Постановление ЕСПЧ от 22.10.2015
Актуально на 04.11.2026.
Как цитировать: Постановление ЕСПЧ от 22.10.2015. 15590/14. 22.10.2015. https://bukva.ai/docs/postanovlenie-1559014
«Дело „Тургунов (Turgunov) против Российской Федерации“ (жалоба № 15590/14) [рус., англ.]»
[неофициальный перевод] <1>
ЕВРОПЕЙСКИЙ СУД ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА
ДЕЛО «ТУРГУНОВ (TURGUNOV) ПРОТИВ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ» (Жалоба № 15590/14)
ПОСТАНОВЛЕНИЕ <2>
(Страсбург, 22 октября 2015 года)
<1> Перевод с английского Г.А. Николаева.
<2> Настоящее Постановление вступило в силу 14 марта 2016 г. в соответствии с положениями пункта 2 статьи 44 Конвенции (примеч. редактора).
По делу «Тургунов против Российской Федерации» Европейский Суд по правам человека (Первая Секция), рассматривая дело Палатой в составе:
Андраша Шайо, Председателя Палаты,
Мирьяны Лазаровой Трайковской,
а также при участии Серена Нильсена, Секретаря Секции Суда,
заседая за закрытыми дверями 29 сентября 2015 г.,
вынес в указанный день следующее Постановление:
ПРОЦЕДУРА
1. Дело было инициировано жалобой № 15590/14, поданной против Российской Федерации в Европейский Суд по правам человека (далее — Европейский Суд) в соответствии со статьей 3 Конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее — Конвенция) гражданином Киргизской Республики Ботиром Турдиваевичем Тургуновым (далее — заявитель) 20 февраля 2014 г.
2. Интересы заявителя представляли О. Цейтлина и Ю. Серов, адвокаты, практикующие в г. Москве. Власти Российской Федерации были представлены Уполномоченным Российской Федерации при Европейском Суде по правам человека Г.О. Матюшкиным.
3. Заявитель жаловался на то, что его выдача Киргизской Республике создаст для него угрозу жестокого обращения с ним и что он не имел эффективных средств правовой защиты в связи с этой жалобой.
4. 24 февраля 2014 г. Европейский Суд решил применить предварительную меру на основании правила 39 Регламента Суда, указав властям Российской Федерации, что заявитель не должен быть выдан, выслан или иным образом недобровольно перемещен из Российской Федерации в Киргизскую Республику или в другую страну в период разбирательства дела в Европейском Суде. Европейский Суд также потребовал от властей Российской Федерации создать адекватный механизм с предупредительной и защитной функциями, чтобы обеспечить заявителю (особенно после освобождения из-под стражи) непосредственную и эффективную защиту от незаконного или неправомерного перемещения с территории Российской Федерации и из юрисдикции российских судов.
5. 17 апреля 2014 г. Европейский Суд коммуницировал жалобу властям Российской Федерации.
ФАКТЫ
I. Обстоятельства дела
6. Заявитель родился в 1979 году в г. Ош, Киргизская Республика, и проживает в г. Санкт-Петербурге.
A. Уголовное дело в отношении заявителя в Киргизской Республике и его задержание и заключение под стражу в Российской Федерации
7. Заявитель является узбеком по национальности. В июне 2010 года в г. Ош, где заявитель жил в то время, вспыхнули насильственные столкновения на этнической почве, во время которых были убиты примерно 400 человек.
8. 15 июля 2010 г. заявитель приехал в Российскую Федерацию, и с тех пор он не возвращался в Киргизию.
9. 9 апреля 2012 г. милиция г. Ош предъявила заявителю в его отсутствие обвинение в участии в массовых беспорядках и в нескольких других преступлениях.
10. 10 апреля 2012 г. Ошский городской суд выдал ордер на задержание заявителя, и 20 апреля 2012 г. он был объявлен в международный розыск.
11. 23 января 2013 г. заявитель был задержан в г. Санкт-Петербурге и заключен под стражу через два дня на основании решения суда. Срок его содержания под стражей несколько раз продлевался.
12. 7 марта 2014 г. транспортный прокурор г. Санкт-Петербурга <1> принял к сведению предварительную меру, указанную Европейским Судом, и распорядился об освобождении заявителя из-под стражи под личное поручительство его защитника.
<1> Так в тексте. По-видимому, имеется в виду прокурор Санкт-Петербургской транспортной прокуратуры (примеч. редактора).
B. Разбирательство о выдаче
13. 11 февраля 2013 г. Генеральная прокуратура Киргизской Республики потребовала выдачи заявителя для уголовного преследования в связи с участием в массовых беспорядках в июне 2010 года, умышленным причинением тяжких телесных повреждений и применением насилия в отношении сотрудника полиции, угоном автомобиля с применением оружия и умышленным уничтожением имущества.
14. 24 мая 2013 г. защитник заявителя представил Генеральному прокурору Российской Федерации письмо, содержащее ссылки на доклады международных организаций и прецедентную практику Европейского Суда, свидетельствующие о том, что имелся высокий риск того, что заявитель подвергнется бесчеловечному обращению в случае выдачи.
15. 24 июля 2013 г. заместитель Генерального прокурора Российской Федерации удовлетворил запрос Генеральной прокуратуры Киргизской Республики о выдаче заявителя. Он постановил, что в российском или международном праве нет оснований для отказа в выдаче заявителя.
16. Заявитель обжаловал решение, утверждая, что ему, как представителю сообщества этнических узбеков, которое подвергалось преследованию и дискриминации, угрожал серьезный и реальный риск подвергнуться пытке в заключении.
17. 6 ноября 2013 г. Санкт-Петербургский городской суд отклонил жалобу, указав следующее:
«Принимая во внимание предоставленные материалы, отсутствуют основания, предусмотренные статьей 464 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации, исключающие возможность выдачи лица...»
Довод заявителя о том, что выдача незаконна, поскольку продолжается разбирательство о предоставлении ему статуса беженца, является несостоятельным, а доводы о его возможном преследовании правоохранительными органами Киргизии по причине его национальности являются необоснованными и не являются причиной для отказа в выдаче. Информация [Министерства иностранных дел Российской Федерации], согласно которой рассмотрение уголовного дела в отношении [заявителя] властями Киргизской Республики может быть предвзятым, является гипотетической и не основана на доказательствах...
Генеральный прокурор Киргизской Республики предоставил гарантии того, что согласно стандартам международного права и уголовного законодательства Киргизии [заявитель] будет обеспечен всеми средствами защиты, включая юридическую помощь, не будет передан третьей стране без согласия Генерального прокурора Российской Федерации или обвинен и осужден за преступление, совершенное до выдачи, но в связи с которым не запрашивалась выдача. Он не будет подвергаться пыткам или жестокому, бесчеловечному и унижающему достоинство обращению или наказанию...
Кроме того, запрашивающая сторона предоставила гарантии того, что после выдачи [заявителя] Киргизской Республике российским дипломатам будет разрешено посещать [заявителя] в следственных изоляторах, чтобы обеспечить соблюдение его прав...
Доказательства, предоставленные защитой, согласно которым в Киргизской Республике продолжается преследование этнических узбеков в связи с событиями 2010 года, касаются отдельных дел и не могут рассматриваться как подтверждение того, что [заявитель] подвергнется жестокому обращению, учитывая, что он обвиняется в преступлении, которое по своему характеру не является политическим. В настоящее время властями Киргизской Республики приняты меры для устранения нарушений прав человека, выявленных международными организациями... кроме того, запрашивающая сторона предоставила достаточные и реальные гарантии того, что право [заявителя] на справедливое судебное разбирательство будет соблюдено и что он не будет подвергаться жестокому обращению. Общая ситуация в Киргизской Республике была тщательно проанализирована Управлением Федеральной миграционной службы по г. Санкт-Петербургу в решении об отказе в предоставлении [заявителю] статуса беженца».
18. Защитники заявителя обжаловали данное решение, утверждая, что суд первой инстанции не рассмотрел их доводы относительно угрозы того, что заявитель подвергнется бесчеловечному обращению в случае выдачи.
19. Окончательным решением от 25 февраля 2014 г. Верховный Суд Российской Федерации, поддержав мотивировку нижестоящего суда, отклонил жалобу.
C. Разбирательство о признании беженцем
20. 6 февраля 2013 г. заявитель просил Управление Федеральной миграционной службы по г. Санкт-Петербургу признать его беженцем. Он сообщил, что боится возвращения в Киргизскую Республику, где ему будет угрожать произвольное преследование и бесчеловечное обращение.
21. 29 мая 2013 г. Управление Федеральной миграционной службы по г. Санкт-Петербургу отклонило данное ходатайство в связи с отсутствием оснований, подтверждающих доводы заявителя. В частности, оно заключило, что он ссылался на события 2010 года как на предлог, позволяющий избежать уголовного преследования. Управление также проанализировало ситуацию в Киргизской Республике на основании нескольких новостных сообщений преимущественно из киргизских и российских газет и информационных агентств. Ссылаясь на эти сообщения, оно указало, что «...ситуация в Киргизии существенно изменилась, межэтнические стычки прекратились, и правительство принимает усиленные меры для защиты граждан и улучшения социальной и экономической ситуации в стране».
22. 23 августа 2013 г. Федеральная миграционная служба Российской Федерации оставила это решение без изменения. Заявитель обжаловал решение в Басманный районный суд.
23. 3 декабря 2013 г. Басманный районный суд отклонил его жалобу. Он подтвердил выводы миграционных властей и отметил, что заявитель не принадлежал к каким-либо политическим, религиозным или неправительственным организациям. Также он не преследовался и не получал угроз от властей. Таким образом, отсутствовали как угроза для жизни заявителя, так и медицинские признаки, указывающие на необходимость срочного медицинского вмешательства.
24. 20 мая 2014 г. Московский городской суд, рассмотрев жалобу, оставил решение от 3 декабря 2013 г. без изменения.
D. Разбирательство о предоставлении временного убежища
25. 20 сентября 2013 г. заявитель просил Управление Федеральной миграционной службы по г. Санкт-Петербургу предоставить ему временное убежище в Российской Федерации.
26. 26 ноября 2013 г. его ходатайство было отклонено. Заявитель утверждал, что он не был уведомлен об этом решении.
27. 5 мая 2014 г. заявитель подал новое ходатайство о предоставлении временного убежища, которое было отклонено 1 августа 2014 г.
28. 1 октября 2014 г. адвокат заявителя подал жалобу на решение от 1 августа 2014 г. Однако результат рассмотрения жалобы остается неизвестным.
II. Соответствующие внутригосударственные законодательство и практика
29. Краткий обзор соответствующего внутригосударственного законодательства и практики см. в Постановлении Европейского Суда по делу «Абдулхаков против Российской Федерации» (Abdulkhakov v. Russia) от 2 октября 2012 г., жалоба № 14743/11 <1>, §§ 71 - 78, 83 - 93 и 95 - 98.
<1> См.: Российская хроника Европейского Суда. 2013. № 3 (примеч. редактора).
III. Соответствующие международные документы и материалы, касающиеся Киргизской Республики
30. Соответствующие международные документы см. в упоминавшемся выше Постановлении Европейского Суда по делу «Абдулхаков против Российской Федерации» (§§ 79 - 82 и 94).
31. Ряд применимых докладов и источников, касающихся Киргизской Республики, см. в Постановлении Европейского Суда по делу «Хамракулов против Российской Федерации» (Khamrakulov v. Russia) от 16 апреля 2015 г., жалоба № 68894/13, §§ 38 - 45, с дополнительными отсылками).
32. Глава о Киргизской Республике Всемирного доклада 2015 года, выпущенного организацией «Хьюман райтс уотч» (Human Rights Watch), в соответствующих частях указывает следующее:
«...После межэтнического насилия в июне 2010 года несовершенство судопроизводства в Киргизской Республике оборачивается длительными тюремными приговорами, преимущественно для этнических узбеков, выносимыми на фоне заявлений о применении пыток с целью принуждения к признанию и других процессуальных нарушений. Еще семь дел о преступлениях, совершенных во время июньских событий, находятся в производстве, один из фигурантов был задержан в июле 2014 года. Все обвиняемые являются этническими узбеками, что в очередной раз вызывает вопросы относительно непредвзятости судопроизводства.»
В 2014 году продолжались безнаказанные физические и словесные посягательства в зале суда, подрывавшие право подсудимых на справедливое судебное разбирательство. После январского заседания по делу этнического узбека Махамада Бизурукова, обвиняемого в преступлениях в связи с межэтническим насилием 2010 года, Посольство США в отдельном заявлении выразило глубокую озабоченность...
Правительство не отрицает того, что пытки являются проблемой в Киргизской Республике, однако их безнаказанность остается нормой. Уголовные дела по заявлениям о недозволенном обращении или пытках возбуждаются редко, а следствие и суд затягиваются или проводятся неэффективно.
Комитет ООН по правам ребенка в своих июньских заключительных замечаниях выразил обеспокоенность «широким распространением пыток и жестокого обращения с детьми» в местах содержания под стражей и закрытых учреждениях и призвал обеспечить оперативное и эффективное независимое расследование по таким фактам.
Из статистических данных, предоставленных Генеральной прокуратурой местной группе по борьбе с пытками «Голос свободы», следует, что в первой половине 2014 года власти отказали в возбуждении уголовных дел по 100 из 109 зарегистрированных заявлений о пытках.
Наблюдатели Национального центра по предупреждению пыток иногда сталкивались с проблемами доступа в места задержания. После одного из таких инцидентов в марте центром была подана жалоба на действия начальника изолятора временного содержания Иссык-Кульской области, отказавшего наблюдателям в доступе. На момент подготовки данного обзора начальник изолятора временного содержания к ответственности не привлекался...».
ПРАВО
I. Предполагаемое нарушение статьи 3 Конвенции
33. Заявитель утверждал, что в случае выдачи властям Киргизской Республики он будет подвергнут пытке или бесчеловечному или унижающему достоинство обращению, поскольку он принадлежит к узбекскому этническому меньшинству. Он ссылался на статью 3 Конвенции, которая предусматривает следующее:
«Никто не должен подвергаться ни пыткам, ни бесчеловечному или унижающему достоинство обращению или наказанию».
A. Приемлемость жалобы
1. Доводы сторон
34. Власти Российской Федерации утверждали, что заявитель не исчерпал доступные эффективные внутренние средства правовой защиты в отношении его жалобы на основании статьи 3 Конвенции. В частности, они утверждали, что заявитель не обжаловал отказ в предоставлении ему временного убежища от 26 ноября 2013 г. Если бы заявителю было предоставлено временное убежище, его выдача была бы приостановлена или даже отменена. Власти Российской Федерации также указывали, что заявитель не подавал кассационную <1> жалобу в соответствии с главой 48.1 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации (далее — УПК РФ) на апелляционное решение Верховного Суда Российской Федерации от 25 февраля 2014 г., которым было оставлено без изменения решение о выдаче.
<1> Здесь и далее так в тексте. Глава 48.1 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации предусматривает подачу надзорных жалоб (примеч. переводчика).
35. Заявитель считал, что он исчерпал все эффективные внутренние средства правовой защиты. Помимо обжалования решения о выдаче он обратился за предоставлением статуса беженца, хотя на практике такие ходатайства не приостанавливали исполнение решений о выдаче. Заявитель также утверждал, что ходатайство о предоставлении временного убежища не было эффективным средством правовой защиты в связи с дискреционным и временным характером этой меры.
2. Мнение Европейского Суда
36. Что касается довода властей Российской Федерации о том, что заявитель должен был подать кассационную жалобу на основании главы 48.1 УПК РФ, Европейский Суд отмечает, что ранее они признавали, что подобные жалобы не имеют «автоматического приостанавливающего действия», в связи с чем отсутствует обязанность использовать это средство правовой защиты (см. Постановление Европейского Суда по делу «Гайратбек Салиев против Российской Федерации» (Gayratbek Saliyev v. Russia) от 17 апреля 2014 г., жалоба № 39093/13 <2>, §§ 49 и 58). Что касается временного убежища, Европейский Суд напоминает, что правило исчерпания внутренних средств правовой защиты обязывает заявителя использовать средства правовой защиты, которые являются доступными и достаточными во внутригосударственной правовой системе для получения возмещения в связи с предполагаемыми нарушениями. Даже если бы данное ходатайство было удовлетворено, средство правовой защиты носило бы лишь временный характер, в связи с чем оно не может обеспечить возмещение в отношении жалобы заявителя на основании статьи 3 Конвенции. Учитывая изложенное, Европейский Суд отклоняет возражение властей Российской Федерации.
<2> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2014. № 7 (примеч. редактора).
37. Европейский Суд также отмечает, что настоящая жалоба не является явно необоснованной в значении подпункта «а» пункта 3 статьи 35 Конвенции и что она не является неприемлемой по каким-либо иным основаниям. Следовательно, она должна быть объявлена приемлемой для рассмотрения по существу.
B. Существо жалобы
1. Доводы сторон
38. Власти Российской Федерации оспаривали утверждения заявителя. Они отмечали, что общая ситуация с правами человека, имевшая место в Киргизии после событий июня 2010 года, улучшилась. Власти Российской Федерации сослались на работу Независимой международной комиссии по расследованию событий на юге Киргизии в июне 2010 года.
39. По мнению властей Российской Федерации, власти Киргизской Республики усилили сотрудничество с ООН и иными международными организациями и ратифицировали все основополагающие международные конвенции о правах человека. Киргизская Республика также реформировала свое законодательство, включая Конституцию, для обеспечения соблюдения прав человека и защиты от дискриминации. Киргизия отменила смертную казнь и включила запрет пыток и жестокого обращения в свои Конституцию и Уголовный кодекс.
40. По мнению властей Российской Федерации, даже если некоторые международные доклады по-прежнему выражали озабоченность по поводу ситуации с правами человека в Киргизской Республике, ссылки на общие проблемы относительно прав человека в конкретной стране не могут сами по себе служить основанием для отказа в выдаче согласно прецедентной практике Европейского Суда.
41. Власти Российской Федерации далее отметили, что Генеральная прокуратура Киргизской Республики предоставила заявителю адекватные гарантии против угрозы жестокого обращения. Власти Российской Федерации также сослались на дополнительные гарантии, предложенные российскими и киргизскими властями, которые позволят российскому дипломатическому персоналу посещать место заключения заявителя, чтобы убедиться в соблюдении его прав. Власти Российской Федерации сослались в этом отношении на письмо от 30 июля 2013 г., направленное властями Киргизской Республики Министерству иностранных дел Российской Федерации.
42. По мнению властей Российской Федерации, не было оснований ставить под сомнение гарантии, предоставленные Генеральной прокуратурой Киргизской Республики, поскольку она действовала в пределах своей компетенции, и отношения между двумя странами были основаны на длительном и устойчивом сотрудничестве.
43. Власти Российской Федерации отметили, что в процессе их сотрудничества по вопросам выдачи отсутствовали случаи нарушения гарантий, предоставленных властями Киргизской Республики. Они сослались на информацию из Киргизской Республики относительно итогов уголовных разбирательств в отношении выданных лиц. Власти Российской Федерации привели в качестве примеров дела в отношении трех человек узбекского этнического происхождения, один из которых получил условное наказание, другой был условно-досрочно освобожден от отбывания наказания, а третий человек был оправдан.
44. Власти Российской Федерации утверждали, что заявитель не предоставил убедительных доказательств того, что ему будет угрожать жестокое обращение в случае его выдачи Киргизской Республике. Они утверждали, что органы исполнительной власти и суды страны тщательно рассмотрели его утверждения относительно угрозы жестокого обращения в Киргизии в рамках разбирательств о признании беженцем и выдаче. Заявитель мог участвовать в данных разбирательствах и представлять свою позицию, а также воспользовался правом обжалования решений.
45. Заявитель считал, что для него по-прежнему имелась серьезная и реальная угроза жестокого обращения в Киргизии. Он утверждал, что общая ситуация с правами человека в Киргизской Республике не улучшилась после рассмотрения дела Махмуджана Эргашева (см. Постановление Европейского Суда по делу «Махмуджан Эргашев против Российской Федерации» (Makhmudzhan Ergashev v. Russia) от 16 октября 2012 г., жалоба № 49747/11 <1>), ссылаясь на доклады органов Организации Объединенных Наций и авторитетных международных неправительственных правозащитных организаций, а также на прецедентную практику Европейского Суда.
<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2013. № 8 (примеч. редактора).
46. По мнению заявителя, дипломатические заверения, на которые ссылались власти Российской Федерации, не могли быть достаточными для его защиты от угрозы жестокого обращения в свете критериев, установленных в деле «Отман (Абу Катада) против Соединенного Королевства» (Othman (Abu Qatada) v. United Kingdom) (жалоба № 8139/09, § 189, ECHR 2012 (извлечения)). Отсутствовали доказательства того, что российский дипломатический персонал действительно посещал лиц, выданных Киргизской Республике. Кроме того, не была создана мониторинговая процедура независимым органом, и российский дипломатический персонал не мог считаться достаточно независимым для обеспечения эффективного контроля соблюдения властями Киргизской Республики ее обязательств. Заявитель утверждал, что приведенный властями Российской Федерации пример трех лиц узбекского этнического происхождения, освобожденных после их выдачи Киргизской Республике, не был показательным, поскольку никто из этих лиц не обвинялся в преступлениях, связанных с событиями июня 2010 года. Он далее утверждал, что власти Российской Федерации не предоставили копию письма от 30 июля 2013 г. относительно гарантий, данных Министерству иностранных дел Российской Федерации, на которое они ссылались в своих объяснениях.
47. Заявитель утверждал, что власти Российской Федерации не оценили угрозу жестокого обращения в ходе разбирательств о выдаче и признании беженцем. Во внутригосударственном разбирательстве он ссылался на доклады органов Организации Объединенных Наций и авторитетных международных неправительственных правозащитных организаций, которые указывали, что в Киргизской Республике этнические узбеки, которые подобно ему подозревались в причастности к насилию июня 2010 года в г. Оше, подвергались повышенной угрозе жестокого обращения во время содержания под стражей и что уклонение от расследования случаев пытки или бесчеловечного обращения в запрашивающей стране являлось распространенной практикой. Заявитель утверждал, что миграционные органы и суды страны рассматривали такие доклады лишь формально или не рассматривали их вообще.
2. Мнение Европейского Суда
48. Европейский Суд рассмотрит существо этой части жалобы заявителя на нарушение статьи 3 Конвенции в свете применимых общих принципов, которые, в частности, изложены в Постановлении Европейского Суда по делу «Умиров против Российской Федерации» (Umirov v. Russia) от 18 сентября 2012 г., жалоба № 17455/11, §§ 92 - 100, с дополнительными отсылками <1>.
<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2013. № 12 (примеч. редактора).
49. Европейский Суд отмечает, что власти Российской Федерации приняли решение о выдаче заявителя Киргизской Республике. Решение о выдаче не было исполнено в связи с указанием Европейским Судом на предварительную меру в соответствии с правилом 39 Регламента Суда. Европейский Суд, таким образом, оценит, существует ли для заявителя угроза подвергнуться обращению, противоречащему статье 3 Конвенции, в случае выдачи властям Киргизской Республики, и оценка данной угрозы должна производиться на дату рассмотрения дела Европейским Судом, с учетом оценки, проведенной судами страны (см. mutatis mutandis <2> Постановление Европейского Суда по делу «Бакоев против Российской Федерации» (Bakoyev v. Russia) от 5 февраля 2013 г., жалоба № 30225/11 <3>, § 113 <4>).
<2> Mutatis mutandis (лат.) — с соответствующими изменениями (примеч. переводчика).
<3> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2013. № 12 (примеч. редактора).
<4> См.: там же (примеч. редактора).
50. Обращаясь к общему правозащитному климату в запрашивающей стране, Европейский Суд отмечает следующее. В ряде предыдущих дел относительно выдачи Киргизской Республике он установил, что ситуация на юге страны характеризовалась пытками и иным жестоким обращением с этническими узбеками со стороны сотрудников правоохранительных органов (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Хамракулов против Российской Федерации», § 65, Постановление Европейского Суда по делу «Мамадалиев против Российской Федерации» (Mamadaliyev v. Russia) от 24 июля 2014 г., жалоба № 5614/13 <5>, § 60, Постановление Европейского Суда по делу «Кадиржанов и Мамашев против Российской Федерации» (Kadirzhanov and Mamashev v. Russia) от 17 июля 2014 г., жалобы № 42351/13 и 47823/13 <6>, § 91, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Гайратбек Салиев против Российской Федерации», § 61, и упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Махмуджан Эргашев против Российской Федерации», §§ 71 - 73). Такие инциденты усилились после событий июня 2010 года и оставались широко распространенными и бесконтрольными, усугубляясь безнаказанностью сотрудников правоохранительных органов. Кроме того, Европейский Суд установил, что вопрос следует рассматривать в контексте этнонационализма в политике Киргизской Республики, особенно на юге, растущих межэтнических трений между киргизами и узбеками, длящейся дискриминационной практики в отношении узбеков на институциональном уровне и недостаточного представительства узбеков, в частности, в правоохранительных и судебных органах (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Махмуджан Эргашев против Российской Федерации», § 72). Как следует из докладов органов Организации Объединенных Наций и авторитетных неправительственных правозащитных организаций, в 2012-2014 годах ситуация в южной части Киргизии не улучшилась. В частности, различные доклады единодушно описывали предвзятое отношение по национальному признаку в расследованиях, преследовании, осуждении и наказаниях в отношении этнических узбеков, обвиненных и осужденных в связи с событиями в Ошской области. Они также сходятся во взглядах относительно отсутствия всесторонних и эффективных расследований в связи с многочисленными утверждениями о пытках и жестоком обращении со стороны правоохранительных органов Киргизской Республики, произвольном задержании и чрезмерном применении силы против узбеков, предположительно причастных к событиям июня 2010 года (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Хамракулов против Российской Федерации», §§ 40 - 45). Соответственно, Европейский Суд заключает, что текущая общая правозащитная ситуация в Киргизской Республике остается крайне проблематичной (см. mutatis mutandis Постановление Европейского Суда по делу «Клейн против Российской Федерации» (Klein v. Russia) от 1 апреля 2010 г., жалоба № 24268/08 <1>, § 51).
<5> См.: там же. 2015. № 8 (примеч. редактора).
<6> См.: там же. № 6 (примеч. редактора).
<1> См.: Российская хроника Европейского Суда. 2010. № 3 (примеч. редактора).
51. Европейский Суд далее рассмотрит вопрос о наличии индивидуальных обстоятельств, подкрепляющих страх заявителя по поводу жестокого обращения (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Маматкулов и Аскаров против Турции» (Mamatkulov and Askarov v. Turkey), жалобы № 46827/99 и 46951/99, § 73, ECHR 2005-I). Он напоминает в этом отношении, что, если заявитель указывает на свою принадлежность к группе, которая систематически подвергается жестокому обращению, защита статьи 3 Конвенции действует, если заявитель докажет, при необходимости на основе информации, содержащейся в последних докладах независимых международных правозащитных органов или неправительственных организаций, что имеются серьезные основания верить в существование такой практики, а также свою принадлежность к указанной группе. При таких обстоятельствах Европейский Суд не будет затем требовать, чтобы заявитель дополнительно продемонстрировал наличие особых характерных деталей (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Саади против Италии» (Saadi v. Italy), жалоба № 37201/06, § 132, ECHR 2008, и Постановление Европейского Суда по делу «NA. против Соединенного Королевства» (NA. v. United Kingdom) от 17 июля 2008 г., жалоба № 25904/07, § 116). Европейский Суд полагает, что данная мотивировка имеет особое значение в настоящем деле, в котором заявитель, этнический узбек, обвиняется в совершении ряда тяжких преступлений, предположительно совершенных в ходе столкновений в июне 2010 года (см. противоположный пример в упоминавшемся выше Постановлении Европейского Суда по делу «Махмуджан Эргашев против Российской Федерации», § 73). Ввиду широкого применения властями Киргизской Республики пытки и жестокого обращения в целях получения признаний от этнических узбеков, обвинявшихся в причастности к межэтническим столкновениям в южной части Киргизии, о котором сообщали органы Организации Объединенных Наций и авторитетные неправительственные правозащитные организации, Европейский Суд признает, что заявитель относится к особо уязвимой группе, члены которой обычно подвергаются запрещенному статьей 3 Конвенции обращению в запрашивающей стране.
52. Европейский Суд далее отмечает, что вышеизложенные обстоятельства были доведены до сведения властей Российской Федерации (см. §§ 14, 16, 18 и 20 настоящего Постановления). Ходатайство заявителя о предоставлении статуса беженца было отклонено как неприемлемое миграционными органами, которые установили, и их вывод был затем подтвержден судами страны, что заявитель не отвечал требованиям для признания беженцем, поскольку отсутствовали доказательства того, что он преследовался по мотивам национальности. Миграционные органы сочли, что ситуация в Киргизской Республике после событий июня 2010 года значительно изменилась, и сослались на ряд источников в этом отношении (см. § 21 настоящего Постановления). Однако Европейский Суд полагает, что к источникам, на которые ссылались миграционные органы, преимущественно новостные сообщения из газет и информационных агентств, следует относиться более осторожно, чем к докладам международных организаций и авторитетных неправительственных правозащитных организаций, специализирующихся на вопросах, связанных с правами человека. Проанализированная информация не была всесторонней, поскольку она не касалась сути доводов заявителя об угрозе жестокого обращения со стороны правоохранительных органов в Киргизской Республике.
53. Что касается разбирательства о выдаче, Европейский Суд отмечает краткую мотивировку, приведенную внутригосударственными судами в отношении материалов, полученных из источников, которые Европейский Суд считает надежными, таких как доклады международных организаций и авторитетных НПО (см. §§ 17 и 19 настоящего Постановления). Как Санкт-Петербургский городской суд, так и Верховный Суд Российской Федерации, насколько дело касалось ситуации в Киргизской Республике, ссылались на решение от 29 мая 2013 г. миграционных органов, которое явно не затрагивало вопрос об угрозе жестокого обращения.
54. При таких обстоятельствах Европейский Суд не убежден в том, что вопрос об угрозе жестокого обращения подвергся тщательному рассмотрению в разбирательствах о признании беженцем или выдаче (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Абдулхаков против Российской Федерации», § 148).
55. Остается рассмотреть вопрос о том, могла ли угроза, которой заявитель подвергся бы в случае выдачи, уменьшиться в связи с дипломатическими заверениями, которые власти Киргизской Республики представили Российской Федерации. Согласно полученным заверениям заявитель не подвергнется пытке или жестокому, бесчеловечному или унижающему достоинство обращению или наказанию, и российский дипломатический персонал получит возможность посещать его в изоляторе (см. § 17 настоящего Постановления).
56. Даже если допустить, чтобы исследовать такую возможность, что данные заверения не были сформулированы в общих выражениях, Европейский Суд отмечает, что Киргизская Республика не является государством — участницей Конвенции, и ее власти не продемонстрировали наличие эффективной системы правовой защиты против пытки, которая была бы эквивалентом системы, требуемой от государств-участников. Кроме того, Европейскому Суду не было продемонстрировано, что обязательство властей Киргизской Республики гарантировать доступ к заявителю российского дипломатического персонала обеспечило бы эффективную защиту от запрещенного обращения практически, поскольку не было установлено, что вышеупомянутый персонал имел бы опыт, требуемый для эффективного контроля соблюдения своих обязательств киргизскими властями. Также отсутствуют гарантии того, что они смогут разговаривать с заявителем без свидетелей. Кроме того, их потенциальное участие не подкреплялось практическим механизмом, который, например, устанавливал бы процедуру, позволявшую заявителю подать им жалобы, или процедуру для их неограниченного доступа к пенитенциарным заведениям (см. mutatis mutandis Постановление Европейского Суда от 3 октября 2013 г. по делу «Низомхон Джураев против Российской Федерации» (Nizomkhon Dzhurayev v. Russia), жалоба № 31890/11 <1>, §§ 132 - 133). Отсутствуют доказательства того, что российский дипломатический персонал посещал каких-либо лиц в Киргизской Республике после их выдачи. Таким образом, предоставленные гарантии не могут рассматриваться как свидетельство наличия механизма мониторинга в запрашивающей стране (см. противоположный пример в упоминавшемся выше Постановлении Европейского Суда по делу «Отман (Абу Катада) против Соединенного Королевства», §§ 203 — 204).
<1> См.: Российская хроника Европейского Суда. 2014. № 2 (примеч. редактора).
57. Ввиду вышеизложенных соображений Европейский Суд не может принять утверждение властей Российской Федерации о том, что гарантии, предоставленные властями Киргизской Республики, достаточны для исключения угрозы жестокого обращения с заявителем в запрашивающей стране.
58. С учетом данных о распространенном и регулярном применении пытки и иного жестокого обращения со стороны правоохранительных органов в южной части Киргизской Республики в отношении членов узбекской общины, к которой принадлежит заявитель, и отсутствия достаточных гарантий для заявителя в запрашивающей стране Европейский Суд находит установленным, что заявитель подвергнется реальной угрозе обращения, запрещенного статьей 3 Конвенции, в случае возвращения в Киргизскую Республику.
59. Соответственно, Европейский Суд считает, что выдача заявителя властям Киргизской Республики в случае исполнения будет нарушать статью 3 Конвенции.
II. Предполагаемое нарушение статьи 13 Конвенции
60. Заявитель настаивал на том, что он не располагал эффективными средствами правовой защиты в отношении его жалоб на основании статьи 3 Конвенции в нарушение статьи 13 Конвенции, которая предусматривает следующее:
«Каждый, чьи права и свободы, признанные в... Конвенции, нарушены, имеет право на эффективное средство правовой защиты в государственном органе, даже если это нарушение было совершено лицами, действовавшими в официальном качестве».
61. Европейский Суд полагает, что суть жалобы заявителя в соответствии со статьей 13 Конвенции, которую он признал приемлемой для рассмотрения по существу, заключается в предполагаемом уклонении внутригосударственных властей от проведения тщательного анализа угрозы жестокого обращения в случае его выдачи властям Киргизской Республики. Европейский Суд уже рассмотрел данный вопрос в контексте статьи 3 Конвенции. С учетом выводов, сделанных ранее, Европейский Суд считает, что отсутствует необходимость обособленного рассмотрения существа жалобы (см. аналогичный подход в Постановлении Европейского Суда по делу «Мухитдинов против Российской Федерации» (Mukhitdinov v. Russia) от 21 мая 2015 г., жалоба № 20999/14 <1>, § 79).
<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2016. № 1 (примеч. редактора).
III. Применение статьи 41 Конвенции
62. Статья 41 Конвенции гласит:
«Если Европейский Суд объявляет, что имело место нарушение Конвенции или Протоколов к ней, а внутреннее право Высокой Договаривающейся Стороны допускает возможность лишь частичного устранения последствий этого нарушения, Европейский Суд, в случае необходимости, присуждает справедливую компенсацию потерпевшей стороне».
A. Ущерб
63. Заявитель просил Европейский Суд определить сумму компенсации.
64. Власти Российской Федерации указывали, что установление факта нарушения Конвенции само по себе было бы достаточной справедливой компенсацией.
65. Европейский Суд считает, что его вывод о том, что в случае выдачи заявителя будет нарушена статья 3 Конвенции, сам по себе составляет достаточную справедливую компенсацию.
B. Судебные расходы и издержки
66. Заявитель также требовал 140 000 рублей и 600 евро в качестве компенсации судебных расходов и издержек, понесенных в судах страны и Европейском Суде. Он приложил ряд договоров на оказание юридических услуг между его представителями в разбирательствах на уровне страны и в г. Страсбурге, с одной стороны, и неправительственными организациями Институт прав человека (г. Москва) и «Мемориал» (г. Брюссель), с другой стороны.
67. Власти Российской Федерации отметили, что заявитель не предоставил ведомости затрат по времени и что его юридические расходы были оплачены третьими лицами.
68. В соответствии с прецедентной практикой Европейского Суда заявитель имеет право на возмещение расходов и издержек только в той части, в которой они были действительно понесены, являлись необходимыми и разумными по размеру. Из документов заявителя следует, что юридические расходы в разбирательствах на уровне страны и в г. Страсбурге были оплачены двумя неправительственными организациями. Не было доказано, что сам заявитель понес какие-либо издержки или что он обязан возместить суммы, уплаченные неправительственными организациями. Таким образом, Европейский Суд отклоняет его требования (см. Постановление Европейского Суда по делу «Воскейл против Нидерландов» (Voskuil v. Netherlands) от 22 ноября 2007 г., жалоба № 64752/01, § 92, и Постановление Европейского Суда по делу «Даджен против Соединенного Королевства» (статья 50 Конвенции) (Dudgeon v. United Kingdom) (article 50) от 24 февраля 1983 г., § 22, последняя часть, Series A, № 59).
IV. Правило 39 Регламента Суда
69. В соответствии с пунктом 2 статьи 44 Конвенции настоящее Постановление станет окончательным, если (a) стороны заявят, что они не будут просить о передаче дела в Большую Палату Европейского Суда, или (b) по истечении трех месяцев с даты вынесения настоящего Постановления не поступит ходатайство о передаче дела в Большую Палату Европейского Суда, или (c) Комитет Большой Палаты Европейского Суда отклонит обращение о передаче дела в соответствии со статьей 43 Конвенции.
70. Европейский Суд считает, что указание, данное властям Российской Федерации на основании правила 39 Регламента Суда (см. § 4 настоящего Постановления), должно оставаться в силе, пока настоящее Постановление не станет окончательным или до дополнительного указания Европейского Суда в связи с этим.
-
постановил, что выдача заявителя Киргизской Республике составит нарушение требований статьи 3 Конвенции;
-
постановил, что отсутствует необходимость в рассмотрении жалобы на основании статьи 13 Конвенции;
-
постановил, что его вывод на основании статьи 3 Конвенции составляет достаточную справедливую компенсацию, что касается требования о компенсации морального вреда;
-
отклонил оставшуюся часть требований заявителя о справедливой компенсации;
-
решил сохранить в силе указание властям Российской Федерации на основании правила 39 Регламента Суда на то, что в интересах надлежащего хода судебного разбирательства желательно не выдавать заявителя до тех пор, пока настоящее Постановление не станет окончательным, или до дополнительного указания.
Совершено на английском языке, уведомление о Постановлении направлено в письменном виде 22 октября 2015 г. в соответствии с пунктами 2 и 3 правила 77 Регламента Суда.
Серен НИЛЬСЕН
EUROPEAN COURT OF HUMAN RIGHTS
CASE OF TURGUNOV v. RUSSIA (Application No. 15590/14)
<*> This judgment will become final in the circumstances set out in Article 44 § 2 of the Convention. It may be subject to editorial revision.
In the case of Turgunov v. Russia,
The European Court of Human Rights (First Section), sitting as a Chamber composed of:
and Søren Nielsen, Section Registrar,
Having deliberated in private on 29 September 2015,
Delivers the following judgment, which was adopted on that date:
PROCEDURE
1. The case originated in an application (no. 15590/14) against the Russian Federation lodged with the Court under Article 34 of the Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms («the Convention») by a national of Kyrghyzstan, Mr Botir Turdivayevich Turgunov («the applicant»), on 20 February 2014.
2. The applicant was represented by Ms O. Tseytlina and Mr Y. Serov, lawyers practising in St Petersburg. The Russian Government («the Government») were represented by Mr G. Matyushkin, Representative of the Russian Federation at the European Court of Human Rights.
3. The applicant alleged that his extradition to the Kyrgyz Republic would subject him to the risk of ill-treatment and that he had had no effective domestic remedy in respect of this complaint.
4. On 24 February 2014 the Court applied an interim measure pursuant to Rule 39 of the Rules of Court and indicated to the Government that the applicant should not be extradited, expelled or otherwise involuntarily removed from Russia to Kyrgyzstan or another country for the duration of the proceedings before the Court. The Court also required the Russian Government to put in place an appropriate mechanism tasked with both preventative and protective functions, in order to ensure that the applicant benefited (in particular following his release from detention) from immediate and effective protection against unlawful or irregular removal from the territory of Russia and the jurisdiction of the Russian courts.
5. On 17 April 2014 the application was communicated to the Government.
THE FACTS
I. The circumstances of the case
6. The applicant was born in 1979 in the town of Osh, Kyrgyzstan, and lives in St Petersburg.
A. Criminal proceedings against the applicant in Kyrgyzstan and his arrest and detention in Russia
7. The applicant is an ethnic Uzbek. In June 2010 ethnic violence erupted in the town of Osh, where the applicant lived at the material time, during which around 400 people were killed.
8. On 15 July 2010 the applicant came to Russia, and has not returned to Kyrgyzstan since.
9. On 9 April 2012 the police of the town of Osh charged the applicant in absentia with participation in the mass riots and several other offences.
10. On 10 April 2012 the Osh Town Court issued an arrest warrant against the applicant, and on 20 April 2012 his name was put on the cross-border wanted list.
11. On 23 January 2013 the applicant was arrested in St Petersburg and remanded in custody two days later by a court order. His detention was extended several times.
12. On 7 March 2014 the St Petersburg transport prosecutor noted the interim measure indicated by the Court and ordered the applicant's release from detention under the personal guarantee of his lawyer.
B. Extradition proceedings
13. On 11 February 2013 the Kyrgyzstan Prosecutor General's Office requested the applicant's extradition for prosecution for participation in mass riots in June 2010, intentional infliction of grievous bodily injury and use of violence against a police officer, car-jacking, and intentional destruction of property.
14. On 24 May 2013 the applicant's lawyer submitted to the Prosecutor General of Russia a letter referring to reports of international organisations and the Court's case-law evidencing that there was a high risk that the applicant would be subjected to inhuman treatment if he were extradited.
15. On 24 July 2013 a deputy Prosecutor General of the Russian Federation granted the request of the Kyrgyzstan Prosecutor General's Office for the applicant's extradition. He held that there were no grounds in Russian or international law for refusing to extradite the applicant.
16. The applicant appealed, maintaining that, as a member of the ethnic Uzbek community which was being persecuted and discriminated against, he ran a serious and real risk of being subjected to torture in detention.
17. On 6 November 2013 the St Petersburg City Court rejected that appeal, finding as follows:
«Taking into account the materials submitted, there are no grounds under Article 464 of the Criminal Procedure Code of Russia that exclude the possibility of extraditing an individual...»
The applicant's argument that the extradition is unlawful because he has refugee proceedings pending is untenable, and the arguments about his possible persecution by the law-enforcement authorities of Kyrgyzstan because of his ethnic origin are unsubstantiated and do not constitute a ground to refuse the extradition. The information of [the Ministry for Foreign Affairs of Russia] according to which the examination of the criminal case against [the applicant] by the authorities of Kyrgyzstan might be biased, is conjecture and is not based on any proof...
The Prosecutor General of Kyrgyzstan has provided assurances that, according to the standards of international law and the criminal law of Kyrgyzstan, [the applicant] would be afforded all means of defence, including legal assistance, would not be handed to a third country without the approval of the Russian Prosecutor General, or charged with and convicted of any offence committed before the extradition and for which he was not extradited. He would not be subjected to torture or to cruel, inhuman and degrading treatment or punishment...
Furthermore, the requesting party provided assurances that, after [the applicant's] extradition to the Republic of Kyrgyzstan, Russian diplomats would be allowed to visit [the applicant] in remand prisons to ensure respect for his rights...
The evidence submitted by the defence, according to which persecution of ethnic Uzbeks in connection with the events of 2010 continues in Kyrgyzstan, concerns isolated cases and cannot be regarded as evidence that [the applicant] will be subjected to cruel treatment, bearing in mind that he is accused of an offence which is not political in nature; there are currently measures put in place by the authorities of the Republic of Kyrgyzstan to remedy the violations of human rights disclosed by international organisations... furthermore, the requesting party provided sufficient and real assurances that [the applicant's] right to a fair trial would be respected and that he would not be subjected to ill-treatment. The general situation in the Republic of Kyrgyzstan was thoroughly analysed in the decision refusing [the applicant] refugee status by the St Petersburg Regional Office of the Federal Migration Service.»
18. The applicant's lawyers appealed against that decision, arguing that the first-instance court had failed to address their arguments concerning the risk that the applicant would be subjected to inhuman treatment if extradited.
19. By its final decision of 25 February 2014 the Supreme Court of the Russian Federation, having endorsed the lower court's reasoning, rejected the appeal.
C. Refugee status proceedings
20. On 6 February 2013 the applicant asked the St Petersburg Regional Office of the Federal Migration Service to grant him refugee status. He pointed out that he feared returning to Kyrgyzstan, where he would face arbitrary prosecution and inhuman treatment.
21. On 29 May 2013 the St Petersburg Regional Office of the Federal Migration Service refused the above request for lack of reasons which would justify the applicant's allegations. In particular, it found that the latter had referred to the events of 2010 as a pretext to avoid criminal prosecution. The Regional Office further analysed the situation in Kyrgyzstan on the basis of several news items of mainly Kyrgyz and Russian newspapers and information agencies. Referring to these items, it stated that «... the situation in Kyrgyzstan had substantially changed, the inter-ethnic clashes had ceased, and the government was taking enhanced measures to protect citizens and to improve the social and economic situation in the country».
22. On 23 August 2013 the Federal Migration Service of the Russian Federation upheld this decision. The applicant complained before the Moscow Basmanniy District Court.
23. On 3 December 2013 the Basmanniy District Court dismissed the complaint. It endorsed the findings of the migration authorities and noted that the applicant was not a member of any political, religious, military or non-governmental organisations. Neither had he been persecuted or threatened by the authorities. Therefore, there was neither a threat to the applicant's life nor any medical indications indicating a need for urgent medical intervention.
24. On 20 May 2014 the Moscow City Court upheld the decision of 3 December 2013 on appeal.
D. Temporary asylum proceedings
25. On 20 September 2013 the applicant asked the St Petersburg Regional Office of the Federal Migration Service to provide him with temporary asylum in the Russian Federation.
26. On 26 November 2013 his request was refused. According to the applicant, he was not informed of this decision.
27. On 5 May 2014 the applicant lodged a new application for temporary asylum, which was dismissed on 1 August 2014.
28. On 1 October 2014 the applicant's lawyer lodged an appeal against the decision of 1 August 2014. However, the outcome of the appeal remains unknown.
II. Relevant domestic law and practice
29. For a summary of relevant domestic law and practice see Abdulkhakov v. Russia (no. 14743/11, §§ 71 — 78, 83 — 93, and 95 — 98, 2 October 2012).
III. Relevant international documents and material concerning Kyrgyzstan
30. For relevant international documents see Abdulkhakov v. Russia (cited above, §§ 79 — 82 and 94).
31. For a number of relevant reports and items of information concerning Kyrgyzstan, see Khamrakulov v. Russia (no. 68894/13, §§ 38 — 45, 16 April 2015, with further references).
32. The Kyrgyzstan chapter of the 2015 World Report published by Human Rights Watch reads, in so far as relevant, as follows:
«Since the outbreak of ethnic violence in June 2010, Kyrgyzstan's flawed justice process has produced long prison sentences for mostly ethnic Uzbeks after convictions marred by torture-tainted confessions and other due process violations. Seven further cases related to crimes committed during the violence are pending, including that of a man detained in July 2014. All defendants are ethnic Uzbeks, reinforcing concerns of judicial bias.»
Impunity for violent physical and verbal attacks at some hearings continued in 2014, undermining defendants' fair trial rights. After a January hearing in the case of Mahamad Bizurukov, an ethnic Uzbek defendant standing trial for June 2010-related crimes, the United States embassy issued a statement expressing deep concern...
Although the government acknowledges that torture occurs in Kyrgyzstan, impunity for torture remains the norm. Criminal cases into allegations of ill-treatment or torture are rare, and investigations and trials are delayed or ineffective.
In its June concluding observations, the UN Committee on the Rights of the Child (CRC) expressed concern about «widespread torture and ill-treatment of children» in detention and closed institutions and called for prompt and effective independent investigations.
According to statistics provided by the Prosecutor General's Office to Golos Svobody, a local anti-torture group, authorities declined to open criminal investigations into 100 of 109 registered complaints of torture in the first half of 2014.
Monitors from the National Center for the Prevention of Torture encountered some problems accessing places of detention. After one incident in March, the center filed a complaint against the director of the Issyk Kul region temporary detention facility for refusing the monitors entry, but at time of writing the director had not been held accountable.»
THE LAW
I. Alleged violation of Article 3 of the Convention
33. The applicant complained that if extradited to Kyrgyzstan he would be subjected to torture or inhuman or degrading treatment or punishment because he belonged to the Uzbek ethnic minority. He relied on Article 3 of the Convention, which reads as follows:
«No one shall be subjected to torture or to inhuman or degrading treatment or punishment.»
A. Admissibility
1. Submissions by the parties
34. The Government pleaded that the applicant had failed to exhaust available effective domestic remedies in respect of his complaint under Article 3 of the Convention. In particular, they submitted that the applicant had failed to appeal against the refusal to grant him temporary asylum of 26 November 2013. If the applicant had been granted temporary asylum, his extradition would have been suspended or even rescinded. The Government also submitted that the applicant had failed to lodge a cassation appeal under Chapter 48.1 of the Russian Code of Criminal Procedure («the CCrP») against the Supreme Court's appeal judgment of 25 February 2014 upholding the extradition order.
35. The applicant submitted that he had exhausted all effective domestic remedies. In addition to challenging the extradition order, he had applied for refugee status, even though in practice such applications did not impede the enforcement of extradition orders. The applicant further submitted that an application for temporary asylum was not an effective remedy on account of its discretionary and temporary nature.
2. The Court's assessment
36. As for the Government's argument that the applicant should have lodged cassation appeals pursuant to Chapters 48.1 of the CCrP, the Court observes that they have previously accepted that such appeals did not have «automatic suspensive effect», and thus there was no obligation to use that remedy (see Gayratbek Saliyev v. Russia, no. 39093/13, §§ 49 and 58, 17 April 2014). As for temporary asylum, the Court reiterates that the rule of exhaustion of domestic remedies requires an applicant to have normal recourse to remedies within the national legal system which are available and sufficient to afford redress in respect of the breaches alleged. Even if such an application were granted, the remedy would be only temporary, and thus could not afford redress in respect of the applicant's complaint under Article 3 of the Convention. Having regard to the above, the Court rejects the Government's objection.
37. The Court furthermore finds that this complaint is not manifestly ill-founded within the meaning of Article 35 § 3 (a) of the Convention and is not inadmissible on any other grounds. It must therefore be declared admissible.
B. Merits
1. Submissions by the parties
38. The Government contested the applicant's allegations. They argued that the general human rights situation in Kyrgyzstan had improved since the events of June 2010. The Government referred to the work of the Independent International Commission of Inquiry into the events in Southern Kyrgyzstan in June 2010.
39. According to the Government, Kyrgyzstan had enhanced its cooperation with the UN and other international organisations, and had ratified all fundamental international conventions on human rights. The Kyrgyz Republic also reformed its legislation, including the Constitution, to ensure respect for human rights and protection from discrimination. Kyrgyzstan abolished the death penalty and introduced the prohibition of torture and ill-treatment into its Constitution and Criminal Code.
40. In the Government's view, even if some international reports still voiced concerns as to the human rights situation in Kyrgyzstan, reference to a general problem concerning human rights observance in a particular country could not alone serve as a basis for refusing extradition in accordance with the Court's case-law.
41. The Government further indicated that the Prosecutor General's Office of the Kyrgyz Republic had provided the applicant with adequate assurances against the risk of ill-treatment. The Government also referred to additional assurances developed by the Russian and Kyrgyz authorities which would allow Russian diplomatic staff visiting the place of the applicant's detention to make sure that his rights were being respected. The Government referred in this respect to a letter of 30 July 2013 sent by the Kyrgyz authorities to the Russian Foreign Ministry.
42. In the Government's view, there were no reasons to doubt the assurances provided by the Prosecutor General's Office of the Kyrgyz Republic, as it had been acting within its competence and the relations between the two countries were based on long and stable cooperation.
43. The Government pointed out that in the course of their cooperation on extradition matters there had been no instances of violations of the assurances provided by Kyrgyzstan. They referred to information from the Kyrgyz Republic regarding the outcomes of criminal prosecution of extradited persons. The Government cited examples of three individuals of Uzbek ethnic origin who had variously received a suspended sentence, been released on parole, and whose criminal case had been dismissed.
44. The Government claimed that the applicant had failed to provide substantial evidence that he would risk ill-treatment if extradited to Kyrgyzstan. They submitted that the domestic authorities and courts had thoroughly examined his allegations concerning the risk of ill-treatment in Kyrgyzstan in the course of the refugee status and extradition proceedings. The applicant had been able to attend those proceedings and to present his position, and had used his right of appeal against the judgments.
45. The applicant maintained that he was still at serious and real risk of ill-treatment in Kyrgyzstan. He claimed that the general human rights situation in Kyrgyzstan had not improved since the examination of the Makhmudzhan Ergashev case (see Makhmudzhan Ergashev v. Russia, no. 49747/11, 16 October 2012), referring to reports by the UN bodies and reputable international NGOs, as well as to the Court's case-law.
46. In the applicant's view, the diplomatic assurances relied on by the Government could not suffice to protect him against the risks of ill-treatment in the light of the criteria established in the case of Othman (Abu Qatada) v. the United Kingdom (no. 8139/09, § 189, ECHR 2012 (extracts)). There was no evidence that Russian diplomatic staff actually visited individuals extradited to Kyrgyzstan. Moreover, no monitoring procedure by an independent body had been set up, and Russian diplomatic staff could not be considered sufficiently independent to ensure effective follow-up of Kyrgyzstan's compliance with their undertakings. The applicant submitted that the Government's example of three individuals of Uzbek ethnic origin released after their extradition to Kyrgyzstan was not indicative, as none of those individuals had been accused of crimes related to the events of June 2010. He further submitted that Government failed to adduce a copy of the letter of 30 July 2013, concerning the assurances given to the Russian Foreign Ministry, to which they referred in their observations.
47. The applicant pointed out that the Russian authorities had failed to assess the risks of ill-treatment in the course of the extradition and refugee status proceedings. In the domestic proceedings he had relied on reports by UN bodies and reputable international NGOs, which had demonstrated that in Kyrgyzstan ethnic Uzbeks who, like him, were suspected of involvement in the violence of June 2010 in Osh, were at increased risk of ill-treatment while detained, and that it was common practice not to investigate instances of torture or inhuman treatment in the requesting country. The applicant claimed that the migration authorities and domestic courts either examined such reports only formally or failed to address them at all.
2. The Court's assessment
48. The Court will examine the merits of this part of the applicant's complaint under Article 3 in the light of the applicable general principles set out in, among other cases, Umirov v. Russia (no. 17455/11, §§ 92 — 100, 18 September 2012, with further references).
49. The Court observes that the Russian authorities ordered the applicant's extradition to Kyrgyzstan. The extradition order has not been enforced as a result of an indication by the Court of an interim measure under Rule 39 of the Rules of Court. The Court will therefore assess whether the applicant faces a risk of treatment contrary to Article 3 in the event of his extradition to Kyrgyzstan — the material date for the assessment of that risk being that of the Court's consideration of the case — taking into account the assessment made by the domestic courts (see, mutatis mutandis, Bakoyev v. Russia, no. 30225/11, § 113, 5 February 2013).
50. Turning to the general human rights climate in the requesting country, the Court makes the following observations. In a number of previous cases concerning extradition to Kyrgyzstan it found that the situation in the south of the country was characterised by torture and other ill-treatment of ethnic Uzbeks by law-enforcement officers (see Khamrakulov v. Russia, cited above, § 65; Mamadaliyev v. Russia, no. 5614/13, § 60, 24 July 2014; Kadirzhanov and Mamashev v. Russia, nos. 42351/13 and 47823/13, § 91, 17 July 2014; Gayratbek Saliyev v. Russia, cited above, § 61; and Makhmudzhan Ergashev v. Russia, cited above, §§ 71 — 73). Such incidents had increased in the aftermath of the events of June 2010 and remained widespread and rampant, being aggravated by the impunity of law-enforcement officers. Moreover, the Court established that the issue ought to be seen in the context of the rise of ethnic nationalism in the politics of Kyrgyzstan, particularly in the south, the growing inter-ethnic tensions between Kyrgyz and Uzbeks, continuing discriminatory practices faced by Uzbeks at the institutional level, and the under-representation of Uzbeks in, amongst others, law-enforcement bodies and the judiciary (see Makhmudzhan Ergashev, cited above, § 72). As is clear from reports by UN bodies and reputable NGOs, in 2012 — 14 the situation in the southern part of Kyrgyzstan had not improved. In particular, various reports are consistently in agreement when describing biased attitudes based on ethnicity in investigations, prosecutions, condemnations and sanctions imposed on ethnic Uzbeks charged and convicted in relation to the events in the Osh Region. They also agree about the lack of full and effective investigations into the numerous allegations of torture and ill-treatment imputable to Kyrgyz law-enforcement agencies, arbitrary detention and excessive use of force against Uzbeks allegedly involved in the events of June 2010 (see Khamrakulov, cited above, §§ 40 — 45). Accordingly, the Court concludes that the current overall human rights situation in Kyrgyzstan remains highly problematic (see, mutatis mutandis, Klein v. Russia, no. 24268/08, § 51, 1 April 2010).
51. The Court will now examine whether there are any individual circumstances substantiating the applicant's fears of ill-treatment (see Mamatkulov and Askarov v. Turkey [GC], nos. 46827/99 and 46951/99, § 73, ECHR 2005-I). It reiterates in this connection that where an applicant alleges that he or she is a member of a group systematically exposed to a practice of ill-treatment, the protection of Article 3 enters into play when the applicant establishes, where necessary on the basis of information contained in recent reports by independent international human rights protection bodies or NGOs, that there is serious reason to believe in the existence of the practice in question and his or her membership of the group concerned. In those circumstances, the Court will not then insist that the applicant show the existence of further special distinguishing features (see Saadi v. Italy [GC], no. 37201/06, § 132, ECHR 2008, and NA. v. the United Kingdom, no. 25904/07, § 116, 17 July 2008). The Court considers that this reasoning is of particular relevance in the present case, where the applicant, an ethnic Uzbek, is charged with a number of serious offences allegedly committed in the course of the violence of June 2010 (see, by contrast, Makhmudzhan Ergashev, cited above, § 73). Given the widespread use by the Kyrgyz authorities of torture and ill-treatment to obtain confessions from ethnic Uzbeks charged with involvement in the inter-ethnic riots in Southern Kyrgyzstan, which has been reported both by UN bodies and reputable NGOs (see paragraphs 31 and 32 above), the Court is satisfied that the applicant belongs to a particularly vulnerable group, whose members are routinely subjected to treatment proscribed by Article 3 of the Convention in the requesting country.
52. The Court further observes that the above circumstances were brought to the attention of the Russian authorities (see paragraphs 14, 16, 18 and 20 above). The applicant's refugee application was rejected as inadmissible by the migration authorities, which found — and their finding was subsequently confirmed by the domestic courts — that the applicant was not eligible for refugee status because there was no evidence that he was being persecuted on the grounds of his ethnic origin. The migration authorities considered that the situation in Kyrgyzstan in the aftermath of the June 2010 events had significantly changed, and referred to a number of sources in this regard (see paragraph 21 above). However, the Court considers that the sources relied on by the migration authorities — mainly news items from newspapers and information agencies — should be treated with greater circumspection than reports by international organisations and reputable NGOs specialising in human rights issues. The information analysed was not comprehensive, as it had not addressed the thrust of the applicant's arguments about the risk of ill-treatment by the law-enforcement authorities in Kyrgyzstan.
53. As for the extradition proceedings, the Court notes the summary reasoning put forward by the domestic courts in respect of materials originating from the sources that the Court considers reliable, such as reports by international organisations and reputable NGOs (see paragraphs 17 and 19 above). Both the St Petersburg City Court and the Supreme Court of Russia, as far as the situation in Kyrgyzstan was concerned, referred to the decision of 29 May 2013 of the migration authorities, which had clearly failed to touch upon the issue of the risk of ill-treatment.
54. In such circumstances, the Court is not convinced that the issue of the risk of ill-treatment was subjected to a rigorous scrutiny in the refugee status or extradition proceedings (see Abdulkhakov v. Russia, cited above, § 148).
55. It remains to be considered whether the risk to which the applicant would have been exposed if extradited had been alleviated by the diplomatic assurances provided by the Kyrgyz authorities to the Russian Federation. According to the assurances given, the applicant would not be subjected to torture or to cruel, inhuman or degrading treatment or punishment, and Russian diplomatic staff would be given an opportunity to visit him in the detention facility (see paragraph 17 above).
56. Even accepting for the sake of argument that the assurances in question were not couched in general terms, the Court observes that Kyrgyzstan is not a Contracting State to the Convention, nor have its authorities demonstrated the existence of an effective system of legal protection against torture that could act as an equivalent to the system required of the Contracting States. Moreover, it has not been demonstrated before the Court that Kyrgyzstan's commitment to guaranteeing access to the applicant by Russian diplomatic staff would lead to effective protection against proscribed ill-treatment in practical terms, as it has not been shown that the aforementioned staff would be in possession of the expertise required for effective follow-up of the Kyrgyz authorities' compliance with their undertakings. Nor was there any guarantee that they would be able to speak to the applicant without witnesses. In addition, their potential involvement was not supported by any practical mechanism setting out, for instance, a procedure by which the applicant could lodge complaints with them or for their unfettered access to detention facilities (see, mutatis mutandis, Nizomkhon Dzhurayev v. Russia, no. 31890/11, §§ 132 — 33, 3 October 2013). There is no evidence that Russian diplomatic staff have visited any individuals in Kyrgyzstan after their extradition. Therefore the assurances provided cannot be considered as an illustration of the existence of a monitoring mechanism in the requesting country (see, by contrast, Othman (Abu Qatada), cited above, §§ 203 — 04).
57. In view of the above considerations, the Court cannot accept the Government's assertion that the assurances provided by the Kyrgyz authorities were sufficient to exclude the risk of his exposure to ill-treatment in the requesting country.
58. Considering the attested widespread and routine use of torture and other ill-treatment by law-enforcement agencies in the south of Kyrgyzstan in respect of members of the Uzbek community, to which the applicant belongs, and the absence of sufficient safeguards for the applicant in the requesting country, the Court finds it substantiated that the applicant would face a real risk of treatment proscribed by Article 3 if returned to Kyrgyzstan.
59. Accordingly, the Court finds that the applicant's extradition to Kyrgyzstan would, if executed, give rise to a violation of Article 3 of the Convention.
II. Alleged violation of Article 13 of the Convention
60. The applicant contended that he had had no effective remedies in respect of his complaint under Articles 3 of the Convention, in breach of Article 13 of the Convention, which reads as follows:
«Everyone whose rights and freedoms as set forth in [the] Convention are violated shall have an effective remedy before a national authority notwithstanding that the violation has been committed by persons acting in an official capacity.»
61. The Court considers that the gist of the applicant's claim under Article 13, which it finds admissible, is that the domestic authorities failed to carry out a rigorous scrutiny of the risk of ill-treatment the applicant would face in the event of his extradition to Kyrgyzstan. The Court has already examined that submission in the context of Article 3 of the Convention. Having regard to its findings above, the Court considers that there is no need to examine this complaint separately on its merits (see, for a similar approach, Mukhitdinov v. Russia, no. 20999/14, § 79, 21 May 2015).
III. Application of Article 41 of the Convention
62. Article 41 of the Convention provides:
«If the Court finds that there has been a violation of the Convention or the Protocols thereto, and if the internal law of the High Contracting Party concerned allows only partial reparation to be made, the Court shall, if necessary, afford just satisfaction to the injured party.»
A. Damage
63. The applicant asked the Court to determine the amount.
64. The Government considered that a finding of a violation in itself would constitute sufficient just satisfaction.
65. The Court considers that its finding that the applicant's extradition, if carried out, would breach Article 3 of the Convention constitutes sufficient just satisfaction.
B. Costs and expenses
66. The applicant also claimed 140,000 roubles (RUB) and 600 euros (EUR) for the costs and expenses incurred before the domestic courts and before the Court. He enclosed a number of legal-services contracts between his representatives in the domestic and Strasbourg proceedings, on the one hand, and the non-governmental organisations Human Rights Institute (Moscow) and Memorial (Brussels), on the other hand.
67. The Government pointed out that the applicant did not produce any time-sheets and that his legal expenses had been paid for by third parties.
68. According to the Court's case-law, an applicant is entitled to the reimbursement of costs and expenses only in so far as it has been shown that these have been actually and necessarily incurred and are reasonable as to quantum. It transpires from the applicant's documents that the legal costs in the domestic and Strasbourg proceedings were paid for by two non-governmental organisations. It has not been shown that the applicant himself incurred any costs or is liable to reimburse the amounts paid by the non-governmental organisations. That being so, the Court rejects his claims (see Voskuil v. the Netherlands, no. 64752/01, § 92, 22 November 2007, and Dudgeon v. the United Kingdom (Article 50), 24 February 1983, § 22 in fine, Series A no. 59).
IV. Rule 39 of the Rules of Court
69. In accordance with Article 44 § 2 of the Convention, the present judgment will not become final until (a) the parties declare that they will not request that the case be referred to the Grand Chamber; or (b) three months after the date of the judgment, if reference of the case to the Grand Chamber has not been requested; or (c) the Panel of the Grand Chamber rejects any request to refer under Article 43 of the Convention.
70. It considers that the indication made to the Government under Rule 39 of the Rules of Court (see above paragraph 4) must continue in force until the present judgment becomes final or until the Court takes a further decision in this connection.
1. Declares the application admissible;
2. Holds that the applicant's extradition to Kyrgyzstan would amount to a violation of Article 3 of the Convention;
3. Holds that there is no need to examine the complaint under Article 13 of the Convention;
4. Holds that its finding made under Article 3 of the Convention constitutes sufficient just satisfaction as regards the claim for compensation for non-pecuniary damage;
5. Dismisses the remainder of the applicant's claim for just satisfaction.
6. Decides to continue to indicate to the Government under Rule 39 of the Rules of Court that it is desirable in the interests of the proper conduct of the proceedings not to extradite the applicant until such time as the present judgment becomes final or until further order.
Done in English, and notified in writing on 22 October 2015, pursuant to Rule 77 §§ 2 and 3 of the Rules of Court.