
121. The Government accused the applicants of having taken the responsibility of bringing to Italy a child who was completely unrelated to them, in breach of the relevant legislation. Their actions had been deliberate, and the fact that they had entered into a contract to purchase a newborn baby had compromised their position from the outset. The Government could not envisage any measure which could render this situation lawful.
122. Furthermore, the Government argued that the State enjoyed a wide margin of appreciation with regard to surrogate motherhood and assisted reproduction techniques. The transportation of the second applicant's seminal fluid was in breach of the Medically Assisted Reproduction Act and Legislative Decree no. 191/2007 implementing Directive 2004/23/EC on setting standards of quality and safety for the donation, procurement, testing, processing, preservation, storage and distribution of human tissues and cells. In addition, having regard to the fact that the child had no biological ties to the applicants, the Government expressed doubts as to the validity of the consent given by the surrogate mother and to the lawfulness of the protocol followed in Russia.
123. Part of the Government's observations focused on the issue of non-recognition of the foreign birth certificate (a complaint declared inadmissible by the Chamber); they pointed out that, under the Italian Civil Code, the only possible biological mother was the woman who had given birth to the child, which was not the case here.
124. As to the measures to remove the child on a permanent basis, the Government submitted that these had had a legal basis and agreed with the Chamber that they corresponded to a legitimate aim.
125. As to their necessity, the Government emphasised that Italian law recognised a parent-child relationship only in the event of a biological tie or an adoption which complied with the safeguards set out in the Adoption Act. They argued that it was through this legislative, political and ethical choice that the Italian State had decided to protect the interests of minors and to satisfy the requirements of Article 3 of the UN Convention on the Rights of the Child. This choice afforded no discretion to the courts.
126. In the Government's view, the measures taken by the domestic courts were based on a careful assessment of the situation. The Government pointed out that the minors courts, which reached their decisions on a collegial basis, were composed of two professional judges and two lay judges who had specific training in psychiatry, biology, criminal anthropology, pedagogy or psychology. In the present case, the Campobasso Court had taken into account the child's psychosocial profile in assessing his interests, and expressed doubts as to the applicants' abilities to love and educate the child.
127. The Government stressed that the impugned measures had been taken to ensure that the child could enjoy a private and family life in another family that was capable of protecting his health and providing for his sound and safe development and a definite identity. The Italian authorities had sought to strike a balance between competing interests, including those of the child, whose best interests were treated as the primary consideration. In the Government's view, they had complied with the national legislation, in line with the margin of appreciation afforded to them in this area, and had reacted to the conduct of the applicants, who had breached the law on assisted reproduction.
128. The Government observed that the Court of Cassation had reached the same conclusion with regard to similar measures taken by the authorities in a comparable case, where the child had been born in Ukraine (see paragraph 70 above). The Government asked the Court to respect the principle of subsidiarity and the margin of appreciation left to the States and not to substitute its assessment for that of the national authorities.
129. In view of these considerations, the Government submitted that the application raised no issues under Article 8 of the Convention.
130. Lastly, the Government turned in the final section of their observations to gestational surrogacy and the Medically Assisted Reproduction Act, which prohibits this practice. They emphasised that the applicants had had recourse to an ethically unacceptable commercial practice in respect of which no European consensus existed. The Government criticised the Chamber judgment on the ground that it did not contain a chapter on comparative European law on gestational surrogacy arrangements. In view of the absence of a common standard, and the fact that certain States allowed the practice of surrogate motherhood, the Government condemned the growth of «reproductive tourism» and noted that the legal issues in this area were thorny ones, given the lack of harmonisation in the States' legal systems. They considered that, in the light of the lack of consensus in the States' domestic laws, and an absence of international regulations, the Court ought to allow the States a wide margin of appreciation in this area.
C. The Court's assessment
1. Preliminary considerations
131. The Court notes at the outset that the child T.C. was born from an embryo obtained from an ova donation and a sperm donation provided by unknown donors, and was brought into the world in Russia by a Russian woman who waived her rights to him. There was therefore no biological tie between the applicants and the child. The applicants paid approximately EUR 50,000 to receive the child. The Russian authorities issued a birth certificate stating that they were the parents under Russian law. The applicants then decided to bring the child to Italy and to live there with him. The child's genetic origins remain unknown. The present case thus concerns applicants who, acting outside any standard adoption procedure, brought to Italy from abroad a child who had no biological tie with either parent, and who had been conceived — according to the domestic courts — through assisted reproduction techniques that were unlawful under Italian law.
132. The Court notes that in the cases of Mennesson v. France (no. 65192/11, ECHR 2014 (extracts)) and Labassee v. France (no. 65941/11, 26 June 2014), two pairs of intended parents had resorted to gestational surrogacy in the United States and had settled with their children in France. In those cases the existence of a biological tie between the father and the children was proven and the French authorities had never envisaged separating the children from the parents. The issue at the heart of those cases was the refusal to register the particulars of a birth certificate drawn up abroad in undisputed compliance with the legislation of the country of origin, and the children's right to obtain recognition of the legal parent-child relationship. The parents and children were all applicants before the Court.
133. Unlike the above-cited Mennesson and Labassee cases, the present Article 8 complaint does not concern the registration of a foreign birth certificate and recognition of the legal parent-child relationship in respect of a child born from a gestational surrogacy arrangement (see paragraph 84 above). What is at issue in the present case are the measures taken by the Italian authorities which resulted in the separation, on a permanent basis, of the child and the applicants. Indeed, the domestic courts stated that the case did not involve a «traditional» surrogacy arrangement, given that the applicants' biological material had not been used. They emphasised the failure to comply with the procedure laid down by the legislation on international adoption and the breach of the prohibition on using donated gametes within the meaning of section 4 of the Medically Assisted Reproduction Act (see the relevant passage of the decision by the Minors Court, paragraph 37 above).
134. Therefore the legal questions at the heart of the case are: whether, given the circumstances outlined above, Article 8 is applicable; in the affirmative, whether the urgent measures ordered by the Minors Court, which resulted in the child's removal, amount to an interference in the applicants' right to respect for their family life and/or their private life within the meaning of Article 8 § 1 of the Convention and, if so, whether the impugned measures were taken in accordance with Article 8 § 2 of the Convention.
135. Lastly, the Court points out that the child T.C. is not an applicant in the proceedings before the Court, the Chamber having dismissed the complaints raised by the applicants on his behalf (see paragraph 86 above). The Court is called upon to examine solely the complaints raised by the applicants on their own behalf (see, a contrario, Mennesson, cited above, §§ 96-102, and Labassee, cited above, §§ 75-81).
2. Applicability of Article 8 of the Convention
136. The Court reiterates that the Chamber concluded that there existed a de facto family life between the applicants and the child (see § 69 of the Chamber judgment). It further considered that the situation complained of also related to the second applicant's private life, in that what was at stake for him was the establishment of a biological tie with the child (see § 70 of the Chamber judgment). It followed that Article 8 of the Convention was applicable in the present case.
137. The Government challenged the existence of a family life in the present case, relying essentially on the absence of a biological link between the applicants and the child and on the illegality of the applicants' conduct under Italian law. They submitted that, in view of the applicants' unlawful conduct, no tie protected by Article 8 of the Convention could exist between them and the child. They also argued that the applicants had lived with the child for only eight months.
138. The applicants asked the Court to recognise the existence of a family life, in spite of the lack of a biological tie with the child and the non-recognition of a parent-child relationship under Italian law. Essentially, they argued that a legal parental relationship was recognised in Russian law and that they had formed close emotional ties with the child during the first eight months of his life.
139. The Court must therefore reply to the question whether the facts in the present case fall within the applicants' family life and/or private life.
140. The existence or non-existence of «family life» is essentially a question of fact depending upon the existence of close personal ties (see Marckx v. Belgium, 13 June 1979, § 31, Series A no. 31, and K. and T. v. Finland, cited above, § 150). The notion of «family» in Article 8 concerns marriage-based relationships, and also other de facto «family ties» where the parties are living together outside marriage or where other factors demonstrated that the relationship had sufficient constancy (see Kroon and Others v. the Netherlands, 27 October 1994, § 30, Series A no. 297-C; Johnston and Others v. Ireland, 18 December 1986, § 55, Series A no. 112; Keegan v. Ireland, 26 May 1994, § 44, Series A, no. 290; and X, Y and Z v. the United Kingdom, 22 April 1997, § 36, Reports 1997-II).
141. The provisions of Article 8 do not guarantee either the right to found a family or the right to adopt (see E.B. v. France [GC], no. 43546/02, § 41, 22 January 2008). The right to respect for «family life» does not safeguard the mere desire to found a family; it presupposes the existence of a family (see Marckx, cited above, § 31), or at the very least the potential relationship between, for example, a child born out of wedlock and his or her natural father (see Nylund v. Finland (dec.), no. 27110/95, ECHR 1999-VI), or the relationship that arises from a genuine marriage, even if family life has not yet been fully established (see Abdulaziz, Cabales and Balkandali v. the United Kingdom, 28 May 1985, § 62, Series A no. 94), or the relationship between a father and his legitimate child even if it proves, years later, to have had no biological basis (see Nazarenko v. Russia, no. 39438/13, § 58, ECHR 2015 (extracts)), or the relationship that arises from a lawful and genuine adoption (see Pini and Others v. Romania, nos. 78028/01 and 78030/01, § 148, ECHR 2004-V (extracts)).
ii. Application to the present case
142. It is not contested that there is no biological tie between the applicants and the child. However, the parties submitted differing arguments as to whether the applicants were bound to the child by a legal parental relationship that was recognised under Russian law (see paragraphs 107 and 118 above).
143. Admittedly, as the Government indicated in their observations (see paragraph 118 above), the question of the birth certificate's compliance with Russian law was examined by the Campobasso Court of Appeal which confirmed the refusal to register the disputed certificate, holding that it was in breach of Russian law (see paragraph 47 above). The applicants did not challenge this argument before the Court of Cassation (see paragraph 84 above).
144. However, the wording of the provisions of Russian law applicable on 27 February 2011, the date of the child's birth, and on 10 March 2011, the date on which the applicants were registered as parents in Moscow, seems to confirm the applicants' argument before the Court that the existence of a biological tie between the child and the intended parents was not explicitly required under Russian law at the relevant time (see paragraphs 73-74 and 107 above). In addition, the certificate in question merely indicates that the applicants were the «parents», without specifying whether they were the biological parents (see paragraph 16 above).
145. The Court notes that the question of the birth certificate's compatibility with Russian law was not examined by the Minors Court in the context of the urgent measures adopted in respect of the child.
146. Before the Italian courts, the parental authority exercised by the applicants in respect of the child was recognised by implication in so far as a request was made for its suspension (see paragraph 23 above). However, the parental authority in question was uncertain, for the following reasons.
147. The applicants' situation was in conflict with national law. According to the Campobasso Minors Court (see paragraph 37 above), and irrespective of the criminal-law aspects, there had been illegality, firstly in that they had brought to Italy a foreign child who had no biological ties with either parent, in breach of the rules laid down on international adoption, and, secondly, in that they had entered into an agreement providing for the handing over of the second applicant's seminal fluid in order to fertilise ovocytes from another woman, which was in breach of the prohibition in Italian law on heterologous assisted reproduction.
148. The Court must ascertain whether, in the circumstances of the case, the relationship between the applicants and the child came within the sphere of family life within the meaning of Article 8. The Court accepts, in certain situations, the existence of de facto family life between an adult or adults and a child in the absence of biological ties or a recognised legal tie, provided that there are genuine personal ties.
149. In spite of the absence of a biological tie and of a parental relationship that was legally recognised by the respondent State, the Court has found that there existed family life between the foster parents who had cared for a child on a temporary basis and the child in question, on account of the close personal ties between them, the role played by the adults vis — à - vis the child, and the time spent together (see Moretti and Benedetti v. Italy, no. 16318/07, § 48, 27 April 2010, and Kopf and Liberda v. Austria, no. 1598/06, § 37, 17 January 2012).
In the case of Moretti and Benedetti, the Court attached importance to the fact that the child had arrived in the family at the age of one month and that, for nineteen months, the applicants had shared the first important stages of his young life with the child. It also noted that the court-ordered reports on the family showed that the child was well integrated in the family and deeply attached to the applicants and to their children. The applicants had also provided for the child's social development. These elements were sufficient for the Court to find that there existed between the applicants and the child a close inter-personal bond and that the applicants behaved in every respect as her parents, so that «de facto» «family ties» existed between them (see Moretti and Benedetti, cited above, §§ 49-50). The Kopf and Liberda case concerned a foster family which had cared, over a period of about forty-six months, for a child who had arrived in their home at the age of two. Here too the Court concluded that family life existed, given that the applicants had a genuine concern for the child's well-being and that an emotional bond had developed between the individuals concerned (see Kopf and Liberda, cited above, § 37).
150. In addition, in the case of Wagner and J.M.W.L. v. Luxembourg (no. 76240/01, § 117, 28 June 2007) — which concerned the inability to obtain legal recognition in Luxembourg of a Peruvian judicial decision pronouncing the second applicant's full adoption by the first applicant — the Court recognised the existence of family life in the absence of legal recognition of the adoption. It took into consideration that de facto family ties had existed for more than ten years between the applicants and that the first applicant had acted as the minor child's mother in every respect.
151. It is therefore necessary, in the instant case, to consider the quality of the ties, the role played by the applicants vis — à - vis the child and the duration of the cohabitation between them and the child. The Court considers that the applicants had developed a parental project and had assumed their role as parents vis — à - vis the child (see, a contrario, Giusto, Bornacin and V. v. Italy (dec.), no. 38972/06, 15 May 2007). They had forged close emotional bonds with him in the first stages of his life, the strength of which was, moreover, clear from the report drawn up by the team of social workers following a request by the Minors Court (see paragraph 25 above).
152. With regard to the duration of the cohabitation between the applicants and the child in this case, the Court notes that the applicants and the child lived together for six months in Italy, preceded by a period of about two months' shared life between the first applicant and the child in Russia.
153. It would admittedly be inappropriate to define a minimal duration of shared life which would be necessary to constitute de facto family life, given that the assessment of any situation must take account of the «quality» of the bond and the circumstances of each case. However, the duration of the relationship with the child is a key factor in the Court's recognition of the existence of a family life. In the above-cited case of Wagner and J.M.W.L., the cohabitation had lasted for more than ten years. Equally, in the Nazarenko case (cited above, § 58), in which a married man had assumed the parental role before discovering that he was not the child's biological father, the period spent together had lasted more than five years.
154. It is true that, in the present case, the duration of cohabitation with the child was longer than that in the case of D. and Others v. Belgium ((dec.) no. 29176/13, § 49, 8 July 2014), in which the Court held that family life, protected by Article 8, had existed for only two months before the temporary separation of a Belgian couple and a child born in Ukraine to a surrogate mother. In that case, however, there was a biological tie with at least one of the parents and cohabitation had subsequently resumed.
155. As to the second applicant's argument that he had been persuaded that he was the child's biological father, given that his seminal fluid had been handed over to the clinic, the Court considers that that belief — which was proved to be unfounded in August 2011 by the result of the DNA test — cannot compensate for the short duration of the period in which he lived together with the child (see, a contrario, Nazarenko, cited above, § 58) and does not therefore suffice to establish a de facto family life.
156. Although the termination of their relationship with the child is not directly imputable to the applicants in the present case, it is nonetheless the consequence of the legal uncertainty that they themselves created in respect of the ties in question, by engaging in conduct that was contrary to Italian law and by coming to settle in Italy with the child. The Italian authorities reacted rapidly to this situation by requesting the suspension of parental authority and opening proceedings to make the child available for adoption (see paragraphs 22-23 above). The present case differs from the above-cited cases of Kopf, Moretti and Benedetti, and Wagner, where the child's placement with the applicants was respectively recognised or tolerated by the authorities.
157. Having regard to the above factors, namely the absence of any biological tie between the child and the intended parents, the short duration of the relationship with the child and the uncertainty of the ties from a legal perspective, and in spite of the existence of a parental project and the quality of the emotional bonds, the Court considers that the conditions enabling it to conclude that there existed a de facto family life have not been met.
158. In these circumstances, the Court concludes that no family life existed in the present case.
159. The Court reiterates that the notion of «private life» within the meaning of Article 8 of the Convention is a broad concept which does not lend itself to exhaustive definition. It covers the physical and psychological integrity of a person (see X and Y v. the Netherlands, 26 March 1985, § 22, Series A no. 91) and, to a certain degree, the right to establish and develop relationships with other human beings (see Niemietz v. Germany, 16 December 1992, § 29, Series A no. 251-B). It can sometimes embrace aspects of an individual's physical and social identity (see Mikuliæ v. Croatia, no. 53176/99, § 53, ECHR 2002-I). The concept of private life also encompasses the right to «personal development» or the right to self-determination (see Pretty v. the United Kingdom, no. 2346/02, § 61, ECHR 2002-III), and the right to respect for the decisions both to have and not to have a child (see Evans v. the United Kingdom [GC], no. 6339/05, § 71, ECHR 2007-I, and A, B and C v. Ireland [GC], no. 25579/05, § 212, ECHR 2010).
160. In its judgment in the case of Dickson v. the United Kingdom ([GC], no. 44362/04, § 66, ECHR 2007-V), concerning the refusal to grant the applicants — a prisoner and his wife — artificial insemination facilities, the Court concluded that Article 8 was applicable, in that the refusal of artificial insemination facilities at issue concerned their private and family lives, specifying that those notions incorporate the right to respect for their decision to become genetic parents.
In the case of S.H. and Others v. Austria ([GC], no. 57813/00, § 82, ECHR 2011) — which concerned couples wishing to have a child using gametes from donors — the Court held that the right of a couple to conceive a child and to make use of medically assisted reproduction for that purpose is also protected by Article 8, as such a choice is an expression of private and family life.
ii. Application to the present case
161. The Court considers that there is no valid reason to understand the concept of «private life» as excluding the emotional bonds created and developed between an adult and a child in situations other than the classic situations of kinship. This type of bond also pertains to individuals' life and social identity. In certain cases involving a relationship between adults and a child where there are no biological or legal ties the facts may nonetheless fall within the scope of «private life» (see X. v. Switzerland, no. 8257/78, Commission decision of 10 July 1978, Decisions and Reports 5, and, mutatis mutandis, Niemietz, cited above, § 29).
162. In particular, in the above-cited case of X. v. Switzerland, the Commission examined the situation of an individual who had been entrusted by friends with the care of their child, a task which she fulfilled. When, several years later, the authorities decided that the child could no longer remain with the individual in question, since the parents had asked to resume caring for him, the applicant lodged an appeal in order to be able to keep the child, relying on Article 8 of the Convention. The Commission held that the applicant's private life was involved, in that she was deeply attached to the child.
163. In the present case, the Court notes that the applicants had a genuine intention to become parents, initially by attempts to conceive via in vitro fertilisation, then by applying for and obtaining formal approval to adopt, and, lastly, by turning to ova donation and the use of a surrogate mother. A major part of their lives was focused on realising their plan to become parents, in order to love and bring up a child. Accordingly, what is at issue is the right to respect for the applicants' decision to become parents (see S.H. and Others v. Austria, cited above, § 82), and the applicants' personal development through the role of parents that they wished to assume vis — à - vis the child. Lastly, given that the proceedings before the Minors Court concerned the issue of biological ties between the child and the second applicant, those proceedings and the establishment of the genetic facts had an impact on the second applicant's identity and the relationship between the two applicants.
164. In the light of these considerations, the Court concludes that the facts of the case fall within the scope of the applicants' private life.
165. In view of the foregoing, the Court concludes that there was no family life between the applicants and the child. It considers, however, that the impugned measures pertained to the applicants' private life. It follows that Article 8 of the Convention applies under this head.
3. Compliance with Article 8 of the Convention
166. The applicants in the present case were affected by the judicial decisions which resulted in the child's removal and his being placed in the care of the social services with a view to adoption. The Court considers that the measures taken in respect of the child — removal, placement in a home without contact with the applicants, being placed under guardianship — amounted to an interference with the applicants' private life.
167. Such interference will be in breach of Article 8 of the Convention unless it can be justified under paragraph 2 of Article 8 as being «in accordance with the law», pursuing one or more of the legitimate aims listed therein, and being «necessary in a democratic society» in order to achieve the aim or aims concerned.
(a) «In accordance with the law»
168. The applicants submitted that the manner of applying Italian law and, in particular, section 8 of the Adoption Act — defining a minor child in a state of abandonment as one who is deprived of all emotional or material support from the parents or the members of his family responsible for providing such support — amounted to an arbitrary choice on the part of the Italian courts.
169. The Court reiterates that, according to its settled case-law, the expression «in accordance with the law» not only requires that the impugned measure should have some basis in domestic law, but also refers to the quality of the law in question, requiring that it should be accessible to the person concerned and foreseeable as to its effects (see Rotaru v. Romania [GC], no. 28341/95, § 52, ECHR 2000-V, and Centro Europa 7 S.r.l. and Di Stefano v. Italy [GC], no. 38433/09, § 140, ECHR 2012). However, it is for the national authorities, notably the courts, to interpret and apply domestic law (see Kruslin v. France, 24 April 1990, § 29, Series A no. 176-A; Kopp v. Switzerland, 25 March 1998, § 59, Reports 1998-II; and Centro Europa 7 S.r.l. and Di Stefano, cited above, § 140; see also Delfi AS v. Estonia [GC], no. 64569/09, § 127, ECHR 2015).
170. Like the Chamber (see § 72 of the Chamber judgment), the Grand Chamber considers that the choice by the national courts to apply the Italian law on parentage, and not to base their decisions on the birth certificate issued by the Russian authorities and certified by them, was compatible with the 1961 Hague Convention (see paragraph 75 above). Under Article 5 of that Convention, the only effect of the certificate was to certify the authenticity of the signature, the capacity in which the person signing the document has acted and, where appropriate, the identity of the seal or stamp which the document bears. According to the explanatory report to that Convention, the certificate does not attest to the truthfulness of the content of the original document. This limitation on the legal effects deriving from the Hague Convention is intended to preserve the right of the signatory States to apply their own choice-of-law rules when they are required to determine the probatory force to be attached to the content of the certified document.
171. In the present case the domestic courts applied the Italian rule on conflict of laws which provides that the legal parent-child relationship is determined by the national law governing the child at the time of his or her birth (Private International Law Act, see paragraph 57 above). However, as the child had been conceived from the gametes of unknown donors, his nationality was not established in the eyes of the Italian courts.
172. Section 37bis of the Adoption Act provides that, for the purposes of adoption, placement and urgent measures, Italian law is applicable to foreign minors who are in Italy (see paragraphs 63 and 65 above). The situation of the child T.C., whose nationality was unknown, and who had been born abroad to unknown biological parents, was equated with that of a foreign minor.
173. In such a situation, the Court considers that the application of Italian law by the national courts, giving rise to the finding that the child was in a «state of abandonment», was foreseeable.
174. It follows that the interference with the applicants' private life was «in accordance with the law».
175. The Government agreed with the Chamber judgment, which had accepted that the measures in question were intended to ensure «the prevention of disorder» and to protect the child's «rights and freedoms».
176. The applicants disagreed that those measures served to protect the child's «rights and freedoms».
177. In so far as the applicants' conduct ran counter to the Adoption Act and the Italian prohibition on heterologous artificial reproduction techniques, the Grand Chamber accepts the Chamber's view that the measures taken in respect of the child pursued the aim of «preventing disorder». Moreover, it accepts that those measures were also intended to protect the «rights and freedoms» of others. The Court regards as legitimate under Article 8 § 2 the Italian authorities' wish to reaffirm the State's exclusive competence to recognise a legal parent-child relationship — and this solely in the case of a biological tie or lawful adoption — with a view to protecting children.
178. The impugned measures thus pursued legitimate aims.
(c) Necessity in a democratic society
179. The Court reiterates that in determining whether an impugned measure was «necessary in a democratic society», it will consider whether, in the light of the case as a whole, the reasons adduced to justify that measure were relevant and sufficient for the purposes of paragraph 2 of Article 8 (see, among many other authorities, Parrillo v. Italy [GC], no. 46470/11, § 168, ECHR 2015; S.H. and Others v. Austria, cited above, § 91; and K. and T. v. Finland, cited above, § 154).
180. In cases arising from individual applications the Court's task is not to review the relevant legislation or practice in the abstract; it must as far as possible confine itself, without overlooking the general context, to examining the issues raised by the case before it (see S.H. and Others v. Austria, cited above, § 92, and Olsson v. Sweden (no. 1), 24 March 1988, § 54, Series A no. 130). Consequently, the Court's task is not to substitute itself for the competent national authorities in determining the most appropriate policy for regulating the complex and sensitive matter of the relationship between intended parents and a child born abroad as a result of commercial surrogacy arrangements and with the help of a medically-assisted reproduction technique, both of which are prohibited in the respondent State.
181. According to the Court's established case-law, the notion of necessity implies that the interference corresponds to a pressing social need and, in particular, that it is proportionate to the legitimate aim pursued, regard being had to the fair balance which has to be struck between the relevant competing interests (see A, B and C v. Ireland, cited above, § 229). In determining whether an interference was «necessary in a democratic society» the Court will take into account that a margin of appreciation is left to the national authorities, whose decision remains subject to review by the Court for conformity with the requirements of the Convention (see X, Y and Z v. the United Kingdom, cited above, § 41).
182. The Court reiterates that a number of factors must be taken into account when determining the breadth of the margin of appreciation to be enjoyed by the State when deciding any case under Article 8 of the Convention (see, among many other authorities, S.H. and Others v. Austria, cited above, § 94; and Hämäläinen v. Finland [GC], no. 37359/09, § 67, ECHR 2014). Where a particularly important facet of an individual's existence or identity is at stake, the margin allowed to the State will normally be restricted (see Evans, cited above, § 77). Where, however, there is no consensus within the member States of the Council of Europe, either as to the relative importance of the interest at stake or as to the best means of protecting it, particularly where the case raises sensitive moral or ethical issues, the margin will be wider (see Evans, cited above, § 77; and A, B and C v. Ireland, cited above, § 232). There will usually be a wide margin of appreciation accorded if the State is required to strike a balance between competing private and public interests or Convention rights (see Evans, cited above, § 77, and Dickson, cited above, § 78).
183. While the authorities enjoy a wide margin of appreciation in the area of adoption (see Wagner and J.M.W.L., cited above, § 128) or in assessing the necessity of taking a child into care (see Kutzner v. Germany, no. 46544/99, § 67, ECHR 2002-I), in particular where an emergency situation arises, the Court must still be satisfied in the particular case that there existed circumstances justifying the removal of the child (see Zhou v. Italy, no. 33773/11, § 55, 21 January 2014).
184. As regards the Court's recognition that the States must in principle be afforded a wide margin of appreciation regarding matters which raise delicate moral and ethical questions on which there is no consensus at European level, the Court refers, in particular, to the nuanced approach adopted on the issue of heterologous assisted fertilisation in S.H. and Others v. Austria (cited above, §§ 95-118) and to the analysis of the margin of appreciation in the context of surrogacy arrangements and the legal recognition of the parent-child relationship between intended parents and the children thus legally conceived abroad in Mennesson (cited above, §§ 78-79).
ii. Application of the principles to the present case
185. The applicants alleged that the child's removal had been neither necessary nor based on relevant and sufficient reasons, and that the domestic courts took their decision based solely on the defence of public order, without assessing the interests at stake. In this connection, they pointed out that the reports drawn up by the welfare service and the consultant psychologist appointed by them — which were extremely positive as to their capacity to love and care for the child — had been completely disregarded by the courts.
186. The Government argued that the decisions taken by the courts had been necessary in order to restore legality and that the child's interests had been taken into account in those decisions.
187. The Court must therefore assess the measures ordering the child's immediate and permanent removal and their impact on the applicants' private life.
188. It notes in this connection that the national courts based their decisions on the absence of any genetic ties between the applicants and the child and on the breach of domestic legislation concerning international adoption and on medically assisted reproduction. The measures taken by the authorities were intended to ensure the immediate and permanent rupture of any contact between the applicants and the child, and the latter's placement in a home and also under guardianship.
189. In its decision of 20 October 2011, the Campobasso Minors Court had regard to the following elements (see paragraph 37 above). The first applicant had stated that she was not the genetic mother; the ova came from an unknown woman; the DNA tests carried out on the second applicant and the child had shown that there was no genetic tie between them; the applicants had paid a considerable amount of money; contrary to his statements, there was nothing to prove that the second applicant's genetic material had actually been taken to Russia. In those circumstances, this was not a case involving traditional surrogate motherhood, since the child had no genetic ties with the applicants. The only certainty was the identity of the surrogate mother, who was not the genetic mother and who had waived her rights to the child after his birth. The identity of the genetic parents remained unknown. The applicants had acted unlawfully since, firstly, they had brought a child to Italy in breach of the Adoption Act. According to that statute, before bringing a foreign child to Italy, candidates for international adoption were required to apply to an authorised organisation and then to request the involvement of the Commission for Inter-country Adoption, the only body competent to authorise entry and permanent residence of a foreign child in Italy. Section 72 of the Act made conduct contravening these rules liable to prosecution, but assessment of the criminal-law aspect of the situation was not within the competence of the minors courts. Secondly, the agreement concluded between the applicants and the company Rosjurconsulting was in breach of the Medically Assisted Reproduction Act, section 4 of which prohibited heterologous assisted fertilisation. It was necessary to bring this unlawful situation to an end, and the only way to do so was to remove the child from the applicants.
190. The Minors Court recognised that the child would suffer harm from the separation but, given the short period spent with the applicants and his young age, it considered that this trauma would not be irreparable, contrary to the opinion of the psychologist appointed by the applicants. It indicated that a search should begin immediately for another couple who could care for the child and attenuate the consequences of the trauma. In addition, having regard to the fact that the applicants had preferred to circumvent the Adoption Act in spite of the authorisation obtained by them, it could be thought that the child resulted from a narcissistic desire on the part of the couple or that he was intended to resolve problems in their relationship. In consequence, the court expressed doubts as to the applicants' genuine affective and educational abilities.
191. Furthermore, the Campobasso Court of Appeal upheld the decision of the Minors Court, and also held that the child was in a «state of abandonment» within the meaning of the Adoption Act. It emphasised the urgency in deciding on the measures in his respect, without awaiting the outcome of the proceedings on registration of the birth certificate (see paragraph 40 above).
alpha. The margin of appreciation
192. The Court must examine whether those grounds are relevant and sufficient and whether the national courts struck a fair balance between the competing public and private interests. In doing so, it must first determine the breadth of the margin of appreciation to be accorded to the State in this area.
193. According to the applicants, the margin of appreciation is restricted, given that the subject of the present case is the child's permanent removal and that the child's best interests ought to be paramount (see paragraph 110 above). In the Government's submission, the authorities enjoy a wide margin of appreciation with regard to surrogate motherhood and techniques for medically assisted reproduction (see paragraph 122 above).
194. The Court observes that the facts of the case touch on ethically sensitive issues — adoption, the taking of a child into care, medically assisted reproduction and surrogate motherhood — in which member States enjoy a wide margin of appreciation (see paragraph 182 above).
195. In contrast to the situation in the Mennesson judgment (cited above, §§ 80 and 96-97), the questions of the child's identity and recognition of genetic descent do not arise in the present case since, on the one hand, any failure by the State to provide the child with an identity cannot be pleaded by the applicants, who do not represent him before the Court and, on the other, there are no biological links between the child and the applicants. In addition, the present case does not concern the choice to become genetic parents, an area in which the State's margin of appreciation is restricted (see Dickson, cited above, § 78). Nonetheless, even where, as here, the State enjoys a wide margin of appreciation, the solutions reached are not beyond the scrutiny of the Court. It is for the latter to examine carefully the arguments taken into consideration when reaching the impugned decision and to determine whether a fair balance has been struck between the competing interests of the State and those of the individuals directly affected by the decision (see, mutatis mutandis, S.H. and Others v. Austria, cited above, § 97).
beta. Relevant and sufficient reasons
196. As regards the reasons put forward by the domestic authorities, the Court observes that they relied in particular on two strands of argument: they had regard, firstly, to the illegality of the applicants' conduct and, secondly, to the urgency of taking measures in respect of the child, whom they considered to be «in a state of abandonment» within the meaning of section 8 of the Adoption Act.
197. The Court has no doubt that the reasons advanced by the domestic courts are relevant. They are directly linked to the legitimate aim of preventing disorder, and also that of protecting children — not merely the child in the present case but also children more generally — having regard to the prerogative of the State to establish descent through adoption and through the prohibition of certain techniques of medically assisted reproduction (see paragraph 177 above).
198. Turning to the question of whether the reasons given by the domestic courts were also sufficient, the Grand Chamber reiterates that, unlike the Chamber, it considers that the facts of the case fall not within the scope of family life but only within that of private life. Thus, the case is not to be examined from the perspective of preserving a family unit, but rather from the angle of the applicants' right to respect for their private life, bearing in mind that what was at stake was their right to personal development through their relationship with the child.
199. In the particular circumstances of the case, the Court considers that the reasons given by the domestic courts, which concentrated on the situation of the child and the illegality of the applicants' conduct, were sufficient.
200. It remains to be examined whether the impugned measures were proportionate to the legitimate aims pursued and in particular whether the domestic courts, acting within the wide margin of appreciation accorded to them in the present case, have struck a fair balance between the competing public and private interests.
201. The domestic courts attached considerable weight to the applicants' failure to comply with the Adoption Act and to the fact that they had recourse abroad to methods of medically assisted reproduction that are prohibited in Italy. In the domestic proceedings, the courts, focused as they were on the imperative need to take urgent measures, did not expand on the public interests involved; nor did they explicitly address the sensitive ethical issues underlying the legal provisions breached by the applicants.
202. In the proceedings before the Court, the respondent Government submitted that in Italian law descent may be established either through the existence of a biological relationship or through an adoption respecting the rules set out in the law. They argued that, in making this choice, the Italian legislature was seeking to protect the best interests of the child as required by Article 3 of the Convention on the Rights of the Child. The Court accepts that, by prohibiting private adoption based on a contractual relationship between individuals and restricting the right of adoptive parents to introduce foreign minors into Italy to cases in which the rules on international adoption have been respected, the Italian legislature is seeking to protect children against illicit practices, some of which may amount to human trafficking.
203. Furthermore, the Government relied on the argument that the decisions taken had to be seen against the background of the prohibition of surrogacy arrangements under Italian law. There is no doubt that recourse to such an arrangement raises sensitive ethical questions on which no consensus exists among the Contracting States (see Mennesson, cited above, § 79). By prohibiting surrogacy arrangements, Italy has taken the view that it is pursuing the public interest of protecting the women and children potentially affected by practices which it regards as highly problematic from an ethical point of view. This policy is considered very important, as the Government have pointed out, where, as here, commercial surrogacy arrangements are involved. That underlying public interest is also of relevance in respect of measures taken by a State to discourage its nationals from having recourse abroad to such practices which are forbidden on its own territory.
204. In sum, for the domestic courts the primary concern was to put an end to an illegal situation. Having regard to the considerations set out above, the Court accepts that the laws which had been contravened by the applicants and the measures which were taken in response to their conduct served to protect very weighty public interests.
205. With regard to the private interests at stake, there are those of the child on the one hand and those of applicants on the other.
206. In respect of the child's interests, the Court reiterates that the Campobasso Minors Court had regard to the fact that there was no biological tie between the applicants and the child and held that a suitable couple should be identified as soon as possible to take care of him. Given the child's young age and the short period spent with the applicants, the court did not agree with the psychologist's report submitted by the applicants, suggesting that the separation would have devastating consequences for the child. Referring to the literature on the subject, it noted that the fact of mere separation from the care-givers, without any other factors being present, would not cause a psychopathological state in a child. It concluded that the trauma caused by the separation would not be irreparable.
207. As to the applicants' interest in continuing their relationship with the child, the Minors Court had noted that there was no evidence in the file to support their claim that they had provided the Russian clinic with the second applicant's genetic material. Moreover, having obtained approval for inter-country adoption, they had circumvented the Adoption Act by bringing the child to Italy without the approval of the competent body, namely the Commission for Inter-Country Adoption. Having regard to that conduct, the Minors Court expressed concern that the child might be an instrument to fulfil a narcissistic desire of the applicants or to exorcise an individual or joint problem. Furthermore, it considered that the applicants' conduct threw a «consistent shadow on their possession of genuine affective and educational abilities» and doubted whether they displayed the «instinct of human solidarity which must be present in any person wishing to bring the children of others into their lives as their own children» (see paragraph 37 above).
208. Before entering into the question of whether the Italian authorities duly weighed the different interests involved, the Court reiterates that the child is not an applicant in the present case. In addition, the child was not a member of the applicants' family within the meaning of Article 8 of the Convention. This does not mean however, that the child's best interests and the way in which these were addressed by the domestic courts are of no relevance. In that connection, the Court observes that Article 3 of the Convention on the Rights of the Child requires that «in all actions concerning children... the best interests of the child shall be a primary consideration», but does not however define the notion of the «best interests of the child».
209. The present case differs from cases in which the separation of a child from its parents is at stake, where in principle separation is a measure which may only be ordered if the child's physical or moral integrity is in danger (see, among other authorities, Scozzari and Giunta, cited above, §§ 148-151, and Kutzner, cited above, §§ 69-82). In contrast, the Court does not consider in the present case that the domestic courts were obliged to give priority to the preservation of the relationship between the applicants and the child. Rather, they had to make a difficult choice between allowing the applicants to continue their relationship with the child, thereby legalising the unlawful situation created by them as a fait accompli, or taking measures with a view to providing the child with a family in accordance with the legislation on adoption.
210. The Court has already noted that the public interests at stake were very weighty ones. Moreover, it considers that the Italian courts' reasoning in respect of the child's interests was not automatic or stereotyped (see, mutatis mutandis, X. v. Latvia [GC], no. 27853/09, § 107, ECHR 2013). In evaluating the child's specific situation, the courts considered it desirable to place him with a suitable couple with a view to adoption, and also assessed the impact which the separation from the applicants would have. They concluded in essence that the separation would not cause the child grave or irreparable harm.
211. In contrast, the Italian courts attached little weight to the applicants' interest in continuing to develop their relationship with a child whose parents they wished to be. They did not explicitly address the impact which the immediate and irreversible separation from the child would have on their private life. However, this has to be seen against the background of the illegality of the applicants' conduct and the fact that their relationship with the child was precarious from the very moment that they decided to take up residence with him in Italy. The relationship became even more tenuous once it had turned out, as a result of the DNA test, that there was no biological link between the second applicant and the child.
212. The applicants argued that the procedure suffered from a number of shortcomings. As to the alleged failure to accept an expert opinion, the Court observes that the Minors Court did have regard to the psychologist's report submitted by the applicants. However, it disagreed with its conclusion that the separation from the applicants would have devastating consequences for the child. In this connection, the Court attaches importance to the Government's argument that the Minors Court is a specialised court which sits with two professional judges and two expert members (see paragraph 69 above).
213. As to the applicants' argument that the courts failed to examine alternatives to immediate and irreversible separation from the child, the Court observes that before the Minors Court the applicants had initially requested that the child be temporarily placed with them with a view to subsequent adoption. In the Court's view, it has to be borne in mind that the proceedings were of an urgent nature. Any measure prolonging the child's stay with the applicants, such as placing him in their temporary care, would have carried the risk that the mere passage of time would have determined the outcome of the case.
214. Moreover, apart from the illegality of the applicants' conduct, the Government pointed out that they had exceeded the age limit for adoption laid down in section 6 of the Adoption Act, namely a maximum difference in age of forty-five years in respect of one adopting parent and fifty-five years in respect of the second. The Court observes that the law authorises the courts to make exceptions from these age-limits. In the circumstances of the present case, the domestic courts cannot be reproached for failing to consider that option.
215. The Court does not underestimate the impact which the immediate and irreversible separation from the child must have had on the applicants' private life. While the Convention does not recognise a right to become a parent, the Court cannot ignore the emotional hardship suffered by those whose desire to become parents has not been or cannot be fulfilled. However, the public interests at stake weigh heavily in the balance, while comparatively less weight is to be attached to the applicants' interest in their personal development by continuing their relationship with the child. Agreeing to let the child stay with the applicants, possibly with a view to becoming his adoptive parents, would have been tantamount to legalising the situation created by them in breach of important rules of Italian law. The Court accepts that the Italian courts, having assessed that the child would not suffer grave or irreparable harm from the separation, struck a fair balance between the different interests at stake, while remaining within the wide margin of appreciation available to them in the present case.
216. It follows that there has been no violation of Article 8 of the Convention.
FOR THESE REASONS, THE COURT
1. Dismisses, unanimously, the Government's preliminary objections;
2. Holds, by eleven votes to six, that there has been no violation of Article 8 of the Convention.
Done in English and in French, and delivered at a public hearing in the Human Rights Building, Strasbourg, on 24 January 2017.
In accordance with Article 45 § 2 of the Convention and Rule 74 § 2 of the Rules of Court, the following separate opinions are annexed to this judgment:
(a) concurring opinion of Judge Raimondi;
(b) joint concurring opinion of Judges De Gaetano, Pinto de Albuquerque, Wojtyczek and Dedov;
(c) concurring opinion of Judge Dedov;
(d) joint dissenting opinion of Judges Lazarova Trajkovska, Bianku, Laffranque, Lemmens and Grozev.
CONCURRING OPINION OF JUDGE RAIMONDI
1. I am in full agreement with the conclusions reached by the Grand Chamber in this important judgment — conclusions, moreover, which I recommended in my dissenting opinion, drafted jointly with Judge Spano and annexed to the Chamber judgment, namely that no violation can be found in this case of Article 8 of the Convention.
2. If I find it necessary to express myself through a separate opinion, it is purely because I wish to note that the Grand Chamber's decision to analyse this case in the light of protection of the applicants' private life, rather than in the light of their family life, is, in my view, particularly appropriate.
3. Judge Spano and I had noted in our joint dissenting opinion that «We can accept, albeit with some hesitation and subject to the comments set out below, the majority's conclusions that Article 8 of the Convention is applicable in this case (see paragraph 69 of the judgment) and that there has been interference in the applicants' rights....In reality, the applicants' de facto family life (or private life) with the child was based on a tenuous link, especially if one takes into consideration the very short period during which he resided with them. We consider that the Court, in situations such as that before it in the present case, ought to take account of the circumstances in which the child was placed in the custody of the individuals concerned when examining whether or not a de facto family life had been developed. We would emphasise that Article 8 § 1 cannot, in our opinion, be interpreted as enshrining 'family life' between a child and persons who have no biological relationship with him or her, where the facts, reasonably clarified, suggest that the origin of the custody is based on an illegal act, in breach of public order. In any event, we consider that the factors related to possible illegal conduct at the origin of the establishment of a de facto family life must be taken into account in the analysis of proportionality required in the context of Article 8.»
4. Thus, I agree with the Grand Chamber's analysis (see paragraphs 142-158) which rules out any recognition in the present case of a «family life», particularly in the light of the lack of any biological link between the child and the intended parents, the short duration of the relationship with the child and the uncertainty of the ties from a legal perspective, and its conclusion that, despite the existence of a parental project and the quality of the emotional bonds, the conditions enabling it to find that there was a de facto family life have not been met.
5. On the other hand, I am fully convinced by the Grand Chamber's reasoning in reaching the conclusion that the impugned measures amounted to an interference in the applicants' «private life» (see, in particular, paragraphs 161-165 of the judgment), notwithstanding the doubts that I had also expressed in that regard.
JOINT CONCURRING OPINION OF JUDGES DE GAETANO, PINTO DE ALBUQUERQUE, WOJTYCZEK AND DEDOV
1. While we fully agree with the outcome in the instant case, we have serious reservations as to the manner in which the judgment was reasoned. The reasoning reveals, in our view, all the weaknesses and inconsistencies in the approach adopted to date by the Court in Article 8 cases.
2. The application of Article 8 requires a careful definition of that provision's scope of application. According to the judgment, the existence or non-existence of family life is essentially a question of fact, depending upon the existence of close and constant personal ties (see, in particular, paragraph 140). In our view, the proposed formula is simultaneously both too vague and too broad. The approach seems based on the implicit assumption that existing interpersonal ties should enjoy at least prima facie protection against State interference. We note in this respect that close and constant personal ties may exist out of the scope of any family life. The reasoning does not explain the nature of those specific interpersonal ties which form family life. At the same time, it seems to attach great importance to emotional bonds (see paragraphs 149, 150, 151 and 157). However, emotional bonds per se cannot create family life.
3. The various provisions of the Convention must be interpreted in the context of the entire treaty and of other relevant international treaties. It follows that Article 8 must be read in the context of Article 12, which guarantees the right to marry and to found a family. Both Articles should also be placed against the backdrop of Article 16 of the Universal Declaration of Human Rights and Article 23 of the International Covenant on Civil and Political Rights. This last provision, strongly inspired by Article 16 of the Universal Declaration of Human Rights, is worded as follows:
«1. The family is the natural and fundamental group unit of society and is entitled to protection by society and the State.»
2. The right of men and women of marriageable age to marry and to found a family shall be recognised.
3. No marriage shall be entered into without the free and full consent of the intending spouses.
4. States Parties to the present Covenant shall take appropriate steps to ensure equality of rights and responsibilities of spouses as to marriage, during marriage and at its dissolution.
In the case of dissolution, provision shall be made for the necessary protection of any children.»
It is important to note the approach adopted by the Human Rights Committee in General comment No. 19: Article 23 (The Family), § 2). The family is rightly understood here as a unit which has obtained legal or social recognition in the specific State.
The very notion of unit used in the Universal Declaration, the International Covenant on Civil and Political Rights as well as the International Covenant on Economic, Social and Cultural Rights (Article 10) presupposes the subjectivity of the family as a whole (i.e. the recognition of the whole family as a right-holder) as well as the stability of interpersonal links within the family. The emphasis placed on the natural and fundamental character of the family in the Universal Declaration of Human Rights and the International Covenant on Civil and Political Rights positions the family among the most important institutions and values to be protected in a democratic society. Furthermore, the wording and the structure of Article 23 of the ICCPR as well as the wording of Article 12 of the Convention clearly link the notion of family with marriage. In the light of all the above-mentioned provisions, a family is to be understood a natural and fundamental group unit of society, founded primarily by the marriage between a man and a woman. Family life encompasses, in the first place, ties between spouses and between parents and their children. Through marriage the spouses not only enter into certain legal obligations, but also opt for the legal protection of their family life. The Convention offers strong protection of the family founded by way of marriage.
As mentioned above, the notion of family in Articles 8 and 12 of the Convention is based primarily on interpersonal relationships formalised in law as well as relationships of biological kinship. Such an approach does not exclude extending the protection of Article 8 to interpersonal relations with more distant relatives such as those between grand-parents and grand-children. Protection may also be warranted for certain family links established de facto (see for instance ( Muòoz Díaz v. Spain, no. 49151/07, ECHR 2009, and Nazarenko v. Russia, no. 39438/13, ECHR 2015 (extracts)). The intensity and tools for protection in such situations remain within the discretion of the State's policy, under the Court's supervision.
In the event of de facto interpersonal ties which are not formalised under the domestic law, it is necessary to look at several elements in order to determine whether family life exists. Firstly, as the notion of family presupposes the existence of stable ties, it is necessary to look at the nature and stability of the interpersonal links. Secondly, in our view it is not possible to establish the existence of family life without examining the manner in which the interpersonal links have been established. This element should be assessed both from a legal and moral perspective. Nemo auditur propriam turpitudinem allegans. The law cannot offer protection to faits accomplis in violation of legal rules or fundamental moral principles.
In the instant case the links between the applicants and the child were established in violation of Italian law. They were also established in violation of international adoption law. The applicants concluded a contract commissioning the conception of a child and his gestation by a surrogate mother. The child was separated from the surrogate mother with whom he had begun to develop a unique link (see below). Furthermore, the possible effects on the child of his unavoidable separation from the persons who had been caring for him for some time must be attributed to the applicants themselves. It is not acceptable to invoke detrimental effects resulting from one's own illegal actions as a shield against State interference. Ex iniuria ius non oritur.
4. The judgment stresses as an argument in favour of the applicants the fact that the applicants had developed a «parental project» (see paragraphs 151 and 157). This argument triggers three remarks. Firstly, any parenthood that is not based upon biological links is necessarily based upon a project and is the result of long endeavours. The existence of a «parental project» does not differentiate this case from other cases of parenthood that are not based upon biological links.
Secondly, as mentioned above, the de facto link between the applicants and the child was established illegally. The approach adopted by the majority is not persuasive in that the existence of a parental project is considered as an argument in favour of protection, irrespective of the illegal nature of the specific project recognised in the reasoning. The fact that the applicants acted with premeditation in order to circumvent domestic legislation serves only to undermine their position. In the circumstances of the instant case, the existence of a «parental project» is in reality an aggravating circumstance.
Thirdly, parenthood deserves protection irrespective of whether or not it fell within a broader project. There is no reason to consider that Article 8 offers stronger protection to premediated acts.
5. Effective human-rights protection requires clear definitions of the content and scope of the rights protected, as well as of the type of interference against which a specific right offers a shield. We note in this context that according to the majority, «the facts of the case fall within the scope of the applicants' private life» (see paragraph 164).
Moreover: «... what is at issue is the right to respect for the applicants' decision to become parents (see S.H. and Others v. Austria, cited above, § 82), and the applicants' personal development through the role of parents that they wished to assume vis — à - vis the child» (see paragraph 163 of the judgment).
The reasoning also states as follows (in paragraph 166): «The applicants in the present case were affected by the judicial decisions which resulted in the child's removal and his being placed in the care of the social services with a view to adoption. The Court considers that the measures taken in respect of the child — removal, placement in a home without contact with the applicants, being placed under guardianship — amounted to an interference with the applicants' private life».
It is difficult to agree with the majority's approach as expressed in the passages quoted above. Firstly, the notion of «the facts of the case» is necessarily much broader than the interference itself, even if the latter must naturally be put in a broader context. Those «facts» may fall within the scope of many Convention rights. The Court is required to assess not the compatibility of the facts of the case with the Convention, but rather the compatibility with the Convention of the specific interference complained of, placed in its broader context. What is important is not whether the «facts of the case» fall within the scope of the applicants' private life, but only whether the interference complained of comes within the scope of the applicants' right to protection of private life.
Secondly, it cannot be claimed that what is at stake is the right to respect for the applicants' decision to become parents. What is stake is not their decision to become parents as such, but the manner in which they went about trying to achieve that goal. The State did not interfere with the applicants' decision to become parents, but only with the implementation of the applicants' decision to become parents in violation of the law.
Thirdly, there is no doubt that the applicants were affected by the judicial decisions which resulted in the child's removal and his being placed in the care of the social services with a view to adoption. This does not justify the conclusion that the measures taken in respect of the child necessarily amounted to an interference with the applicants' private life. Article 8 is not intended to protect against any acts which affect a person, but against specific types of acts which amount to an interference within the meaning of this provision. In order to establish the existence of an interference with a right, it is necessary to establish first the content of the right and the types of interference it protects against.
In conclusion, the reasoning adopted by the majority leaves it unclear what exactly is entailed by private life, what is the scope of the protection of the right recognized in Article 8, and what constitutes an interference within the meaning of Article 8. We regret that the reasoning refrained from clarifying these notions.
6. The Court rightly states (in paragraph 202) that it «accepts that, by prohibiting private adoption based on a contractual relationship between individuals and restricting the right of adoptive parents to introduce foreign minors into Italy to cases in which the rules on international adoption have been respected, the Italian legislature is seeking to protect children against illicit practices, some of which may amount to human trafficking».
The child in the instant case has been indeed a victim of human trafficking. He was commissioned and purchased by the applicants. It should be noted in this respect that the «facts of the case» fall within the ambit of several international instruments.
Firstly, it is necessary to refer here to the Hague Convention of 29 May 1993 on Protection of Children and Cooperation in Respect of Intercountry Adoption. Under Article 2 of this treaty, an adoption within the scope of the Hague Convention take places only if the required consents have not been induced by payment or compensation of any kind and have not been withdrawn.
Secondly, Article 35 of the Convention on the Rights of the Child is of relevance in the instant case. It stipulates:
«States Parties shall take all appropriate national, bilateral and multilateral measures to prevent the abduction of, the sale of or traffic in children for any purpose or in any form.»
This provision has been complemented by the Optional Protocol to the Convention on the Rights of the Child on the sale of children, child prostitution and child pornography. We regret that this Protocol has been omitted in the part of the judgment listing the relevant international instruments. It stipulates:
States Parties shall prohibit the sale of children, child prostitution and child pornography as provided for by the present Protocol.
For the purposes of the present Protocol:
(a) Sale of children means any act or transaction whereby a child is transferred by any person or group of persons to another for remuneration or any other consideration;...»
We note the very broad definition of the sale of children, which encompasses transactions irrespective of their purpose and therefore applies to contracts entered into for the purpose of acquiring parental rights. The above-mentioned international treaties are evidence of a strong international trend towards limiting contractual freedom by proscribing all kinds of contracts having as their object the transfer of children or the transfer of parental rights over children.
Thirdly, the relevant soft law also addresses the issue of gestational surrogacy. Under the principles adopted by the Ad Hoc Committee of Experts on Progress in the Biomedical Sciences of the Council of Europe (a document referred to in paragraph 79 of the judgment):
«No physician or establishment may use the techniques of artificial procreation for the conception of a child carried by a surrogate mother.»
It is also important to note in this context that the Declaration of the Rights of the Child stipulates, more generally:
«The child, for the full and harmonious development of his personality, needs love and understanding. He shall, wherever possible, grow up in the care and under the responsibility of his parents, and, in any case, in an atmosphere of affection and of moral and material security; a child of tender years shall not, save in exceptional circumstances, be separated from his mother» (Principle 6 in principio).
7. The instant case touches upon the question of gestational surrogacy. For the purposes of this opinion, we understand gestational surrogacy as the situation in which a woman (the surrogate mother) carries in pregnancy a child implanted in her uterus to whom she is genetically a stranger, because the child has been conceived from an ovum provided by another woman (the biological mother). The surrogate mother carries the pregnancy with a pledge to surrender the child to the third parties who commissioned the pregnancy. The persons who commissioned the pregnancy may be the donors of the gametes (the biological parents) but this is not necessarily the case.
We should like to present here briefly our view on this issue, pointing out only a few points among the many aspects of this complex problem.
According to the Committee on the Rights of the Child, surrogacy without regulation amounts to the sale of the child (see the Concluding observations on the second periodic report of the United States of America submitted under article 12 of the Optional Protocol to the Convention on the sale of children, child prostitution and child, CRC/C/OPSC/USA/CO/2, § 29, and Concluding observations on the consolidated third and fourth periodic reports of India, CRC/C/IND/CO/3-4, §§ 57-58).
In our view, remunerated gestational surrogacy, whether regulated or not, amounts to a situation covered by Article 1 of the Optional Protocol to the Convention on the Rights of the Child and is therefore illegal under international law. We would like to stress in this context that almost all European States currently ban commercial surrogacy (see the comparative-law materials referred to in paragraph 81 of the judgment).
More generally, we consider that gestational surrogacy, whether remunerated or not, is incompatible with human dignity. It constitutes degrading treatment, not only for the child but also for the surrogate mother. Modern medicine provides increasing evidence of the determinative impact of the prenatal period of human life for that human being's subsequent development. Pregnancy, with its worries, constraints and joys, as well as the trials and stress of childbirth, create a unique link between the biological mother and the child. From the outset, surrogacy is focused on drastically severing this link. The surrogate mother must renounce developing a life-long relationship of love and care. The unborn child is not only forcibly placed in an alien biological environment, but is also deprived of what should have been the mother's limitless love in the prenatal stage. Gestational surrogacy also prevents development of the particularly strong bond which forms between the child and a father who accompanies the mother and child throughout a pregnancy. Both the child and the surrogate mother are treated not as ends in themselves, but as means to satisfy the desires of other persons. Such a practice is not compatible with the values underlying the Convention. Gestational surrogacy is particularly unacceptable if the surrogate mother is remunerated. We regret that the Court did not take a clear stance against such practices.
CONCURRING OPINION OF JUDGE DEDOV
For the first time when ruling in favour of the respondent State the Court has placed greater emphasis on values than on the formal margin of appreciation. The Court has presumed that the prohibition on a private adoption is aimed at protecting children against illicit practices, some of which may amount to human trafficking. This is because human trafficking goes hand in hand with surrogacy arrangements. The facts of this case clearly demonstrate how easily human trafficking might be formally represented as (and covered by) a surrogacy arrangement. However, the phenomenon of surrogacy is itself quite dangerous for the wellbeing of society. I refer not to the commercialisation of surrogacy, but to any kind of surrogacy.
In a successfully developing society all of its members contribute by means of their talents, energy and intellect. Of course they also require property, capital and resources, but the latter are necessary merely as material instruments in order to apply the former. Yet even if the only valid resource available to an individual is a beautiful or healthy body, this is not enough to justify earning money via prostitution, pornography or surrogacy.
The Charter of Fundamental Rights of the European Union provides for the prohibition on making the human body as such a source of financial gain, a provision aimed at protecting the right to the physical and mental integrity of the person (Article 3). Yet this clear declaration was at the centre of debates among experts, who failed to find common reasons to support that declaration and to reach definite conclusions, owing to the complexity of the subject and the diversity of approaches by States to these matters.
There could be many arguments in favour of surrogacy, based, for example, on the concepts of a market economy, diversity and solidarity. Not everyone is capable of using their intellect, as this requires considerable intellectual efforts and life-long learning, which is a very difficult task. It is much easier to earn money using the body, especially if one takes into account that strong demand exists for bodies for the purpose of surrogacy, and this demand has been quite stable for centuries. This could help to resolve unemployment problems and to reduce social tensions. If the human body participates in the economy as a valuable economic resource, this does not mean that progress would stop. Those who prefer to use their brains will continue to develop new technologies and science. In the situation of a radically increasing global population, it could be considered reasonable, from an economic perspective, to exploit the body.
However, we face a millennial dilemma here: human beings will survive through natural adaptation, requiring compromise with human dignity and integrity, or they will try to achieve a new quality of social life for all, which would overcome the need for such compromise. The concept of fundamental rights and freedoms requires implementing the second option. It is necessary for survival and development. Any compromise with human rights and fundamental values entails the end of any civilisation. Needless to say, this has occurred many times, both in the ancient world and in modern history.
In fact, there are two reasons why the recipients should support surrogacy: to escape the physical problems caused by pregnancy or to have a child in a situation of infertility. Both types of demand would be satisfied unless a social strategy is involved. Social strategy (based on protection of dignity) may change the way in which the demand could be satisfied: adoption (the easiest way to resolve social problems), development of the embryo out of the uterus (this is not currently possible, but may be in the future through new biotechnologies), development of the already-existing biotechnologies for artificial fertilization which would allow every woman to enjoy pregnancy, promoting the concept that life can be full even without children, promoting a culture of education and the creation of new jobs. It is for society to decide on how it wishes to move forward: towards social progress and development or towards stagnation and degradation. But first of all society must determine the values of fundamental rights, whereby this approach to private life cannot be respected at the expense of society's stagnation and degradation. Surrogacy would not be a problem at all if it were used on rare occasions, but we know that it has become a big and lucrative business for the «third world».
As regards solidarity, I do not believe in surrogate motherhood as a voluntary and freely-provided form of assistance for those who cannot have children; I do not believe that this is a sincere and honest statement. Solidarity is intended to help those whose life is at stake, but not those who merely desire to enjoy a full private or family life. Donors should be ready to share through their energy or property (either the surplus or a substantial part of it), but preferably without danger to their own health and life (except in emergency situations, such as fire or other force majeure). These factors have played a leading role in the recent European migration crisis, when people send a clear message to their governors: we are ready to accept the immigrants on the basis of solidarity, but we are not ready to put our lives at risk.
The single case when a donor can share some parts of the body with recipients is immediately after his or her death, following conscious consent and other procedural guarantees. Pregnancy and childbirth are highly stressful for the donor in both physical and emotional terms; the consequences are not predictable, and thus, in the absence of an emergency situation, surrogacy cannot be considered a proper way to facilitate social solidarity.
I shall not consider the ethical and moral issues, as they should not be used for systemic analysis. They are not currently helpful in resolving the problem, given the wide variety of ethical and moral convictions. It would be better to understand the reality.
According to the comparative-law survey, the number of States which prohibit surrogacy is almost equal to those which explicitly tolerate surrogacy carried out abroad. One may even conclude that surrogacy is «winning», as only one third of the Member States have explicitly prohibited it.
The statistics and the facts of the surrogacy cases examined by this Court demonstrate that surrogacy is carried out by poor people or in poor countries. The recipients are usually rich and glamorous. Moreover, the recipients usually participate in or decisively influence the national parliament. Moreover, it is extremely hypocritical to prohibit surrogacy in one's own country in order to protect local women, but simultaneously to permit the use of surrogacy abroad.
Again, this is another contemporary challenge for the concept of human rights: either we create a society which is divided between insiders and outsiders, or we create a basis for worldwide solidarity; we create a society which is divided between developed and undeveloped nations, or we create a basis for the inclusive development and self-realisation for all; we create a basis for equality or we do not. The answer is clear.
The respondent State took a very honest and uncompromising position regarding the prohibition on any type of surrogacy. This is clear from the position of the Government and the Italian Constitutional Court. I believe that this position was reached with the help of Christian values (see Lautsi and Others v. Italy [GC], no. 30814/06, ECHR 2011 (extracts)).
In Russia the situation is completely different. The Russian Constitutional Court initially (in 2012) refused to examine the problems with surrogacy when a surrogate mother expressed her wish to keep the child at birth. This problem was promptly resolved in 2013 in the Family Code, in favour of the surrogate mother. That was the first legislative initiative to regulate surrogacy arrangements. I have not heard any voice raised to prohibit surrogacy on the basis of fundamental values. Meanwhile, this method of purchasing a baby has become very popular amongst wealthy individuals and celebrities.
As regards the biological link between the child and the adoptive parents (surrogacy recipients), Judge Knyazev at the Russian Constitutional Court in his separate opinion raised a problem, namely that the right of the surrogate mother to retain the child would breach the constitutional rights of the surrogacy recipients who had provided her with their genetic material. In my view, this is not a major problem, as such parents could be considered donors. The more serious problem is that, from the very outset, surrogacy contravenes fundamental values of human civilisation and adversely affects all participants: the surrogate mother, the adoptive parents and the child.
Some of the adoptive parents are not married or live without a partner. While the Family Code permits surrogacy arrangements to be concluded only by married couples, the Russian courts took an even more «liberal» position and allowed any person, even a fertile woman, to obtain a child in this way. This creates, in my view, a serious problem with regard to State-authorised human trafficking.
I believe that in order to prevent the moral and ethical degradation of society, the Court should support value-based actions and not hide behind the margin of appreciation. These values (dignity, integrity, equality, inclusiveness, curiosity, self-realisation, creativity, knowledge and culture) are not in conflict with respect for private or family life. Respect for family life, through the existence of a biological link, was a decisive criterion in the previous surrogacy cases against France, namely Mennesson v. France (no. 65192/11, ECHR 2014 (extracts)) and Labassee v. France (no. 65941/11, 26 June 2014), which were decided in favour of the applicants. The lack of a biological link is also a central point of the judgment in the present case; however, if surrogacy is not in principle compatible with the concept of fundamental rights, it should be counterbalanced by an individual penalty and a public debate to prevent such a practice in the future.
I am satisfied that in the present case the Court has taken a first step towards placing greater emphasis on values rather than on the margin of appreciation in «ethical» cases (I ought to mention another recent Grand Chamber case, namely Dubská and Krejzová v. the Czech Republic [GC], nos. 28859/11 and 28473/12, 15 November 2016)). It failed to do so in the above-cited Lautsi and Others case or the Parrillo v. Italy case ([GC], no. 46470/11, ECHR 2015). Now the Court is really becoming new.
It is very difficult to choose between respect for privacy and interference with the exercise of this right for the sake of protecting morals, given that moral categories are not precise. However, when moral standards are linked to human values, the decision becomes more substantiated in a long-term perspective. This is because values are desperately needed for the progress of society.
Ultimately, surrogacy presents one of those challenges when we must ask ourselves who we are — a civilisation or a biomass? — in terms of the survival of the human race as a whole. The comparative review on surrogacy shows that surrogacy is tolerated in the majority of member States, and hence this phenomenon was not even interpreted from the above perspective. I presume that the real answer lies somewhere in the middle: the civilised nations constitute the basis of international law, and surrogacy does not impede the civilised development of nations. However, if one takes into account the numbers of those involved, directly or indirectly, in any forms of this anti-social way of money-making, whether lawful or not, the real scale of the problem would be impressive. When social solidarity is not encouraged or effectively protected in practice by the authorities (who merely limit themselves to declarations in official documents), this raises the problems of social discrimination and inequality, which may lead to social destabilisation or degradation, and this threat should not be underestimated.
JOINT DISSENTING OPINION OF JUDGES LAZAROVA TRAJKOVSKA, BIANKU, LAFFRANQUE, LEMMENS AND GROZEV
1. We regret that we cannot share the view of the majority that there has been no violation of Article 8 of the Convention. In our opinion, there has been an interference with the applicants' right to respect for their family life. We are further of the opinion that in the specific circumstances of the present case that right has been violated.
Existence of a family life
2. The majority examine the applicants' complaint from the perspective of the right to respect for their private life. They hold explicitly that no family life existed (see paragraphs 140-158 of the judgment).
We prefer the approach adopted by the Chamber, which held that there had been an interference with the applicants' right to respect for their family life.
3. Our starting point, like the majority's (see paragraph 140 of the judgment), is that the existence or non-existence of «family life» is essentially a question of fact depending upon the real existence in practice of close personal ties (see K. and T. v. Finland [GC], no. 25702/94, § 150, ECHR 2001-VII, and ªerifeYiðit v. Turkey [GC], no. 3976/05, § 93, 2 November 2010). Article 8 of the Convention makes no distinction between the «legitimate» and the «illegitimate» family (see Marckx v. Belgium, 13 June 1979, § 31, Series A no. 31). The notion of «family» in Article 8 is therefore not confined solely to, for instance, marriage-based relationships, and may encompass other de facto «family ties» where the parties are living together, outside marriage, and their relationship has sufficient constancy (see, among other authorities, Kroon and Others v. the Netherlands, 27 October 1994, § 30, Series A no. 297-C, and Mikuliæ v. Croatia, no. 53176/99, § 51, ECHR 2002-I).
While biological ties between those who act as parents and a child may be a very important indication of the existence of family life, the absence of such ties does not necessarily mean that there is no family life. The Court has thus accepted, for example, that the relationship between a man and a child, who had very close personal ties between them and who believed for many years that they were father and daughter, until it was eventually revealed that the man was not the child's biological father, amounted to family life (see Nazarenko v. Russia, no. 39438/13, § 58, ECHR 2015 (extracts)). The majority further refer, quite rightly, to a number of other cases illustrating that it is the existence of genuine personal ties that is important, not the existence of biological ties or of a recognised legal tie (see paragraphs 148-150 of the judgment, referring to Wagner and J.M.W.L. v. Luxembourg, no. 76240/01, § 117, 28 June 2007; Moretti and Benedetti v. Italy, no. 16318/07, §§ 49-52, 27 April 2010; and Kopf and Liberda v. Austria, no. 1598/06, § 37, 17 January 2012).
4. As to the de facto family ties in the present case, we note, with the majority, that the applicants and the child lived together for six months in Italy, preceded by a period of about two months' shared life between the first applicant and the child in Russia (see paragraph 152 of the judgment). Moreover, and more importantly, the applicants had forged closed bonds with the child in the first stages of his life, the strength of which was recognised by a team of social workers (see paragraph 151 of the judgment). In short, there was a genuine parental project, based on high-quality emotional bonds (see paragraph 157 of the judgment).
The majority nevertheless consider that the duration of the cohabitation between the applicants and the child was too short for the cohabitation to be sufficient to establish a de facto family life (see paragraphs 152-154 of the judgment). We respectfully disagree. For us it is important that the cohabitation started from the very day the child was born, lasted until the child was removed from the applicants, and would have continued indefinitely if the authorities had not intervened to bring it to an end. The majority dismiss this argument on the ground that the intervention was the consequence of the legal uncertainty created by the applicants themselves «by engaging in conduct that was contrary to Italian law and by coming to settle in Italy with the child» (see paragraph 156 of the judgment). We fear that the majority thus make a distinction between a «legitimate» and an «illegitimate» family, a distinction that was rejected by the Court many years ago (see paragraph 3 above), and do not give full weight to the long-established principle that the existence or non-existence of «family life» is essentially a question of fact (ibid.).
5. Although the period of cohabitation was in itself relatively short, we consider that the applicants had acted as parents towards the child and conclude that there existed, in the particular circumstances of the present case, a de facto family life between the applicants and the child (see the Chamber judgment, § 69).
Whether the interference with the right to respect for family life was justified
6. At the outset, we would like to draw attention to some general principles as they result from the Court's case-law.
In cases concerning the placement of a child for adoption, which entails the permanent severance of family ties, the best interests of the child are paramount (see Johansen v. Norway, 7 August 1996, § 78, Reports of Judgments and Decisions 1996-III; Kearns v. France, no. 35991/04, § 79, 10 January 2008; R. and H. v. the United Kingdom, no. 35348/06, §§ 73 and 81, 31 May 2011; and Y.C. v. the United Kingdom, no. 4547/10, § 134, 13 March 2012).
In identifying the child's best interests in a particular case, two considerations must be borne in mind: first, it is in the child's best interests that his ties with his family be maintained except in cases where the family has proved particularly unfit; and second, it is in the child's best interests to ensure his development in a safe and secure environment (see Neulinger and Shuruk v. Switzerland [GC], no. 41615/07, § 136, ECHR 2010; and R. and H. v. the United Kingdom, cited above, §§ 73-74).
While it is not for the Court to substitute its own assessment for that of the domestic courts with respect to measures concerning children, it must satisfy itself that the decision-making process leading to the adoption of such measures by the domestic courts was fair and allowed those concerned to present their case fully, and that the best interests of the child were defended (see Neulinger and Shuruk, cited above, § 139, and X v. Latvia [GC], no. 27853/09, § 102, ECHR 2013). We consider that when assessing an application for a child's placement for adoption, the courts must not only examine whether the removal of the child from the persons acting as his or her parents would be in his or her best interests, but must also make a ruling giving specific reasons in the light of the circumstances of the case (see, mutatis mutandis, with respect to the decision on an application for a child's return under the Hague Convention on the Civil Aspects of International Child Abduction, X v. Latvia, cited above, § 107).
7. In order to verify whether the interference with the applicants' right to respect for their family life, that is, the removal of the child from them, is compatible with Article 8 of the Convention, it is important to note which justification was actually given by the domestic authorities for the interference in question.
In this respect, we note a significant difference between the reasons given by the Campobasso Minors Court and the Campobasso Court of Appeal.
The Minors Court, acting upon an application for urgent measures by the Public Prosecutor, based its decision of 20 October 2011 on the need to prevent an unlawful situation from continuing. The unlawfulness consisted in the breach of two laws. Firstly, by bringing a baby to Italy and passing him off as their own son, the applicants had blatantly infringed the provisions of the Adoption Act (Law no. 184 of 4 May 1983) governing inter-country adoption of children; in any event, the applicants had intentionally evaded the provisions of that Law which provided that the intended adoptive parents had to apply to an authorised body (section 31) and which provided for the involvement of the Commission for Inter-country Adoption (section 38). Secondly, in so far as the agreement entered into between the first applicant and the company Rosjurconsulting provided for the delivery of the second applicant's genetic material for the fertilisation of another woman's ovules, it was in breach on the ban on the use of assisted reproductive technology of a heterologous type laid down by section 4 of the Medically Assisted Reproduction Act (Law no. 40 of 19 February 2004). The reaction to this unlawful situation was twofold: removal of the child from the applicants and the child's placement in an appropriate structure with a view to identifying a suitable foster couple (see paragraph 37 of the present judgment).
The Court of Appeal dismissed the applicants' appeal on 28 February 2012, but on the basis of a different reasoning. It did not state that the applicants had been in an unlawful situation and that there had been a need to put an end to it. Rather, it held that the child was in a «state of abandonment» in the sense of section 8 of Law no. 184 of 4 May 1983, since he did not receive moral and physical care from his «natural family». This state of abandonment justified the measures taken by the Minors Court, which were of an interlocutory and urgent nature. The Court of Appeal noted that these measures were in line with what would appear to be the outcome of the proceedings on the merits of the Public Prosecutor's application, namely a declaration to make the child eventually available for adoption (see paragraph 40 of the present judgment).
In our opinion, it is primarily, if not exclusively, the reasoning of the Court of Appeal that should be taken into account when examining the justification for the removal of the child from the applicants. Indeed, it is the Court of Appeal that took the final decision, thereby substituting its reasons for those of the Minors Court. Moreover, while the Minors Court first and foremost disapproved the conduct of the applicants and therefore sanctioned them, the Court of Appeal started its analysis on the basis of an assessment of the interests of the child, which is as such the correct approach in cases like the present one (see paragraph 6 above).
Finally, we observe that the majority in their examination of the justification of the interference do not explicitly refer to the decisions taken by the courts in the proceedings relating to the applicants' challenge against the Registry Office's refusal to enter the Russian birth certificate in the civil-status register, in particular the judgment of the Court of Appeal of Campobasso of 3 April 2013 (see paragraphs 47-48 of the present judgment). For that reason, we will also refrain from including the reasoning of the latter court in our analysis.
8. The first question to be examined is whether the interference, that is the removal of the child from the applicants, was in accordance with the law.
Having regard to the reasons given by the Court of Appeal in its judgment of 28 February 2012, we conclude that the removal was based on section 8 of the Adoption Act, which provides that a minor can be declared available for adoption if he or she is in a state of abandonment in the sense of being deprived of all emotional or material support from the parents or the members of his or her family. Since the applicants were not considered by the court to be the parents, the child was considered to be in a state of abandonment, and therefore declared available for adoption.
We are aware that it is for the domestic courts to interpret and apply domestic law (see paragraph 169 of the judgment). Nevertheless, we cannot but express our surprise as to the finding that the child, who was cared for by a couple that fully assumed the role of parents, was declared to be in a state of «abandonment». If the only reason for such a finding was that the applicants were not, legally speaking, the parents, then we wonder whether the domestic courts' reasoning is not excessively formal, in a manner that is incompatible with the requirements stemming from Article 8 of the Convention in such cases (see paragraph 6 above).
We will not, however, develop this argument further. Even assuming that the interference was in accordance with the law, it cannot, in our opinion, be justified, for the reasons developed below.
9. The next question is whether the interference pursued a legitimate aim.
We note that the Court of Appeal based its decision on the child's removal on the state of abandonment in which the child allegedly found himself. It can be argued that it thus took the impugned measure in order to protect «the rights and freedoms of others», namely the rights of the child.
The majority accept that the measure also pursued another aim, namely that of «preventing disorder». They, like the Chamber, refer to the fact that the applicants' conduct ran counter to the Adoption Act and the Italian prohibition on heterologous artificial reproduction techniques (see paragraph 177 of the judgment). We respectfully disagree. It was only the Minors Court, that is, the first-instance court, which relied on the parents' unlawful conduct; the Court of Appeal refrained from using the possibility of declaring a child available for adoption as a sanction against the applicants.
10. Finally, the question has to be answered whether the interference was necessary, in a democratic society, in order to achieve the aim pursued.
We agree with the majority that this requirement implies, first, that the reasons adduced to justify the impugned measure were relevant and sufficient (see paragraph 179 of the judgment), and secondly, that the measure was proportionate to the aim pursued or that a fair balance was struck between the competing interests (see paragraph 181 of the judgment).
11. Our disagreement with the majority relates to the application of the principles to the facts of the present case.
It is obvious that the assessment of the necessity condition depends largely on which specific legitimate aims are identified as those being pursued by the relevant authorities. As indicated above, we believe that the Court of Appeal's justification for the child's removal was the situation of that child. By contrast, the majority not only take into account the reasons given by the Minors Court (the illegal situation created by the applicants), but even, following the Government's argument, consider the wider context of the prohibition on surrogacy arrangements under Italian law (on the latter point, see paragraph 203 of the judgment). We believe that the specific facts of the present case, and in particular the judgments handed down by the domestic authorities, do not warrant such a broad approach, in which sensitive policy considerations may play an important role.
We do not intend to express any opinion on the prohibition of surrogacy arrangements under Italian law. It is for the Italian legislature to state the Italian policy on this matter. However, Italian law does not have extraterritorial effects. Where a couple has managed to enter into a surrogacy agreement abroad and to obtain from a mother living abroad a baby, which subsequently is brought legally into Italy, it is the factual situation in Italy stemming from these earlier events in another country that should guide the relevant Italian authorities in their reaction to that situation. In this respect, we have some difficulty with the majority's view that the legislature's reasons for prohibiting surrogacy arrangements are of relevance in respect of measures taken to discourage Italian citizens from having recourse abroad to practices which are forbidden on Italian territory (see paragraph 203 of the judgment). In our opinion, the relevance of these reasons becomes less clear when a situation has been created abroad which, as such, cannot have violated Italian law. In this respect, it is also important to note that the situation created by the applicants in Russia was initially recognised and formalised by the Italian authorities through the consulate in Moscow (see paragraph 17 of the judgment).
12. Whatever the reasons advanced to justify the removal of the child from the applicants, we cannot agree with the majority's conclusion that the Italian courts struck a fair balance between the various interests at stake.
With respect to the public interests at stake, we have already explained that, in our opinion, too much weight has been attached to the need to put an end to an illegal situation (in view of the laws on inter-country child adoption and on the use of assisted reproductive technology) and the need to discourage Italian citizens from having recourse abroad to practices which are forbidden in Italy. These interests were simply not those that the Court of Appeal sought to pursue.
With respect to the interest of the child, we have already noted that we are surprised by the characterisation given to the child's situation as one of being in a «state of abandonment». At no point did the courts ask themselves whether it would have been in the child's interest to remain with the persons who had assumed the role of his parents. The removal was based on purely legal grounds. Facts came into play only to assess whether the consequences of the removal, once decided, would not be too harsh for the child. We consider that in these circumstances it cannot be said that the domestic courts sufficiently addressed the impact that the removal would have on the child's well-being. This is a serious omission, given that any such measure should take the best interest of the child into account (see paragraph 6 above).
With regard to the interests of the applicants, we believe that their interest in continuing to develop their relationship with a child whose parents they wished to be (see paragraph 211 of the judgment) has not been sufficiently taken into account. This is particularly true for the Minors Court. We cannot agree with the majority's accommodating reference to that court's suggestion that the applicants were fulfilling a «narcissistic desire» or «exorcising an individual or joint problem», and to its doubts about the applicants' «genuine affective and educational abilities» and «instinct of human solidarity» (see paragraph 207 of the judgment). We find that such assessments were of a speculative nature and should not have guided the Minors Court in its examination of the Public Prosecutor's request for urgent measures.
Apart from this treatment by the Minors Court, which seems to have been corrected by the more neutral approach of the Court of Appeal, we would like to recall that the applicants had been assessed as fit to adopt on 7 December 2006, when they received the authorisation to adopt from the Minors Court (see paragraph 10 of the judgment), and that a court-appointed team of social workers in a report of 18 May 2011 had found that the applicants cared for the child «to the highest standards» (see paragraph 25 of the judgment). These positive assessments were not contradicted on the basis of a serious assessment of the best interests of the child, but rather swept away in the light of more abstract and general considerations.
Moreover, as the majority admit, the courts did not address the impact which the immediate and irreversible separation from the child would have on the applicants (see paragraph 211 of the judgment). We find this a serious shortcoming, which cannot be justified by the majority's consideration that the applicants' conduct was illegal and their relationship with the child precarious (ibid.). The mere fact that the domestic courts did not find it necessary to discuss the impact on the applicants of the removal of a child who was the specific subject of their parental project demonstrates, in our opinion, that they were not really seeking to strike a fair balance between the applicants' interests and any opposing interests, whatever these might have been.
13. Having regard to the above, we are therefore, like the Chamber, not convinced that the elements on which the courts relied in concluding that the child ought to be removed from the applicants and taken into the care of the social services were sufficient to conclude that these measures were not disproportionate (see the judgment of the Chamber, § 86).
In our opinion, it has not been shown that the Italian authorities struck the fair balance that had to be maintained between the competing interests at stake.