Постановление ЕСПЧ от 29.04.2022
Актуально на 04.11.2026.
Как цитировать: Постановление ЕСПЧ от 29.04.2022. 28492/15. 29.04.2022. https://bukva.ai/docs/postanovlenie-2849215
«Дело „Хасанов и Рахманов (Khasanov and Rakhmanov) против Российской Федерации“ (жалобы № 28492/15 и 49975/15) [рус., англ.]»
[неофициальный перевод] <1>
ЕВРОПЕЙСКИЙ СУД ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА
ДЕЛО «ХАСАНОВ И РАХМАНОВ (KHASANOV AND RAKHMANOV)
ПРОТИВ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ» <1>
(Жалобы № 28492/15 и 49975/15)
ПОСТАНОВЛЕНИЕ <2>
(Страсбург, 29 апреля 2022 года)
<1> Перевод с английского языка ООО «Развитие правовых систем».
<2> Настоящее Постановление вступит в силу в соответствии с пунктом 1 статьи 44 Конвенции (примеч. редактора).
По делу «Хасанов и Рахманов против Российской Федерации» Европейский Суд по правам человека, заседая Большой Палатой в составе:
Роберта Спано, Председателя Большой Палаты Суда,
Анны Марии Герра Мартинш, судей,
а также при участии Йохана Каллеварта, заместителя Секретаря Большой Палаты Суда,
рассмотрев дело в закрытых заседаниях 20 января 2021 г. и 9 февраля 2022 г.,
вынес в последний указанный день следующее Постановление:
ПРОЦЕДУРА
1. Дело было инициировано двумя жалобами (N 28492/15 и 49975/07), поданными против Российской Федерации в Европейский Суд по правам человека (далее — Европейский Суд) в соответствии со статьей 34 Конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее — Конвенция) двумя гражданами Киргизской Республики (далее также — Кыргызстан): Турдываем Урунбаевичем Хасановым (далее — первый заявитель) и Шавкатбеком Салыжановичем Рахмановым (далее — второй заявитель) (вместе — заявители), — 15 июня и 11 октября 2015 г. соответственно. В ходе рассмотрения дела Третьей Секцией Европейского Суда заявители были обозначены инициалами Т.Х. и Ш.Р., однако впоследствии они ходатайствовали о раскрытии их имен и об отмене в отношении них действия принципов анонимности и конфиденциальности, ранее примененных согласно правилу 33 и пункту 4 правила 47 Регламента Европейского Суда.
2. Интересы заявителей представляли адвокаты Н. Ермолаева, К. Жаринов, Д. Тренина и Е. Давидян, практикующие в г. Москве. Власти Российской Федерации первоначально были представлены бывшими Уполномоченными Российской Федерации при Европейском Суде Г.О. Матюшкиным и М.Л. Гальпериным, а затем их преемником в этой должности М.В. Виноградовым.
3. Заявители, ссылаясь на статью 3 Конвенции, утверждали, что вследствие своего узбекского этнического происхождения они подвергнутся реальному риску жестокого обращения в случае их выдачи в Киргизскую Республику.
4. 16 июня и 12 октября 2015 г. соответственно Европейский Суд указал властям Российской Федерации согласно правилу 39 Регламента Европейского Суда, что заявителей нельзя выдавать или иным образом принудительно перемещать из Российской Федерации в Киргизскую Республику или в любую иную страну на протяжении всего рассмотрения жалобы заявителей Европейским Судом. Также было принято решение о рассмотрении жалобы в приоритетном порядке в соответствии с правилом 41 Регламента Европейского Суда.
5. Жалобы были переданы для рассмотрения в Третью Секцию Европейского Суда (пункт 1 правила 52 Регламента Европейского Суда). 16 июня 2015 г. и 10 марта 2016 г. соответственно власти Российской Федерации были официально уведомлены об упомянутых жалобах на нарушение статьи 3 Конвенции.
6. 15 октября 2019 г. Палата Третьей Секции Европейского Суда в составе Пауля Лемменса, Председателя, Хелен Келлер, Дмитрия Дедова, Алены Полачковой, Марии Элосеги, Джильберто Феличи, Эрика Веннерстрема, судей, а также при участии Стивена Филлипса, Секретаря Секции Суда вынесла свое Постановление. Палата Европейского Суда единогласно решила объединить рассмотрение двух жалоб в одном производстве, признала жалобы приемлемыми для рассмотрения по существу и постановила пятью голосами «за» при двух — «против», что в случае выдачи заявителей в Киргизскую Республику не будет допущено нарушения статьи 3 Конвенции. К Постановлению прилагались два особых мнения судей Хелен Келлер и Марии Элосеги.
7. 7 февраля 2020 г. заявители подали ходатайство о пересмотре дела в Большой Палате Европейского Суда в соответствии со статьей 43 Конвенции. Коллегия Большой Палаты Европейского Суда удовлетворила это ходатайство 15 апреля 2020 г.
8. Состав Большой Палаты Европейского Суда был определен в соответствии с положениями пунктов 4 и 5 статьи 26 Конвенции и правилом 24 Регламента Европейского Суда.
9. Заявители и власти Российской Федерации представили свои дополнительные письменные замечания по существу жалобы (пункт 1 правила 59 Регламента Европейского Суда).
10. Открытое слушание по делу состоялось во Дворце прав человека в г. Страсбурге 20 января 2021 г. Вследствие кризиса здравоохранения, вызванного пандемией вируса COVID-19, слушание проводилось посредством видео-конференц-связи. Запись трансляции заседания была доступна на сайте Европейского Суда на следующий день.
В заседании Большой Палаты Европейского Суда приняли участие:
(a) со стороны властей Российской Федерации:
М.В. Гальперин, Уполномоченный Российской Федерации при Европейском Суде,
Европейский Суд заслушал выступления М.В. Гальперина, Н. Ермолаевой и К. Жаринова и их ответы на вопросы судей.
ФАКТЫ
I. Обстоятельства дела
11. Заявители являются гражданами Киргизской Республики, которые по своему этническому происхождению являются узбеками. Обстоятельства их дел можно кратко изложить следующим образом.
A. События, произошедшие в июне 2010 года в южных областях Киргизской Республики
12. Согласно различным международным докладам в июне 2010 года в результате межэтнических столкновений в областях Ош и Джалал-Абад на юге Киргизской Республики погибли более 400 человек, 2 000 человек получили ранения и тысячи стали вынужденными переселенцами как внутри страны, так и за ее пределами. Кроме того, был причинен существенный ущерб различному имуществу. В этом регионе проживают крупные сообщества узбеков — примерно 14% процентов от всего населения Киргизской Республики — которые живут в исторических городских и сельских центрах, также здесь находится растущее сообщество жителей-кыргызов, которые переехали из сельских районов. Количество жителей узбекских сообществ в областях Ош и Джалал-Абад варьируется от одной пятой до половины населения. В 2010 году произошли межэтнические столкновения на общем фоне политической нестабильности после свержения Президента Киргизской Республики Курманбека Бакиева в апреле 2010 года, а также сохраняющегося социального и политического давления, вызванного постсоветским территориальным и этническим разграничением между Киргизской Республикой и соседней Республикой Узбекистан.
B. Жалоба № 28492/15 «Хасанов против Российской Федерации» (Khasanov v. Russia)
13. Т.У. Хасанов (первый заявитель) родился в 1957 году. До 2010 года он проживал в г. Ош, Киргизская Республика. Он прибыл в Российскую Федерацию в июле 2010 года.
14. 13 сентября 2020 г. в отношении первого заявителя в Киргизской Республике было возбуждено уголовное дело по обвинению его в присвоении имущества в размере примерно 18 500 евро при отягчающих обстоятельствах. Утверждалось, что в качестве управляющего директора компании первый заявитель получил деньги от четырех других компаний по гражданским договорам, но потратил полученные суммы на личные нужды.
15. 13 ноября 2010 г. первому заявителю было in absentia предъявлено обвинение. В соответствующей части обвинительного заключения указывалось следующее:
«Турдывай Урунбаевич Хасанов между 23 мая 2008 г. и 5 ноября 2009 г., действуя в качестве управляющего директора ООО „Алтын Алко“ и воспользовавшись своим служебным положением, получил в ходе деловых взаимоотношений с ООО „Исабай и К“ 726 366 киргизских сом от управляющего директора указанной компании, С. [Он также получил деньги] от ряда индивидуальных предпринимателей: от А. — 195 000 киргизских сом, от С. — 82 027 киргизских сом, от Б. — 49 415 киргизских сом, от А. — 22 957 киргизских сом, что в общей сумме составило 1 080 765 киргизских сом, которые [Хасанов] не провел по документам и использовал для личных целей».
16. Впоследствии власти Киргизской Республики вынесли постановление о применении к первому заявителю меры пресечения в виде заключения под стражу, а также оформили международный ордер о его розыске и задержании.
17. 11 июля 2013 г. первого заявителя задержали в Российской Федерации. Впоследствии суды Российской Федерации постановили поместить первого заявителя под стражу, а затем продлить срок его содержания под стражей. Первый заявитель был освобожден из-под стражи 2 апреля 2014 г. В настоящее время он проживает в д. Верхнее Муханово Орловской области.
1. Производство по вопросу выдачи первого заявителя
18. 30 июля 2013 г. органы прокуратуры Киргизской Республики запросили выдачу первого заявителя по упомянутым выше пунктам обвинения. В запросе содержались многочисленные гарантии того, что с первым заявителем будут обращаться надлежащим образом, включая (a) гарантии неприменения к нему пыток и жестокого, бесчеловечного или унижающего достоинство обращения или наказания; (b) отсутствие каких-либо политических или дискриминационных оснований для обвинений против него; (c) предоставление ему всех возможностей для защиты и доступ к адвокату. 5 февраля 2014 г. власти Киргизской Республики дополнили свои гарантии, указав, что после перемещения в страну первого заявителя смогут посещать в месте его содержания под стражей дипломатические работники Российской Федерации.
19. 21 февраля 2014 г. заместитель генерального прокурора Российской Федерации санкционировал выдачу заявителя. В тот же день заместитель генерального прокурора Российской Федерации направил в Министерство иностранных дел Российской Федерации письмо о проводившейся процедуре выдачи и о сотрудничестве в процессе контроля за осуществлением гарантий, предоставленных властями Киргизской Республики. В соответствующих частях письма указывалось следующее:
«Генеральная прокуратура Киргизской Республики предоставила необходимые гарантии в отношении прав [первого заявителя], включая отсутствие обвинения по признаку этнической принадлежности, а также относительно его защиты от пыток и иного запрещенного обращения и наказания.»
В то же время недавняя прецедентная практика Европейского Суда свидетельствует о его критичном отношении к выдаче лиц нетитульного этнического происхождения в Киргизскую Республику вследствие их уязвимого положения и риска применения к ним запрещенного обращения.
В деле «Махмуджан Эргашев против Российской Федерации» Европейский Суд вынес Постановление в пользу заявителя и указал, что предоставленные властями Киргизской Республики [гарантии] сами по себе и в отсутствие контролирующего механизма являлись недостаточными, чтобы защитить [лицо] от запрещенного обращения.
Учитывая эту практику, Генеральная прокуратура Киргизской Республики предоставила обширные гарантии того, что [в случае выдачи первого заявителя] компетентные органы власти Киргизской Республики обеспечат доступ дипломатических работников Российской Федерации в учреждение, [где первый заявитель будет содержаться под стражей], с целью контроля за соблюдением его прав».
Из текста указанного письма следует, что аналогичные письма направлялись в Министерство иностранных дел Российской Федерации во всех случаях, когда власти Киргизской Республики предоставляли такие же расширенные гарантии.
20. Первый заявитель обжаловал решение о его выдаче в суд, ссылаясь на тот факт, что он относится к уязвимой этнической группе и, следовательно, рискует подвергнуться преследованию и жестокому обращению.
21. 2 апреля 2014 г. Орловский областной суд удовлетворил жалобу первого заявителя и отменил постановление о его выдаче как незаконное. Ссылаясь на прецедентную практику Европейского Суда, Орловский областной суд пришел к выводу, что заявитель относится к уязвимой этнической группе населения, которая может подвергнуться обращению, противоречащему статье 3 Конвенции, и что гарантии властей Киргизской Республики не являются достаточными для того, чтобы уменьшить указанные риски, учитывая сомнения относительно применения упомянутых гарантий на практике. Орловский областной суд также отметил, что согласно заключению миграционных властей политическая, социальная и экономическая ситуация в Киргизской Республике остается «сложной». Первый заявитель был незамедлительно освобожден из-под стражи.
22. Прокуратура обжаловала это решение, ссылаясь, среди прочего, на следующие три момента. Во-первых, первого заявителя подозревали в совершении финансовых преступлений, и, следовательно, в деле отсутствовала политическая или этническая составляющая как таковая. Во-вторых, ссылаясь на Постановление Европейского Суда по делу «Латипов против Российской Федерации» (Latipov v. Russia) от 12 декабря 2013 г., жалоба № 77658/11 <1>, представители прокуратуры утверждали, что первый заявитель не мог ссылаться на общую ситуацию в стране, а должен был представить доказательства наличия рисков, существующих конкретно в его случае. В-третьих, признавая изложенные в Постановлении по делу «Махмуджан Эргашев против Российской Федерации» (Makhmudzhan Ergashev v. Russia) от 16 октября 2012 г., жалоба № 49747/11 <2>, выводы Европейского Суда относительно преследования этнических узбеков, которые участвовали в конфликте 2010 года, представители прокуратуры утверждали, что заверений властей Киргизской Республики в деле заявителя было достаточно и что они содержали обширные гарантии того, что дипломатические работники Российской Федерации будут иметь доступ к учреждению, в котором будет содержаться заявитель.
<1> См.: Российская хроника Европейского Суда. 2014. № 4 (примеч. редактора).
<2> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2013. № 8 (примеч. редактора).
23. 28 мая 2014 г. Верховный Суд Российской Федерации отклонил жалобу прокуратуры и оставил решение Орловского областного суда без изменения. Прокуратура подала надзорное представление о пересмотре дела.
24. 4 февраля 2015 г. Президиум Верховного Суда Российской Федерации, заседая в качестве суда надзорной инстанции, отменил все предыдущие судебные решения и направил дело на новое рассмотрение. Президиум Верховного Суда Российской Федерации, отметив, что Орловский областной суд сослался на прецедентную практику Европейского Суда и характеристику миграционными властями ситуации в Киргизской Республике как «сложную», решил, что выводы нижестоящих судов были основаны на общем описании ситуации без индивидуальной оценки рисков, с которыми мог столкнуться первый заявитель. В соответствующих частях постановления Президиума Верховного Суда Российской Федерации указывалось следующее:
«Оценивая риск нарушения прав человека, суду следует принимать во внимание не только общую ситуацию, касающуюся прав и свобод человека в запрашивающем государстве, но и конкретные обстоятельства дела, которые в своей совокупности могут свидетельствовать о наличии или об отсутствии серьезных оснований полагать, что лицо может быть подвергнуто [жестокому] обращению или наказанию.»
По смыслу закона при рассмотрении вопросов, связанных с выдачей, судам надлежит учитывать показания лица, в отношении которого принято решение о выдаче, заключение Министерства иностранных дел Российской Федерации о ситуации с соблюдением прав и свобод человека в запрашивающем государстве, гарантии запрашивающего государства, а также доклады и иные документы...
Из материалов дела усматривается, что [первый заявитель] обвиняется в уголовном преступлении, которое не носило этнического или политического характера и было совершено в период 2008 — 2009 годов, то есть задолго до июньских событий 2010 года.
В своих объяснениях 11 июля 2013 г. [первый заявитель] не заявлял о том, что преследовался по политическим [или иным основаниям]... Свое пребывание на территории Российской Федерации он не связывает с наличием или намерением получить убежище...
Указанные объяснения... которые могли существенно повлиять на выводы [областного суда], во внимание приняты не были.
Кроме того, [областной суд] не дал надлежащей оценки сообщению Генеральной прокуратуры Российской Федерации о том, что... компетентные органы Киргизской Республики обеспечат доступ российским дипломатическим представителям в учреждение по месту содержания [первого заявителя] под стражей...
Отменяя постановление о выдаче, суд первой инстанции сослался на решение [миграционных властей] только в той части, где указано, что... текущая общественно-политическая и социально-экономическая ситуация в Киргизии, как и прежде, остается сложной, оставив без внимания другую часть доклада, в которой указано на принятые Правительством Киргизии меры, направленные на улучшение в сфере обеспечения прав и основных свобод человека, а также в обеспечении прав лиц, принадлежащих к нацменьшинствам».
25. 8 апреля 2015 г. Орловский областной суд, рассмотрев жалобу первого заявителя на постановление о выдаче и приняв во внимание доводы Президиума Верховного Суда Российской Федерации, отклонил ее. Орловский областной суд особо отметил, что согласно прецедентной практике Европейского Суда общая ситуация в конкретной стране не может служить основанием для общего запрета на выдачу. Орловский областной суд пришел к выводу, что заявитель в его индивидуальном случае не должен был столкнуться с рисками, учитывая гарантии властей Киргизской Республики, возможности контроля российскими дипломатическими представителями исполнения этих гарантий, тот факт, что в Киргизской Республике отмечается определенный прогресс с соблюдением прав человека, а также учитывая финансовый характер преступления и отклонение миграционными властями ходатайства первого заявителя о предоставлении ему убежища. В соответствующих частях решения суда указывалось следующее:
«Своим письмом от 21 августа 2013 г. Генеральная прокуратура Киргизской Республики гарантировала, что [первому заявителю]... будут предоставлены все возможности для защиты, включая юридическую помощь адвокатов, он не будет подвергаться пыткам, жестоким, бесчеловечным, унижающим достоинство видам обращения или наказания, запрос о выдаче не имеет цели преследования [первого заявителя] по политическим мотивам, расовой принадлежности, национальностью, вероисповеданием или политическим взглядам. 5 февраля 2014 г. были даны дополнительные гарантии о том, что Генеральная прокуратура Киргизской Республики обеспечит возможность посещения российскими дипломатическими работниками к [первому заявителю] по месту содержания под стражей... Вопреки жалобам нет каких-либо оснований не доверять представленным властями Киргизской Республики гарантиям...»
При этом суд принимает во внимание высказывания Европейского Суда по правам человека о том, что общая ситуация с правами человека в запрашиваемом государстве не может служить [единственным] поводом для тотального запрета на выдачу обвиняемых в указанное государство.
Из содержания аналитических данных МИДа России следует, что Киргизская Республика выполняет свои международные обязательства.
Из материалов дела усматривается, что [первый заявитель] обвиняется в совершении в 2008 и 2009 годах на территории Киргизской Республики экономического преступления (общеуголовного), которое не носит этнического или политического характера и не связано с июньскими событиями 2010 года...
В своих объяснениях от 11 июля 2013 г. [первый заявитель] не заявлял о том, что он преследовался на территории Киргизской Республики по [какому-либо основанию]... Свое пребывание на территории Российской Федерации он не связывает с наличием или намерением получить убежище от [какого-либо] преследования...
Таким образом, оснований, предусмотренных международными договорами и законодательством Российской Федерации, согласно которым выдача [первого заявителя]... недопустима или в выдаче может быть отказано, не установлено...».
26. 17 июня 2015 г. Верховный Суд Российской Федерации оставил решение нижестоящего суда без изменения.
2. Производство о предоставлении статуса беженца
27. 14 августа 2013 г. первый заявитель обратился за предоставлением статуса беженца, ссылаясь на угрозу подвергнуться в Киргизской Республике преследованиями по этническому признаку.
28. 20 ноября 2013 г. Управление Федеральной миграционной службы по Орловской области (далее — Управление) отклонило ходатайство первого заявителя. В частности, Управление привело в качестве доводов, такие основания как: (1) отсутствие каких-либо сообщений от первого заявителя или от его проживающих в Киргизской Республике родственников о жестоком обращении в прошлом или в текущий момент; (2) официальные показания первого заявителя о том, что он никогда не участвовал в политических или религиозных организациях; (3) прекращение действия постоянной регистрации первого заявителя в Киргизской Республике через пять месяцев после его прибытия в Российскую Федерацию; (4) первый допрос по уголовному делу первого заявителя был проведен в мае 2010 года, но он скрыл этот факт в одном из интервью с сотрудниками миграционной службы; (5) описание первым заявителем событий июня 2010 года, в котором он использовал расплывчатые и общие выражения, без каких-либо подробностей применительно к его личной ситуации; (6) во время своего первого интервью на территории Российской Федерации первый заявитель ясно дал понять, что он не намерен просить убежища в Российской Федерации. В связи с этим Управление пришло к выводу, что прибытие заявителя в Российскую Федерацию не имело отношения к событиям июня 2010 года и являлось частью запланированных действий с целью избежать уголовной ответственности за экономические преступления.
29. 15 января 2014 г. Федеральная миграционная служба согласилась с доводами Управления и отклонила ходатайство первого заявителя окончательным административным постановлением.
30. Первый заявитель обжаловал это постановление в судах Российской Федерации, ссылаясь на то, что он относится к уязвимой этнической группе населения и ему грозит реальная опасность подвергнуться преследованиям и жестокому обращению.
31. 17 июня 2014 г. жалоба первого заявителя была отклонена Басманным районным судом г. Москвы. Заявитель не обжаловал это решение.
C. Жалоба № 49975/15 «Рахманов против Российской Федерации» (Rakhmanov v. Russia)
32. Ш.С. Рахманов (второй заявитель) родился в 1986 году. До 2010 года он проживал в с. Сузак Джалал-Абадской области Киргизской Республики. Он прибыл в Российскую Федерацию в январе 2011 года.
33. 24 июля 2012 г. второму заявителю было in absentia предъявлено обвинение в совершении насильственных преступлений, связанных с событиями июня 2010 года (см. выше § 12), в частности, в незаконном приобретении и ношении огнестрельного оружия и взрывчатых веществ, совершенных в составе организованной преступной группы, в участии в массовых беспорядках с применением поджога, с уничтожением имущества и использованием огнестрельного оружия, взрывчатых веществ и взрывных устройств, в убийстве, совершенном общеопасным способом с особой жестокостью на основе этнической ненависти в составе организованной преступной группы, в ограблении при отягчающих обстоятельствах с применением оружия, совершенном в составе организованной преступной группы, а также в умышленном уничтожении имущества и причинении значительного имущественного ущерба вследствие поджога и иных действий, представляющих опасность для общества. Согласно обвинительному заключению преступления имели этнический мотив и были направлены против лиц киргизской национальности.
34. В соответствующих частях обвинительного заключения указывалось следующее:
«[Второй заявитель], имея преступный умысел, присоединился к организованной преступной группе в составе А.С. и У.А. с целью совершить убийства, ограбления и уничтожение имущества на основе этнической ненависти.»
Чтобы совершить указанные преступления, члены группы, к которой присоединился [второй заявитель], незаконно приобрели, хранили и носили огнестрельное оружие, ножи и стальную арматуру. Кроме того, они также сделали и носили пики длиной 1,5 метра и бутылки с зажигательной смесью...
Продолжая совершать преступления, 12 июня 2010 г. [второй заявитель] вместе с А.С. и У.А. на 564-м километре шоссе Бишкек — Ош, которое имеет стратегическое значение для Киргизской Республики, недалеко от хлопкоочистительного завода «Санпа» на участке Топурак-Бел Сузакского района разлили мазут и разбросали щебень на проезжей части, заблокировали ее трактором и другой сельскохозяйственной техникой. Эти действия препятствовали проезду автомобилей по шоссе.
Таким образом, [второй заявитель] вместе с другими членами группы активно участвовал в массовых беспорядках, поджоге и уничтожении имущества, совершенных по причине расовой ненависти, нападал на водителей и пассажиров автомобилей, ехавших по шоссе, грабил их...
12 июня 2010 г. [второй заявитель], продолжая совершать преступления в сговоре с другими членами преступной группы, используя оружие, остановил автомобили на шоссе с пассажирами К.М. и К.А., которые были жителями г. Ош. Также там были жители Базар-Коргонского района: А.М., К.Н., М.А., З.М. и К.С. Преступники выволокли пассажиров из машин, избили их пиками и арматурой с особой жестокостью и нанесли им ножевые ранения в разные части тел. А.М., К.Н., М.А., З.М. и К.С. также получили огнестрельные ранения.
К.М., А.М., К.Н., М.А., З.М. и К.С. скончались на месте от полученных травм. К.А. умер в Джалал-Абадской областной больнице...
[В последующем разделе излагаются результаты вскрытия жертв.]
Кроме того, преступная группа, включая второго заявителя, продолжая совершать преступления, останавливала автомобили на шоссе, угрожая огнестрельным оружием, взрывчатыми веществами и взрывными устройствами (бутылками с зажигательной смесью), грабила водителей и пассажиров.
В результате автомобиль У. [стоимостью примерно 4 000 киргизских сом] был полностью уничтожен камнями, палками и штырями стальной арматуры...
Автомобиль М. [стоимостью примерно 237 500 киргизских сом] был разграблен и разобран на части, что причинило [компании-собственнику]... материальный ущерб...».
35. Впоследствии власти Киргизской Республики вынесли постановление о применении ко второму заявителю меры пресечения в виде заключения под стражу и оформили ордер о его международном розыске и задержании.
36. 15 апреля 2014 г. второй заявитель был задержан в Российской Федерации. Суды Российской Федерации вынесли постановления о применении к нему меры пресечения в виде заключения под стражу и о продлении срока его содержания под стражей. Заявитель был освобожден 15 октября 2015 г. и проживает в г. Электрогорске Московской области.
1. Производство о выдаче второго заявителя
37. 13 мая 2014 г. Генеральная прокуратура Киргизской Республики запросила выдачу второго заявителя на основании упомянутых выше обвинений. Запрос содержал многочисленные гарантии того, что со вторым заявителем будут обращаться надлежащим образом, включая: (a) гарантии защиты от пыток и жестокого, бесчеловечного или унижающего достоинство обращения или наказания; (b) отсутствие политических или дискриминационных оснований для обвинения; (c) предоставление второму заявителю всех возможностей для защиты и доступ к адвокату; (d) посещения второго заявителя российскими дипломатическими представителями в месте его содержания под стражей после выдачи.
38. 8 июля 2015 г. заместитель генерального прокурора Российской Федерации санкционировал выдачу заявителя.
39. Второй заявитель обжаловал соответствующее постановление в суды Российской Федерации, ссылаясь на то, что он относится к уязвимой этнической группе населения и что ему грозит реальная опасность подвергнуться преследованиям и жестокому обращению со стороны властей Киргизской Республики.
40. 31 августа 2015 г. Белгородский областной суд отклонил жалобу второго заявителя, не согласившись с его утверждениями о риске жестокого обращения. Ссылаясь на практику Европейского Суда и Комитета ООН по правам человека, Белгородский областной суд подчеркнул, что, помимо общей характеристики ситуации в конкретной стране, лицо, сообщающее об опасности подвергнуться жестокому обращению, должно подтвердить свои слова примерами своей личной ситуации. Белгородский областной суд надлежащим образом принял во внимание международные отчеты, представленные адвокатом второго заявителя, но пришел к выводу, что второй заявитель не доказал наличия каких-либо индивидуальных рисков в его случае. Соответствующая часть судебного решения звучала следующим образом:
«[Миграционные власти отклонили ходатайство второго заявителя о предоставлении убежища.] В частности, в... постановлении было указано, что в начале 2011 года [второй заявитель] уехал из Киргизской Республики в Российскую Федерацию с целью найти работу, а не получить убежище... [Второй заявитель] не представил убедительных доводов в поддержку своих опасений подвергнуться преследованиям в стране происхождения.»
Доводы [второго заявителя] относительно «фальсификации» доказательств в материалах уголовного дела сотрудниками правоохранительных органов Киргизской Республики лишены каких-либо оснований и противоречат принципу взаимного признания юридически значимых документов между [Договаривающимися Государствами].
Суд принимает во внимание письменные гарантии, представленные иностранным государством... [и] применение этих гарантий должно рассматриваться как надежный инструмент защиты против запрещенного обращения, [и это] соответствует требованиям международного права.
Отклоняя доводы адвоката... относительно распространенной практики жестокого обращения с этническими узбеками в Киргизской Республике, суд отмечает следующее...
Материалы дела доказывают, что [обвинения] против [второго заявителя] касаются деяний, направленных против общественного порядка, на жизнь и здоровье других лиц.
Его уголовное преследование — вопреки его утверждениями и позиции его адвоката — не вытекает из политики государства или из преследования властями Киргизской Республики определенных групп граждан, включая этнических узбеков.
Суд принимает во внимание доводы и документы, представленные защитой [второго заявителя], включая извлечения из [докладов организаций, «Эмнести Интернейшнл» и «Хьюман Райтс Вотч» <1>], которые содержат данные о том, что в Киргизской Республике к обвиняемым применяются пытки и что этнические узбеки, которые обвиняются [в связи с событиями июня 2010 года], составляют уязвимую группу населения.
<1> На момент настоящей публикации в соответствии с распоряжениями Минюста России от 8 апреля 2022 г. из реестра филиалов и представительств международных организаций и иностранных некоммерческих неправительственных организаций исключены следующие структурные подразделения: представительство компании «Международная амнистия Лимитед» (Соединенное Королевство Великобритании и Северной Ирландии) в Российской Федерации; представительство корпорации «Хьюман Райтс Вотч, Инк.» (США) в Российской Федерации (упомянутой в § 52 настоящего Постановления) (примеч. редактора).
Однако одни только эти обстоятельства не могут служить достаточным основанием для отказа [в выдаче второго заявителя] по следующим причинам.
[Борьба с безнаказанностью за уголовные преступления является главным принципом международного сотрудничества по уголовным делам.]
В ходе допроса 15 августа 2014 г. после задержания в Российской Федерации [второй заявитель] сообщил, что до августа 2010 года он проживал в с. Сузак... В июне 2010 года «молодые узбеки из нашего села только заблокировали дорогу к нашему селу, в то время как кыргызы пытались захватить село Сузак, но ребята не позволили им это сделать. Я не принимал участия в этом. Меня не преследуют по политическим причинам».
В суде [второй заявитель] утверждал, что он не участвовал в политической или общественной деятельности в Киргизской Республике.
Вышеуказанное демонстрирует, что... уголовное преследование второго заявителя связано с совершением деяний, представляющих общественную опасность, а не с дискриминацией по этническому признаку...
[Статья 3 Конвенции против пыток требует рассмотрения] не только наличия тяжких и массовых нарушений прав человека, но и ключевого вопроса о том, существует ли индивидуальный риск применения пыток или иного запрещенного обращения... Этот риск должен быть достаточно реальным.
[Комитет ООН против пыток в своих решениях указал, что только наличие тяжких и массовых нарушений прав человека само по себе не может служить основанием для вывода о риске жестокого обращения с лицом в случае возвращения этого лица в определенную страну. Должна существовать другая информация, которая давала бы основания полагать, что лицу грозит связанная именно с ним опасность. Этот риск должен быть не предполагаемым, а предсказуемым, личным и реальным.]
Что касается общей ситуации в стране, Европейский суд по правам человека заявил, что следует уделить определенное внимание недавним отчетам [международных НПО]. Однако единственная возможность жестокого обращения из-за нестабильной ситуации в принимающей стране не может привести к нарушению статьи 3 Конвенции.
Когда источники, доступные Суду, описывают только общую ситуацию, конкретные утверждения заявителя требуют подтверждения другими доказательствами в каждом случае.
Такие доказательства не были представлены [вторым заявителем] и его адвокатом суду...
Принимая во внимание вышеизложенное и руководствуясь положениями международных договоров и их толкованием [органами договоров], суд приходит к выводу о том, что доступные ему материалы не демонстрируют наличия индивидуального риска жестокого обращения со [вторым заявителем] в случае его выдачи...».
41. 14 октября 2015 г. жалоба второго заявителя была отклонена Верховным Судом Российской Федерации, действовавшим в качестве суда последней инстанции. Верховный Суд Российской Федерации отметил, что власти Киргизской Республики предоставили относящиеся к делу гарантии относительно надлежащего обращения с заявителем (см. выше § 37) и что нижестоящий суд правильно оценил эти гарантии как надежный механизм защиты от обращения, запрещенного международным правом.
2. Производство, связанное с предоставлением статуса беженца
42. 26 мая 2014 г. второй заявитель обратился за предоставлением статуса беженца, ссылаясь на риск преследований в Киргизской Республике по признаку его этнического происхождения.
43. 3 июля 2014 г. Управление Федеральной миграционной службы по Белгородской области (далее — Управление) отказало в удовлетворении ходатайства заявителя. В частности, оно сослалось на (1) неоднократные поездки второго заявителя в Киргизскую Республику после июня 2010 года и получение им нового паспорта гражданина Киргизской Республики через несколько месяцев после прибытия в Российскую Федерацию; (2) на то обстоятельство, что все девять близких членов его семьи проживали в родном селе на юге Киргизской Республики, финансово зависели от заявителя и никогда не сообщали о каких-либо преследованиях; (3) на тот факт, что второй заявитель никогда не являлся членом каких-либо политических, общественных или религиозных организаций. В связи с этим Управление пришло к выводу, что второй заявитель прибыл в Российскую Федерацию по экономическим причинам, а также с целью избежать уголовной ответственности в своей родной стране.
44. 23 сентября 2014 г. Федеральная миграционная служба оставила выводы своих нижестоящих органов без изменения и отклонила ходатайство заявителя окончательным административным решением. Федеральная миграционная служба подчеркнула, что ситуация второго заявителя будет являться предметом контроля со стороны российских дипломатических служб в Киргизской Республике.
45. Второй заявитель обжаловал это решение в суды Российской Федерации, ссылаясь на тот факт, что он относится к уязвимой этнической группе населения и что, таким образом, ему грозит реальная опасность подвергнуться преследованию и жестокому обращению.
46. 16 января 2015 г. жалоба заявителя была отклонена Басманным районным судом г. Москвы. 8 июня 2015 г. это решение было оставлено без изменения Московским городским судом.
I. Соответствующие нормативная правовая база и правоприменительная практика
A. Законодательство Российской Федерации и правоприменительная практика
47. Краткое изложение законодательства Российской Федерации по вопросам выдачи, которое было применимо в рассматриваемое время, см. в деле «Савриддин Джураев против Российской Федерации» (Savriddin Dzhurayev v. Russia), от 25 апреля 2013 г., жалоба № 71386/10 <1>.
<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2014. № 5 (примеч. редактора).
48. В Постановлении Пленума от 14 июня 2012 г. № 11 <2> Верховный Суд Российской Федерации изложил для нижестоящих судов руководящие положения по толкованию и применению внутригосударственных и международных норм в делах о выдаче. В соответствующих частях постановления разъясняется следующее:
<2> Имеется в виду Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации «О практике рассмотрения судами вопросов, связанных с выдачей лиц для уголовного преследования или исполнения приговора, а также передачей лиц для отбывания наказания» (примеч. редактора).
«...11. Согласно статье 2 Конвенции о защите прав человека и основных свобод в толковании Европейского Суда по правам человека... лицо не подлежит выдаче в случае, если преступление, в связи с которым запрашивается выдача, наказуемо смертной казнью в соответствии с законом запрашивающего государства и такое государство не предоставит гарантий, которые Российская Федерация сочтет достаточными, что наказание в виде смертной казни не будет приведено в исполнение. Указанными гарантиями могут являться положения законодательства, запрещающие применять смертную казнь в запрашивающем государстве, гарантии со стороны правоохранительных либо иных компетентных органов указанного государства, что в случае назначения лицу наказания в виде смертной казни оно не будет приведено в исполнение.»
12. Судам необходимо иметь в виду, что в соответствии со статьей 7 Международного пакта о гражданских и политических правах, в толковании Комитета ООН по правам человека, статьей 3 Конвенции против пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания... лицо также не подлежит выдаче в случае, если имеются серьезные основания полагать, что в запрашивающем государстве оно может быть подвергнуто не только пыткам, но и бесчеловечному либо унижающему человеческое достоинство обращению или наказанию.
Разъяснить судам, что согласно статье 3 Конвенции о защите прав человека и основных свобод в толковании Европейского Суда по правам человека к бесчеловечному обращению или наказанию относятся случаи, когда такое обращение или наказание, как правило, может носить преднамеренный характер, продолжаться на протяжении нескольких часов или когда в результате такого обращения или наказания человеку могут быть причинены реальный физический вред либо глубокие физические или психические страдания. Унижающим достоинство обращением или наказанием признается, в частности, такое обращение или наказание, которое вызывает у лица чувство страха, тревоги и собственной неполноценности...
13. В выдаче лица может быть отказано, когда исключительные обстоятельства свидетельствуют о том, что выдача повлечет опасность для его жизни и здоровья, в том числе с учетом его возраста и физического состояния.
14. Разъяснить судам, что по смыслу [законодательства Российской Федерации и] статьи 3 Конвенции против пыток... при рассмотрении жалобы на решение о выдаче обязанность обоснования обстоятельств, свидетельствующих об отсутствии серьезных оснований полагать, что к лицу могут быть применены наказание в виде смертной казни, пытки, бесчеловечное или унижающее человеческое достоинство обращение или наказание, а также что лицо может подвергнуться преследованию по признаку расы, вероисповедания, гражданства, национальности, принадлежности к определенной социальной группе или по политическим убеждениям, возлагается на органы прокуратуры Российской Федерации.
Согласно статье 3 Конвенции против пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания в толковании Комитета ООН против пыток при оценке наличия или отсутствия указанных выше обстоятельств суду необходимо принимать во внимание как общую ситуацию, касающуюся соблюдения прав и свобод человека в запрашивающем государстве, так и конкретные обстоятельства дела, которые в своей совокупности могут свидетельствовать о наличии... серьезных оснований полагать, что лицо может быть подвергнуто вышеупомянутому обращению или наказанию.
В связи с этим судами могут учитываться, например, показания лица, в отношении которого принято решение о выдаче, свидетелей, заключение Министерства иностранных дел Российской Федерации о ситуации с соблюдением прав и свобод человека в запрашивающем государстве, гарантии запрашивающего государства, а также доклады и иные документы, принятые в отношении такого государства международными внедоговорными и договорными органами... Причем суду следует оценить доводы лица, подлежащего выдаче, с учетом совокупности всех имеющихся доказательств.
Обратить внимание судов на то, что оценка общей ситуации, касающейся соблюдения прав и свобод человека в запрашивающем государстве, которая была дана международными внедоговорными и договорными органами, с течением времени может меняться...».
49. В Российской Федерации прокурор, рассматривающий запрос о выдаче, руководствуется указаниями Генеральной прокуратуры Российской Федерации. Указание Генеральной прокуратуры Российской Федерации от 18 октября 2008 г. № 202/35, действовавшее в рассматриваемое время, в частях, применимых к настоящему делу, предусматривает следующее:
«В целях обеспечения соблюдения международных обязательств и законодательства Российской Федерации [о выдаче]... обязываю:»
1.1. Организацию работы по исполнению, направлению запросов о выдаче и передаче для лечения и общий контроль за ее осуществлением возложить на Главное управление международно-правового сотрудничества Генеральной прокуратуры Российской Федерации...
1.2.2. При отсутствии на момент задержания данных, исключающих выдачу задержанных лиц иностранному государству или международному суду, [прокурор] должен обеспечить их задержание на 48 часов...
1.2.3. [Прокуроры должны] отбирать у задержанных лиц объяснения о цели их прибытия в Российскую Федерацию... гражданстве, наличии или намерении получить убежище в связи с возможным преследованием в государстве [происхождения]... обстоятельствах и мотивах уголовного преследования... возможных препятствиях для их выдачи...
1.2.4. [Прокуроры должны] проверять наличие и подлинность данных, с учетом которых в выдаче лица может быть отказано...
1.2.6. При установлении обстоятельств, исключающих выдачу задержанных, [прокуроры должны] принимать меры к освобождению их из-под стражи...
1.6 Главному управлению международно-правового сотрудничества:
...1.6.9. Анализировать и обобщать практику по вопросам выдачи...
1.6.10. Обеспечивать органы прокуратуры информацией об обязательных для Российской Федерации международно-правовых актах в сфере выдачи».
B. Международно-правовые нормы
50. Вопросы выдачи между Российской Федерацией и Киргизской Республикой регулируются Конвенцией СНГ о правовой помощи по гражданским, семейным и уголовным делам от 22 января 1993 г. (далее — Минская конвенция). Статья 56 Минской конвенции обязывает ее стороны выдавать лиц для привлечения к уголовной ответственности и приведения приговора в исполнение:
«Статья 56. Обязанность выдачи»
1. Договаривающиеся Стороны обязуются в соответствии с условиями, предусмотренными настоящей Конвенцией, по требованию выдавать друг другу лиц, находящихся на их территории, для привлечения к уголовной ответственности или для приведения приговора в исполнение...»
51. Статьи 58 и 59 Минской конвенции содержат требования к содержанию запроса о выдаче и сопроводительных документов.
«Статья 58. Требование о выдаче»
1. Требование о выдаче должно содержать следующие сведения:
а) наименование запрашивающего и запрашиваемого учреждений;
б) описание фактических обстоятельств деяния и текст закона запрашивающей Договаривающейся Стороны, на основании которого это деяние признается преступлением с указанием предусматриваемой этим законом меры наказания;
в) фамилию, имя, отчество лица, которое подлежит выдаче, его год рождения, гражданство, место жительства или пребывания, по возможности — описание внешности, фотографию, отпечатки пальцев и другие сведения о его личности;
г) данные о размере ущерба, причиненного преступлением.
2. К требованию о выдаче для осуществления уголовного преследования должна быть приложена заверенная копия постановления о заключении под стражу.
Статья 59. Дополнительные сведения
1. Если требование о выдаче не содержит всех необходимых данных, то запрашиваемая Договаривающаяся Сторона может затребовать дополнительные сведения, для чего устанавливает срок до одного месяца...»
52. Указанные нормы по сути сопоставимы с положениями статей 1, 12 и 13 Европейской конвенции о выдаче 1957 года:
«Статья 1. Обязательство в отношении выдачи»
Договаривающиеся Стороны обязуются выдавать друг другу при условии соблюдения положений и условий, изложенных в настоящей Конвенции, всех лиц, в отношении которых компетентные органы запрашивающей Стороны ведут уголовное преследование в связи с каким-либо преступлением или которые разыскиваются указанными органами для приведения в исполнение приговора или постановления об аресте...
Статья 12. Просьба и сопроводительные документы
1. Просьба подается в письменном виде и передается по дипломатическим каналам. На основе прямого соглашения между двумя или более Сторонами могут быть предусмотрены другие средства передачи.
2. Просьба должна сопровождаться:
a) подлинником или заверенной копией обвинительного заключения и приговора или постановления об аресте, немедленно вступающего в силу, или постановления о задержании или другого постановления, имеющего ту же силу и выданного в соответствии с процедурой, предусмотренной законом запрашивающей Стороны;
b) указанием преступлений, в связи с которыми запрашивается выдача. Время и место их совершения, их юридическая квалификация и ссылки на соответствующие правовые нормы должны быть указаны как можно точнее; и
c) копией соответствующих законодательных актов или в тех случаях, когда это невозможно, указанием соответствующего закона и как можно более точным описанием требуемого лица, а также любой другой информацией, которая может способствовать установлению его личности и гражданства.
Статья 13. Дополнительная информация
Если информация, сообщенная запрашивающей Стороной, сочтена недостаточной для того, чтобы запрашиваемая Сторона могла принять решение в соответствии с настоящей Конвенцией, последняя Сторона запрашивает необходимую дополнительную информацию и может установить предельные сроки для ее получения.»
III. Информация о ситуации в Киргизской Республике
53. Европейский Суд ранее рассматривал данные о ситуации в Киргизской Республике, а краткое описание соответствующей информации изложено в Постановлениях по делам «Таджибаев против Российской Федерации» (Tadzhibayev v. Russia), от 1 декабря 2015 г., жалоба № 17724/14 <1>, и «Тургунов против Российской Федерации» (Turgunov v. Russia) от 22 октября 2015 г., жалоба № 15590/14 <2>.
<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2017. № 12 (примеч. редактора).
<2> См.: там же. 2016. № 8 (примеч. редактора).
54. Большая Палата Европейского Суда также отмечает, что подробный анализ последних докладов представлен в Постановлении Палаты Европейского Суда по настоящему делу (см. дело «Т.Х. и Ш.Р. против Российской Федерации» (T.K. and S.R. v. Russia), от 19 ноября 2019 г., жалобы № 28492/15 и 49975/15, §§ 39 — 54), и поэтому — учитывая объем рассмотренных материалов — в настоящем Постановлении она воспроизведет только те материалы и доклады, которые были опубликованы после вынесения Палатой Европейского Суда Постановления по настоящему делу или которые ранее не освещались в публикациях Европейского Суда. Информация включает в себя материалы, представленные сторонами, и материалы, полученные Европейским Судом proprio motu.
A. Органы ООН по защите прав человека
55. В своем докладе о визите в Киргизскую Республику 6 — 17 декабря 2019 г. Специальный докладчик ООН по вопросам меньшинств подчеркнул следующее:
«Хотя узбеки составляют более 14% населения, лишь три депутата парламента являются представителями узбекского меньшинства.»
В качестве положительного момента следует отметить, что после выборов в октябре 2015 года законом о выборах была установлена 15-процентная квота на представительство меньшинств в списках политических партий. Однако Специальному докладчику было высказано предположение о том, что правовые реформы, ориентированные на расширение представительства в парламенте, пока имеют робкий характер и в значительной степени неэффективны. Хотя вышеупомянутая квота обеспечивает, хотя бы символически, определенную степень заметности для немногочисленных, порядка 100 или около того, групп меньшинств в стране, Специальному докладчику сообщили о том, что на практике это не слишком много значит с точки зрения обеспечения пропорционального присутствия, отражающего разнообразие населения страны, либо эффективного участия большей части меньшинств в политической жизни...
Межэтнические отношения в Кыргызстане, особенно между этническим киргизским большинством и этническим узбекским меньшинством после событий 2010 года с применением насилия в городе Ош и Ферганской долине, остаются нестабильными.
Сохраняется ряд факторов, которые могут довести уровень межэтнической напряженности до критической точки, такие как непредставленность меньшинств [на государственной гражданской службе и в политических, судебных и других государственных учреждениях], отсутствие языков меньшинств в системе образования и в сфере оказания государственных услуг, утверждения о несправедливом обращении со стороны сотрудников правоохранительных органов и при оказании государственных услуг и проблемы, связанные с управлением ресурсами, в том числе водными и земельными ресурсами...
Конфликт 2010 года по официальным данным унес жизни более 400 человек, из которых более чем две трети являлись этническими узбеками, и привел к разрушению тысяч домов, объектов имущества и предприятий. По-прежнему вызывает обеспокоенность реакция правительства на этот конфликт, особенно в том, что касается расследований и отправления правосудия в связи с совершенными в то время серьезными правонарушениями. В отчетах, представленных Специальному докладчику, указано, что значительное количество уголовных дел об убийствах, а также об уничтожении имущества, грабежах или кражах по-прежнему приостановлены и что правительство не осуществляет программ по реабилитации жертв и их семей, включая детей, которые подверглись насилию и истреблению.
...Данные Верховного суда за 2016 год показывают, что примерно 60% обвинительных приговоров, связанных с экстремизмом, касались представителей меньшинств, причем на долю этнических узбеков приходилось 54%».
56. 23 апреля 2014 г. Комитет ООН по правам человека в своих Заключительных замечаниях по Второму периодическому докладу Кыргызстана отметил следующее:
«14. Принимая к сведению представленную в ходе диалога информацию, Комитет обеспокоен сообщениями о непринятии государством-участником мер для полного и эффективного расследования без какой-либо дискриминации нарушений прав человека, совершенных во время этнического конфликта в июне 2010 года на юге Кыргызстана и в период после него, включая утверждения о пытках и жестоком обращении, серьезных нарушениях норм справедливого судебного разбирательства в ходе судебных процедур, включая нападения на адвокатов, защищавших этнических узбеков, а также о дискриминации в доступе к правосудию по признаку этнической принадлежности. Комитет также обеспокоен тем, что причины этого конфликта не были в полной мере устранены государством-участником и могут продолжать оказывать воздействие (статьи 2, 7, 9, 14, 26 и 27).»
Государству-участнику следует принять эффективные меры для обеспечения того, чтобы все предполагаемые нарушения прав человека, связанные с этническим конфликтом 2010 года, были в полном объеме беспристрастно расследованы, чтобы виновные предстали перед судом и чтобы жертвы получили компенсацию без какой-либо дискриминации по этническому признаку. Государству-участнику следует безотлагательно активизировать свои усилия по устранению коренных причин, препятствующих мирному сосуществованию различных этнических групп на его территории, и по поощрению этнической терпимости и взаимного доверия.
15. Приветствуя законодательные и административные меры, направленные на предупреждение и искоренение пыток, включая внесение поправок в Уголовный кодекс, Комитет по-прежнему обеспокоен сохраняющейся и широко распространенной практикой применения пыток и жестокого обращения в отношении лишенных свободы лиц для получения от них признаний, в частности, во время содержания под стражей в полиции, количеством смертных случаев во время содержания под стражей и тем фактом, что ни по одному из случаев, о которых было сообщено Комитету, не было вынесено обвинительного приговора, непринятием государством-участником мер для оперативного, беспристрастного и полного расследования случаев смерти во время содержания под стражей, а также отсутствием судебного преследования и наказания виновных в применении пыток и жестокого обращения и предоставления компенсации жертвам. Комитет также обеспокоен утверждениями о применении пыток в отношении Азимжана Аскарова и о допущенных в ходе рассмотрения его дела судебных ошибках (статьи 6, 7 и 10).
Государству-участнику следует незамедлительно активизировать свои усилия для принятия мер по предупреждению актов пыток и жестокого обращения и обеспечению оперативного и беспристрастного расследования жалоб в отношении пыток или жестокого обращения, включая дело Азимжана Аскарова, инициировать уголовное разбирательство по делам виновных, вынести надлежащие приговоры подсудимым и предоставить компенсацию жертвам. Государству-участнику следует принять меры для обеспечения того, чтобы никакие доказательства, полученные под пыткой, нельзя было использовать в судах. Государству-участнику следует также ускорить начало эффективной деятельности Национального центра по предупреждению пыток путем предоставления ему необходимых ресурсов с тем, чтобы он имел возможность выполнять свой мандат независимым и эффективным образом».
57. 25 февраля 2020 г. Комитет ООН по правам человека получил Третий периодический доклад Киргизской Республики о выполнении статьи 40 Международного пакта о гражданских и политических правах. В докладе указывалось следующее:
«124. В соответствии с Конституцией никто не может подвергаться пыткам и другим бесчеловечным, жестоким или унижающим достоинство видам обращения или наказания. Каждый лишенный свободы имеет право на гуманное обращение и соблюдение человеческого достоинства (статья 22).»
125. С 1 января 2019 г. вступили в силу новые Уголовный кодекс и Уголовно-процессуальный кодекс, которые расширяют основные гарантии свободы от пыток в ходе задержания и предварительного расследования.
126. Согласно статье 143 Уголовного кодекса «Пытки» верхний порог санкции за совершение этого преступления снижен на пять лет, максимальное наказание может быть назначено судом в виде лишения свободы сроком на десять лет...
136. С целью предупреждения пыток и жестокого обращения в 2012 году был создан независимый государственный орган — Национальный центр КР по предупреждению пыток (НЦПП). С 2014 по 2018 год НЦПП провел более 4 000 мониторинговых визитов. До настоящего момента большинство пыток применяется в период до помещения под стражу лица, подозреваемого в совершении преступления, с целью получения от него признательных показаний.
137. Существует ряд проблем, препятствующих эффективной деятельности НЦПП. Так, за четыре года работы НЦПП, с 2014 по 2018 год, были зафиксированы 46 фактов воспрепятствования работе НЦПП, из них по трем фактам возбуждены уголовные дела (в 2014, 2015 и 2017 годах). Несмотря на законодательное закрепление запрета воспрепятствования и вмешательства в деятельность сотрудников НЦПП, на практике подобные нарушения продолжаются.
139. За 2014 — 2018 годы органами прокуратуры были возбуждены уголовные дела только по 28 сообщениям о пытках и жестоком обращении, что составляет 3% от общего количества направленных НЦПП сообщений.
140. Пытки стали уголовно наказуемым деянием в 2003 году, однако до 2012 года ни один человек не был привлечен к уголовной ответственности по этой статье.
141. С 2012 по 2018 год по результатам рассмотренных судами уголовных дел за применение пыток были признаны виновными 18 должностных лиц, из них 14 сотрудников органов внутренних дел, четыре сотрудника государственной службы исполнения наказаний.
142. Шесть должностных лиц органов внутренних дел были освобождены от наказания в связи с истечением срока привлечения их к уголовной ответственности, так как они совершили свои действия до июля 2012 года (до ужесточения наказания за применение пыток). Остальным 12 лицам судами назначены наказания на срок от семи до 11 лет лишения свободы...».
В таблице было приведено по годам количество зарегистрированных жалоб на применение пыток: 2012 год — 371 жалоба, 2013 — 265, 2014 — 220, 2015 — 478, 2016 — 435, 2017 — 418, 2018 год — 377 жалоб.
B. Европейский союз
58. Европейский союз в ежегодном докладе по правам человека и демократизации в мире за 2019 год в частях, касавшихся обновления данных по Киргизской Республике, отметил следующее:
«Общая ситуация с правами человека [в 2019 году] оставалась стабильной и считается наиболее продвинутой в регионе. Правительство страны придерживалось своей политики в области прав человека и приняло соответствующие документы для ее осуществления, например, Национальный план действий по правам человека в 2019 — 2020 годы. Среди приоритетных направлений для руководства страны было названо проведение судебной реформы, чему Европейский союз способствует путем содействия в развитии. 1 января 2019 г. в силу вступили пять новых кодексов (среди которых Уголовный и Уголовно-процессуальный), которые закрепили новые правовые инструменты и снизили возможность принятия произвольных решений... Остаются некоторые нарушения применительно к определенным правам человека, включая длящуюся безнаказанность за применение пыток, широко распространенную коррупцию... недостаточную независимость и профессионализм судей и общую незначительность принципа верховенства права. ...Не было принято каких-либо мер для разрешения известного дела Азимжана Аскарова, несмотря на сильную международную поддержку (включая Комитет ООН по правам человека)».
C. Международные неправительственные правозащитные организации
59. В докладе неправительственной организации «Международная амнистия» «Права человека в Восточной Европе и Центральной Азии» 2019 года в разделе, посвященном Киргизской Республике, указывалось следующее:
«С 1 января вступили в силу новые Уголовный и Уголовно-процессуальный кодексы. В новых кодексах усилены гарантии недопустимости пыток и других видов жестокого обращения, включая прямой запрет пыток и других видов жестокого обращения, недопустимость доказательств, полученных с применением пыток и иных видов жестокого обращения, а также содержится уточнение о том, что задержанный имеет право на помощь защитника с момента фактического задержания. В новом Уголовно-процессуальном кодексе также установлено, что медицинское освидетельствование должно производиться в течение 12 часов с момента подачи заявления о пытках.»
Тем не менее неправительственные организации по-прежнему получали сообщения о пытках и других видах жестокого обращения, а также об этническом профилировании со стороны милиции. Так, 20 ноября сотрудники Ак-Буринского отдела милиции города Ош произвольно задержали этнического узбека и, как утверждается, избили его, чтобы заставить сознаться в краже двух мобильных телефонов. Он ехал в машине с адвокатом из правозащитной организации «Позитивный диалог», когда сотрудники милиции остановили автомобиль и задержали его без объяснения причин. На место подъехали еще двое сотрудников милиции и показали ему какие-то документы на киргизском языке, содержания которых задержанный не понял, однако адвокату не разрешили ему что-либо разъяснить. Позднее адвокат разыскала его в Ак-Буринском отделе милиции, где он и сообщил ей, что его избили. По настоянию адвоката мужчину доставили в больницу, чтобы зафиксировать травмы. Врач согласился осмотреть его наедине, в отсутствие избивших его сотрудников полиции, но отказался выдавать справку о полученных травмах, как того требует Стамбульский протокол. Мужчина подал заявление о применении к нему пыток...
В Киргизской Республике до сих пор не проведено полного и беспристрастного расследования нарушений прав человека, которые имели место во время и после межэтнических столкновений в г. Ош в июне 2010 года. Последовавшее за ним преследование коснулось в основном этнических узбеков».
60. Неправительственная организация «Хьюман Райтс Вотч» в подготовленном ею документе «Всемирный доклад — 2020» указала следующее:
«Несмотря на международные призывы к освобождению правозащитника Азимжана Аскарова, областной суд в июне оставил без изменения вынесенный ему приговор к пожизненному лишению свободы. Адвокаты Аскарова подали в свете изменений в Уголовный кодекс жалобы в Верховный Суд. Представители общественности, которые посетили 68-летнего Аскарова, сказали, что у него был ряд проблем со здоровьем и что он не имел доступа к врачу за пределами учреждения, в котором он содержался. В октябре Аскаров написал открытое письмо, в котором жаловался на условия содержания под стражей, включая произвольное заключение в одиночную камеру и ограничения на посещения членов семьи. В отдельном деле Аскаров был привлечен в качестве стороны по иску, и утверждалось, что он не выплатил „моральную компенсацию“ жертвам своих предполагаемых преступлений.»
Жертвы ждут справедливости уже девять лет после межэтнических столкновений в июне 2010 года, которые привели к сотням погибших и стали причиной тысяч разрушенных домов. Пострадали большей частью этнические узбеки...
Пытки со стороны сотрудников правоохранительных органов продолжаются, а безнаказанность за них становится нормой. Согласно правительственной статистике, представленной группе по борьбе с пытками «Голос свободы», в первой половине 2019 года была зарегистрирована 171 жалоба на применение пыток, однако на данный момент только одно дело передано в суд. Согласно информации международных и местных групп внесенные в 2019 году изменения в Уголовный кодекс Киргизской Республики помогли повысить защиту от пыток и ужесточить наказания для виновных в этом преступлении».
В дополнительном документе от 9 июня 2020 г., озаглавленном «Кыргызстан: десять лет несбыточного правосудия» организация «Хьюман Райтс Вотч» отметила следующее:
«В июне 2010 года были совершены страшные преступления как против этнических узбеков, так и против этнических кыргызов. Однако преобладающее большинство среди убитых и оставшихся без крова в результате погромов составляют этнические узбеки.»
Власти Кыргызстана привлекли к ответственности ряд лиц за преступления, совершенные в июне 2010 года. Согласно опубликованным в 2017 году официальным данным в связи с июньскими событиями 2010 года «суды рассмотрели 286 дел в отношении 488 лиц». Однако согласно этим же данным большинство уголовных дел о преступлениях, совершенных во время межэтнических столкновений (около 4 000 из более чем 5 000), были приостановлены, поскольку лица, подлежащие привлечению к уголовной ответственности, не могли быть идентифицированы или их местонахождение не было установлено.
Власти Кыргызстана так и не признали, что количество жертв конфликта среди этнических узбеков было непропорционально высоким и что нападения на узбекские махалли (кварталы) носили систематический характер. В 2012 году организация «Хьюман Райтс Вотч» отметила, что подавляющее большинство уголовных дел, в которых потерпевшей стороной являлись этнические узбеки, на тот момент все еще не были расследованы...
Организация «Хьюман Райтс Вотч» также задокументировала, что крайне спорные уголовные расследования и судебные процессы, которые затронули главным образом этническое узбекское меньшинство, были омрачены широко распространенными произвольными арестами и жестоким обращением, в том числе пытками. Согласно исследованию организации органы прокуратуры отказывались расследовать заявления о пытках, а судебные разбирательства проходили на фоне многочисленных физических нападений на обвиняемых и их адвокатов...
Вместе с тем правозащитная организация «Бир Дуйно» привела официальные данные Комитета о ликвидации всех форм расовой дискриминации, в соответствии с которыми более 70% лиц, привлеченных к уголовной ответственности в связи с погромами в июне 2010 года, составляли этнические узбеки. Организация также отметила, что из 105 человек, привлеченных к ответственности за убийства, совершенные в ходе актов насилия, 97 — этнические узбеки и семеро — кыргызы...
Спустя десять лет после кровавых событий этнические узбеки на юге Кыргызстана по-прежнему живут со скрытым чувством страха и недоверия, особенно в отношении правоохранительных и судебных органов. «Что касается судов в плане политического представительства, ничего не изменилось, — рассказывает организации „Хьюман Райтс Вотч“ правозащитник из числа этнических узбеков южного Кыргызстана. — [Поэтому] мне очень трудно делать свою работу». Опасаясь возможных преследований, он просил не разглашать его имя...
После своего визита в Кыргызстан в декабре 2019 года специальный докладчик ООН по вопросам меньшинств Фернан де Варен (Fernand de Varennes) заявил, что этнические взаимоотношения в Кыргызстане «остаются неустойчивыми и напряженными» и что такие факторы, как «недопредставленность меньшинств» и «случаи несправедливого обращения со стороны сотрудников правоохранительных органов» могут «довести уровень межэтнической напряженности до критической точки».
Несмотря на то, что некоторые общины нашли способы преодоления последствий кровавых событий июня 2010 года, Правительство Кыргызстана по-прежнему обязано признать нарушения прав, совершенные в прошлом, и привлечь виновных к ответственности...».
61. Неправительственная организация «Дом свободы» (Freedom House) в своем докладе 2020 года «Свобода в мире» указала следующее:
«Этническое меньшинство сталкивается с политическим отчуждением. Политики из киргизского большинства в последние годы неоднократно использовали этнических узбеков в качестве козлов отпущения, а национальное меньшинство остается слабо представленным в выборных органах власти даже в тех регионах, где оно фактически является большинством населения...»
Права обвиняемых, включая презумпцию невиновности, не всегда соблюдаются, а доказательства, предположительно полученные в результате пыток, регулярно признаются судами допустимыми.
Имеются заслуживающие доверия сообщения о жестоком обращении во время задержания и о пытках на допросах, а также о физическом насилии в местах содержания под стражей. Большинство этих сообщений не завершаются расследованием и привлечением виновных к ответственности. Несколько виновных в насильственных преступлениях против узбекского сообщества на юге Кыргызстана в 2010 году были привлечены к ответственности.
...Этническое меньшинство, в частности, узбеки, которые составляют почти половину населения г. Ош, продолжают сталкиваться с дискриминацией в сферах экономики, безопасности и других. Узбеки часто становятся объектами преследований, задержаний и ненадлежащего обращения со стороны сотрудников правоохранительных органов на основании надуманных обвинений в терроризме или экстремизме...».
D. Национальные и региональные правозащитные организации
62. В июле 2019 года на 35-м заседании рабочей группы Универсального периодического обзора (УПО) Совета ООН по правам человека организация «Коалиция против пыток в Кыргызстане» в своем совместном представлении сообщила следующее:
«Киргизская Республика за годы независимости стала участницей всех договоров ООН по запрету и предупреждению пыток и жестокого обращения. Все эти договоры являются составной частью правовой системы Киргизской Республики. В 2003 году пытки были криминализированы в национальном законодательстве. В рамках мер по совершенствованию правосудия в Киргизской Республике с 1 января 2019 г. введены в действие новый Уголовный и Уголовно-процессуальный кодексы, которые усиливают основные гарантии свободы от пыток в ходе задержания и ужесточают наказание за пытки.»
Правительством Кыргызстана был принят План мероприятий по противодействию пыткам. Ведется работа по его реализации с использованием различных форм сотрудничества государственных органов, международных и местных неправительственных организаций, включая Коалицию против пыток.
В последние годы Правительство Киргизской Республики демонстрировало политическую [волю] «изменить [ситуацию] в лучшую сторону в борьбе с пытками». Однако позитивных изменений в этой сфере недостаточно. Практика применения пыток в деятельности правоохранительных органов до сих пор продолжается. Безнаказанность пыток является нормой. Об этом свидетельствуют доклады омбудсмена, Национального центра по предупреждению пыток (далее — НЦПП) и исследования организации «Коалиция против пыток».
...[Согласно] результатам индекса применения пыток и жестокого обращения в ИВС и СИЗО... 30% респондентов отметили, что они сталкивались с насилием и пытками со стороны сотрудников правоохранительных органов...
В 2018 году негативное влияние на ситуацию с пытками оказали выборочная борьба с коррупцией, усиливающаяся роль правоохранительных органов в борьбе с экстремизмом и терроризмом и другие факторы. Необходимо отметить рост количества уголовных дел по делам о пытках и жестоком обращении, но к ответственности за эти преступления привлекаются немногие. Это свидетельствует о том, что одной из веских причин, препятствующих искоренению пыток, является безнаказанность лиц, причастных к применению пыток.
Серьезным препятствием искоренения пыток являются недостаточность адекватных расследований и их неэффективность. Сравнительный анализ результатов рассмотрения поступивших в прокуратуру заявлений от жертв пыток в контексте роста отказов в возбуждении уголовного дела за применение пыток демонстрирует устоявшуюся тенденцию неэффективного расследования подобных преступлений...
В 2018 году организацией «Коалиция против пыток» и НЦПП было проведено совместное исследование с целью изучения вопроса о применении пыток и жестокого обращения в отношении лиц, содержавшихся в следственных изоляторах (СИЗО) в 2017 году. Каждый третий из 679 участвовавших в исследовании респондентов (30,2%) заявил, что при задержании и содержании под стражей к нему была применена неоправданная физическая сила либо оказано насилие, что, несомненно, указывает на распространенность применения пыток в Кыргызстане.
В 2016 — 2018 годах Генеральной прокуратурой зарегистрировано 1 140 заявлений о применении пыток и жестокого обращения, из них: 435 — в 2016 году, 418 — в 2017 и 287 — за девять месяцев 2018 года. Таким образом, наблюдается тенденция к уменьшению количества жалоб на пытки. Тенденция уменьшения количества заявлений о пытках наблюдается и в практике Коалиции против пыток: 59 жалоб на пытки в 2016 году, 43 — в 2017, 38 жалоб — в 2018 году. Как правило, такая тенденция может быть или результатом эффективных действий всех вовлеченных в борьбу с пытками субъектов, включая правозащитников, или может свидетельствовать об отсутствии доверия с их стороны к существующим механизмам правовой защиты и страха последующих репрессий...
В абсолютном большинстве случаев (94%) пытки применялись оперативными сотрудниками органов внутренних дел с целью получения признательных показаний [см. ежегодный отчет Национального центра по предупреждению пыток за 2016 год, с. 27].
Комитет ООН по правам человека в более чем десятке решений признал нарушение Кыргызстаном права на свободу от пыток, предусмотренного статьей 7 Международного пакта о гражданских и политических правах, и рекомендовал властям государства принять меры по восстановлению нарушенных прав и выплате жертве компенсации <1>...
<1> Так в тексте. На сайте организации «Коалиция против пыток в Кыргызстане» в тексте ее официального представления для Универсального периодического обзора ООН данный абзац находится в разделе VI (примеч. переводчика).
V. Национальный превентивный механизм (далее — НПМ)
В 2012 году был создан НПМ Кыргызстана, функции которого были возложены на новый государственный орган — Национальный центр по предупреждению пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания. В июле 2016 года впервые за семь лет функционирования НПМ был полностью укомплектован штатом сотрудников. В адрес НЦПП поступило более 900 жалоб, органами прокуратуры было возбуждено 45 уголовных дел и 28 из них по статье «Пытки». НЦПП представил в парламент шесть ежегодных докладов, пять из которых были заслушаны, и по ним были даны соответствующие рекомендации государственным органам.
Воспрепятствование деятельности НПМ
За пять лет зафиксированы 46 случаев воспрепятствования деятельности НПМ, и по трем фактам возбуждены уголовные дела. В настоящее время запрет воспрепятствования и вмешательства в деятельность сотрудников НЦПП и членов его Координационного совета исключен из нового Уголовного кодекса и Кодекса о проступках.
В настоящее время Парламент Киргизской Республики саботирует деятельность Координационного совета НЦПП <1>.
<1> Данный абзац и два последующих переведены согласно английскому тексту Постановления. Вместе с тем на сайте организации «Коалиция против пыток в Кыргызстане» в тексте ее официального представления для Универсального периодического обзора ООН эти абзацы отсутствуют. В разделе V представления имеется пункт «Недостаточное финансирование Национального превентивного механизма (НПМ)» (примеч. переводчика).
Таким образом, руководящий орган парализован [применительно к своей возможности] предпринимать какие-либо значимые действия, включая... принятие бюджета на 2019 год, планирование мониторинговых посещений и другие. Кроме того, парламент до сих пор не утвердил Положение о формировании рабочей комиссии по отбору членов Координационного совета НПМ.
НЦПП не может работать в полную силу вследствие недостаточного финансирования. Отсутствие возможности проводить мониторинговые посещения из-за отсутствия финансовых средств. При таких обстоятельствах существует риск недостаточного контроля на местах».
Вместе с тем в совместном представлении не утверждалось, что этнические узбеки сталкиваются с повышенным риском применения пыток по сравнению с другими группами лиц.
63. В своих замечаниях к третьей сессии Универсального периодического обзора (УПО) Совета ООН по правам человека, рассмотренного 20 января 2020 г., Джалал-Абадская правозащитная областная организация «Справедливость» указала следующее:
«Недавняя история Киргизской Республики омрачена межэтническим конфликтом, сопровождавшимся полномасштабными столкновениями, который произошел в июне 2010 года. Причины конфликта являются сложными и уходят своими корнями к историческим и культурным различиям между кыргызами и узбеками, а также объясняются прямым и опосредованным социально-экономическим и политическим неравенством между ними. Процедура следствия и несоразмерное привлечение этнических узбеков к ответственности за преступления, совершенные во время конфликта, демонстрировали сложившуюся практику дискриминационных действий сотрудников правоохранительных органов в отношении этнических узбеков во время и после конфликта. В результате проводимые с тех пор выборочные расследования и рассмотрения уголовных дел были несоразмерно направлены против узбеков и крайне редко приводили к привлечению к ответственности представителей другой этнической группы. Более того, десятки судебных процессов, касавшихся событий в июне 2010 года, сопровождались серьезными нарушениями вследствие несоблюдения прав обвиняемых с момента их задержания и до момента постановления приговора, включая широкое применение сотрудниками правоохранительных органов пыток в ходе расследования, отказ подсудимому в праве на представление его интересов выбранным им самим адвокатом или в праве на конфиденциальное общение с адвокатом.»
...Кыргызстан не смог создать атмосферу уверенности и доверия между этническими меньшинствами при отправлении правосудия и работе правоохранительных органов. Это мешает осуществлению мер по установлению принципа верховенства права и способствует длительной сложившейся практике, которая сводит на нет все усилия по примирению сторон. Например, вместо приведения в действие или создания механизма рассмотрения всех дел лиц, осужденных в связи с событиями в июне 2010 года, власти Кыргызстана вынесли десятки запросов о выдаче этнических узбеков, которых они обвиняли в организации или участии в конфликте в июне 2010 года. Большинство лиц, ставших субъектами таких запросов, бежали в Российскую Федерацию...
Власти Киргизской Республики предприняли некоторые меры для создания мирного и инклюзивного общества и для поддержания толерантности, внедрения политики примирения и понимания между этническими большинством и меньшинством в стране. Тем не менее фактическое применение государственной концепции укрепления народного единства и межэтнических отношений (2013) не оказало значимого воздействия на межэтническую ситуацию в стране».
64. В апреле 2020 года местная неправительственная организация «Бир Дуйно» сообщила, что более чем в 60% случаев за помощью обращались родственники жертв пыток, поскольку сами жертвы отбывали наказание или содержались в закрытых следственных изоляторах, и что 51% лиц, обратившихся за помощью, являлись этническими узбеками.
E. Функционирование в Киргизской Республике контрольного механизма и ситуация с лицами, экстрадированными из Российской Федерации
65. Власти Российской Федерации представили в Большую Палату Европейского Суда обновленные данные о функционировании механизма контроля за гарантиями, предоставляемыми властями Киргизской Республики. Текущий раздел основан исключительно на этих данных и не включает информацию, ранее изложенную в Постановлении Палаты Европейского Суда по настоящему делу (см. §§ 55 - 60 Постановления).
66. Через свои территориальные подразделения Посольство Российской Федерации в Киргизской Республике осуществляет контрольные посещения выданных лиц, ссылаясь на положения Конвенции, Конвенции СНГ о передаче осужденных к лишению свободы от 6 марта 1998 г. и Методические инструкции дипломатическим работникам Российской Федерации при осуществлении контрольных посещений (далее — Инструкции).
67. Упомянутые Инструкции были разработаны совместно генеральными прокуратурами Российской Федерации и Киргизской Республики, а также Министерством иностранных дел Российской Федерации. В них изложены правила для контрольных посещений лиц, выданных из Российской Федерации, которые содержатся в Киргизской Республике под стражей в рамках избранной меры пресечения или отбывают наказание в виде лишения свободы.
68. Если предоставлены гарантии, контрольный механизм распространяется на всех лиц, выданных в Киргизскую Республику, независимо от их этнической принадлежности, от факта подачи жалобы в Европейский Суд или от того, было ли указано на применение обеспечительных мер в соответствии с правилом 39 Регламента Европейского Суда. В помощь дипломатическим работникам при осуществлении ими своих обязанностей в приложении к Инструкциям содержится обширное описание прецедентной практики Европейского Суда по статье 3 Конвенции применительно, inter alia, к жестокому обращению, условиям содержания под стражей и оказания медицинской помощи лицам, содержащимся под стражей.
69. Согласно данным, предоставленным дипломатической миссией Российской Федерации в Киргизской Республике, при содействии Министерства иностранных дел Киргизской Республики в 2018 году сотрудники миссии посетили пятерых человек, а в 2019 году — трех. В ходе посещений не было выявлено каких-либо нарушений. В настоящее время в Киргизской Республике отбывают наказание восемь человек, выданных из Российской Федерации. В то же время вследствие пандемии COVID-19 с февраля по сентябрь 2020 года посещения не проводились.
70. В дополнение к изложенному власти Российской Федерации предоставили статистические данные от властей Киргизской Республики относительно уголовного преследования выданных лиц. Согласно этой информации в 2012 и 2013 годах из 130 выданных лиц всех национальностей 69 человек были осуждены (20 из них были освобождены условно). В отношении оставшихся лиц уголовные дела были прекращены по различным основаниям. Информация, полученная с помощью контрольного механизма, включает в себя особые примеры производства в отношении четырех человек (трое из которых являются этническими узбеками), которые были выданы из Российской Федерации до создания контрольного механизма. Их либо освободили условно, либо освободили по амнистии после выдачи в Киргизскую Республику, в одном случае производство по уголовному делу было прекращено.
71. В заключение, согласно информации, предоставленной Генеральной прокуратурой Российской Федерации, в период с 2017 по 2020 год 11 лиц узбекской национальности были выданы в Киргизскую Республику, и отсутствуют доказательства того, что власти Киргизской Республики не выполнили своих гарантий или нарушили права указанных лиц.
ПРАВО
I. Предполагаемое нарушение статьи 3 Конвенции
72. Заявители утверждали, что в случае их выдачи в Киргизскую Республику они столкнутся с реальным риском подвергнуться обращению, противоречащему статье 3 Конвенции, поскольку они относятся к узбекскому этническому меньшинству. Статья 3 Конвенции гласит:
«Никто не должен подвергаться ни пыткам, ни бесчеловечному или унижающему достоинство обращению или наказанию».
73. Власти Российской Федерации оспорили это утверждение.
A. Постановление Палаты Европейского Суда
74. Что касается жалоб заявителей, Палата Европейского Суда, решив, что по сути она должна придерживаться общих принципов, выработанных в устоявшейся практике Европейского Суда (см. §§ 77 - 81 и 99 - 101 Постановления Палаты), сосредоточилась на применении упомянутых принципов и на оценке фактических обстоятельств дел.
75. Палата Европейского Суда признала, что в определенном контексте тот факт, что лицо принадлежит к уязвимой группе лиц, может повлечь реальный риск обращения, противоречащего статье 3 Конвенции, и отметила, что в постановлениях, вынесенных в 2012 — 2015 годах, Европейский Суд приходил к выводу, что в Киргизской Республике этнические узбеки, обвиняемые в связи с событиями в июне 2010 года, составляли такую уязвимую группу. Вместе с тем Палата Европейского Суда подчеркнула, что общая ситуация в Киргизской Республике никогда не считалась создающей реальный риск жестокого обращения в целом для всех лиц и что предыдущие постановления были основаны на международных докладах, подготовленных до событий в июне 2010 года. Изучив период с 2015 по 2019 год, Палата Европейского Суда установила, что доступные международные доклады более не подтверждают, что этнические узбеки являются уязвимой группой лиц, которой грозит особый, связанный именно с этой группой, риск подвергнуться жестокому обращению (см. §§ 84 - 88 Постановления Палаты).
76. Сделав данный вывод, Палата Европейского Суда рассмотрела вопрос о том, продемонстрировали ли заявители наличие индивидуальных рисков. Палата Европейского Суда установила, что соответствующие жалобы были надлежащим образом рассмотрены властями Российской Федерации, и сочла, что заявители не доказали наличие упомянутых рисков (см. §§ 93 - 96 Постановления Палаты). Прямо указав, что этот вывод является достаточным для признания того, что власти Российской Федерации выполнили свои конвенционные обязательства, Палата Европейского Суда, тем не менее, посчитала уместным изучить предоставленные властями Киргизской Республики гарантии и существующий совместный российско-киргизский контрольный механизм посещений дипломатическими работниками Российской Федерации лиц, выданных в Киргизскую Республику, и решила, что они способны снизить любой потенциальный риск жестокого обращения.
77. С учетом вышеизложенного Палата Европейского Суда постановила пятью голосами «за» при двух — «против», что в случае выдачи заявителей в Киргизскую Республику не будет допущено нарушения положений статьи 3 Конвенции.
B. Доводы сторон в Большой Палате Европейского Суда
1. Заявители
78. В своих замечаниях, представленных в Большую Палату Европейского Суда, заявители утверждали, что их выдача в Киргизскую Республику будет нарушать положения статьи 3 Конвенции.
79. Ссылаясь на международные материалы и заключения соответствующих контролирующих органов, заявители утверждали, что содержание международных докладов начиная с 2011 года и до момента рассмотрения дела Большой Палатой Европейского Суда свидетельствовало о наличии серьезных нарушений прав человека после межэтнических конфликтов в 2011 и 2012 годах с продолжающейся практикой применения пыток и жестокого обращения, произвольного заключения под стражу и несоразмерного привлечения узбеков к уголовной ответственности, продолжения применения пыток при расследовании уголовных дел и неспособности властей Киргизской Республики проводить эффективные расследования вышеуказанных событий в период с 2013 по 2016 год. Кроме того, имеющиеся материалы также демонстрировали неспособность добиться справедливости для жертв преступлений, безнаказанность преступников, потенциально присущую данной стране этническую предвзятость, неуверенность и страх узбекского сообщества и отсутствие надлежащих производств по делам в период с 2017 по 2020 год. Текущее положение этнических узбеков в Киргизской Республике характеризуется устойчивой напряженностью, политическим отчуждением, отсутствием истинного равенства, несоразмерным привлечением к уголовной ответственности по обвинениям в экстремизме, стереотипами, целевой ориентацией действий властей и этническим профилированием.
80. Заявители настаивали на том, что, вопреки позиции властей Российской Федерации и выводам Палаты Европейского Суда, они привлекались к ответственности не за действия «общеуголовного характера», а в связи с этническими мотивами и событиями в июне 2010 года. Заявители также утверждали, что, несмотря на направление соответствующих жалоб властям Российской Федерации, эти жалобы были отклонены без приведения достаточных оснований.
81. Что касается заявителя Т.У. Хасанова, заявители утверждали, что, хотя предъявленные ему обвинения касались событий, датировавшихся 2008 годом, уголовное дело было возбуждено только в 2010 году и фактически преследовало цель заставить его платить взятки и изъять у него имущество. Что касается заявителя Ш.С. Рахманова, заявители считали, что нельзя было игнорировать этнический мотив предъявленного ему обвинения и что возбужденное против него уголовное дело напрямую касалось межэтнических столкновений и этнической предвзятости в Киргизской Республике. По мнению заявителей, как привлечение их к уголовной ответственности имело произвольный характер, так и предъявленные им обвинения были произвольными.
82. Ссылаясь на постановления Европейского Суда за период с 2012 по 2016 год, заявители подчеркнули, что риски для этнических узбеков, привлекаемых к уголовной ответственности в Киргизской Республике, давно признаны Европейским Судом и что независимо от характера предъявляемых обвинений указанные лица подвергаются ненадлежащему обращению только по причине своей этнической принадлежности. Заявители также утверждали, что доступные материалы доказывают повсеместную предвзятость и произвольный характер уголовных дел, повышенный риск подвергнуться жестокому обращению для лиц узбекской национальности и отсутствие эффективного функционирования превентивного механизма на внутригосударственном уровне. Следовательно, по мнению заявителей, в случае выдачи в Киргизскую Республику они столкнутся с повышенным риском подвергнуться жестокому обращению по причине своего этнического происхождения.
83. Что касается гарантий, предоставляемых властями Киргизской Республики, заявители настаивали на том, что эти гарантии не могут обеспечить надлежащую защиту от применения пыток. В подтверждение своей позиции заявители указали, что в их случае гарантии были сформулированы в общих и стандартных выражениях, без уточнений, и что при оценке ситуации систематической дискриминации и жестокого обращения с узбеками в Киргизской Республике данные гарантии не кажутся надежными. Ссылаясь на дело «Хамракулов против Российской Федерации» (Khamrakulov v. Russia) (от 16 апреля 2015 г., жалоба № 68894/13 <1>), заявители утверждали, что контрольные посещения российскими дипломатическими работниками осуществлялись по усмотрению властей Киргизской Республики и что отсутствовали надлежащие процессуальные гарантии обеспечения эффективности таких посещений.
<1> См.: Российская хроника Европейского Суда. 2017. № 2 (примеч. редактора).
2. Власти Российской Федерации
84. В своих замечаниях, представленных в Большую Палату Европейского Суда, власти Российской Федерации согласились с выводами Палаты Европейского Суда и подчеркнули отсутствие какой-либо опасности для заявителей в случае их выдачи, а также отметили качество и надежность гарантий властей Киргизской Республики.
85. В отношении запрета применения пыток и жестокого обращения к лицам, привлеченным к уголовной ответственности, власти Российской Федерации указали, что за последние десять лет ситуация в Киргизской Республике значительно изменилась. По мнению властей Российской Федерации, власти Киргизской Республики продемонстрировали приверженность соблюдению прав человека путем проведения ряда правовых реформ и осуществления сотрудничества с международными организациями. Что касается ситуации с этническими узбеками, власти Российской Федерации утверждали, что с 2010 года власти Киргизской Республики серьезно занимались этим вопросом, проводя расследования и осуществляя контрольные мероприятия. Власти Российской Федерации также указали, что, хотя в международных докладах сообщалось о сохранении напряженности в регионе, эти доклады фокусировались на событиях июня 2010 года, на эффективности реакции властей на произошедшие события и на воздействии конфликта на узбекское сообщество, не уделяя надлежащего внимания текущему положению дел или ссылаясь на слухи вместо установленных фактов. Власти Российской Федерации утверждали, что некиргизское население никогда не подвергалось массовой или систематической дискриминации и что текущие замечания касались в основном представления интересов меньшинства в политической сфере.
86. Власти Российской Федерации не согласились с доводом о том, что опасения относительно ситуации в Киргизской Республике усугубились с течением времени, и отметили, что, хотя, к сожалению, жестокое обращение было распространено достаточно широко, один только этот факт не препятствовал экстрадиции. Власти Российской Федерации утверждали, что от государств нельзя разумно ожидать, что они развеют любые сомнения относительно риска жестокого обращения в случае выдачи, поскольку это возложит на государства чрезмерное бремя, которое нельзя обосновать прецедентной практикой Европейского Суда.
87. Что касается ситуаций заявителей, власти Российской Федерации прежде всего утверждали, что общая ситуация в Киргизской Республике никогда не оценивалась Европейским Судом как препятствующая любой высылке в этой страну и что с учетом прогресса, отмеченного в международных докладах, отсутствовали основания отступать от этого вывода. В отношении заявителей власти Российской Федерации сообщили, что те не доказали наличие индивидуальных обстоятельств, которые обосновывали бы риск жестокого обращения. Власти Российской Федерации отметили, что заявители первый раз обратились за предоставлением статуса беженцев только после их задержания в контексте процедуры выдачи и что поведение заявителей и сообщенная ими властям Российской Федерации информация являлись непоследовательными. Власти Российской Федерации надлежащим образом рассмотрели жалобы заявителей и сочли их противоречивыми и необоснованными.
88. В заключение власти Российской Федерации настаивали на том, что предоставленные властями Киргизской Республики заверения, которые включали в себя особые гарантии прав заявителей, являлись надежными международно-правовыми обязательствами и что отсутствовали разумные основания сомневаться, что власти Киргизской Республики не обеспечат выполнений этих гарантий на практике. По мнению властей Российской Федерации, качество и надежность гарантий также подтверждались существованием контрольного механизма, обеспечивавшего посещение российскими дипломатическими работниками выданных в Киргизскую Республику лиц.
3. Третьи стороны
89. Международная комиссия юристов (ICJ) и Европейский совет по делам беженцев и изгнанников представили в Большую Палату Европейского Суда совместные замечания третьих сторон. Они рассмотрели: (1) пределы действия обязательств non-refoulement; (2) применение дипломатических гарантий; (3) правовую базу и практику относительно выдачи из Российской Федерации и прав подозреваемых в Киргизской Республике.
90. Ссылаясь на принципы, выработанные в прецедентной практике Европейского Суда по жалобам на нарушения статей 2 и 3 Конвенции, и подчеркивая абсолютный характер запрета обращения, противоречащего статье 3 Конвенции, третьи стороны отметили, в частности, важность тщательного и скрупулезного рассмотрения Европейским Судом подлежащих доказыванию жалоб и необходимость оценки всех доступных контекстных и относящихся к конкретному делу доказательств, включая информацию, полученную proprio motu, учитывая уязвимое положение лиц, обращающихся за предоставлением убежища. Третьи стороны считали, что Европейский Суд должен убедиться в том, что власти государства-ответчика провели реальную и эффективную проверку ситуации выдаваемого лица, а выводы властей должны быть надлежащими и в достаточной степени подкрепляться доступными материалами. По мнению третьих сторон, любое сомнение относительно наличия обоснованного риска применения запрещенного обращения должно быть устранено и при этом следует проявлять особую осторожность.
91. Что касается использования гарантий, третьи стороны ссылались на критические замечания Совета ООН по правам человека, Комитета против пыток, Специального докладчика по вопросам пыток и Комитета по правам человека, которые призывали не ссылаться на гарантии, даже если они сопровождаются контрольным механизмом, и полагали возможным принимать гарантии во внимание как значимый фактор только с серьезными оговорками. В отношении выработанных Европейским Судом принципов третьи стороны отмечали, что гарантии должны не только проверяться на основе надежной и индивидуальной информации, но и рассматриваться в контексте их предоставления. По мнению третьих сторон, гарантии должны подкрепляться независимым контрольным механизмом с беспрепятственным и конфиденциальным доступом к перемещаемым лицам, а органы государственной власти должны добровольно способствовать функционированию такого механизма.
92. Касательно правовой базы и практики по делам о выдаче из Российской Федерации третьи стороны утверждали, что суды Российской Федерации редко использовали свои полномочия для оценки рисков произвольного refoulment, часто полагались на решения Генеральной прокуратуры Российской Федерации и игнорировали руководящие указания Верховного Суда Российской Федерации.
C. Мнение Европейского Суда
1. Общие принципы, выработанные в прецедентной практике Европейского Суда
(a) Запрет подвергать выдаваемых иностранцев риску жестокого обращения
93. Договаривающиеся Государства в силу сложившегося международного права и согласно своим договорным обязательствам, включая Конвенцию, имеют право контролировать въезд в страну, проживание и выдворение из страны иностранцев (см., например, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Хирси Джамаа и другие против Италии» (Hirsi Jamaa and Others v. Italy), жалоба № 27765/09, ECHR 2012, § 113; Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Юнер против Нидерландов» ( Üner v. Netherlands), жалоба № 46410/99, ECHR 2006-XII, § 54; Постановление Европейского Суда по делу «Абдулазиз, Кабалес и Балкандали против Соединенного Королевства» (Abdulaziz, Cabales and Balkandali v. United Kingdom) от 28 мая 1985 г., Series A, № 94, § 67; а также Постановление Европейского Суда по делу «Бужлифа против Франции» (Boujlifa v. France) от 21 октября 1997 г., Reports of Judgments and Decisions 1997-VI, § 42). Однако выдача иностранца государством — участником Конвенции может обусловить жалобу на нарушение статьи 3 Конвенции и, как следствие, повлечь конвенционную ответственность этого государства, если имеются существенные основания полагать, что рассматриваемое лицо столкнется с реальным риском подвергнуться обращению, противоречащему статье 3 Конвенции. При таких обстоятельствах статья 3 Конвенции подразумевает обязанность не выдавать рассматриваемое лицо в указанную страну (см. среди прочих примеров Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Саади против Италии» (Saadi v. Italy), жалоба № 37201/06, ECHR 2008, §§ 124 - 125).
94. В случае выдачи государство — участник Конвенции обязано сотрудничать в области правовой помощи по уголовным делам. Однако такая обязанность зависит от другой обязанности этого же государства — уважать абсолютный характер запрета обращения, нарушающего статью 3 Конвенции. В связи с этим любое утверждение о наличии в случае выдачи в определенную страну реального риска обращения, противоречащего статье 3 Конвенции, должно проверяться одинаково тщательно независимо от правовых оснований выдачи.
(b) Пределы оценки: общая ситуация и индивидуальные обстоятельства
95. Оценка рисков должна быть сосредоточена на предвидимых последствиях выдачи заявителя в запрашивающее государство в свете общей ситуации в этой стране и с учетом личных обстоятельств дела заявителя (см., например, Постановление Европейского Суда по делу «Салах Шеех против Нидерландов» (Salah Sheekh v. Netherlands) от 11 января 2007 г., жалоба № 1948/04, § 136, и Постановление Европейского Суда по делу «Вилвараджа и другие против Соединенного Королевства» (Vilvarajah and Others v. United Kingdom) от 30 октября 1991 г., Series A, № 215, §§ 107 — 108). Необходимо оценить, было ли продемонстрировано с учетом всех обстоятельств дела наличие существенных оснований полагать, что в случае выдачи рассматриваемое лицо столкнется с реальным риском подвергнуться обращению, противоречащему статье 3 Конвенции. Если наличие данного риска установлено, то выдача заявителя неизбежно нарушит статью 3 Конвенции, независимо от того, связан ли такой риск с общей конфликтной ситуацией в запрашивающем государстве или с личными качествами заявителя либо с совокупностью указанных двух факторов (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «F.G. против Швеции» (F.G. v. Sweden) от 23 марта 2016 г., жалоба № 43611/11 <1>, § 116).
<1> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. Специальный выпуск. 2017. № 4 (примеч. редактора).
96. В начале анализа должна быть рассмотрена общая ситуация в запрашивающем государстве. В связи с этим, и если это уместно, следует обращать внимание на то, существует ли в стране назначения общая конфликтная ситуация, сопровождающаяся практикой применения насилия (см. Постановление Европейского Суда по делу «Суфи и Эльми против Соединенного Королевства» (Sufi and Elmi v. United Kingdom) от 28 июня 2011 г., жалобы № 8319/07 и 11449/07, § 216). Однако наличие общей конфликтной ситуации в стране, как правило, само по себе не будет означать нарушение статьи 3 Конвенции в случае выдачи в указанную страну, если только степень применяемого насилия не является настолько интенсивной, чтобы сделать вывод о том, что любая выдача в это государство будет с неизбежностью означать нарушение статьи 3 Конвенции. Европейский Суд применяет данный подход лишь в исключительных случаях, если существует реальная опасность применения жестокого обращения просто в силу того, что выдаваемое лицо подвергнется такому насилию после возвращения в запрашивающее государство (см. упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Суфи и Эльми против Соединенного Королевства» (Sufi and Elmi v. United Kingdom), § 218; Постановление Европейского Суда по делу «NA. против Соединенного Королевства» (NA. v. United Kingdom) от 17 июля 2008 г., жалоба № 25904/07, § 115).
97. В случаях, когда заявитель утверждает, что он или она принадлежит к группе лиц, которые систематически подвергаются жестокому обращению, Европейский Суд считает, что предоставляемая статьей 3 Конвенции защита начинает действовать, когда заявитель устанавливает — при необходимости с помощью доступных источников — что имеются серьезные основания предполагать наличие практики применения жестокого обращения, а также что он или она относится к соответствующей уязвимой группе лиц (см. упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «F.G. против Швеции» (F.G. v. Sweden), § 120).
98. Оценка подобных жалоб отличается от оценки общей ситуации с применением насилия в конкретной стране, с одной стороны, и индивидуальных обстоятельств заявителя, с другой.
99. Первым шагом при упомянутой оценке дела должно быть рассмотрение вопроса о том, установлено ли существование группы лиц, систематически подвергающейся жестокому обращению и попадающей под относящуюся к «общей ситуации» части оценки риска. Заявители, принадлежащие к являющейся предположительной целью уязвимой группе лиц, должны описывать не общую ситуацию в стране, а наличие практики или повышенного риска жестокого обращения с членами группы, к которой заявители, по их словам, относятся. В качестве следующего шага заявители должны установить свою личную принадлежность к рассматриваемой группе лиц, не демонстрируя каких-либо дополнительных индивидуальных обстоятельств или отличительных особенностей дела (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «J.K. и другие против Швеции» (J.K. and Others v. Sweden) от 23 августа 2016 г., жалоба № 59166/12 <2>, §§ 103 - 105).
<2> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2017. № 1 (примеч. редактора).
100. В случаях, когда, несмотря на возможно обоснованный страх преследований применительно к определенным повышающим риски обстоятельствам, нельзя установить, что группа лиц систематически подвергается жестокому обращению, заявители должны продемонстрировать наличие дополнительных отличительных обстоятельств жалобы, которые объясняли бы существование реального риска жестокого обращения с ними. Отсутствие сведений о данных индивидуальных обстоятельствах вынудит Европейский Суд признать отсутствие нарушения статьи 3 Конвенции (см., например, Постановление Европейского Суда по делу «A.S.N. и другие против Нидерландов» (A.S.N. and Others v. Netherlands) от 25 февраля 2020 г., жалобы № 68377/17 и 530/18, в отношении положения сикхов в Афганистане; Постановление Европейского Суда по делу «A.S. против Франции» (A.S. v. France) от 19 апреля 2018 г., жалоба № 46240/15, в отношении лиц, связанных с терроризмом в Алжире; Постановление Европейского Суда по делу «А. против Швейцарии» (A. v. Switzerland) от 19 декабря 2017 г., жалоба № 60342/16, в отношении положения христиан в Иране).
101. В делах, где имеются существенные основания полагать, что заинтересованное лицо в случае выдачи столкнется с реальным риском подвергнуться обращению, противоречащему статье 3 Конвенции, Европейский Суд также рассматривал вопрос о том, являлись ли полученные гарантии достаточными для устранения любого реального риска жестокого обращения (см. Постановление Европейского Суда по делу «Отман (Абу Катада) против Соединенного Королевства» (Othman (Abu Qatada) v. United Kingdom), жалоба № 8139/09, ECHR 2012, § 192). Однако сами по себе гарантии не являются достаточными для обеспечения надлежащей защиты от возможного жестокого обращения. Существует обязанность проверить, достаточно ли обеспечивают гарантии при их практическом применении защиту заявителя от риска жестокого обращения. Значимость предоставляемых принимающим государством гарантий зависит в каждом деле от превалирующих в рассматриваемое время обстоятельств.
(c) Характер оценки Европейским Судом
102. Задачей Европейского Суда в настоящем деле является исключение возможности применения к заявителям жестокого обращения, запрещенного статьей 3 Конвенции, в случае их возвращения в Киргизскую Республику. В силу статьи 1 Конвенции основная обязанность по осуществлению и исполнению гарантированных прав и обязанностей возложена на внутригосударственные власти. Таким образом, механизм подачи жалоб в Европейский Суд является вторичным по отношению к внутригосударственным системам обеспечения прав человека. Этот вспомогательный характер подчеркивается в статье 13 и пункте 1 статьи 35 Конвенции (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «M.S.S. против Бельгии и Греции» (M.S.S. v. Belgium and Greece) от 21 января 2011 г., жалоба № 30696/09 <1>, ECHR 2011, §§ 286 — 287).
<1> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. Специальный выпуск. 2021. № 1 (примеч. редактора).
103. Вместе с тем Европейский Суд должен убедиться в том, что проводимая внутригосударственными властями оценка является надлежащей и в достаточной степени подтвержденной материалами как из данного государства, так и полученной из других надежных источников, таких, например, как другие договаривающиеся или недоговаривающиеся стороны, органы ООН и авторитетные неправительственные организации (см. среди прочих примеров упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «NA. против Соединенного Королевства» (NA. v. United Kingdom), § 119).
104. Более того, если дело рассматривалось на внутригосударственном уровне, задачей Европейского Суда не является подменять своей оценкой фактов оценку судов соответствующего государства, и, как правило, именно эти суды должны оценивать представленные им доказательства (см. среди прочих примеров Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Джулиани и Гаджио против Италии» (Giuliani and Gaggio v. Italy) от 24 марта 2011 г., жалоба № 23458/02 <2>, ECHR 2011, §§ 179 — 180; Постановление Европейского Суда по делу «Низомхон Джураев против Российской Федерации» (Nizomkhon Dzhurayev v. Russia) от 3 октября 2013 г., жалоба № 31890/11 <3>, § 113; упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Савриддин Джураев против Российской Федерации» (Savriddin Dzhurayev v. Russia), § 155). Однако это не должно вести к снятию с себя ответственности Европейским Судом и отказу от какого-либо контроля за результатами применения средств правовой защиты, предоставляемых соответствующими государствами, поскольку иначе гарантированные Конвенцией права будут лишены всякого смысла. Согласно статье 19 Конвенции обязанностью Европейского Суда является обеспечение соблюдения Договаривающимися Государствами принятых на себя конвенционных обязательств (см. упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Низомхон Джураев против Российской Федерации» (Nizomkhon Dzhurayev v. Russia)).
<2> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. Специальный выпуск. 2020. № 2 (примеч. редактора).
<3> См.: Российская хроника Европейского Суда. 2014. № 2 (примеч. редактора).
105. Как правило, органы власти соответствующего государства находятся в лучшем положении для оценки не только фактов, но и, в частности, надежности свидетелей, поскольку именно они имеют возможность увидеть, выслушать и оценить поведение соответствующего лица. Однако эта оценка также может быть проверена Европейским Судом (см., например, Постановление Европейского Суда по делу «R.C. против Швеции» (R.C. v. Sweden) от 9 марта 2010 г., жалоба № 41827/07, § 52).
106. Если заявителя еще не выдали, отправной временной точкой для оценки должна быть дата рассмотрения дела Европейским Судом (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Чахал против Соединенного Королевства» (Chahal v. United Kingdom) от 15 ноября 1996 г., жалоба № 22414/93, Reports 1996-V, § 86). Полное и ex nunc рассмотрение требуется, когда необходимо принять во внимание информацию, ставшую известной после принятия внутригосударственными властями окончательного решения по делу (см., например, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Маслов против Австрии» (Maslov v. Austria), жалоба № 1638/03, ECHR 2008, §§ 87 - 95; и упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Суфи и Эльми против Соединенного Королевства» (Sufi and Elmi v. United Kingdom), § 215). Поскольку суть ответственности Договаривающихся Государств в делах по жалобам о нарушениях статьи 3 Конвенции подобного рода связана с действием, которое подвергает лицо риску жестокого обращения, существование такого риска должно оцениваться в первую очередь со ссылкой на те факты, которые были известны или должны были быть известны Договаривающемуся Государству на момент осуществления выдачи (см. упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Саади против Италии» (Saadi v. Italy), § 133). Это правило демонстрирует, что основная цель принципа ex nunc — служить гарантией в случаях, когда между принятием внутригосударственными властями решения о выдаче и рассмотрением Европейским Судом жалобы заявителя на нарушение статьи 3 Конвенции ситуация в принимающем государстве могла измениться, то есть ухудшиться или улучшиться.
107. Европейский Суд подчеркивает, что в подобных делах любой вывод относительно общей ситуации в конкретной стране или о ее развитии, а также вывод о существовании особо уязвимой группы лиц по своей сути является фактически ex nunc оценкой, осуществляемой Европейском Судом на основании доступных материалов.
108. В некоторых делах Палаты Европейского Суда должны были изучить вопрос о том, улучшилась ли общая ситуация в запрашивающем выдачу государстве применительно к риску подвергнуться жестокому обращению с момента вынесения предыдущих постановлений, в которых риск был признан установленным (см., например, Постановление Европейского Суда по делу «A.M. против Франции» (A.M. v. France) от 29 апреля 2019 г., жалоба № 12148/18, §§ 120 — 126; Постановление Европейского Суда по делу «X против Швеции» (X v. Sweden) от 9 января 2018 г., жалоба № 36417/16, §§ 26 — 31, 52; Постановление Европейского Суда по делу «Джаксыбергенов против Украины» (Dzhaksybergenov v. Ukraine) от 10 февраля 2011 г., жалоба № 12343/10, § 37). Проводя такое исследование, Европейский Суд не рассматривал «улучшение» как дополнительный элемент или критерий, который должен соблюдаться при оценке общей ситуации в государстве, а использовал это понятие только для описания произошедших в стране изменений (см. соответственно ситуацию в Алжире, Марокко и Казахстане в упомянутых выше делах). Европейский Суд придерживался аналогичного подхода в делах, в которых он признал, что улучшение общей ситуации в соответствующем государстве не являлось достаточным для обстоятельств дела (см., например, упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Чахал против Соединенного Королевства» (Chahal v. United Kingdom), §§ 101 - 103; и упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Салах Шеех против Нидерландов» (Salah Sheekh v. Netherlands), § 139). Следовательно, любое рассмотрение вопроса о том, имело ли место улучшение или ухудшение общей ситуации в конкретном государстве, является оценкой фактов и может быть пересмотрено Европейским Судом с учетом изменившихся обстоятельств. В связи с этим ничто не препятствует Палате Европейского Суда, рассматривающей индивидуальную жалобу, провести повторную оценку общей ситуации в соответствующем государстве.
(d) Распределение бремени доказывания
109. Оценка наличия реального риска для заявителя должна проводиться с обязательным соблюдением очень строгих требований (см. упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Чахал против Соединенного Королевства» (Chahal v. United Kingdom), § 96; и упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Саади против Италии» (Saadi v. Italy), § 128). В принципе именно заявитель должен представить доказательства, которые послужат существенными основаниями полагать, что в случае исполнения обжалуемой меры он столкнется с реальным риском подвергнуться обращению, запрещенному статьей 3 Конвенции (см., например, упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Саади против Италии» (Saadi v. Italy), § 129; Постановление Европейского Суда по делу «N. против Финляндии» (N. v. Finland) от 26 июля 2005 г., жалоба № 38885/02, § 167). Если такие доказательства представлены, на властях государства-ответчика лежит обязанность устранить любые обусловленные указанной информацией сомнения (см. упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «F.G. против Швеции» (F.G. v. Sweden), § 120).
110. Применительно к требованиям, основанным на реальных индивидуальных рисках, лица, утверждающие, что их выдача в другую страну будет являться нарушением статьи 3 Конвенции, обязаны представить — в максимально возможном на практике объеме — материалы и информацию, которые бы позволяли властям соответствующего Договаривающегося Государства, а также Европейскому Суду оценить риск возможной выдачи этих лиц (см. Постановление Европейского Суда по делу «Саид против Нидерландов» (Said v. Netherlands), жалоба № 2345/02, ECHR 2005-VI, § 49). Хотя ряд отдельных факторов, рассмотренных по отдельности, может не представлять собой реальной опасности, те же факторы, рассмотренные в совокупности и в ситуации повсеместного применения насилия и осуществления повышенных мер безопасности, могут свидетельствовать о реальном риске (см. упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «NA. против Соединенного Королевства» (NA. v. United Kingdom), § 130).
111. Аналогичным образом, если заявитель утверждает, что общая ситуация в запрашивающем государстве такова, что она препятствует какой-либо выдаче в эту страну, обычно именно заявитель должен представить требуемые доказательства. Однако в отношении жалоб, основанных на утверждениях о широко известном общем риске, когда информация о таком риске может быть свободно получена из широкого перечня источников, возложенные статьями 2 и 3 Конвенции на государства обязанности означают, что власти должны оценить этот риск по своей инициативе (см. упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «F.G. против Швеции» (F.G. v. Sweden), §§ 126 — 127, с дальнейшими ссылками).
112. Те же принципы применимы к жалобам, основанным на принадлежности заявителя к уязвимой группе лиц, которые требуют доказательств систематического жесткого обращения как составляющего элемента общей ситуации в стране, а также доказательств принадлежности заявителя к данной группе лиц (см. выше § 99).
(e) Относящиеся к делу материалы
113. Что касается оценки доказательств, в прецедентной практике Европейского Суда прочно установлено, что «наличие риска должно оцениваться в основном со ссылкой на те факты, которые были известны или должны были быть известны властям Договаривающегося Государства на момент выдачи» (см. ibid., § 115). Договаривающееся государство обязано принять во внимание не только предоставленные заявителем доказательства, но и другие факты, которые имеют отношение к рассматриваемому делу.
114. Оценивая, какое значение следует придавать представленным властями материалам, Европейский Суд отмечает, что следует учитывать источник поступления материалов, в частности, его надежность и объективность. Что касается международных докладов, то важными для оценки являются следующие факторы: авторитет и репутация автора, серьезность расследований, по итогам которых составлен доклад, последовательность выводов и подтверждение выводов другими источниками (см. упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Саади против Италии» (Saadi v. Italy), § 143).
115. Европейский Суд также признает, что следует учитывать факт присутствия автора соответствующего материала в рассматриваемой стране и возможности автора составлять доклады (см. упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Суфи и Эльми против Соединенного Королевства» (Sufi and Elmi v. United Kingdom), § 231). Европейский Суд понимает все те сложности, с которыми сталкиваются внутригосударственные власти и неправительственные организации при сборе информации в опасной и быстро меняющейся ситуации. Европейский Суд согласен с тем, что не всегда возможно проводить проверки в непосредственной близости от конфликта и что в таких случаях приходится полагаться на информацию, полученную от других непосредственных свидетелей (см. ibid., § 232).
116. Оценивая предполагаемый риск, Европейский Суд может получить некоторые материалы proprio motu. Этот принцип прочно закреплен в прецедентной практике Европейского Суда (см. Постановление Европейского Суда по делу «H.L.R. против Франции» (H.L.R. v. France) от 29 апреля 1997 г., Reports 1997-III, § 37; Постановление Европейского Суда по делу «Хилал против Соединенного Королевства» (Hilal v. United Kingdom), жалоба № 45276/99, ECHR 2001-II, § 60; упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Хирси Джамаа и другие против Италии» (Hirsi Jamaa and Others v. Italy), § 116), и если Европейский Суд как международный суд по правам человека будет принимать во внимание только материалы, представленные властями соответствующего Договаривающегося Государства, не сравнивая их с данными из других надежных и объективных источников, то такой подход будет являться крайне узким в делах по жалобам о нарушении статьи 3 Конвенции, поданным иностранцами, которым грозит высылка или выдача (см. упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Салах Шеех против Нидерландов» (Salah Sheekh v. Netherlands), § 136).
2. Применение вышеупомянутых принципов в настоящем деле
117. Теперь Европейский Суд должен определить, будет ли выдача заявителя из Российской Федерации в Киргизскую Республику — в свете общих принципов, установленных статьей 3 Конвенции — свидетельствовать о нарушении статьи 3 Конвенции.
118. Европейский Суд отмечает, что в период с 2012 по 2016 год он рассмотрел пять жалоб, касающихся выдачи этнических узбеков из Российской Федерации в Киргизскую Республику (см. упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Махмуджан Эргашев против Российской Федерации» (Makhmudzhan Ergashev v. Russia), Постановление Европейского Суда по делу «Гайратбек Салиев против Российской Федерации» (Gayratbek Saliyev v. Russia) от 17 апреля 2014 г., жалоба № 39093/13 <1>; Постановление Европейского Суда по делу «Кадиржанов и Мамашев против Российской Федерации» (Kadirzhanov and Mamashev v. Russia) от 17 июля 2014 г., жалоба № 42351/13 <2>; Постановление Европейского Суда по делу «Мамадалиев против Российской Федерации» (Mamadaliyev v. Russia) от 24 июля 2014 г., жалоба № 5614/13 <3>; упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Хамракулов против Российской Федерации» (Khamrakulov v. Russia), Постановление Европейского Суда по делу «Набид Абдуллаев против Российской Федерации» (Nabid Abdullayev v. Russia) от 15 октября 2015 г., жалоба № 8474/14 <1>, Постановление Европейского Суда по делу «Тургунов против Российской Федерации» (Turgunov v. Russia) от 22 октября 2015 г., жалоба № 15590/14 <2>; Постановление Европейского Суда по делу «Таджибаев против Российской Федерации» (Tadzhibayev v. Russia) от 1 декабря 2015 г., жалоба № 17724/14 <3>; Постановление Европейского Суда по делу «Р. против Российской Федерации» (R. v. Russia) от 26 января 2016 г., жалоба № 11916/15 <4>). В упомянутых постановлениях Европейский Суд установил (хотя и не считая общую ситуацию с соблюдением прав человека несмотря на ее крайне проблемный характер препятствующей выдаче в Киргизскую Республику), что в особых докладах описывалась целенаправленная и систематическая практика жестокого обращения с этническими узбеками в рассматриваемое время, и, таким образом, что заявителям продолжала грозить реальная опасность подвергнуться жестокому обращению. Большая Палата Европейского Суда должна определить, подтверждают ли текущие данные и материалы аналогичный вывод в отношении двух заявителей в настоящем деле, то есть что принадлежность заявителей к упомянутой уязвимой группе является достаточной, чтобы продемонстрировать реальный характер утверждаемого риска.
<1> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2014. № 7 (примеч. редактора).
<2> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2015. № 6 (примеч. редактора).
<3> См.: там же. № 8 (примеч. редактора).
<1> См.: там же. 2017. № 1 (примеч. редактора).
<2> См.: там же. 2016. № 8 (примеч. редактора).
<3> См.: там же. 2017. № 12 (примеч. редактора).
<4> См.: там же. 2016. № 9 (примеч. редактора).
(a) Обстоятельства дел заявителей
119. Европейский Суд отмечает, что прошло почти шесть лет после вынесения окончательных судебных решений по делам заявителей. Согласно принципу ex nunc Большая Палата Европейского Суда должна оценить наличие реального риска на момент рассмотрения ею дела заявителей.
(b) Общая ситуация в Киргизской Республике
120. Прежде всего Европейский Суд повторяет, что, помимо выражения сожаления в связи с повторяющимися случаями жестокого обращения в Киргизской Республике, он так и не установил достаточно данных для вывода о том, что общая ситуация в Киргизской Республике препятствовала бы выдаче в это государство (см. упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Махмуджан Эргашев против Российской Федерации» (Makhmudzhan Ergashev v. Russia); упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Гайратбек Салиев против Российской Федерации» (Gayratbek Saliyev v. Russia); упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Таджибаев против Российской Федерации» (Tadzhibayev v. Russia)).
121. Доступные доклады правозащитных органов Организации Объединенных Наций, международных, региональных и национальных неправительственных организаций, описывающих текущую ситуацию в Киргизской Республике, продолжают указывать на то, что случаи пыток и жестокого обращения, отсутствия эффективного расследования и повторяющейся безнаказанности все еще широко распространены в Киргизской Республике (см., например, выше §§ 56 и 59 - 63).
122. В связи с этим Европейский Суд отмечает, что власти Киргизской Республики (см. выше § 57) в своем третьем периодическом докладе, представленном в Комитет по правам человека 25 февраля 2020 г., хотя и указали, что пытки запрещены на конституционном и законодательном уровне, и предоставили статистические данные о небольшом сокращении сообщений о случаях пыток, они в то же время признали, что с 2014 по 2018 год уголовные дела были возбуждены только по 3% жалоб, поданных в правоохранительные органы Киргизской Республики, и что с 2012 по 2018 год суды Киргизской Республики признали только 18 должностных лиц виновными в применении пыток в рамках производств по уголовным делам. В ежегодном докладе по правам человека и демократизации в мире за 2019 год Европейский союз отметил, с одной стороны, внимание, которое власти Киргизской Республики уделяют вопросу защиты прав человека, проведению в жизнь реформы судебной власти и принятию новых пяти кодексов с целью уменьшения количества произвольных решений, но, с другой стороны, указал на повторяющиеся случаи безнаказанности за применение пыток, широкое распространение коррупции, недостаток независимости и профессионализма судей и общее слабое применение принципа верховенства права.
123. Европейский Суд также принял во внимание тот факт, что в докладе за 2019 год (см. выше § 59) неправительственная организация «Международная амнистия» подчеркнула, что новые Уголовный и Уголовно-процессуальный кодексы усилили гарантии против пыток и другого жестокого обращения, прямо сделав пытки уголовно наказуемыми деяниями и исключив как недопустимые любые доказательства, полученные с применением пыток, обеспечив задержанным право на адвоката с фактического момента задержания и требуя сбора медицинских доказательств сразу, как только подается жалоба о применении пыток. В то же время Европейский Суд указал, что неправительственные организации продолжают получать доклады о пытках и ином жестоком обращении и об этнической предвзятости со стороны органов внутренних дел. В докладе за 2020 год организация «Хьюман Райтс Вотч» (см. выше § 60) также подчеркнула, ссылаясь на статистику, полученную от властей Киргизской Республики, что применение пыток продолжало оставаться безнаказанным, но поправки в Уголовный кодекс позволили усилить защиту против пыток и ужесточить наказание лицам, применяющим пытки. Неправительственная организация «Дом свободы» в своем докладе 2020 года указала, что существовали достоверные сообщения о пытках при задержании и допросах, в дополнение к физическому насилию в местах содержания под стражей, и что проверки по большинству этих сообщений не завершались возбуждением дела или постановлением приговора (см. выше § 61).
124. Организация «Коалиция против пыток в Кыргызстане» в своем совместном представлении на заседании рабочей группы Универсального периодического обзора (УПО) Совета ООН по правам человека в июле 2019 года отметила, что 30% лиц, содержавшихся в следственных изоляторах, утверждали, что они подверглись необоснованному физическому насилию или пыткам со стороны сотрудников правоохранительных органов и что в подавляющем большинстве случаев (94%) оперативные сотрудники органов внутренних дел применяли пытки для получения признательных показаний. Хотя количество жалоб на применение пыток, зарегистрированных как властями Киргизской Республики, так и неправительственными организациями, в период с 2016 по 2018 год уменьшилось на 10%, оставалось неясным, было ли это результатом эффективных мер, принятых в рамках борьбы против пыток, или свидетельством недостаточного доверия населения к существовавшему механизму правовой защиты, а также признаком страха граждан подвергнуться преследованиям в дальнейшем (см. выше § 62).
125. Международные доклады о функционировании национального превентивного механизма в Киргизской Республике носят смешанный характер. Например, в то время как подкомитет ООН по предупреждению пыток и другого жестокого, бесчеловечного или унижающего достоинство обращения или наказания по итогам своего визита в 2018 году одобрил этот механизм за его волевую цель и направленность на предотвращение пыток, он отметил, что Парламент Киргизской Республики не проявлял достаточного интереса к рассмотрению докладов, подготовленных в рамках функционирования механизма, и что рекомендации, полученные по итогам работы механизма, воспринимались высокопоставленными должностными лицами обычно несерьезно, однако механизм имел некоторый вес на оперативном уровне (см. § 40 Постановления Палаты Европейского Суда). В июле 2019 года организация «Коалиция против пыток в Кыргызстане» в своем совместном представлении на заседании рабочей группы Универсального периодического обзора (УПО) Совета ООН по правам человека указала, что Парламент Киргизской Республики препятствовал деятельности национального превентивного механизма и что упомянутый механизм не мог функционировать надлежащим образом вследствие недостаточного финансирования (см. выше § 63 <1>).
<1> Так в тексте. По-видимому, имеется в виду § 62 настоящего Постановления (примеч. переводчика).
126. Независимо от упомянутых правовых и институциональных изменений Европейский Суд отмечает, что международные источники продолжают выражать озабоченность недостаточными действиями властей Киргизской Республики по предотвращению пыток и другого жестокого обращения на практике, а также по поводу превалирующей безнаказанности в этой сфере. Вместе с тем доступные международные материалы не поддерживают вывод о том, что общая ситуация в Киргизской Республике либо ухудшилась по сравнению с предыдущими оценками — что не позволяет Европейскому Суду прийти к выводу о невозможности любой выдачи в эту страну — (см. выше § 118), либо что ситуация достигла уровня, требующего абсолютного запрета на выдачу в Киргизскую Республику (см. для сравнения упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Суфи и Эльми против Соединенного Королевства» (Sufi and Elmi v. United Kingdom), § 216; и упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Джаксыбергенов против Украины» (Dzhaksybergenov v. Ukraine), § 37).
(c) Положение этнических узбеков в Киргизской Республике
127. Заявители неоднократно сообщали в своих жалобах властям Киргизской Республики и в Европейский Суд, что из-за их узбекского этнического происхождения они относятся к уязвимой группе лиц и рискуют подвергнуться жестокому обращению в случае выдачи в Киргизскую Республику. Эти жалобы содержат элементы, касающиеся как общей ситуации в соответствующем государстве, так и индивидуальных обстоятельств дела. Следовательно, они требуют применительно к общей ситуации в стране надежных и объективных доказательств того, что рассматриваемая группа лиц систематически подвергается жестокому обращению, а также применительно к индивидуальным обстоятельствам дела, что заявители относятся к упомянутой группе лиц (см. выше §§ 99, 111 и 112).
128. Стороны в настоящем деле не оспаривали этническую принадлежность заявителей. Не оспаривалось также, что заявители являются гражданами Киргизской Республики узбекского происхождения. Следовательно, далее Европейский Суд должен рассмотреть вопрос о том, являются ли узбеки группой лиц, которые систематически подвергаются жестокому обращению в этой стране.
129. Как указывалось выше, в ряде дел по жалобам, касавшимся выдачи этнических узбеков в Киргизскую Республику, Европейский Суд установил, что заявителям грозила реальная опасность подвергнуться жестокому обращению вследствие их этнического происхождения (см., например, упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Махмуджан Эргашев против Российской Федерации» (Makhmudzhan Ergashev v. Russia); упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Р. против Российской Федерации» (R. v. Russia)). Стороны в настоящем деле расходятся во мнении относительно того, продолжают ли этнические узбеки в Киргизской Республике оставаться группой лиц, которым по сравнению с другими жителями страны грозит повышенная опасность подвергнуться жестокому обращению.
130. Следовательно, Европейский Суд сосредоточит свое внимание на конкретном утверждении о том, что этнические узбеки сталкиваются с повышенным риском подвергнуться жестокому обращению. При этом он учтет любые указания на улучшение или ухудшение ситуации с соблюдением прав человека в целом или в отношении определенной группы лиц либо области, которые могут относиться к обстоятельствам дел заявителей (см. Постановление Европейского Суда по делу «Шамаев и другие против Грузии и Российской Федерации» (Shamayev and Others v. Georgia and Russia) жалоба № 36378/02 <1>, ECHR 2005-III, § 337).
<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2007. № 1 — 5 (примеч. редактора).
131. В этой связи следует отметить, что предыдущие выводы Европейского Суда в целях статьи 3 Конвенции о том, что этнические узбеки продолжали оставаться уязвимой группой лиц в Киргизской Республике, были основаны на специальных докладах, описывающих целенаправленную и систематическую практику жестокого обращения в отношении упомянутой группы в рассматриваемое время (см. ссылки выше в § 118; см. также из недавних примеров упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Р. против Российской Федерации» (R. v. Russia), § 62).
132. Что касается текущей ситуации, Европейский Суд отмечает отсутствие специальных докладов об этнически обусловленных пытках лиц узбекской национальности по сравнению с другими этнически мотивированными рисками, такими как незащищенность, дискриминация в экономических вопросах и вопросах безопасности, этническое профилирование и политическая маргинализация (см. выше §§ 55 и 59 - 60). Хотя после этнических столкновений в июне 2010 года имелись особые доказательства, свидетельствующие о том, что этническим узбекам грозила повышенная опасность подвергнуться жестокому обращению, упомянутые недавние доклады (см. выше §§ 55 - 64) более не содержат таких указаний. Следовательно, Европейский Суд более не находит оснований для вывода о том, что этнические узбеки являются группой, которая систематически подвергается жестокому обращению. Далее Европейский Суд перейдет к рассмотрению индивидуальных обстоятельств дел заявителей.
(d) Индивидуальные обстоятельства дел заявителей
133. Первому заявителю в Киргизской Республике было предъявлено обвинение в присвоении имущества при отягчающих обстоятельствах (см. выше §§ 15 и 33 - 34). Что касается природы этих обвинений, заявители в своих замечаниях подчеркнули предполагаемый этнический компонент обвинений в отношении их обоих. Заявители оспорили характеристику указанных обвинений Палатой Европейского Суда как «обычных уголовных обвинений», а не как «дело prima facie, связанное с этническим узбекским происхождением заявителей или политическими обвинениями на этом основании» (см. § 93 Постановления Палаты Европейского Суда).
134. Что касается обвинения первого заявителя в присвоении имущества, Большая Палата Европейского Суда отмечает, что не было представлено надежных доказательств предполагаемой этнической предвзятости в таком обвинении. Со своей стороны первый заявитель утверждал, что уголовное дело было возбуждено в отношении него только в 2010 году и по факту являлось стратегией, используемой против этнических узбеков с целью заставить их платить взятки и изъять у них их имущество. Однако эти утверждения не подтверждены какими-либо специальными и конкретными фактами, помимо ссылки на время возбуждения уголовного дела и на вывод, который Европейскому Суду предлагается сделать из этого обстоятельства. Хотя первый заявитель утверждал, что предъявленные ему обвинения не были детализированы и подкреплены доказательствами, и это подтверждало этническую мотивированность уголовного дела, Европейский Суд отмечает, что обвинения в отношении первого заявителя были достаточно подробными, в них упоминались как потерпевшие, так и предположительно присвоенные суммы (см. выше § 15). Учитывая, что ни одно из утверждений первого заявителя не подтверждено какими-либо доказательствами и не выходит за рамки предположений, в его случае не может быть достоверно продемонстрирован реальный индивидуальный риск жестокого обращения.
135. Что касается второго заявителя, Европейский Суд отмечает, что предъявленные ему обвинения касались тяжких преступлений, совершенных при отягчающих обстоятельствах по мотивам этнической ненависти в июне 2010 года. Однако один только тот факт, что второй заявитель был привлечен к ответственности за предполагаемое этническое профилирование в отношении своих жертв и за насилие в отношении лиц киргизской национальности в контексте межэтнических столкновений, автоматически не означает, что сам второй заявитель стал жертвой этнического преследования или предвзятого отношения. Доводы второго заявителя о том, что возбужденное в отношении него уголовное дело являлось сфабрикованным или что обвинения в этнической ненависти к киргизской части населения делали его уязвимым для предвзятого отношения, способного привести к жестокому обращению, требовали отдельного и надлежащего доказывания. Учитывая, что второй заявитель не подтвердил свои жалобы, помимо уточнения, что он обвинялся в преступлении на почве ненависти к этническим кыргызам, а также разумно не объяснил свои неоднократные приезды в Киргизскую Республику и выезды из этой страны после июня 2010 года и получение нового паспорта в Киргизской Республике через несколько месяцев после прибытия в Российскую Федерацию (см. выше § 43), в деле второго заявителя не было достоверно продемонстрировано существование индивидуального риска жестокого обращения.
136. Европейский Суд повторяет, что в том, что касается индивидуальных обстоятельств дела, на заявителе лежит бремя представления — в максимально возможно полной степени — материалов и информации, которые бы позволили властям Договаривающегося Государства, а также Европейскому Суду оценить риски, которые могут повлечь для заявителя его или ее выдача в другое государство (см. выше § 110). Европейский Суд отмечает, что суды Российской Федерации выполнили свои конвенционные обязательства, тщательно и надлежащим образом рассмотрев вопрос о наличии индивидуальных рисков, которые могли бы воспрепятствовать выдаче заявителей. Оба заявителя в настоящем деле не продемонстрировали ни судам Российской Федерации, ни Палате, ни Большой Палате Европейского Суда наличие скрытых политических или этнических мотивов за предъявленными в Киргизской Республике обвинениями либо наличие дополнительных особых отличительных свойств дела, которые свидетельствовали бы о реальном риске жестокого обращения с заявителями.
137. Хотя вопрос о нарушении статьи 3 Конвенции может возникать в делах о выдаче и высылке, в которых продемонстрированы существенные основания полагать, что соответствующее лицо столкнется с реальным риском подвергнуться в стране назначения обращению, противоречащему статье 3 Конвенции, в отсутствие подтверждения таких существенных оснований указанный минимальный, необходимый для применения Конвенции уровень ненадлежащего обращения с заявителями не был достигнут в настоящем деле.
138. Большая Палата Европейского Суда учитывает взятое на себя властями Российской Федерации обязательство обеспечить, чтобы после выдачи заявители пользовались гарантиями, предоставленными властями Киргизской Республики, включая контрольные посещения заявителей российскими дипломатическими работниками в Киргизской Республике (см. выше §§ 44 и 88). Однако в свете упомянутых выводов (см. выше § 137) Европейский Суд не считает обязательным принимать решение в деле заявителей в отношении указанных гарантий и обязательств (см. выше § 101).
139. Таким образом, в случае выдачи заявителей из Российской Федерации в Киргизскую Республику не будет допущено нарушения статьи 3 Конвенции.
II. Правило 39 Регламента Европейского Суда
140. Европейский Суд отмечает, что в соответствии с пунктом 1 статьи 44 Конвенции настоящее Постановление является окончательным. Следовательно, обеспечительные меры, на применение которых было ранее указано властям Российской Федерации 16 июня и 12 октября 2015 г. в соответствии с правилом 39 Регламента Европейского Суда, более не действуют.
-
постановила, что в случае выдачи первого заявителя в Киргизскую Республику не будет допущено нарушения статьи 3 Конвенции;
-
постановила, что в случае выдачи второго заявителя в Киргизскую Республику не будет допущено нарушения статьи 3 Конвенции.
Совершено на английском языке, и уведомление о Постановлении направлено в письменном виде 29 апреля 2022 г. в соответствии с пунктами 2 и 3 правила 77 Регламента Европейского Суда.
Председатель Большой Палаты Суда РОБЕРТ СПАНО
Заместитель Секретаря Секции Суда ЙОХАН КАЛЛЕВАРТ
EUROPEAN COURT OF HUMAN RIGHTS
CASE OF KHASANOV AND RAKHMANOV v. RUSSIA (Applications Nos. 28492/15 and 49975/15)
JUDGMENT <*> (Art 3 — Extradition — No real individual risk of ill-treatment in case of extradition of ethnic Uzbeks to Kyrgyzstan — Three-tier ex nunc risk assessment of situation in destination country, in general and in respect of the group in question, and of individual circumstances — Ex nunc principle constituting a safeguard where significant time elapsed between the domestic decisions and the Court's examination of an Article 3 complaint — Risk assessment essentially factual and amenable to revision by the Court in the light of changing circumstances — Kyrgyzstan's current general situation not warranting a total ban on extraditions — No basis for concluding that ethnic Uzbeks constituted a group still systematically exposed to ill-treatment — Applicants' individual circumstances duly considered by the
<*> This judgment is final but it may be subject to editorial revision.
In the case of Khasanov and Rakhmanov v. Russia,
The European Court of Human Rights, sitting as a Grand Chamber composed of:
Ana Maria Guerra Martins, judges,
and Johan Callewaert, Deputy Grand Chamber Registrar,
Having deliberated in private on 20 January 2021 and 9 February 2022,
Delivers the following judgment, which was adopted on the last-mentioned date:
PROCEDURE
1. The case originated in two applications (nos. 28492/15 and 49975/15) against the Russian Federation lodged with the Court under Article 34 of the Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms («the Convention») by two Kyrgyz nationals, Mr Turdyvay Urunbayevich Khasanov and Mr Shavkatbek Salyzhanovich Rakhmanov («the applicants»), on 15 June and 11 October 2015 respectively. Having originally been designated by the initials T.K. and S.R. in the proceedings before the Chamber of the Third Section, the applicants subsequently requested that their names be disclosed and that the anonymity and confidentiality previously granted under Rule 33 and Rule 47 § 4 of the Rules of Court be lifted.
2. The applicants were represented by Ms N. Yermolayeva, Mr K. Zharinov, Ms D. Trenina and Ms E. Davidyan, lawyers practising in Moscow. The Russian Government («the Government») were initially represented by Mr G. Matyushkin and Mr M. Galperin, former Representatives of the Russian Federation to the European Court of Human Rights, and later by their successor in this office, Mr M. Vinogradov.
3. The applicants, relying on Article 3 of the Convention, alleged that they would be exposed to a real risk of ill-treatment on account of their Uzbek ethnic origin in the event of their extradition to Kyrgyzstan.
4. On 16 June and 12 October 2015 respectively, the Court indicated to the respondent Government, under Rule 39, that the applicants should not be extradited or otherwise involuntarily removed from Russia to Kyrgyzstan or another country for the duration of the proceedings before the Court. It was also decided that the cases should be granted priority under Rule 41.
5. The applications were allocated to the Third Section of the Court (Rule 52 § 1). On 16 June 2015 and 10 March 2016 respectively, the Government were given notice of the above-mentioned complaints under Article 3 of the Convention.
6. On 15 October 2019 a Chamber of the Third Section, composed of Paul Lemmens, President, Helen Keller, Dmitry Dedov, Alena Poláèková , María Elósegui , Gilberto Felici, and Erik Wennerström , judges, and Stephen Phillips, Section Registrar, delivered its judgment. The Chamber unanimously joined the two applications, declared them admissible and held by five votes to two that there would be no violation of Article 3 of the Convention in the event of the applicants' extradition to Kyrgyzstan. Two separate opinions by Judges Keller and Elósegui were annexed to the judgment.
7. By a letter of 7 February 2020, the applicants requested the referral of the case to the Grand Chamber in accordance with Article 43 of the Convention. The panel of the Grand Chamber granted the request on 15 April 2020.
8. The composition of the Grand Chamber was determined in accordance with the provisions of Article 26 §§ 4 and 5 of the Convention and Rule 24.
9. The applicants and the Government each filed further written observations on the merits (Rule 59 § 1).
10. A hearing took place in public in the Human Rights Building, Strasbourg, on 20 January 2021; on account of the public-health crisis resulting from the Covid-19 pandemic, it was held via videoconference. The webcast of the hearing was made public on the Court's Internet site on the following day.
There appeared before the Court:
Mr M. Galperin, Representative of the Russian Federation to the
European Court of Human Rights, Agent,
The Court heard addresses by Mr Galperin, Ms Yermolayeva and Mr Zharinov and the replies given by them to the questions put by the judges.
THE FACTS
I. The circumstances of the case
11. The applicants are Kyrgyz nationals of ethnic Uzbek origin. The circumstances of their case may be summarised as follows.
A. Events of June 2010 in southern Kyrgyzstan
12. According to various international reports, in June 2010 intercommunal violence in the provinces of Osh and Jalal-Abad in southern Kyrgyzstan left more than 400 people dead, 2,000 wounded and thousands displaced internally and externally, and caused extensive damage to property. This region is home to sizeable Uzbek communities — around 14% of Kyrgyzstan's overall population — living in the historic urban and rural centres, and growing numbers of Kyrgyz residents who have migrated from rural areas. The size of ethnic Uzbek communities in the major cities of the Osh and Jalal-Abad provinces ranges from one-fifth to half of the population. The 2010 ethnic clashes took place against the background of the political instability following the overthrow of President Kurmanbek Bakiyev in April 2010 and persisting social and political tensions created by the post-Soviet territorial and ethnic division between Kyrgyzstan and the neighbouring Uzbekistan.
B. Application no. 28492/15 (Khasanov v. Russia)
13. Mr Khasanov («the first applicant») was born in 1957. Until 2010 he had been living in Osh, Kyrgyzstan. He arrived in Russia in July 2010.
14. On 13 September 2010 criminal proceedings were instituted against the first applicant in Kyrgyzstan on charges of aggravated misappropriation of approximately 18,500 euros (EUR). It was alleged that, as the managing director of a private company, he had received money from four other companies in business transactions but had spent the sums in question on his personal needs.
15. On 13 November 2010 he was charged in absentia. The relevant part of the notification of the charges stated the following:
«Turdyvay Urunbayevich Khasanov, between 23 May 2008 and 5 November 2009, acting as the managing director of Altyn Alco LLC and taking advantage of his official position, in the course of his business relations with Ysabay and K LLC received 726,366 [Kyrgyz] som from its managing director, S. [He also received money] from a number of sole proprietors [private entrepreneurs]: A. — 195,000 som, S. — 87,027 som, B. — 49,415 som, A. — 22,957 som, amounting to 1,080,765 som in total, which he did not record and which he spent on his personal needs.»
16. The Kyrgyz authorities subsequently ordered the first applicant's pre-trial detention and issued an international search-and-arrest warrant bearing his name.
17. On 11 July 2013 the applicant was apprehended in Russia; subsequently, his detention was ordered and extended by the Russian courts. He was released on 2 April 2014 and currently resides in Verkhneye Mukhanovo, Oryol Region.
1. Extradition proceedings
18. On 30 July 2013 the Kyrgyz prosecution authorities requested the first applicant's extradition on the above-mentioned charges. The request contained various assurances that he would be treated properly, including (a) guarantees against torture and cruel, inhuman or degrading treatment or punishment; (b) no political or discriminatory grounds for prosecution; and (c) every opportunity to defend himself and have access to a lawyer. On 5 February 2014 the Kyrgyz authorities extended the assurances by adding that the applicant would receive visits from Russian diplomatic staff at his places of detention after the transfer.
19. On 21 February 2014 the first applicant's extradition was authorised by the Deputy Prosecutor General of the Russian Federation. On the same day the Deputy Prosecutor General sent a letter to the Russian Ministry of Foreign Affairs about the pending extradition proceedings and requested cooperation in monitoring the assurances provided by the Kyrgyz authorities. The relevant parts of the letter read as follows:
«The Prosecutor General's Office of the Kyrgyz Republic has provided the necessary assurances in respect of [the applicant's] rights, including the absence of persecution on ethnic grounds, and guarantees against torture and other prohibited treatment and punishment.»
At the same time, the recent practice of the European Court of Human Rights demonstrates the critical attitude of the Court to the extradition of individuals of 'non-title' (нетитульная) ethnic origin to Kyrgyzstan on account of their vulnerability and the risk of prohibited treatment.
In Mahmudzhan Ergashev v. Russia the European Court, ruling in favour of the applicant, indicated that [the assurances] given by the authorities of the Kyrgyz Republic, by themselves and in the absence of a monitoring mechanism, were insufficient to protect [an individual] from prohibited treatment.
Given this practice, the Prosecutor General's Office of the Kyrgyz Republic has provided extended assurances that [in the event of the applicant's transfer] the competent authorities of the Kyrgyz Republic will ensure that Russian diplomatic staff have access to the detention facility [where the applicant is to be detained] in order to monitor respect for his rights.»
It appears from the text that similar letters were sent to the Russian Ministry of Foreign Affairs in all cases where the Kyrgyz authorities had provided similar extended assurances.
20. The first applicant challenged the extradition decision in court, referring to the fact that he belonged to a vulnerable ethnic group and thus ran a real risk of persecution and ill-treatment.
21. On 2 April 2014 the Oryol Regional Court ruled in favour of the first applicant's complaint and set aside the extradition decision as unlawful. Referring to the case-law of the Court, the Regional Court concluded that the applicant belonged to a vulnerable ethnic group which ran the risk of treatment contrary to Article 3 of the Convention, and that the assurances given by the Kyrgyz authorities might be insufficient to mitigate that risk, given doubts about how these assurances functioned in practice. It further considered that according to the migration authorities' report, the political, social and economic situation in Kyrgyzstan remained «complex». The applicant was immediately released from detention.
22. The prosecutor's office appealed, referring to, among other arguments, the following three points. Firstly, the applicant was suspected of financial crimes and accordingly there had been no issue of political or ethnic persecution as such. Secondly, referring to the Court's judgment in Latipov v. Russia (no. 77658/11, 12 December 2013), the prosecutor's office contended that the applicant could not rely only on the general situation in the country, but had to present evidence of individualised risks. Thirdly, while acknowledging the Court's conclusions about the persecution of ethnic Uzbeks who had been involved in the 2010 clashes in its judgment in Makhmudzhan Ergashev v. Russia (no. 49747/11, 16 October 2012), the prosecutor's office argued that the Kyrgyz authorities' assurances in the applicant's case were sufficient and contained extensive guarantees that Russian diplomatic staff would have access to detention facilities.
23. On 28 May 2014 the Supreme Court of the Russian Federation dismissed the appeal and upheld the judgment of the Regional Court. The prosecutor's office lodged an application for a supervisory review.
24. On 4 February 2015 the Presidium of the Supreme Court of the Russian Federation, sitting as a supervisory court, annulled the previous judgments and remitted the case for reconsideration. The Presidium noted that the Regional Court had relied on the Court's case-law and the migration authorities' characterisation of the situation in Kyrgyzstan as «complex», but considered that the lower courts' conclusions were based on a general description of the situation without any individual assessment of the risks faced by the first applicant. The relevant part of its decision read as follows:
«A court assessing the risk of a human rights violation must not only study the general human rights situation in the requesting State, but also weigh the specific circumstances of the case, which might in their totality demonstrate the presence or absence of serious grounds to believe that a person might be subjected to [cruel] treatment or punishment.»
The law should be interpreted as prescribing that a court assessing extradition-related issues needs to consider the statements of the individual [concerned], information from the Ministry of Foreign Affairs on the human rights situation in the requesting State, the assurances provided by the requesting State, as well as other documents and material....
The material in the case file demonstrates that [the first applicant] is accused of a crime that did not have an ethnic or political character and was committed between 2008 and 2009, well before the events of June 2010.
In his statements to the Russian authorities on 11 July 2013 [the first applicant did not claim that he had suffered persecution on political or other grounds or that he had arrived in Russia with a view to seeking asylum.]
These statements, which could have influenced the [Regional Court's] conclusions, were not examined.
Moreover, [the Regional Court] did not duly assess the information from the Prosecutor General's Office... on the assurances provided by the competent authorities of the Kyrgyz Republic that Russian diplomatic staff would have access to the place of [the applicant's] detention.
The trial court, in setting aside the extradition decision, referred to the migration authorities' report, but only to the part describing the political, social and economic situation in Kyrgyzstan as 'complex', and neglected the other part, which listed the measures adopted by the government of Kyrgyzstan in order to enhance respect for human rights and secure the rights of ethnic minorities.»
25. On 8 April 2015 the Oryol Regional Court, reconsidering the first applicant's complaint against the extradition decision, followed the reasoning of the Presidium of the Supreme Court and dismissed the complaint. It specifically noted that in line with the Court's case-law, the general situation in a given country might not justify a total ban on extraditions. The Regional Court concluded that the applicant did not face individualised risks given the assurances provided by the Kyrgyz authorities, the possibility of their monitoring by Russian diplomatic staff, the fact that certain progress had been made in respect of human rights in Kyrgyzstan, the financial nature of the crime, and the refusal of his asylum application by the migration authorities. The relevant part of its decision read as follows:
«By a letter of 21 August 2013 the Prosecutor General's Office of Kyrgyzstan guaranteed that [the first applicant] would be... provided with all the facilities for his defence, including the assistance of lawyers, that he would not be subjected to torture, ill-treatment or other inhuman or degrading treatment or punishment and that the extradition request did not have the aim of persecuting him on political or racial grounds, or on the basis of ethnicity or religious or political views. On 5 February 2014 additional assurances were provided that the Prosecutor General's Office of Kyrgyzstan would ensure the access of Russian diplomatic staff to [the first applicant] at the place of his detention... Contrary to the complaints, there are no grounds to doubt the assurances provided by the Kyrgyz authorities...»
The court is mindful of the European Court's position that the general situation in a requesting State may not be the [sole] ground for a total ban on extraditions to that State.
The analytical materials of the Ministry of Foreign Affairs demonstrate that Kyrgyzstan respects its international obligations.
The material in the case file demonstrates that [the first applicant] is charged with committing an economic crime of a common criminal nature in 2008 and 2009 in Kyrgyzstan, [a crime] which has no political or ethnic character and is not related to the events of June 2010.
In his statement of 11 July 2013 [the first applicant] did not argue that he was being persecuted in Kyrgyzstan [on any ground]... He did not justify his stay in Russia by any intention to seek asylum in connection with [any] persecution...
Accordingly, no grounds have been established which could prevent [the first applicant's] extradition, under international treaties or Russian legislation....»
26. On 17 June 2015 the Supreme Court of the Russian Federation upheld the lower court's judgment in a final decision.
2. Refugee status proceedings
27. On 14 August 2013 the first applicant applied for refugee status, referring to risks of persecution in Kyrgyzstan on ethnic grounds.
28. On 20 November 2013 the Oryol Regional Department of the Federal Migration Service dismissed the application. In particular, the Regional Department referred to (1) the absence of any allegations of past or current ill-treatment on the part of the applicant or his relatives residing in Kyrgyzstan, (2) the applicant's official statements that he had never participated in political or religious organisations, (3) his cancellation of his permanent residence in Kyrgyzstan five months after his arrival in Russia, (4) the fact that the initial questioning in his criminal case had taken place in May 2010 and that he had concealed that fact in one of the migration interviews, (5) his description of the June 2010 events in only vague and general terms without any specific details relating to his own situation, and (6) the fact that in his first interview in Russia he had expressly stated that he did not intend to seek asylum in Russia. Accordingly, the Regional Department concluded that the applicant's arrival in Russia had not been related to the events of June 2010 and had been a strategy to avoid criminal prosecution for economic crimes.
29. On 15 January 2014 the Federal Migration Service endorsed the lower authority's analysis and rejected the application in a final administrative decision.
30. The first applicant challenged that decision in the courts, referring to the fact that he belonged to a vulnerable ethnic group and thus ran a real risk of persecution and ill-treatment.
31. On 17 June 2014 the first applicant's complaint was dismissed by the Basmannyy District Court of Moscow. He did not lodge an appeal.
C. Application no. 49975/15 (Rakhmanov v. Russia)
32. Mr Rakhmanov («the second applicant») was born in 1986. Until 2010 the second applicant had been living in Suzak, Jalal-Abad Region, Kyrgyzstan. He arrived in Russia in January 2011.
33. On 24 July 2012 the second applicant was charged in absentia with violent crimes related to the events of June 2010 (see paragraph 12 above), in particular illegal purchase and carriage of firearms and explosive substances, committed as part of an organised criminal group, participation in violent mass riots involving arson, destruction of property and the use of firearms and explosive substances and devices, murder of individuals by means entailing danger to the public and particular cruelty, and based on ethnic hatred, committed as part of an organised group, violent aggravated robbery with the use of weapons, committed as part of an organised group, as well as intentional destruction of property, and causing serious damage by way of arson or another means entailing danger to the public. According to the charges, the crimes were ethnically motivated and directed against people of Kyrgyz ethnic origin.
34. The relevant part of the notification of the charges stated the following:
«[The second applicant], having a criminal intent, joined a criminal group organised by A.S. and U.A. in order to commit murders, robberies and destruction of property based on ethnic hatred.»
In order to commit the above-mentioned crimes, the group, joined by [the second applicant], illegally purchased, kept and carried firearms, knives and iron reinforcements. Moreover, they also produced and carried bladed sticks 1.5 metres long, and bottles containing a flammable substance ...
Furthermore, while continuing to commit crimes, on 12 June 2010 [the second applicant], together with A.S. and U.A., at the 564 km point on the Bishkek-Osh highway, which is of strategic importance for the Kyrgyz Republic, in the vicinity of the Sanpa cotton-processing plant situated in Topurak-Bel in the Suzakskiy district, spilt crude oil and scattered rubble down the road and blocked it with a tractor and other agricultural machinery. These actions created particular obstacles for vehicles going down the highway.
Thus, [the second applicant], together with other members of his group, actively participated in violent riots, arson and destruction of property based on ethnic hatred, attacked drivers and passengers of vehicles passing down the highway, and robbed them ...
[The second applicant], continuing to commit crimes, on 12 June 2010, in conspiracy with the criminal group, using firearms, stopped vehicles going down the highway with a number of Osh residents as passengers: K.M. and K.A. There were also residents of the Bazar-Korgonskiy region: A.M., K.N., M.A., Z.M. and K.S. They violently took them out of their cars, beat them up in a particularly cruel manner with bladed sticks and iron reinforcements, and stabbed them in different parts of their bodies. Gunshot wounds were caused to A.M., K.N., M.A., Z.M. and K.S.
The victims K.M., A.M., K.N., M.A., Z.M. and K.S. died immediately of the wounds sustained. K.A. died in the city hospital of Jalal-Abad. ...
[The subsequent section contained details of the victims' post-mortem reports.]
Furthermore, the criminal group, joined by [the second applicant], continuing to commit crimes, stopped vehicles going down the highway, threatening them with firearms, explosive substances and devices (bottles containing a flammable substance), and robbed the drivers and passengers.
As a result, the vehicle U [costing 4,000 som]... was completely destroyed with stones, sticks and iron reinforcements ...
Furthermore, the vehicle M [costing 237,500 som] was plundered and disassembled, which caused [the company that owned it] ... pecuniary damage. ...»
35. The Kyrgyz authorities subsequently ordered the second applicant's pre-trial detention and issued an international search-and-arrest warrant bearing his name.
36. On 15 April 2014 the applicant was apprehended in Russia; subsequently, his detention was ordered and extended by the Russian courts. He was released on 15 October 2015 and currently resides in Elektrogorsk, Moscow Region.
1. Extradition proceedings
37. On 13 May 2014 the Kyrgyz prosecution authorities requested the second applicant's extradition on the above-mentioned charges. The request contained various assurances that he would be treated properly, including (a) guarantees against torture and cruel, inhuman or degrading treatment or punishment; (b) no political or discriminatory grounds for prosecution; (c) every opportunity to defend himself and have access to a lawyer; and (d) visits from Russian diplomatic staff at his places of detention after the transfer.
38. On 8 July 2015 the second applicant's extradition was authorised by the Deputy Prosecutor General of the Russian Federation.
39. The applicant challenged that decision in the courts, referring to the fact that he belonged to a vulnerable ethnic group and thus ran a real risk of persecution and ill-treatment at the hands of the Kyrgyz authorities.
40. On 31 August 2015 the Belgorod Regional Court dismissed the second applicant's complaint, rejecting his allegations of a risk of ill-treatment. Referring to the practice of the Court and the United Nations (UN) Human Rights Committee, the Regional Court stressed that besides the general characterisation of the situation in a given country, an individual alleging the existence of a real risk of ill-treatment had to substantiate it with regard to his personal circumstances. The Regional Court took due note of the international reports presented by the applicant's representative but concluded that the applicant had failed to prove the existence of any individualised risks. The relevant part of its decision read as follows:
«[The migration authorities refused the second applicant's requests for refugee status.] In particular, the ... decisions noted that at the beginning of 2011 [the second applicant] left Kyrgyzstan for Russia to seek employment and not for the purpose of seeking asylum ... [The second applicant] has not provided convincing arguments supporting his fear of persecution in his country of origin ...»
[The second applicant's] arguments concerning the 'falsification' of evidence in the criminal case file by the law-enforcement authorities of Kyrgyzstan are devoid of any proof and contradict the principle of mutual recognition of official documents between [Contracting States] ...
The court takes into account the written assurances given by the foreign State ... [and the] application of such assurances should be considered a reliable instrument against prohibited treatment [, and this] corresponds to the requirements of international law.
In rejecting the lawyer's arguments ... concerning the widespread practice of ill-treatment of ethnic Uzbeks in Kyrgyzstan, the court notes the following ...
The case material demonstrates that [charges] against [the second applicant] relate to acts against public order, life and health.
His criminal prosecution — contrary to his and his lawyer's statements — does not stem from a State policy or from persecution by the Kyrgyz authorities of certain groups of individuals, including ethnic Uzbeks.
The court takes into consideration the arguments and documents submitted by [the second applicant's] defence, including extracts from [the reports of Amnesty International and Human Rights Watch], which indicate that torture is used in Kyrgyzstan against accused persons and that ethnic Uzbeks who are accused [in connection with the 2010 events] constitute a vulnerable group.
However, this circumstance alone cannot serve as a sufficient basis for refusing [the second applicant's extradition], for the following reasons.
[Fighting impunity for criminal acts is a cornerstone principle of international cooperation in criminal matters.]
During the interview of 15 April 2014 after his arrest in Russia, [the second applicant] stated that until August 2010 he had resided in the village of Suzak... In June 2010 'young Uzbeks from our village only blocked the road to the village, while the Kyrgyz tried to take over our village Suzak, but the guys did not let them do it. I did not take part in all this. I am not being persecuted on political grounds.'
In court [the second applicant] stated that he had not engaged in political or civic activities in Kyrgyzstan.
The above demonstrates that ... the criminal prosecution of [the second applicant] is related to the commission of socially dangerous acts and not to discrimination on ethnic grounds ...
[Article 3 of the Convention Against Torture requires an examination] not only of the existence of grave and mass human rights violations, but also of a key question — whether there are individual risks of torture or other prohibited treatment ... This risk must be sufficiently real.
[The UN Committee Against Torture in its decisions has stated that the mere existence of mass and grave violations of human rights cannot in itself serve as the ground for concluding that a person risks ill-treatment on returning to a particular country. There must be other information giving ground for believing that the person faces a personal risk. This risk must not be speculative, but predictable, personal and real.]
As regards the general situation in a country the European Court of Human Rights has stated that certain consideration should be given to recent reports of [international NGOs]. However, the sole possibility of ill-treatment due to the unstable situation in the receiving country may not lead to a violation of Article 3.
When the sources available to the Court only describe the general situation, specific allegations of an applicant require confirmation by other proof in every case.
Such proof has not been presented by [the second applicant] and his lawyer to the court. ...
Having regard to the above conclusions and being guided by the provisions of international treaties and their interpretation by the [treaty bodies], the court concludes that the available material does not demonstrate the existence of an individual risk of ill-treatment of [the second applicant] in the event of his extradition....»
41. On 14 October 2015 an appeal lodged by the second applicant was dismissed by a final decision of the Supreme Court of the Russian Federation. The Supreme Court observed that the Kyrgyz authorities had provided relevant assurances regarding the applicant's proper treatment (see paragraph 37 above) and that the lower court had been correct in considering those assurances to be a reliable mechanism against treatment prohibited by international law.
2. Refugee status proceedings
42. On 26 May 2014 the second applicant applied for refugee status, referring to the risk of persecution in Kyrgyzstan on ethnic grounds.
43. On 3 July 2014 the Belgorod Regional Department of the Federal Migration Service refused the application. In particular, the Regional Department referred to (1) the second applicant's repeated travel to and from Kyrgyzstan after June 2010 and his obtaining a new passport in Kyrgyzstan several months after arriving in Russia, (2) the fact that all nine members of his close family still resided in their native village in the south of Kyrgyzstan, were financially dependent on the applicant, and had never alleged any persecution, and (3) the fact that he had never participated in political, civil or religious organisations. Accordingly, the Regional Department concluded that the applicant had arrived in Russia for economic reasons and as a strategy to avoid criminal prosecution in his home country.
44. On 23 September 2014 the Federal Migration Service upheld the lower authority's conclusions and rejected the application in a final administrative decision. The Federal Migration Service emphasised that the second applicant would benefit from the monitoring mechanism of the Russian diplomatic services in Kyrgyzstan.
45. The second applicant challenged that decision in the courts, referring to the fact that he belonged to a vulnerable ethnic group and thus ran a real risk of persecution and ill-treatment.
46. On 16 January 2015 the applicant's complaint was dismissed by the Basmannyy District Court of Moscow. The judgment was upheld on appeal on 8 June 2015 by the Moscow City Court.
II. Relevant legal framework and practice
A. Domestic law and practice
47. A summary of the domestic law concerning extraditions which was applicable at the relevant time was provided in the case of Savriddin Dzhurayev v. Russia (no. 71386/10, §§ 70 — 75, ECHR 2013).
48. In its Ruling no. 11 of 14 June 2012 the Plenum of the Supreme Court of the Russian Federation provided guidance to the lower courts on the interpretation and application of the domestic and international norms in extradition cases. The relevant parts of the Ruling state the following:
11. Under Article 2 of the European Convention, as interpreted by the European Court of Human Rights, ... a person may not be extradited if a crime is punished by the death penalty under the laws of the requesting State, if that State does not provide assurances, which the Russian Federation would consider sufficient, that a death sentence will not be enforced. Such assurances may be legal provisions prohibiting the use of the death penalty in the requesting State, [or] assurances by the law-enforcement or other competent authorities... that a death sentence will not be enforced.
12. The courts should consider that under Article 7 of the International Covenant on Civil and Political Rights, as interpreted by the UN Human Rights Committee, and under Article 3 of the Convention Against Torture..., a person is not subject to extradition [either] when there are serious grounds for believing that the person may be subjected to torture in the requesting State [or] when that person may be subjected to inhuman or degrading treatment or punishment.
The courts should be aware that under Article 3 of the European Convention, as interpreted by the European Court of Human Rights, inhuman treatment or punishment occurs when it was premeditated, applied for hours at a stretch and caused either actual bodily injury or intense physical and mental suffering. Degrading treatment or punishment exists, in particular, when it creates feelings of fear, anguish and inferiority.
13. Extradition may also be refused if exceptional circumstances disclose that it may entail a danger to the person's life and health on account of, among other things, his or her age or physical condition.
14. The courts should consider that under [the domestic legislation and] Article 3 of the Convention Against Torture..., in cases concerning appeals against extradition authorisations, it is the duty of [the prosecution authorities] to prove that there are no serious grounds for believing that the person concerned may be sentenced to the death penalty, subjected to ill-treatment or persecuted because of his race, religious beliefs, nationality, ethnic or social origin or political opinions.
Under Article 3 of the Convention Against Torture, as interpreted by the UN Human Rights Committee, in determining whether the above circumstances are present or absent the courts should assess both the general situation regarding human rights in the requesting State and the specific circumstances of the given case, which, viewed in their entirety, may disclose the existence... of serious grounds for believing that a person might be subjected to inhuman or degrading treatment or punishment.
In this connection the courts may consider, for example, the statements of the person concerned and of any witnesses, the information about the state of human rights in the requesting State provided by the Ministry of Foreign Affairs, any assurances given by the requesting State, as well as documents and reports of international non-treaty and treaty bodies... The courts should evaluate the claims of the person concerned against the entirety of the available evidence.
The courts should consider that the assessment given by international non-treaty and treaty bodies of the general situation with respect to human rights in the requesting State may change over time ...»
49. In Russia, prosecutors dealing with extradition requests are guided by the directives of the Prosecutor General. Directive 212/35 of 18 October 2008, which was in force at the material time, stated as follows, in so far as relevant:
«In order to ensure compliance with international obligations and the legislation of Russia on [extraditions]..., [prosecutors] are ordered [as follows].»
1.1. The organisation of activities for the enforcement of extradition requests... is entrusted to the Main Directorate of International Cooperation of the Prosecutor General's Office of the Russian Federation.
1.2.2. In the absence of grounds precluding extradition or transfer to an international court, [prosecutors] should ensure the detention of the arrested person for forty-eight hours.
1.2.3. [Prosecutors should] question the arrested persons on the reasons for their arrival in Russia, ... their nationality, their intention to apply for or the existence of refugee status on account of potential persecution in [the country of origin]..., the circumstances and motives of their criminal prosecution... and possible obstacles to extradition...
1.2.4. [Prosecutors should] verify the existence and veracity of any grounds which could lead to the refusal of extradition...
1.2.6. [Prosecutors should] take measures for the release of the persons from detention once any grounds precluding extradition are established....
1.6 The Main Directorate of International Cooperation [should]:
1.6.9. Analyse and summarise the legal practice on extradition issues...
1.6.10. Provide [prosecutors] with information on the international instruments on extradition that are binding on the Russian Federation.»
B. International law
50. Extraditions between Russia and Kyrgyzstan are governed by the 1993 CIS Convention on Legal Assistance and Legal Relations in Civil, Family and Criminal Cases («the Minsk Convention»). Article 56 of the Minsk Convention imposes on the parties an obligation to extradite individuals for the purposes of criminal prosecution and/or serving a sentence.
Article 56 — Obligation to extradite
«1. The Contracting Parties, under the conditions laid down in this Convention, undertake to extradite to each other persons who are present in their territory, for the purpose of criminal prosecution or enforcement of a sentence.»
51. Articles 58 and 59 of the Minsk Convention prescribe the contents of extradition requests and the accompanying documents.
Article 58 — Extradition request
«1. The request shall include the following information:»
(a) the names of the requesting and the requested bodies;
(b) a factual statement of the offences [for which extradition is requested], as well as the relevant provisions of the criminal law, including the applicable sentencing norms;
(c) the surname, first name and patronymic of the extradited person, his or her year of birth, nationality, place of residence or stay, and, if possible, a description of his or her appearance, a photograph, fingerprints and other personal details;
(d) information on the damage caused by the offence.
2. An extradition request for the purpose of criminal prosecution shall be accompanied by an authenticated copy of a detention order.
Article 59 — Additional information
«If the information communicated by the requesting Party is incomplete, the requested Party may request the necessary supplementary information and fix a time-limit of up to one month....»
52. The above provisions are substantively comparable to Articles 1, 12 and 13 of the European Convention on Extradition of 1957.
«The Contracting Parties undertake to surrender to each other, subject to the provisions and conditions laid down in this Convention, all persons against whom the competent authorities of the requesting Party are proceeding for an offence or who are wanted by the said authorities for the carrying out of a sentence or detention order.»
Article 12 — The request and supporting documents
«1. The request shall be in writing and shall be communicated through the diplomatic channel. Other means of communication may be arranged by direct agreement between two or more Parties.»
2. The request shall be supported by:
(a) the original or an authenticated copy of the conviction and sentence or detention order immediately enforceable or of the warrant of arrest or other order having the same effect and issued in accordance with the procedure laid down in the law of the requesting Party;
(b) a statement of the offences for which extradition is requested. The time and place of their commission, their legal descriptions and a reference to the relevant legal provisions shall be set out as accurately as possible; and
(c) a copy of the relevant enactments or, where this is not possible, a statement of the relevant law and as accurate a description as possible of the person claimed, together with any other information which will help to establish his identity and nationality.»
Article 13 — Supplementary information
«If the information communicated by the requesting Party is found to be insufficient to allow the requested Party to make a decision in pursuance of this Convention, the latter Party shall request the necessary supplementary information and may fix a time-limit for the receipt thereof.»
III. Information on the situation in Kyrgyzstan
53. The Court has in the past reviewed the relevant information on the situation in Kyrgyzstan, and summaries were provided in Tadzhibayev v. Russia (no. 17724/14, §§ 19 — 26, 1 December 2015, with further references), and Turgunov v. Russia (no. 15590/14, § 32, 22 October 2015).
54. The Grand Chamber also notes that a detailed account of recent reports was provided in the Chamber judgment in the present case (T.K. and S.R. v. Russia, nos. 28492/15 and 49975/15, §§ 39 — 54, 19 November 2019), and therefore — given the scope of the material examined — it will reproduce in the present judgment only the material and reports which have been published after the adoption of the Chamber judgment or which have not been covered previously. This information includes the material submitted by the parties and material obtained by the Court proprio motu.
A. United Nations human rights bodies
55. The UN Special Rapporteur on minority issues highlighted the following in his statement on his 6 — 17 December 2019 visit to Kyrgyzstan:
«... While Uzbeks represent more than 14% of the population, only 3 members of parliament are members of the Uzbek minority.»
On the positive side, since the October 2015 elections, the Electoral law prescribes a 15% quota for minority representation on political party lists. Legal reforms aimed at enhancing parliamentary representation have so far been timid and largely ineffective. While the above-mentioned quota at least symbolically ensured a degree of visibility for a handful of the 100 or so minority groups in the country, in practice I was informed this does not go very far however in terms in ensuring a proportional presence reflective of the [country's] diversity, or of being an effective form of political participation of most minorities.
Inter-ethnic relations in Kyrgyzstan, and particularly the relations between the majority ethnic Kyrgyz and the Uzbek minority following the 2010 events in Osh, remain fragile. There are several identified factors that could bring the level of inter-ethnic tension to a breaking point, such as the underrepresentation of minorities, the issue of minority languages in education and public service provision, cases of claimed unfair treatment by law enforcement and in the provision of public services, and issues relating to resource management, including water and land.
The 2010 conflict claimed the lives of more than 400 people, with more than two thirds of them being ethnic Uzbeks, and led to the destruction of thousands of houses, properties and businesses. Yet, there are concerns over the Government's response to this conflict, and in particular with regard to the investigations and the administration of justice for the serious violations committed at that time. Reports indicate that a significant number of criminal cases for murder as well as for destruction of property and robbery or theft remained suspended, and that the Government has not implemented programmes for the rehabilitation of victims and their families, including children who have been exposed to violence and destruction.
... 2016 data from the Supreme Court shows that approximately 60% of the extremism-related convictions concern members of minorities, with ethnic Uzbek representing 54%.
56. On 23 April 2014 the UN Human Rights Committee stated the following in the Concluding observations on the second periodic report of Kyrgyzstan:
«14. While noting information provided during the dialogue, the Committee is concerned about reports concerning failure on the part of the State party to investigate fully, effectively and without discrimination, human rights violations committed during and in the aftermath of the June 2010 ethnic conflict in the south of Kyrgyzstan, including allegations of torture and ill-treatment, serious breaches of fair trial standards during court proceedings, including attacks on lawyers defending ethnic Uzbeks, and discrimination in access to justice based on ethnicity. The Committee is also concerned that the causes of this conflict were not fully addressed by the State party and may continue to persist (art. 2, 7, 9, 14, 26 and 27).»
The State party should take effective measures to ensure that all alleged human rights violations related to the 2010 ethnic conflict are fully and impartially investigated, that those responsible are prosecuted, and that victims are compensated without any discrimination based on ethnicity. The State party should urgently strengthen its efforts to address the root causes of obstacles to the peaceful coexistence between different ethnic groups on its territory and to promote ethnic tolerance and mutual trust.
15. While welcoming legislative and administrative measures aimed at the prevention and eradication of torture, including amendments to the Criminal Code, the Committee remains concerned about the ongoing and widespread practice of torture and ill-treatment of persons deprived of their liberty for the purpose of extracting confessions, particularly in police custody; the number of deaths in custody and the fact that none of the cases reported to the Committee led to any conviction; the State party's failure to conduct prompt, impartial and full investigation of deaths in custody; and the lack of prosecution and punishment of perpetrators of torture and ill-treatment and compensation of victims. The Committee also remains concerned about allegations of torture and miscarriages of justice in the case of Azimjan Askharov (arts. 6, 7 and 10).
The State party should urgently strengthen its efforts to take measures to prevent acts of torture and ill-treatment and ensure prompt and impartial investigation of complaints of torture or ill-treatment, including the case of Azimjan Askarov; initiate criminal proceedings against perpetrators; impose appropriate sentences on those convicted and provide compensation for victims. The State party should take measures to ensure that no evidence obtained through torture is allowed to be used in court. The State party should also expedite operationalization of the National Centre for the Prevention of Torture through providing the necessary resources to enable it to fulfil its mandate independently and effectively.»
57. On 25 February 2020 the UN Human Rights Committee received the third periodic report submitted by Kyrgyzstan under Article 40 of the International Covenant on Civil and Political Rights. The report indicated the following:
«124. The Constitution provides that no one may be subjected to torture or other cruel, inhuman or degrading treatment or punishment. Every person deprived of liberty has the right to be treated humanely and to have his or her dignity respected (art. 22).»
125. On 1 January 2019, the new Criminal Code and new Code of Criminal Procedure entered into force. They strengthen the fundamental safeguards against torture during the police custody and preliminary investigation phases.
126. The maximum penalty for the offence of torture, as established in article 143 of the Criminal Code, has been lowered by 5 years. Courts may now impose a penalty of deprivation of liberty for a maximum of 10 years.
136. An independent State body, the National Centre for the Prevention of Torture, was established in 2012 to prevent torture and ill-treatment. Between 2014 and 2018, the Centre carried out over 4,000 monitoring visits. To date, most instances of torture have been found to have occurred before the suspect was taken into custody, for the purpose of extracting a confession.
137. There are a number of impediments to the effective operation of the Centre. Over the four years between 2014 and 2018, 46 cases of obstruction of the Centre's work were identified, 3 of which led to the initiation of criminal proceedings (in 2014, 2015 and 2017). While obstruction of and interference in the work of the Centre's staff are prohibited by law, such violations continue in practice.
139. Between 2014 and 2018, the procuratorial authorities instituted criminal proceedings in relation to only 28 complaints of torture and ill-treatment, which constituted 3 per cent of the total number of complaints addressed to the Centre.
140. Torture was made a specific criminal offence in 2003, but not a single person was prosecuted under the relevant article until 2012.
141. Between 2012 and 2018, the courts found 18 officials guilty of torture in criminal cases. Of these officials, 14 worked for the internal affairs agencies and 4 worked for the State Penal Correction Service.
142. Punishment was waived in respect of six internal affairs officers, as the statute of limitations for criminal prosecution had expired, the acts in question having been committed before July 2012 (when the penalty for torture was increased). The remaining 12 persons were sentenced by the courts to between 7 and 11 years' deprivation of liberty....»
A table indicated the number of registered torture complaints each year: 2012 — 371, 2013 — 265, 2014 — 220, 2015 — 478, 2016 — 435, 2017 — 418, and 2018 — 377.
B. European Union
58. The European Union's 2019 Annual Report on Human Rights and Democracy mentioned the following in particular in its country update on Kyrgyzstan:
«The overall human rights situation [in 2019] remained stable and is considered as the most advanced in the region. The government remained committed to its human rights agenda and adopted relevant documents for its implementation, e.g. the National Human Rights Action Plan 2019 — 2021. Implementation of judiciary reform, to which the EU contributes through development assistance, has been listed among priorities of the leadership. Five new codes (among which the criminal code and the criminal procedure code) entered into force on 1 January 2019, providing new tools and reducing arbitrary decisions.... There are still persisting shortcomings on specific human rights issues, including continued impunity for the use of torture, widespread corruption..., lack of independence and professionalism of the judicial system and general weakness of the rule of law.... No measures have been taken to address the prominent case of Azimjan Askarov, notwithstanding strong international advocacy (including the UN Human Rights Committee).»
C. International non-governmental human rights organisations
59. Amnesty International's 2019 report on «Human Rights in Eastern Europe and Central Asia» stated the following in the section on Kyrgyzstan:
«On 1 January, a new Criminal Code and Criminal Procedural Code came into effect. These Codes reinforced guarantees against torture and other ill-treatment by expressly outlawing torture and other ill-treatment and excluding as inadmissible any evidence obtained through torture and other ill-treatment, clarifying when police detention starts and thus ensuring that detainees have the right to a lawyer from the actual moment of arrest. The new Criminal Procedural Code also specified that once a torture complaint has been made medical evidence must be gathered within 12 hours.»
NGOs, however, continued to receive reports of torture and other ill-treatment and ethnic profiling by the police. On 20 November, an ethnic Uzbek man was arbitrarily detained by police officers from Ak-Burinsk police station in Osh and allegedly beaten to force him to confess to stealing two mobile phones. He was in the car of a lawyer who worked for the human rights group Positive Dialogue when police officers stopped the car and detained him without explaining why. Two further police officers arrived and showed some papers in Kyrgyz, which the detained man could not understand, but did not allow the lawyer to explain the contents to him. The lawyer later located the man at Ak-Burinsk police station where he told her that he had been beaten. The lawyer ensured that the man was taken to a hospital to document his injuries. The doctor agreed to examine him in private, away from the police officers who had beaten him, but refused to fill in a form documenting the injuries in accordance with the Istanbul Protocol. The man has lodged a complaint about the alleged torture.
Kyrgyzstan had still not carried out full and impartial investigations into the human rights violations that occurred during and following the ethnic violence in June 2010 in Osh following which ethnic Uzbeks were targeted disproportionately for prosecution.»
60. Human Rights Watch's «World Report 2020» indicated among other issues the following:
«Despite international calls for the release of rights defender Azimjon Askarov, a regional court upheld his life sentence in July. Askarov's lawyers have appealed his case, which they brought in light of changes to Kyrgyzstan's criminal code, to the Supreme Court. Members of civil society who have visited the 68-year-old Askarov say he has several health problems and no access to a doctor outside the prison where he's being held. In October, Askarov wrote an open letter complaining about prison conditions, including arbitrary use of solitary confinement and limitations of family visits. In a separate case, Askarov was named in a lawsuit for failing to pay 'moral compensation' to the victims of his alleged crimes.»
Victims continue to wait for justice nine years after June 2010 interethnic violence, which left hundreds killed and thousands of homes destroyed. Ethnic Uzbeks were disproportionately affected.
Torture by law enforcement officials continues, impunity for which is the norm. According to government statistics sent to the anti-torture group Voice of Freedom, 171 allegations of torture were registered in the first half of 2019, though only one case had so far been sent to court. According to international and local groups, changes to Kyrgyzstan's criminal code in 2019 helped to strengthen protection against torture and increase punishments for perpetrators.»
In a news update of 9 June 2020 entitled «Kyrgyzstan: Justice Elusive 10 Years On», Human Rights Watch stated:
«While horrific crimes were committed against both ethnic Uzbeks and Kyrgyz in June 2010, most of those who were killed or lost their homes in the mayhem were from the ethnic Uzbek community.»
Kyrgyz authorities have held some people responsible for crimes committed during the June 2010 violence. According to government data published in 2017, 'Courts have considered 286 cases involving 488 persons' in relation to the June 2010 violence. However, most criminal investigations into crimes committed during the violence, nearly 4,000 of over 5,000 cases, according to government data published in 2017, have been suspended because the accused could not be identified or could not be found.
The Kyrgyz government has not acknowledged that ethnic Uzbeks disproportionately were the victims of attacks or that attacks on ethnic Uzbek neighborhoods were systematic. Human Rights Watch noted in 2012 that the vast majority of criminal cases in which the victims were ethnic Uzbeks had yet to be investigated.
Human Rights Watch also documented that the profoundly flawed criminal investigations and trials, mainly affecting the ethnic Uzbek minority, were marred by widespread arbitrary arrests and ill-treatment, including torture. Prosecutorial authorities refused to investigate torture allegations, and frequent physical attacks against defendants and their lawyers marred courtroom proceedings, Human Rights Watch found.
[T]he human rights organization, Bir Duino, cited official data to CERD showing that over 70 percent of the people criminally prosecuted in connection with the June 2010 violence were ethnic Uzbek. The group further noted that out of 105 people prosecuted for killings committed during the violence, 97 are ethnic Uzbek and 7 are Kyrgyz.
Ten years on, the ethnic Uzbek community in southern Kyrgyzstan retains an underlying sense of fear and insecurity, especially with respect to law enforcement and the judiciary. 'As far as the courts are concerned, and in terms of political representation, nothing has changed,' an ethnic Uzbek human rights defender in southern Kyrgyzstan told Human Rights Watch. As a result, 'it's very hard for me to do my work.' He asked not to be named for fear of repercussions.
Following his December 2019 visit to Kyrgyzstan, the UN special rapporteur on minority issues, Fernand de Varennes, said that ethnic relations in Kyrgyzstan 'remain fragile' and that factors including 'underrepresentation of minorities' and 'unfair treatment by law enforcement,' could «bring the level of inter-ethnic tension to a breaking point.»
While some communities have found ways to move past the June 2010 violence, the Kyrgyz government still has a responsibility to acknowledge and provide accountability for past abuses.
61. Freedom House indicated the following in its 2020 «Freedom in the World» report:
«Ethnic minority groups face political marginalization. Politicians from the Kyrgyz majority have used ethnic Uzbeks as scapegoats on various issues in recent years, and minority populations remain underrepresented in elected offices, even in areas where they form a demographic majority.»
Defendants' rights, including the presumption of innocence, are not always respected, and evidence allegedly obtained through torture is regularly accepted in courts.
There are credible reports of torture during arrest and interrogation, in addition to physical abuse in prisons. Most such reports do not lead to investigations and convictions. Few perpetrators of the violence against the Uzbek community in southern Kyrgyzstan in 2010 have been brought to justice.
... Ethnic minorities — particularly Uzbeks, who make up nearly half of the population of the city of Osh — continue to face discrimination on economic, security, and other matters. Uzbeks are often targeted for harassment, arrest, and mistreatment by law enforcement agencies based on dubious terrorism or extremism charges....»
D. National and regional human rights organisations
62. In July 2019 the Coalition Against Torture in Kyrgyzstan stated the following in its submission to the 35th Session of the UN Universal Periodic Review (UPR) Working Group:
«Since independence, Kyrgyzstan has become a party to all UN treaties on the prohibition and prevention of torture and ill-treatment and these agreements have been integrated into national law. In 2003, torture was criminalized in domestic legislation. As part of measures to improve justice in the Kyrgyz Republic, from 1 January 2019, new Criminal and Criminal Procedure Codes were enacted, which strengthen the basic guarantees of freedom from torture during detention and increase the punishment for torture.»
The Kyrgyz government has adopted an Action Plan to combat torture and implementation is underway through cooperation between government agencies, international and local non-governmental organizations, including the Coalition against Torture.
In recent years the Government of the Kyrgyz Republic showed affirming political [will] 'to change [the] situation for the better in the fight against torture'. However, these positive changes in this area are not enough. The practice of torture by law enforcement is still ongoing. Impunity for torture is the norm. This is evidenced by reports from bodies such as the Ombudsman, the NCTP and the research of the Coalition against Torture.
... [According to the] Index of... torture and ill-treatment of persons detained in remand prisons (SIZOs) and temporary detention facilities (IVSs), ... 30 per cent [of] respondents stated that they had been subjected to unjustified physical force or torture by law [enforcement] bodies....
In 2018, a selective struggle against corruption, the increasing role of law enforcement agencies in the fight against extremism and terrorism and other factors had a negative impact and worsened the situation with torture. It is necessary to note that the number of criminal cases against torture have increased, but only a few have been prosecuted for these charges. This shows that one of the main reasons of preventing the eradication of torture is the impunity of torture acts.
A major obstacle to the eradication of torture is lack of adequate and effective investigation. A comparative analysis of the results of the consideration of torture complaints received by the prosecutor's office in the context of [the] increase in refusals to initiate criminal proceedings against alleged perpetrators indicates [a decline in the] effectiveness of investigating torture complaints....
In 2018, a joint study by the Coalition against Torture and the National Center for the Prevention of Torture and Other Cruel, Inhuman or Degrading Treatment or Punishment (NCTP) to asses[s] torture and ill-treatment of persons detained in remand prisons (SIZOs) throughout 2017 found that one in three of the 679 respondents (30.2%) stated that they had been subjected to unjustified physical force or violence during arrest and detention, figures which undoubtedly show the prevalence of torture in Kyrgyzstan.
For the period 2016 — 2018, the General Prosecutor's Office registered 1,140 allegations of torture and ill-treatment, of which 435 in 2016, 418 in 2017, and 377 in 2018. Thus, there are fewer complaints of torture. A reduction in the number of complaints of torture has also been noted by the Coalition against Torture: in 2016 the Coalition received 59 complaints of torture, in 2017 — 43, and in 2018 — 38 complaints. As a rule, this may be either the result of the effective steps taken by actors involved in the fight against torture, including human rights defenders, or else it may indicate a lack of trust in existing mechanisms of legal protection and fear of subsequent reprisals....
In the absolute majority of cases (94%), torture is used by operative officers of the internal affairs bodies in order to extract confessions. [see Annual Report of the National Center for Prevention of Torture for 2016, page 27]
In over a dozen decisions, the UN Human Rights Committee (HRC) recognized that Kyrgyzstan violated the right to freedom from torture under Article 7 of the ICCPR and recommended the state to take measures of redress and pay compensation to the victim.
V. National preventive mechanism
In 2012, a National Prevention Mechanism (NPM) was created, the functions of which were assigned to a new state body — the National Center for the Prevention of Torture and Other Cruel, Inhuman or Degrading Treatment or Punishment (NCTP). In July 2016, for the first time in 7 years of its operation, the NPM was fully staffed. The National Center received more than 900 complaints, authorities initiated 45 criminal cases, 28 of them under the Article 'Torture'. The National Center submitted 6 annual reports to the Parliament, 5 of which were reviewed by the Parliament and relevant recommendations were provided to the state bodies.
Over the past five years, 46 incidents of obstruction of NPM activities were recorded and 3 [sets of] criminal proceedings were initiated regarding these incidents. Currently, the prohibition of interfering [with] and obstructing of activities of the National Center's staff and members of the Coordination Council has been excluded from the new Criminal Code and the Code of Misconduct.
Currently, [the] Kyrgyz Parliament is sabotaging activities of the Coordinating Council of the National Center for Prevention of Torture.
Therefore, the governing body is paralyzed [in its ability] to take any meaningful actions including... adopting [the] budget for 2019, plan[ning] monitoring visits and many others. In addition, the Parliament has not yet approved the Regulation on the formation of a Working commission on selection of members of the Coordinating Council of [the] NPM.
The National Center has no capability to fully operate because of insufficient funding. There is no opportunity for preventive visits because of lack of funding. In such circumstances, there is a risk of insufficient preventive visits.»
At the same time, the submission did not suggest that ethnic Uzbeks currently faced a heightened risk of torture as compared to other groups of individuals.
63. In its submission to the third cycle of the UPR on Kyrgyzstan, considered on 20 January 2020, OPZO Spravedlivost Jalal-Abad Human Rights Organization stated:
«Kyrgyzstan's recent history has been marred by inter-ethnic conflict with large-scale clashes taking place in June 2010. The causes of these conflicts are complex, with their roots in the historical and cultural differences between Kyrgyz and Uzbek, as well as actual and perceived socio-economic and political inequality between them. The investigatory process and the disproportionate prosecution of ethnic Uzbeks for criminal offences committed during the conflict demonstrated a pattern of discriminatory conduct by law enforcement agencies against ethnic Uzbeks during and after the conflict. As a result, the selective investigations and prosecutions which have since been conducted have disproportionately targeted Uzbeks and have resulted in few prosecutions of anyone else. Moreover, dozens of trials related to the June 2010 violence were seriously flawed due to violations of the defendants' rights from the time of detention through to conviction, including law-enforcement officials' use of torture on a widespread basis in their investigations, denial of the right to representation by a lawyer of the detainees' own choosing, or the right to consult with a lawyer in private.»
... Kyrgyzstan has failed to establish an atmosphere of confidence and trust among ethnic minorities in the administration of justice and law enforcement. This hampers efforts to implement the rule of law and promote long-term stability which undermines all reconciliation efforts. For example, instead of initiating or setting up a mechanism to review all cases of persons convicted in connection with the June 2010 events, Kyrgyzstan has issued dozens of extradition requests for ethnic Uzbeks whom the authorities accuse of having organized or participated in the June 2010 conflict. Most of the persons subject to such extradition requests have fled to Russia....
The Government of the Kyrgyz Republic had taken some measures to create a peaceful and inclusive society and promote tolerance, reconciliation and understanding between the Kyrgyz majority and the minority ethnic groups. Nevertheless, the development and actual implementation of [the] State Concept of Strengthening People's Unity and Interethnic Relations (2013) did not bring a measurable impact on inter-ethnic situation in the country.»
64. In April 2020 the local NGO Bir Duino reported that in over 60% of cases, it was the relatives of victims of torture who applied to the NGO for assistance, because the victims themselves were serving sentences or being held in closed pre-trial detention facilities, and that 51% of the persons seeking its assistance were of ethnic Uzbek origin.
E. Functioning of the monitoring mechanism in Kyrgyzstan and the situation of persons extradited from Russia
65. The respondent Government provided the Grand Chamber with updated information on the functioning of the mechanism set up to monitor the assurances provided by the Kyrgyz authorities. The following section is based exclusively on their submissions and does not include the information previously reproduced in the Chamber judgment (see paragraphs 55 — 60 of the Chamber judgment).
66. The Russian embassy in Kyrgyzstan, through its territorial units, carries out monitoring visits to extradited persons, relying on the provisions of the Convention, the CIS Convention on the Transfer of Sentenced Persons of 6 March 1998 and the Methodological Instructions issued for Russian diplomatic staff performing monitoring visits.
67. The above-mentioned Methodological Instructions («the Instructions») have been developed through joint cooperation efforts between the Prosecutor General's Offices of the Russian Federation and Kyrgyzstan and the Ministry of Foreign Affairs of the Russian Federation. The Instructions set out the framework for monitoring visits to persons extradited from Russia who are detained pending trial or serving criminal sentences in Kyrgyzstan.
68. Where assurances have been provided, the monitoring mechanism extends to all persons extradited to Kyrgyzstan, irrespective of their ethnicity, of whether an application has been submitted to the Court or whether an interim measure has been indicated under Rule 39 of the Rules of Court. In order to assist the diplomatic staff in performing their duties, the annex to the Instructions contains an extensive presentation of the Court's case-law under Article 3 of the Convention concerning, inter alia, ill-treatment, conditions of detention and the provision of medical assistance to inmates.
69. According to information from the Russian diplomatic mission in Kyrgyzstan, in 2018 the mission's staff visited five persons and in 2019 three persons, with the assistance of the Kyrgyz Ministry of Foreign Affairs. No irregularities were observed during the visits. Currently, eight persons who have been extradited from Russia are serving sentences in Kyrgyzstan; however, owing to the COVID-19 pandemic, no visits were possible between February and September 2020.
70. In addition to the above information, the Russian Government provided statistical data obtained from the Kyrgyz authorities concerning the prosecution of extradited individuals. According to those data, in 2012 and 2013, out of 130 extradited individuals of all ethnicities, 69 had been convicted (20 of whom had been released on parole). In respect of the remainder, the criminal proceedings had been discontinued on various grounds. The information obtained through the monitoring mechanism includes specific examples of proceedings against four persons (three of whom were ethnic Uzbeks), who had been extradited prior to the creation of the mechanism. They had been either released on parole or granted an amnesty following their transfer to Kyrgyzstan; in one case, the criminal prosecution had been discontinued.
71. Lastly, according to information submitted by the Russian Prosecutor General's Office, between 2017 and 2020 eleven persons of Uzbek ethnic origin had been extradited to Kyrgyzstan, and there was no evidence that the Kyrgyz authorities had failed to abide by their assurances or had violated the rights of those persons.
THE LAW
I. Alleged violation of Article 3 of the Convention
72. The applicants complained that in the event of their removal to Kyrgyzstan they would face a real risk of treatment contrary to Article 3 of Convention because they belonged to the Uzbek ethnic minority. Article 3 of the Convention reads as follows:
«No one shall be subjected to torture or to inhuman or degrading treatment or punishment.»
73. The Government contested that argument.
A. The Chamber judgment
74. In respect of the applicants' complaints, the Chamber considered that it was essentially required to follow the general principles that were well established in the Court's case-law (see paragraphs 77 — 81 and 99 — 101 of the Chamber judgment), and it focused on the application of those principles and the assessment of the facts.
75. It acknowledged that in certain contexts the fact that an individual belonged to a certain targeted group might entail a real risk under Article 3 of the Convention and that in judgments given between 2012 and 2015 the Court had concluded that in Kyrgyzstan ethnic Uzbeks charged with crimes related to the 2010 events constituted such a vulnerable group. However, the Chamber highlighted that the general situation in Kyrgyzstan had never been considered such as to create a real risk of ill-treatment in general for all individuals and that the previous judgments had been based on international reports prepared in the wake of the 2010 events. Having examined the period from 2015 to 2019, the Chamber found that the available international reports no longer supported the conclusion that ethnic Uzbeks constituted a vulnerable group facing a specific targeted risk of ill-treatment (see paragraphs 84 — 88 of the Chamber judgment).
76. Having reached the above conclusion, the Chamber proceeded to examine whether the applicants' case demonstrated the existence of individual real risks. It found that the relevant complaints had been appropriately considered by the domestic authorities and found that the applicants had failed to prove the existence of such risks (see paragraphs 93 — 96 of the Chamber judgment). Having expressly stated that that conclusion was sufficient to find that the Russian authorities had complied with their Convention obligations, the Chamber nonetheless found it appropriate to examine the assurances given by the Kyrgyz authorities and the existing Russian-Kyrgyz joint monitoring mechanism for visits by Russian diplomatic staff to persons extradited to Kyrgyzstan and found them to be capable of mitigating any potential risk of ill-treatment (see paragraphs 97 — 108 of the Chamber judgment).
77. In the light of the above, the Chamber held, by five votes to two, that there would be no violation of Article 3 of the Convention in the event of the applicants' extradition to Kyrgyzstan.
B. The parties' submissions before the Grand Chamber
1. The applicants
78. The applicants, in their observations before the Grand Chamber, alleged that their extradition to Kyrgyzstan would be in violation of Article 3 of the Convention.
79. Relying on international material and the conclusions of the relevant monitoring bodies, the applicants argued that the narrative of international reporting from 2011 until the present moment demonstrated the persistence of grave human rights violations in the aftermath of the inter-ethnic clashes in 2011 and 2012, with ongoing acts of torture and ill-treatment, arbitrary detentions, and disproportionate targeting of Uzbeks in criminal prosecutions; the subsequent persistence of torture in criminal investigations, and the failure of the Kyrgyz authorities to conduct an effective investigation into the above-mentioned events in the period between 2013 and 2016; and the failure to bring justice to the victims, the impunity of the perpetrators, a potentially endemic ethnic bias, insecurity and fear in the Uzbek community and a lack of due process in the period between 2017 and 2020. The current situation of ethnic Uzbeks in Kyrgyzstan was characterised in terms of persistent tensions, political marginalisation, an absence of genuine equality, disproportionate criminal prosecutions on extremist charges, stereotyping, targeting and ethnic profiling.
80. The applicants maintained that, contrary to the Government's position and the Chamber's findings, they had not been prosecuted for acts of a «common criminal nature» and their prosecutions had been ethnically motivated and related to the June 2010 events. They further asserted that despite the relevant claims having been raised before the Russian authorities, they had been dismissed without sufficient reasons being given.
81. In respect of the first applicant, they argued that while the charges themselves related to events dating back to 2008, the criminal proceedings had not been initiated against him until 2010 and were in fact a strategy to force him to pay bribes and to extort his property. In respect of the second applicant, they submitted that the ethnic component of the charges against him could not be overlooked and that the charges related directly to the inter-ethnic clashes and ethnic bias in Kyrgyzstan. In the applicants' opinion, their prosecution was arbitrary and the charges were of a random nature.
82. Referring to the Court's judgments from the period 2012 to 2016, the applicants emphasised that the risk to ethnic Uzbeks prosecuted in Kyrgyzstan had long been recognised by the Court and that irrespective of the nature of the charges, they would be exposed to abuse on the sole basis of ethnicity. They further submitted that the available material demonstrated endemic bias and arbitrariness in criminal prosecutions, the increased risk of ill-treatment faced by ethnic Uzbeks, and the lack of effectiveness of the functioning of the national preventive mechanism. Accordingly, in their assessment they would face a high risk of ill-treatment due to their ethnicity in the event of their extradition to Kyrgyzstan.
83. Turning to the issue of assurances, the applicants maintained that the assurances given by the Kyrgyz authorities were incapable of creating due protection against torture. In support of their position, they pointed out that the assurances in their cases had been formulated in general and standardised terms lacking precision, and when assessed against the situation of systematic discrimination against and ill-treatment of Uzbeks in Kyrgyzstan, such assurances did not appear reliable. Referring to the case of Khamrakulov v. Russia (no. 68894/13, § 69, 16 April 2015), they alleged that the monitoring visits by the Russian diplomatic staff were at the discretion of the Kyrgyz authorities and that no proper procedural safeguards existed to ensure the effectiveness of such visits.
2. The Government
84. The Russian Government, in their observations before the Grand Chamber, endorsed the findings of the Chamber and emphasised the absence of risks for the applicants in the event of their extradition and the quality and reliability of the assurances given by the Kyrgyz authorities.
85. As regards the prohibition of torture and other ill-treatment of persons who were the subject of criminal prosecution, they stressed that the situation in Kyrgyzstan had changed significantly over the last ten years. In their assessment, the Kyrgyz Republic had demonstrated continuous commitment to upholding human rights by implementing a series of legal reforms and cooperating with international actors. Turning to the situation of ethnic Uzbeks, the Government stated that since 2010 the Kyrgyz authorities had been tackling the issue through continuing investigation and monitoring activities. They further pointed out that although international reports referred to existing tensions, such reports focused on the June 2010 events, the effectiveness of the authorities' reaction to those events and the impact on the Uzbek community, without paying due attention to the current state of affairs, or relied on hearsay reporting instead of established facts. The Government contended that discrimination against the non-Kyrgyz population had never occurred on a massive or systematic scale and that the current concerns focused predominantly on issues relating to the political representation of minorities.
86. The Government disagreed with the contention that concerns about the situation in Kyrgyzstan had worsened over time and noted that while the phenomenon of ill-treatment was unfortunately widespread, that fact alone did not preclude extraditions. They contended that States could not be reasonably expected to dispel any doubts with regard to the risk of ill-treatment following extradition, as that would create an excessive burden which could not be inferred from the Court's case-law.
87. Turning to the applicants' cases, the Government first asserted that the general situation in Kyrgyzstan had never been considered by the Court to be such as to prevent all removals to that country and that, in the light of the progress noted by international reports, there were no grounds to depart from that finding. In respect of both applicants, the Government asserted that they had failed to demonstrate the existence of individual circumstances giving rise to a risk of ill-treatment. They pointed out that the applicants had first applied for refugee status only after their arrest in the context of the extradition proceedings and that their conduct and submissions to the national authorities had been inconsistent. The Russian authorities had duly examined the applicants' claims and found them to be conflicting and unsubstantiated.
88. The Government lastly maintained that the assurances given by the Kyrgyz authorities, which had included specific guarantees of the applicants' rights, were reliable international-law obligations and that there were no reasonable grounds to doubt that the Kyrgyz authorities would not abide by the assurances in practice. In the Government's view, the quality and reliability of the assurances was further proved by the functioning of the monitoring mechanism ensuring visits by Russian diplomatic staff to extradited persons.
3. Third-party submissions
89. The International Commission of Jurists (ICJ) and the European Council on Refugees and Exiles made joint third-party submissions before the Grand Chamber. They addressed (1) the scope of non-refoulement obligations; (2) the use of diplomatic assurances; and (3) the legal framework and practice concerning extraditions from Russia and suspects' rights in Kyrgyzstan.
90. Referring to the principles established in the Court's case-law under Articles 2 and 3 of the Convention and highlighting the absolute nature of the prohibition of treatment contrary to Article 3 of the Convention, the third parties highlighted in particular the importance of the Court's close and rigorous scrutiny of arguable claims and the need to assess all available contextual and case-specific evidence, including information obtained proprio motu, taking into consideration the vulnerable position of asylum-seekers. They maintained that it was incumbent on the Court to satisfy itself that the national authorities had conducted a real and effective inquiry into a person's situation and that their conclusions had to be adequate and sufficiently supported by the available material. In their opinion, any doubt as to the existence of a substantiated risk of prohibited treatment had to be dispelled and extra caution should be exercised in that assessment.
91. Turning to the use of assurances, the third parties referred to the critical statements by the UN Human Rights Council, the Committee against Torture, the Special Rapporteur on Torture and the Human Rights Committee, all of which discouraged reliance on assurances, even when supported by monitoring mechanisms, and permitted their consideration as a relevant factor only with strong reservations. In respect of the principles developed by the Court, they maintained that assurances should not only be tested against reliable and individualised information, but should also be examined in the light of the context in which they were provided. In the third parties' opinion, assurances had to be supported by an independent monitoring mechanism with unfettered and confidential access to the transferred person, and the domestic authorities had to collaborate with such a mechanism in good faith.
92. With regard to the legal framework and practice concerning extraditions from Russia, the interveners submitted that the Russian courts rarely used their power to assess the risks of arbitrary refoulement, frequently deferred to the decisions of the Prosecutor General and disregarded the interpretative guidance of the Supreme Court.
C. The Court's assessment
1. General principles established in the Court's case-law
(a) Prohibition on exposing aliens facing removal to a risk of ill-treatment
93. The Contracting States have the right, as a matter of well-established international law and subject to their treaty obligations, including the Convention, to control the entry, residence and expulsion of aliens (see, for example, Hirsi Jamaa and Others v. Italy [GC], no. 27765/09, § 113, ECHR 2012; Üner v. the Netherlands [GC], no. 46410/99, § 54, ECHR 2006-XII; Abdulaziz, Cabales and Balkandali v. the United Kingdom, 28 May 1985, § 67, Series A no. 94; and Boujlifa v. France, 21 October 1997, § 42, Reports of Judgments and Decisions 1997-VI). However, the removal of an alien by a Contracting State may give rise to an issue under Article 3, and hence engage the responsibility of that State under the Convention, where substantial grounds have been shown for believing that the person in question would face a real risk of being subjected to treatment contrary to Article 3 in the destination country; in these circumstances, Article 3 implies an obligation not to remove the person in question to that country (see, among other authorities, Saadi v. Italy [GC], no. 37201/06, §§ 124 — 25, ECHR 2008).
94. In the case of an extradition, a Contracting State finds itself under an obligation to cooperate in international criminal matters. However, that obligation is subject to the same State's obligation to respect the absolute nature of the prohibition under Article 3 of the Convention. Therefore, any claim of a real risk of treatment contrary to Article 3 in the event of extradition to a certain country must be subjected to the same level of scrutiny regardless of the legal basis for the removal.
(b) Scope of the assessment: general situation and individual circumstances
95. The risk assessment must focus on the foreseeable consequences of the applicant's removal to the country of destination, in the light of the general situation there and of his or her personal circumstances (see, for example, Salah Sheekh v. the Netherlands, no. 1948/04, § 136, 11 January 2007, and Vilvarajah and Others v. the United Kingdom, 30 October 1991, §§ 107 — 08, Series A no. 215). It must be considered whether, having regard to all the circumstances of the case, substantial grounds have been shown for believing that the person concerned, if returned, would face a real risk of being subjected to treatment contrary to Article 3 of the Convention. If the existence of such a risk is established, the applicant's removal would necessarily breach Article 3, regardless of whether the risk emanates from a general situation of violence, a personal characteristic of the applicant, or a combination of the two (see F.G. v. Sweden [GC], no. 43611/11, § 116, 23 March 2016).
96. The starting-point for the assessment should be the examination of the general situation in the destination country. In this connection, and where it is relevant to do so, regard must be had to whether there is a general situation of violence existing in the country of destination (see Sufi and Elmi v. the United Kingdom, nos. 8319/07 and 11449/07, § 216, 28 June 2011). However, a general situation of violence will not normally in itself entail a violation of Article 3 in the event of an expulsion to the country in question, unless the level of intensity of the violence is sufficient to conclude that any removal to that country would necessarily breach Article 3 of the Convention. The Court would adopt such an approach only in the most extreme cases, where there is a real risk of ill-treatment simply by virtue of the individual concerned being exposed to such violence on returning to the country in question (see Sufi and Elmi, cited above, § 218, and NA. v. the United Kingdom, no. 25904/07, § 115, 17 July 2008).
97. In cases where an applicant alleges that he or she is a member of a group systematically exposed to ill-treatment, the Court considers that the protection of Article 3 of the Convention enters into play when the applicant establishes, where necessary on the basis of the available sources, that there are serious reasons to believe in the existence of the practice in question and in his or her membership of the group concerned (see F.G. v. Sweden, cited above, § 120).
98. The assessment of such claims is different from the assessment relating to the general situation of violence in a particular country, on the one hand, and to individual circumstances, on the other.
99. The first step of this assessment should be the examination of whether the existence of a group systematically exposed to ill-treatment, falling under the «general situation» part of the risk assessment, has been established. Applicants belonging to an allegedly targeted vulnerable group should not describe the general situation, but the existence of a practice or of a heightened risk of ill-treatment for the group of which they claim to be members. As a next step, they should establish their individual membership of the group concerned, without having to demonstrate any further individual circumstances or distinguishing features (see J.K. and Others v. Sweden [GC], no. 59166/12, §§ 103 — 05, 23 August 2016).
100. In cases where despite a possible well-founded fear of persecution in relation to certain risk-enhancing circumstances, it cannot be established that a group is systematically exposed to ill-treatment, the applicants are under an obligation to demonstrate the existence of further special distinguishing features which would place them at a real risk of ill-treatment. Failure to demonstrate such individual circumstances would lead the Court to find no violation of Article 3 of the Convention (see, for example, A.S.N. and Others v. the Netherlands, nos. 68377/17 and 530/18, 25 February 2020, in respect of Sikhs in Afghanistan; A.S. v. France, no. 46240/15, 19 April 2018, in respect of persons linked to terrorism in Algeria; and A. v. Switzerland, no. 60342/16, 19 December 2017, in respect of Christians in Iran).
101. In cases where substantial grounds have been shown for believing that the person concerned, if deported, faces a real risk of being subjected to treatment contrary to Article 3, the Court has then examined whether the assurances obtained in the particular case were sufficient to remove any real risk of ill-treatment (see Othman (Abu Qatada) v. the United Kingdom, no. 8139/09, § 192, ECHR 2012). However, assurances are not in themselves sufficient to ensure adequate protection against the risk of ill-treatment. There is an obligation to examine whether assurances provide, in their practical application, a sufficient guarantee that the applicant will be protected against the risk of ill-treatment. The weight to be given to assurances from the receiving State depends, in each case, on the circumstances prevailing at the material time (ibid., § 187).
(c) Nature of the Court's assessment
102. The Court's concern in the present case is to avoid the applicants being exposed to ill-treatment prohibited by Article 3 in the event of their extradition to Kyrgyzstan. By virtue of Article 1 of the Convention, the primary responsibility for implementing and enforcing the guaranteed rights and freedoms is laid on the national authorities. The machinery of complaint to the Court is thus subsidiary to national systems safeguarding human rights. This subsidiary character is articulated in Article 13 and Article 35 § 1 of the Convention (see M.S.S. v. Belgium and Greece [GC], no. 30696/09, §§ 286 — 87, ECHR 2011).
103. The Court must be satisfied, however, that the assessment made by the authorities of the Contracting State is adequate and sufficiently supported by domestic materials, as well as by materials originating from other reliable and objective sources such as, for instance, other Contracting or non-Contracting States, agencies of the United Nations and reputable non-governmental organisations (see, among other authorities, NA. v. the United Kingdom, cited above, § 119).
104. Moreover, where domestic proceedings have taken place, it is not the Court's task to substitute its own assessment of the facts for that of the domestic courts and, as a general rule, it is for those courts to assess the evidence before them (see, among other authorities, Giuliani and Gaggio v. Italy [GC], no. 23458/02, §§ 179 — 80, ECHR 2011; Nizomkhon Dzhurayev v. Russia, no. 31890/11, § 113, 3 October 2013; and Savriddin Dzhurayev, cited above, § 155). This should not lead, however, to an abdication of the Court's responsibility and a renunciation of all supervision of the result obtained from using domestic remedies, otherwise the rights guaranteed by the Convention would be devoid of any substance. In accordance with Article 19 of the Convention, the Court's duty is to ensure the observance of the engagements undertaken by the Contracting Parties to the Convention (see Nizomkhon Dzhurayev, cited above, § 113).
105. As a general principle, the national authorities are best placed to assess not just the facts but, more particularly, the credibility of witnesses, since it is they who have had an opportunity to see, hear and assess the demeanour of the individual concerned. Their assessment, however, is also subject to the Court's scrutiny (see, for example, R.C. v. Sweden, no. 41827/07, § 52, 9 March 2010).
106. If the applicant has not already been deported, the material point in time for the assessment must be that of the Court's consideration of the case (see Chahal v. the United Kingdom, 15 November 1996, § 86, Reports 1996-V). A full and ex nunc evaluation is required where it is necessary to take into account information that has come to light after the final decision by the domestic authorities was taken (see, for example, Maslov v. Austria [GC], no. 1638/03, §§ 87 — 95, ECHR 2008, and Sufi and Elmi, cited above, § 215). Since the nature of the Contracting States' responsibility under Article 3 in cases of this kind lies in the act of exposing an individual to the risk of ill-treatment, the existence of the risk must be assessed primarily with reference to those facts which were known or ought to have been known by the Contracting State at the time of the expulsion (see Saadi, cited above, § 133). This proviso demonstrates that the primary purpose of the ex nunc principle is to serve as a safeguard in cases where a significant amount of time has passed between the adoption of the domestic decision and the consideration of the applicant's Article 3 complaint by the Court, and therefore where the situation in the receiving State might have developed, that is to say, deteriorated or improved.
107. The Court would emphasise that any finding in such cases regarding the general situation in a given country and its dynamic as well as the finding as to the existence of a particular vulnerable group, is in its very essence a factual ex nunc assessment made by the Court on the basis of the material at hand.
108. In some Chamber judgments the Court had to examine whether or not the general situation in the destination country regarding the risk of ill-treatment has improved since it delivered previous judgments in which it found the risk established (see, for example, A.M. v. France, no. 12148/18, §§ 120 — 26, 29 April 2019; X v. Sweden, no. 36417/16, §§ 26 — 31, 52, 9 January 2018; and Dzhaksybergenov v. Ukraine, no. 12343/10, § 37 10 February 2011). In so doing, the Court has not regarded an «improvement» as an extra element or criterion to be met in the assessment of the general situation but has used that notion only to describe developments in the countries concerned (Algeria, Morocco and Kazakhstan respectively in the cases cited). The Court has proceeded in the same way in cases where it found the improvement of the general situation in a particular country to be insufficient (see, for example, Chahal, cited above, §§ 101 — 03, and Salah Sheekh, cited above, § 139). Accordingly, any examination of whether there has been an improvement or a deterioration in the general situation in a particular country amounts to a factual assessment and it is amenable to revision by the Court in the light of changing circumstances. There is therefore nothing to preclude such a re-examination of the general situation from being carried out by a Chamber in a judgment dealing with an individual case.
(d) Distribution of the burden of proof
109. The assessment of the existence of a real risk must necessarily be a rigorous one (see Chahal, cited above, § 96, and Saadi, cited above, § 128). It is in principle for the applicant to adduce evidence capable of proving that there are substantial grounds for believing that, if the measure complained of were to be implemented, he or she would be exposed to a real risk of being subjected to treatment contrary to Article 3 (see, for example, Saadi, cited above, § 129, and N. v. Finland, no. 38885/02, § 167, 26 July 2005). Where such evidence has been adduced, it is for the Government to dispel any doubts raised by it (see F.G. v. Sweden, cited above, § 120).
110. In relation to claims based on an individual real risk, it is incumbent on persons who allege that their removal would amount to a breach of Article 3 to adduce, to the greatest extent practically possible, material and information allowing the authorities of the Contracting State concerned, as well as the Court, to assess the risk a removal may entail (see Said v. the Netherlands, no. 2345/02, § 49, ECHR 2005-VI). While a number of individual factors may not, when considered separately, constitute a real risk, the same factors may give rise to a real risk when taken cumulatively and when considered in a situation of general violence and heightened security (see NA. v. the United Kingdom, cited above, § 130).
111. Similarly, when an applicant argues that the general situation in the country is such as to preclude all removals, it is in principle for him or her to adduce the requisite evidence. However, for claims based on a well-known general risk, when information regarding such a risk is freely ascertainable from a wide range of sources, the obligations incumbent on States under Articles 2 and 3 of the Convention mean that the authorities should carry out an assessment of that risk of their own motion (see F.G. v. Sweden, cited above, §§ 126 — 27 with further references).
112. The same principles apply to claims based on belonging to a vulnerable group, which require proof of systematic ill-treatment, as an element of the general situation in a country, and of the applicant's membership of that group (see paragraph 99 above).
113. With regard to the assessment of evidence, it is well established in the Court's case-law that «the existence of the risk must be assessed primarily with reference to those facts which were known or ought to have been known to the Contracting State at the time of expulsion» (ibid., § 115). The Contracting State has the obligation to take into account not only the evidence submitted by the applicant but also all other facts which are relevant in the case under examination.
114. In assessing the weight to be attached to country material, the Court has found that consideration must be given to the source of such material, in particular its reliability and objectivity. In respect of reports, the authority and reputation of the author, the seriousness of the investigations by means of which they were compiled, the consistency of their conclusions and their corroboration by other sources are all relevant considerations (see Saadi, cited above, § 143).
115. The Court also recognises that consideration must be given to the presence and reporting capacities of the author of the material in the country in question (see Sufi and Elmi, cited above, § 231). The Court appreciates the many difficulties faced by governments and NGOs gathering information in dangerous and volatile situations. It accepts that it will not always be possible for investigations to be carried out in the immediate vicinity of a conflict and that, in such cases, information provided by sources with first-hand knowledge of the situation may have to be relied on (ibid., § 232).
116. In assessing the risk alleged, the Court may obtain relevant materials proprio motu. This principle has been firmly established in the Court's case-law (see H.L.R. v. France, 29 April 1997, § 37, Reports 1997-III; Hilal v. the United Kingdom, no. 45276/99, § 60, ECHR 2001-II; and Hirsi Jamaa and Others, cited above, § 116), and it would be too narrow an approach under Article 3 in cases concerning aliens facing expulsion or extradition if the Court, as an international human rights court, were only to take into account materials made available by the domestic authorities of the Contracting State concerned, without comparing them with materials from other reliable and objective sources (see Salah Sheekh, cited above, § 136).
2. Application of the above general principles to the instant case
117. The Court must now determine whether, in the light of the general principles established under Article 3 of the Convention, the applicants' extradition from Russia to Kyrgyzstan would give rise to a violation of that Article.
118. The Court notes that between 2012 and 2016 it considered nine cases concerning extraditions of ethnic Uzbeks from Russia to Kyrgyzstan (see Makhmudzhan Ergashev v. Russia, no. 49747/11, 16 October 2012; Gayratbek Saliyev v. Russia, no. 39093/13, 17 April 2014; Kadirzhanov and Mamashev v. Russia, no. 42351/13, 17 July 2014; Mamadaliyev v. Russia, no. 5614/13, 24 July 2014; Khamrakulov v. Russia, no. 68894/13, 16 April 2015; Nabid Abdullayev v. Russia, no. 8474/14, 15 October 2015; Turgunov v. Russia, no. 15590/14, 22 October 2015; Tadzhibayev v. Russia, no. 17724/14, 1 December 2015; and R. v. Russia, no. 11916/15, 26 January 2016). In the above-mentioned judgments the Court, while not considering the general human rights situation, though highly problematic, to be such as to prevent any extradition, established that specific reports described a targeted and systematic practice of ill-treatment against ethnic Uzbeks at the relevant time and, therefore, found that they continued to run a real risk of ill-treatment. The Court will now ascertain whether the currently available information and material still supports a similar finding in respect of the two applicants in the present case, such that their membership of that group suffices to demonstrate the real risk alleged.
119. The Court notes that almost six years have passed since the adoption of the final domestic judgments in the applicants' cases. Therefore, in accordance with the ex nunc principle, the Grand Chamber must assess the existence of a real risk at the time of its consideration of the case.
(b) General situation in Kyrgyzstan
120. The Court reiterates at the outset that despite expressing concern about repeated incidents of ill-treatment in Kyrgyzstan, it has never found a sufficient basis to conclude that the general situation was such as to preclude all removals to that country (see, for example, Makhmudzhan Ergashev; Gayratbek Saliyev; and Tadzhibayev, all cited above).
121. The available reports of the UN human rights bodies and of international, regional and national NGOs describing the present-day situation in Kyrgyzstan continue to indicate that incidents of torture and ill-treatment, a lack of effective investigations, and recurrent impunity are still major concerns for Kyrgyzstan (see, for example, paragraphs 56 and 59 — 63 above).
122. In this connection, the Court observes that the Kyrgyz authorities (see paragraph 57 above), in their third periodic report submitted to the Human Rights Committee on 25 February 2020, while indicating that torture was prohibited at constitutional and legislative level and supplying statistical data showing a slight decrease in reported incidents of torture, acknowledged that between 2014 and 2018 criminal proceedings had been instituted upon only 3% of complaints addressed to the national preventive mechanism, and that between 2012 and 2018 the courts had found only eighteen officials guilty of torture in criminal cases. The European Union, in its 2019 Annual Report on Human Rights and Democracy, noted, on the one hand, the Kyrgyz government's commitment to its human rights agenda, the implementation of a reform of the judiciary and the adoption of five new codes with a view to reducing arbitrary decisions, and, on the other hand, continued impunity for the use of torture, widespread corruption, the lack of independence and professionalism of the judicial system and the general weakness of the rule of law.
123. The Court also takes note of the fact that Amnesty International, in its 2019 report (see paragraph 59 above), highlighted the fact that the newly adopted Criminal Code and Code of Criminal Procedure reinforced guarantees against torture and other ill-treatment by expressly outlawing torture and excluding as inadmissible any evidence obtained through it, by ensuring that detainees had the right to a lawyer from the actual moment of their arrest and by requiring that medical evidence be collected once a complaint about torture had been made. At the same time, it reported that NGOs continued to receive reports of torture and other ill-treatment and ethnic profiling by the police. The 2020 report by Human Rights Watch (see paragraph 60 above) also emphasised, with reference to government statistics, that impunity for torture persisted in Kyrgyzstan, but that the amendments to the Criminal Code helped to strengthen the legal protection against torture and increase punishments for perpetrators. Freedom House, in its 2020 report, indicated that there were credible reports of torture during arrest and interrogation, in addition to physical abuse in prisons, and that most such reports did not lead to investigations and convictions (see paragraph 61 above).
124. The Coalition Against Torture in Kyrgyzstan mentioned in its submissions of July 2019 to the UPR Working Group that 30% of the persons detained in remand facilities alleged that they had been subjected to unjustified physical force or torture by law-enforcement bodies and that in the absolute majority of cases (94%), torture was used by operative officers of the internal affairs bodies in order to extract confessions. While the number of torture allegations registered by both the authorities and NGOs had decreased by about 10% in the period from 2016 to 2018, it remained unclear whether this was the result of the effective steps taken in the fight against torture or an indication of the lack of trust in existing complaint mechanisms of legal protection and fear of subsequent reprisals (see paragraph 62 above).
125. The international reports on the functioning of the national preventive mechanism are mixed. For example, while the UN Subcommittee on Prevention of Torture and Other Cruel, Inhuman or Degrading Treatment or Punishment, following its 2018 visit, commended the mechanism for its will and its dedication to the goal of preventing torture, it noted that the Kyrgyz Parliament lacked interest in considering the mechanism's reports and that the recommendations were generally taken lightly by high-ranking governmental authorities, but nonetheless bore some weight at the operational level (see paragraph 40 of the Chamber judgment). In July 2019 the Coalition Against Torture in Kyrgyzstan mentioned in its submission to the UPR Working Group that the Kyrgyz Parliament was sabotaging the activities of the national preventive mechanism and that the latter had no capability to operate properly because of insufficient funding (see paragraph 63 above).
126. Irrespective of the above-mentioned legal and institutional changes, the Court notes that international sources continue to voice concerns about insufficient action by the Kyrgyz authorities to prevent torture and other ill-treatment in practice, and about the prevalence of impunity. However, the available international material does not support a finding that the general situation in the country has either deteriorated as compared to the previous assessments, which did not lead the Court to reach findings precluding all removals to Kyrgyzstan (see paragraph 118 above), or has reached a level calling for a total ban on extraditions to that country (compare Sufi and Elmi, cited above, § 216, and Dzhaksybergenov, cited above, § 37).
(c) The situation of ethnic Uzbeks in Kyrgyzstan
127. The applicants consistently argued in their submissions before the domestic authorities and the Court that their Uzbek ethnicity placed them in a vulnerable group facing a risk of ill-treatment in the event of their extradition to Kyrgyzstan. Such claims combine elements relating to the general situation in the country concerned and to individual circumstances. Accordingly, they require reliable and objective proof, in terms of the general situation, that the group in question is systematically exposed to ill-treatment and, in terms of the individual circumstances, that the applicants belong to that group (see paragraphs 99, 111 and 112 above).
128. The applicants' ethnicity is not a point of disagreement between the parties to the present case. It is not disputed that the applicants are Kyrgyz nationals of ethnic Uzbek origin. Accordingly, the Court will now examine whether ethnic Uzbeks are a group which is systematically exposed to ill-treatment in Kyrgyzstan.
129. As has been indicated above, the Court has concluded in a number of judgments concerning the extradition to Kyrgyzstan of ethnic Uzbeks that they faced a real risk of ill-treatment as a consequence of their ethnic origin (see, for example, Makhmudzhan Ergashev, and R. v. Russia, both cited above). Whether ethnic Uzbeks continue to run a heightened risk of ill-treatment as compared to other persons in Kyrgyzstan is the major point of disagreement between the parties.
130. Accordingly, the Court will focus its scrutiny on the specific allegation that ethnic Uzbeks run a heightened risk of ill-treatment. In doing so, it will take into account in its assessment any indications of an improvement or worsening in the human rights situation in general or in respect of a particular group or area that might be relevant to the applicants' circumstances (see Shamayev and Others v. Georgia and Russia, no. 36378/02, § 337, ECHR 2005-III).
131. In this connection, it should be noted that the Court's previous findings that ethnic Uzbeks in Kyrgyzstan constituted a vulnerable group for the purposes of Article 3 of the Convention were based on specific reports describing a targeted and systematic practice of ill-treatment against that group at the relevant time (see the references in paragraph 118 above, and most recently R. v. Russia, cited above, § 62).
132. As regards the current situation, the Court notes the absence of specific reporting on ethnicity-based torture of ethnic Uzbeks, as opposed to other ethnicity-based risks, such as insecurity, discrimination with respect to economic and security matters, ethnic profiling and political marginalisation (see paragraphs 55 and 59 — 60 above). While in the aftermath of the ethnic clashes of June 2010 there was specific evidence indicating that ethnic Uzbeks were at a heightened risk of ill-treatment, the above-mentioned recent reports (see paragraphs 55 — 64 above) no longer contain such indications. Consequently, the Court has no basis for reaching a conclusion that ethnic Uzbeks constitute a group which is still systematically exposed to ill-treatment. It will therefore now turn to the applicants' individual circumstances.
(d) The applicants' individual circumstances
133. The first applicant was charged in Kyrgyzstan with aggravated misappropriation, whereas the second applicant was charged with several counts of aggravated violent crimes (see paragraphs 15 and 33 — 34 above). As regards the nature of those charges, the applicants highlighted in their submissions the alleged ethnic component of the charges against both of them. They contested the Chamber's characterisation of the charges as being of a «common criminal nature» and «not prima facie related to the applicants' Uzbek ethnic origin or political persecution on that ground» (see paragraph 93 of the Chamber judgment).
134. As regards the misappropriation charges brought against the first applicant, the Grand Chamber observes that no solid evidence has been presented in support of the alleged ethnic bias underlying them. The first applicant, for his part, argued that the criminal proceedings had not been initiated against him until 2010 and were in fact a strategy used against ethnic Uzbeks in order to force them to pay bribes and to extort their property. However, those assertions are not supported by any specific and concrete facts, apart from the reference to the time of the opening of the criminal investigation and the inference the Court is being invited to draw therefrom. Although the first applicant contended that the charges against him were neither detailed nor supported by evidence and that this proved that his prosecution was ethnically motivated, the Court observes that the charges against him were sufficiently detailed, mentioning both the victims and the sums allegedly misappropriated by him (see paragraph 15 above). Given that none of his own assertions are supported by any evidence and do not reach beyond the level of speculation, no existence of a real individual risk of ill-treatment can be reliably demonstrated in his case.
135. In respect of the second applicant, the Court notes that the charges against him concern aggravated violent crimes motivated by ethnic hatred in the course of the June 2010 events. However, the mere fact that the applicant has been prosecuted for allegedly ethnically profiling his victims and exerting violence against persons of Kyrgyz ethnicity in the context of inter-ethnic clashes does not automatically mean that he is himself a victim of ethnic persecution or bias. His assertion that the criminal case against him was fabricated or that the accusation of ethnic hatred towards the Kyrgyz part of the population exposed him to prejudice capable of turning into ill-treatment requires separate and proper substantiation. Given that the second applicant has failed to substantiate his allegations beyond ascertaining that he had been charged with hate crimes against ethnic Kyrgyz or to reasonably account for his repeated travel to and from Kyrgyzstan after June 2010 and his obtaining a new passport there several months after arriving in Russia (see paragraph 43 above), no existence of a real individual risk of ill-treatment can be reliably demonstrated in his case.
136. The Court reiterates that as far as individual circumstances are concerned, the burden of proof lies on the applicant to adduce, to the greatest extent practically possible, material and information allowing the authorities of the Contracting State concerned, as well as the Court, to assess the risk his or her removal may entail (see paragraph 110 above). The Court observes that the Russian courts had had engaged with their Convention obligations by carefully and appropriately examining the existence of the individual risks capable of preventing the applicants' extradition. Both of the applicants in the present case have failed to demonstrate to the domestic courts, the Chamber or the Grand Chamber the existence of ulterior political or ethnic motives behind their prosecution in Kyrgyzstan or further special distinguishing features which would expose them to a real risk of ill-treatment.
137. Although an issue may arise under Article 3 in extradition and expulsion cases where substantial grounds have been shown for believing that the person in question would face a real risk of being subjected to treatment contrary to Article 3 in the destination country, in the absence of any demonstration of such substantial grounds this threshold has not been met by the applicants in the present case.
138. The Grand Chamber takes note of the respondent State's undertaking that, following their extradition, the applicants will benefit from the assurances provided by the Kyrgyz authorities, including monitoring visits by the Russian diplomatic services in Kyrgyzstan (see paragraphs 44 and 88 above). However, in the light of the above findings (see paragraph 137 above), the Court does not deem it warranted to rule on these assurances in the applicants' cases (see paragraph 101 above).
139. Accordingly, there would be no violation of Article 3 of the Convention in the event of the applicants' extradition from Russia to Kyrgyzstan.
II. Rule 39 of the Rules of Court
140. The Court observes that, in accordance with Article 44 § 1 of the Convention, the present judgment is final. Accordingly, the interim measures previously indicated to the Russian Government under Rule 39 of the Rules of Court on 16 June and 12 October 2015 come to an end.
FOR THESE REASONS, THE COURT, UNANIMOUSLY
1. Holds that there would be no violation of Article 3 of the Convention in the event of the first applicant's extradition to Kyrgyzstan;
2. Holds that there would be no violation of Article 3 of the Convention in the event of the second applicant's extradition to Kyrgyzstan.
Done in English and in French, and notified in writing on 29 April 2022, pursuant to Rule 77 §§ 2 and 3 of the Rules of Court.