Постановление ЕСПЧ от 18.06.2019
Актуально на 04.11.2026.
Как цитировать: Постановление ЕСПЧ от 18.06.2019. 15122/17. 18.06.2019. https://bukva.ai/docs/postanovlenie-1512217
«Дело „Кислов (Kislov) против Российской Федерации“ (жалоба № 3598/10) [рус., англ.]»
[неофициальный перевод] <1>
ЕВРОПЕЙСКИЙ СУД ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА
ДЕЛО «КИСЛОВ (KISLOV) ПРОТИВ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ» <1>
(Жалоба № 3598/10)
ПОСТАНОВЛЕНИЕ <2>
<1> Перевод с английского языка И.В. Артамоновой.
<2> Настоящее Постановление вступило в силу 9 октября 2019 г. в соответствии с положениями пункта 2 статьи 44 Конвенции (примеч. редактора).
По делу «Кислов против Российской Федерации» Европейский Суд по правам человека (Третья Секция), заседая Палатой в составе:
Винсента А. де Гаэтано, Председателя Палаты Суда,
а также при участии Фатош Арачи, заместителя Секретаря Секции Суда,
рассмотрев дело в закрытом заседании 11 июня 2019 г.,
вынес в указанный день следующее Постановление:
ПРОЦЕДУРА
1. Дело было инициировано жалобой (N 3598/10), поданной против Российской Федерации в Европейский Суд по правам человека (далее — Европейский Суд) в соответствии со статьей 34 Конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее — Конвенция) гражданином Республики Беларусь Владимиром Борисовичем Кисловым (далее — заявитель) 19 декабря 2009 г.
2. Власти Российской Федерации первоначально были представлены Уполномоченным Российской Федерации при Европейском Суде Г.О. Матюшкиным, а затем его преемником в этой должности М.Л. Гальпериным.
3. Заявитель утверждал, что он подвергнется риску жестокого обращения в случае его выдачи властям Республики Беларусь, что он был приговорен к лишению свободы в Республике Беларусь в результате судебного разбирательства, которое представляло собой вопиющий отказ в правосудии, что у него не было эффективных средств правовой защиты в этом отношении и что его содержание под стражей в Российской Федерации было незаконным.
4. 30 мая, 21 сентября и 25 ноября 2010 г. Европейский Суд отклонил ходатайства заявителя в соответствии с правилом 39 Регламента Европейского Суда.
5. 16 октября 2015 г. властям Российской Федерации было направлено уведомление о жалобах в соответствии со статьями 3, 5, 6 и 13 Конвенции. В оставшейся части жалоба была объявлена неприемлемой для рассмотрения по существу в соответствии с пунктом 3 правила 54 Регламента Европейского Суда.
6. 1 апреля 2016 г. Европейский Суд принял решение о рассмотрении настоящего дела в приоритетном порядке и в соответствии с правилом 39 Регламента Европейского Суда указал властям Российской Федерации на то, что заявителя не следует выдворять из Российской Федерации в Республику Беларусь в ходе производства по делу в Европейском Суде.
ФАКТЫ
I. Обстоятельства дела
7. Заявитель родился в 1974 году. До 2011 года он проживал в г. Санкт-Петербурге, а затем — в г. Ломоносове, пригороде г. Санкт-Петербурга. Его настоящее место жительства не указано.
A. Производство в Республике Беларусь
1. Профессиональная деятельность заявителя и его жалобы в различные органы государственной власти Республики Беларусь
8. Заявитель, который является юристом, проживал в г. Минске (Республика Беларусь). До сентября 2003 года он работал начальником юридического отдела в Минском областном союзе потребительских обществ (далее — облпотребсоюз). Сотрудники также избрали его в состав местной избирательной комиссии на выборах в Минский городской совет. В сентябре 2003 года он работал в отделе по правовым вопросам и по вопросам пропаганды Минского районного отделения Союза потребительских обществ (далее — райпотребсоюз), который, по-видимому, является организацией, осуществляющей коммерческую деятельность. Должностные обязанности заявителя включали в себя информирование сотрудников о внутренней и внешней политике государства. Заявитель также утверждал, что он проводил «собрания оппозиции» среди сотрудников.
9. П., руководитель райпотребсоюза, уволил заявителя. В июне 2004 года суд вынес постановление о восстановлении заявителя в должности. Однако позднее, в июне 2004 года, он снова был уволен.
10. В июле 2004 года заявитель обратился в местную (официальную) газету и направил письменные жалобы в различные органы государственной власти, утверждая о нецелевом расходовании средств в райпотребсоюзе, в частности, со стороны П. Заявитель также перечислил различные (предположительно сомнительные) сделки. Например, райпотребсоюз погасил долг другой организации без каких-либо оснований, тогда как последняя действительно имела задолженность перед райпотребсоюзом. Он также утверждал об участии в данной незаконной деятельности должностных лиц вышестоящей надзорной организации, Белорусского республиканского союза потребительских обществ (далее — Белкоопсоюз).
11. 16 августа 2004 г. Национальное управление <1> райпотребсоюза ответило заявителю и Комитету государственного контроля Республики Беларусь, что по результатам расследования действительно был установлен факт совершения некоторых незаконных действий. Соответствующие сведения были направлены, inter alia, в Управление по борьбе с организованной преступностью Министерства внутренних дел Республики Беларусь для проведения уголовного расследования.
<1> Так в тексте. Возможно, речь идет либо о правлении либо о ревизионной комиссии райпотребсоюза (примеч. редактора).
12. 27 августа 2004 г. Прокуратура г. Минска ответила, что в 2003 и 2004 годах в отношении П. несколько раз возбуждалось уголовное расследование, которое затем прекращалось. Одна из жалоб заявителя была передана в районную прокуратуру для рассмотрения.
13. 1 октября 2004 г. районная прокуратура ответила, что жалоба была приобщена к доследственной проверке, проводимой в отношении сотрудников райпотребсоюза.
2. Производство по уголовному делу в отношении заявителя в Республике Беларусь
14. В неуказанную дату было возбуждено уголовное дело против Г. и З. по подозрению в получении взятки (статья 430 Уголовного кодекса Республики Беларусь). Представляется, что в материалах дела также содержались указания на причастность заявителя к преступной деятельности.
15. 5 февраля 2004 г. в ходе этого уголовного расследования был проведен допрос М., который признался, что дал взятку заявителю.
16. По-видимому, на основании показаний М. были выполнены определенные следственные действия. В результате 5 августа 2004 г. в отношении заявителя было возбуждено уголовное дело по подозрению в получении взятки от М. в размере 550 долларов США. 1 сентября 2004 г. заявителю были предъявлены дополнительные обвинения в подделке официального документа в связи с получением взятки от М. Деяния, вменяемые заявителю, предположительно были совершены им в период с октября по декабрь 2003 года.
17. Заявителю было предписано не покидать место своего жительства.
18. В июле 2004 года заявитель направил письмо в местное отделение Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе (далее — ОБСЕ) с жалобой на увольнение и возбуждение уголовного дела против него. В декабре 2004 года он обратился с ходатайством о том, чтобы представитель ОБСЕ присутствовал на судебных слушаниях по его делу.
19. Уголовное дело в отношении заявителя было передано на рассмотрение судьи К. суда Московского района г. Минска. По словам заявителя, через несколько лет указанный судья был включен в санкционный список Европейского союза в связи с делами о публичных демонстрациях в 2010 году.
20. В марте 2005 года было проведено несколько судебных заседаний. По-видимому, заявитель присутствовал на них, ему оказывал помощь нанятый в частном порядке адвокат Д.
21. По утверждениям заявителя, на слушании 27 марта 2005 г. он просил председательствующего судью тщательно рассмотреть его дело, которое было «сфабриковано». Предположительно, судья ответил, что не будет это делать, поскольку оно уже было изучено и расследование по нему проводилось в течение года Генеральной прокуратурой. В подтверждение данного довода заявитель представил в Европейский Суд схожие письменные показания от 16 сентября 2010 г. двух человек, которые присутствовали на судебном заседании. Эти люди также сообщили, что заявитель затем попытался зачитать свои ходатайства и просьбы, в том числе ходатайство быть заслушанным, однако судья отказался заслушать заявителя, но приобщил к материалам дела некоторые письменные показания, в том числе показания заявителя.
22. Представляется, что в какой-то момент в ходе судебного разбирательства председательствующий судья отклонил ходатайство защиты о заслушивании двух свидетелей со стороны защиты (Ка. и Ве.), которые работали охранниками в здании, где предположительно была передана взятка, и которые на стадии расследования утверждали, что они этого не видели (см. показания М. ниже § 26). Следователь допросил указанных лиц в ходе предварительного следствия. Неясно, были ли протоколы их допросов приобщены к материалам дела, переданным в суд первой инстанции.
23. 27 марта 2005 г. заявитель покинул Республику Беларусь и прибыл в Российскую Федерацию. Он утверждал, что решил покинуть Республику Беларусь в связи с преследованиями и притеснениями со стороны органов государственной власти.
24. 28 марта 2005 г. суд Московского района г. Минска вынес постановление о заключении заявителя под стражу.
25. По всей видимости, по неуказанным причинам адвокат заявителя Д. прекратил участвовать в судебных заседаниях после отъезда заявителя.
26. 5 декабря 2005 г. суд Московского района г. Минска признал заявителя виновным в получении взятки и в подделке официального документа. Заявитель был приговорен к семи годам лишения свободы с отбыванием наказания в тюрьме строгого режима. Он также вынес постановление о конфискации имущества заявителя. Суд Московского района г. Минска сослался на различные документальные доказательства и многочисленные показания, в частности, на показания:
- М., данные им в судебном заседании, о том, что заявитель сказал ему, что является членом комитета, который мог бы проголосовать (или нет) за продажу «павильона» в деревне Крыжовка, который М. хотел приобрести. М. воспринял высказывание заявителя как вымогательство взятки и пообещал оплату за благоприятный исход голосования. Затем заявитель позвонил ему и сообщил о положительном результате. После этого М. передал заявителю 550 долларов США в помещении завода Le-Grand;
- П., секретаря комиссии по продажам райпотребсоюза, которая на суде заявила, что комитет решил зарегистрировать право собственности организации на павильон, а затем продать его;
- К., председателя вышеупомянутого комитета, которая на суде рассказала, что комитет решил зарегистрировать право собственности организации на павильон, а затем продать его, и что заявитель просил ее подписать протокол заседания комитета, отражающий данные условия, что она и сделала;
- Ю., который в ходе судебного заседания сообщил, что он присутствовал на заседании комитета в качестве представителя вышестоящего органа. На заседании он отметил, что продажа павильона потребует одобрения со стороны вышестоящего органа, однако комитет вынес решение о продаже павильона;
- С., председателя комиссии по продажам райпотребсоюза, которая на стадии расследования указала, что П. просила комиссию изучить возможность продажи павильона. С. отправила коллегу осмотреть здание, но он не смог его найти. В декабре 2003 года заявитель внес в комитет предложение о продаже павильона, хотя представитель вышестоящего органа сообщил, что такая продажа не была одобрена. Тем не менее комитет приступил к голосованию по вопросу продажи;
- Е., который на стадии расследования пояснил, что, получив документы о продаже здания в деревне Крыжовка, представители вышестоящего органа попытались его найти, но не смогли это сделать. В декабре 2003 года вышестоящий орган потребовал от райпотребсоюза провести расследование в связи с представлением поддельных документов.
27. Как следует из текста приговора, он мог быть обжалован путем подачи обычной апелляционной жалобы. По неуказанным причинам адвокат Д. не получил копию приговора и не обжаловал его в установленные законом сроки.
28. Приговор, вынесенный судом первой инстанции, вступил в законную силу 16 декабря 2005 г.
29. После возбуждения производства по делу о выдаче (см. ниже) в 2010 году заявитель добивался пересмотра приговора от 2005 года в порядке надзора. 21 июля 2010 г. председатель Минского городского суда удовлетворил ходатайство заявителя и обратился в президиум этого суда с ходатайством о сокращении срока наказания заявителю в связи с недавними изменениями, смягчившими соответствующие наказания. В то же время он подтвердил, что приговор был законным и обоснованным. В тот же день президиум Минского городского суда (в составе председателя и пяти судей) последовал указаниям председателя данного суда и сократил срок тюремного заключения до четырех лет.
30. После этого заявитель добивался пересмотра в порядке надзора в Верховном суде Республики Беларусь. Письмом от 18 ноября 2010 г. заместитель Председателя Верховного суда Республики Беларусь отклонил его ходатайство о пересмотре. Судья постановил, что осуждение заявителя было основано на показаниях лица, у которого он вымогал взятку, и было подтверждено иными показаниями и письменными документами.
31. В ответ на ходатайство заявителя в сентябре 2011 года суд Московского района г. Минска направил ему копию протокола судебного заседания. Однако заявитель не предоставил его копию Европейскому Суду.
32. В 2013 году заявитель подал еще одно ходатайство о пересмотре в Верховный суд Республики Беларусь. Письмом от 21 мая 2013 г. первый заместитель Председателя Верховного суда Республики Беларусь отклонил его ходатайство.
B. Задержание заявителя и производство по делу о выдаче в Российской Федерации
33. Заявитель прибыл в Российскую Федерацию в марте 2005 года. Он не ходатайствовал о предоставлении статуса беженца или временного убежища в соответствии с Законом «О беженцах» <1>.
<1> Так в тексте. Имеется в виду Федеральный закон от 19 февраля 1993 г. № 4528-I «О беженцах» (примеч. переводчика).
34. 7 июля 2009 г. заявитель был задержан в Российской Федерации. При допросе помощником прокурора Санкт-Петербургской транспортной прокуратуры он сообщил, что покинул Республику Беларусь, поскольку подвергался незаконному преследованию со стороны органов государственной власти Республики Беларусь. Он возражал против своей возможной выдачи, утверждая, что он «боится за [свою] жизнь и может быть подвергнут незаконному лишению свободы».
35. 8 июля 2009 г. прокурор Санкт-Петербургской транспортной прокуратуры вынес распоряжение о содержании заявителя под стражей в течение 40 суток до 15 августа 2009 г. в ожидании получения формального запроса от властей Республики Беларусь о его выдаче.
36. 29 июля 2009 г. заместитель Генерального прокурора Республики Беларусь направил письмо заместителю Генерального прокурора Российской Федерации с требованием выдачи заявителя в целях приведения в исполнение приговора от 5 декабря 2005 г. (см. выше § 26). В письме указывалось следующее:
«Настоящим мы заверяем, что [заявитель] будет преследоваться по закону только за те преступления, которые перечислены в запросе о выдаче, и что после отбытия наказания ему будет разрешено покинуть Республику Беларусь. Он не будет выслан или выдан Республикой Беларусь другому государству без согласия Российской Федерации.»
Запрос о выдаче не имеет целью преследование [заявителя] по политическим мотивам или по признаку его расы, вероисповедания, этнической принадлежности или политических убеждений...
Мы также предоставляем гарантии в отношении права [заявителя] в соответствии со статьей 375 Уголовно-процессуального кодекса Республики Беларусь добиваться восстановления срока для кассационной проверки судебного решения. Если соответствующее ходатайство будет удовлетворено, уголовное дело в отношении него будет рассматриваться по его ходатайству в Кассационной палате Минского городского суда с использованием преимуществ правовой помощи. Кроме того, в соответствии со статьей 408 Уголовно-процессуального кодекса Республики Беларусь [заявитель] имеет возможность добиваться пересмотра судебного решения в порядке надзора».
37. 10 августа 2009 г. другой прокурор Российской Федерации вынес постановление о содержании заявителя под стражей до 7 января 2010 г. в ожидании рассмотрения запроса о выдаче. 13 августа 2009 г. заявитель потребовал пересмотра постановления в судебном порядке в соответствии со статьей 125 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации (далее — УПК РФ), утверждая, что его содержание под стражей нарушало и продолжает нарушать статью 466 УПК РФ. Жалоба была получена Смольнинским районным судом г. Санкт-Петербурга (далее — районный суд) 19 августа 2009 г. Районный суд 17 сентября 2009 г., оставив в силе первоначальное постановление о содержании под стражей от 8 июля 2009 г., признал последующее постановление о содержании под стражей от 10 августа 2009 г. незаконным, поскольку органы прокуратуры не имели полномочий выносить постановления о содержании под стражей. Районный суд решил, что соответствующий прокурор должен был обратиться в суд согласно статье 109 УПК РФ, отметив, что процедура, предусмотренная статьей 125 УПК РФ, не предоставляет ему права отменять оспариваемое постановление или принимать меры пресечения, в частности, в виде заключения под стражу. Таким образом, районный суд отклонил ходатайство заявителя об освобождении или о замене содержания под стражей, например, на домашний арест. Вместе с тем районный суд обязал прокурора «устранить нарушение закона, установленное судом».
38. Прокуратура обжаловала данное решение. 9 ноября 2009 г. Санкт-Петербургский городской суд оставил в силе решение от 17 сентября 2009 г. Суд апелляционной инстанции не вынес постановления об освобождении заявителя, поэтому он продолжал оставаться под стражей.
39. Одновременно с этим, 2 октября 2009 г., Генеральная прокуратура Российской Федерации удовлетворила запрос о выдаче. Решение о выдаче не содержало выводов, касающихся риска жестокого обращения с заявителем в Республике Беларусь.
40. Санкт-Петербургская транспортная прокуратура обратилась в районный суд с ходатайством о продлении срока содержания заявителя под стражей. На заседании 13 ноября 2009 г. районный суд отказал в удовлетворении данного ходатайства, отметив, что в соответствии со статьей 109 УПК РФ оно должно было быть подано в течение двух месяцев с даты задержания заявителя. Заявитель был освобожден из-под стражи после указанного судебного заседания.
41. Представляется, что в течение периода с августа по ноябрь 2009 года заявитель содержался в камерах № 52 и 146 Следственного изолятора г. Санкт-Петербурга № 47/4 <2> вместе с другими задержанными. В январе 2010 года прокуратура г. Санкт-Петербурга сочла, что это нарушало статью 33 Федерального закона от 15 июля 1995 г. № 103-ФЗ <1>.
<2> Так в тексте. По-видимому, имеется в виду Федеральное казенное учреждение «Следственный изолятор № 4 Управления федеральной службы исполнения наказания по г. Санкт-Петербургу и Ленинградской области» (примеч. редактора).
<1> Имеется в виду Федеральный закон «О содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений» (примеч. переводчика).
42. Заявитель добивался судебного пересмотра постановления о выдаче. Ссылаясь на Европейскую конвенцию о выдаче 1957 года (см. ниже § 48), он утверждал, что до удовлетворения запроса о выдаче Генеральная прокуратура Российской Федерации не проанализировала необходимость его отклонения, поскольку он касался исполнения наказания, назначенного по результатам судебного разбирательства, в рамках которого заявителю не были предоставлены минимальные гарантии справедливого судебного разбирательства, а именно отсутствовали публичные слушания по делу, и адвокат заявителя не принимал участия в судебном заседании. Обвинительный приговор был основан только на показаниях лица, которое само находилось под угрозой неминуемого уголовного преследования. Заявитель отметил, что органы государственной власти Республики Беларусь не представили каких-либо гарантий относительно возможности проведения повторного судебного разбирательства с предоставлением юридической помощи, а также относительно изменения окончательного приговора в связи с недавними изменениями в законодательстве Республики Беларусь, смягчившими соответствующие наказания (в связи с этим см. также выше § 29). В статье 464 УПК РФ перечислены основания для отказа в выдаче в целях исполнения приговора, а также указывается, что в выдаче может быть отказано «по иному законному основанию». По мнению заявителя, вышеуказанные соображения представляют собой такое законное основание с учетом обязательств Российской Федерации по международному праву.
43. 22 июля 2010 г. Санкт-Петербургский городской суд провел краткое слушание по делу (которое, по-видимому, продолжалось всего 15 минут). Ссылаясь на Постановления Европейского Суда по делам «Коктыш против Украины» (Koktysh v. Ukraine) (от 10 декабря 2009 г., жалоба № 43707/07) и «Камышев против Украины» (Kamyshev v. Ukraine) (от 20 мая 2010 г., жалоба № 3990/06), адвокат заявителя утверждала, что ситуация в области прав человека в Республике Беларусь ухудшается, и наблюдается рост негативных тенденций в связи с проблемой обращения, запрещенного статьей 3 Конвенции. Она отметила, что заявитель мог быть подвергнут такому обращению и что органы государственной власти Республики Беларусь должны были предоставить заверения об обратном. Тем не менее Санкт-Петербургский городской суд оставил в силе постановление о выдаче от 2 октября 2009 г., указав следующее:
«Доводы [заявителя] о нарушениях прав человека в Республике Беларусь являются необоснованными и не имеют объективного подтверждения. Он не представил каких-либо обоснованных сведений о том, что он подвергнется преследованию по признаку расы, религиозных или политических убеждений или взглядов, национальности, этнического происхождения или принадлежности к определенной социальной группе.»
[Заявитель] не просил о предоставлении ему убежища в Российской Федерации... В статье 464 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации не содержится каких-либо оснований для препятствования выдаче... Отсутствует какое-либо вступившее в законную силу решение суда Российской Федерации о наличии препятствий для выдачи [заявителя] в соответствии с законодательством и международными договорами Российской Федерации».
44. Заслушав прокурора и адвоката заявителя, 29 сентября 2010 г. Верховный Суд Российской Федерации оставил вышеупомянутое постановление в силе, отметив, что:
«Законодательство Российской Федерации предусматривает ситуации, в которых постановление по уголовному делу может быть вынесено без участия обвиняемого в судебном разбирательстве. Это не противоречит международному праву. Представляется, что адвокат фактически участвовал в судебном процессе...»
[Заявитель] был признан виновным в получении взятки и подделке официального документа. Таким образом, его доводы о нарушениях прав человека в Республике Беларусь являются необоснованными».
45. Заявитель скрылся. По-видимому, по крайней мере, в марте 2016 года он по-прежнему находился в Российской Федерации.
II. Соответствующие законодательство Российской Федерации и правоприменительная практика
46. Согласно части третьей статьи 1 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации (далее — УПК РФ) общепризнанные принципы и нормы международного права и международные договоры Российской Федерации являются составной частью законодательства Российской Федерации, регулирующего уголовное судопроизводство. Если международным договором Российской Федерации установлены иные правила, чем предусмотренные УПК РФ, то применяются правила международного договора.
47. Статья 464 УПК РФ устанавливает, что не допускается выдача лица, если соответствующее лицо является гражданином Российской Федерации или если такому лицу было предоставлено убежище в Российской Федерации в связи с возможностью преследований по признаку расы, вероисповедания, принадлежности к определенной социальной группе или по политическим убеждениям. В выдаче лица также должно быть отказано, если имеется вступившее в законную силу решение суда Российской Федерации «о наличии препятствий для выдачи данного лица в соответствии с законодательством и международными договорами Российской Федерации». В соответствии с Постановлением Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 14 июня 2012 г. № 11 <1> в выдаче лица может быть отказано, когда исключительные обстоятельства дела свидетельствуют о том, что выдача повлечет опасность для его жизни и здоровья. При рассмотрении жалобы в судебном порядке обязанность обоснования отсутствия серьезных оснований полагать, что лицо может подвергнуться жестокому обращению, возлагается на органы прокуратуры (см. пункты 13 и 14 Постановления № 11).
<1> Имеется в виду Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации «О практике рассмотрения судами вопросов, связанных с выдачей лиц для уголовного преследования или исполнения приговора, а также передачей лиц для отбывания наказания» (примеч. переводчика).
48. Оговорка Российской Федерации, которая содержится в документе о ратификации, переданном на хранение 10 декабря 1999 г., в отношении Европейской конвенции о выдаче от 13 декабря 1957 г. гласит:
«Российская Федерация в соответствии со статьей 1 Конвенции оставляет за собой право отказать в выдаче:»
a) если выдача запрашивается в целях привлечения [лица] к ответственности в чрезвычайном суде или в порядке упрощенного судопроизводства либо в целях исполнения приговора, вынесенного чрезвычайным судом или в порядке упрощенного судопроизводства, когда имеются основания полагать, что в ходе такого судопроизводства этому лицу не будут или не были обеспечены минимальные гарантии, предусмотренные в статье 14 Международного пакта о гражданских и политических правах и в статьях 2, 3 и 4 Протокола № 7 к Конвенции о защите прав человека и основных свобод. При этом в понятия «чрезвычайный суд» и «порядок упрощенного судопроизводства» не включается какой-либо международный уголовный суд, полномочия и компетенция которого признаны Российской Федерацией;
b) если имеются серьезные основания полагать, что лицо, в отношении которого поступил запрос о выдаче, было или будет подвергнуто в запрашивающем государстве пыткам или другим жестоким, бесчеловечным или унижающим достоинство видам обращения или наказания либо что этому лицу в процессе уголовного преследования не были или не будут обеспечены минимальные гарантии, предусмотренные в статье 14 Международного пакта о гражданских и политических правах и в статьях 2, 3 и 4 Протокола № 7 к Конвенции о защите прав человека и основных свобод...».
III. Иные соответствующие документы
A. Законодательство Республики Беларусь
49. Согласно Уголовно-процессуальному кодексу Республики Беларусь от 1999 года (который применялся в период, относившийся к обстоятельствам дела) участие обвиняемого в судебном разбирательстве является обязательным, кроме случаев, когда обвиняемый находится вне пределов Республики Беларусь и уклоняется от явки в судебное заседание (статья 294 данного кодекса).
50. В соответствии с Законом от 13 января 1995 г. № 3514-XII <2> (который применялся в период, относившийся к обстоятельствам дела) судьи районных, городских и областных судов назначаются Президентом Республики Беларусь (статья 7). Судьи могут быть лишены своих полномочий за умышленное нарушение законности или за совершение действия, несовместимого с их высоким статусом (статья 72 указанного закона). Соответствующее решение принимается назначившим их органом с учетом заключения компетентной квалификационной коллегии судей.
<2> Имеется в виду Закон Республики Беларусь от 13 января 1995 г. № 3514-XII «О судоустройстве и статусе судей в Республике Беларусь» (примеч. переводчика).
B. Документы, касающиеся ситуации с правами человека в Республике Беларусь
1. Организация Объединенных Наций
51. Заявитель ссылался на доклад Специального докладчика по вопросу о ситуации с правами человека в Республике Беларусь (от 15 января 2007 г., A/HRC/4/16, §§ 10 и 14) Генеральной Ассамблее ООН, а также на Резолюцию Генеральной Ассамблеи ООН о ситуации с правами человека в Республике Беларусь (от 18 декабря 2007 г., A/RES/62/169).
52. Европейский Суд также рассмотрел нижеследующие документы.
53. Заключительные замечания (от 7 декабря 2011 г., CAT/C/BLR/CO/4) Комитета ООН против пыток по пятому периодическому докладу Республики Беларусь в соответствующих частях гласят:
«...2. Приветствуя представление четвертого доклада Республики Беларусь, Комитет с сожалением отмечает, что доклад был представлен с девятилетним опозданием, в результате чего Комитет не смог провести анализ имплементации Конвенции <3> в государстве-участнике после последней проверки в 2000 году...»
<3> В данном случае имеется в виду Конвенция против пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания (примеч. редактора).
10. Комитет глубоко обеспокоен многочисленными и постоянно поступающими сообщениями о широко распространенной практике пыток заключенных и жестокого обращения с ними в государстве-участнике. По достоверной информации, которая была предоставлена Комитету, многие лишенные свободы лица подвергаются пыткам, жестокому обращению и угрозам со стороны сотрудников правоохранительных органов, особенно в момент задержания и в период предварительного заключения. Данная информация подтверждает опасения, высказанные рядом международных органов, inter alia, Специальным докладчиком по вопросу о пытках и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видах обращения и наказания, Советом по правам человека (Резолюция 17/24), Верховным комиссаром Организации Объединенных Наций по правам человека и Организацией по безопасности и сотрудничеству в Европе. Принимая во внимание статью 25 Конституции, запрещающую применение пыток, Комитет выражает обеспокоенность в связи с существенным разрывом между законодательством и практикой его применения (статьи 2, 4, 12 и 16).
Государству-участнику следует безотлагательно принять срочные и эффективные меры по недопущению актов пыток и жестокого обращения на всей территории страны, в том числе путем проведения политики, которая дала бы поддающиеся оценке результаты работы по искоренению практики пыток и жестокого обращения со стороны государственных должностных лиц.
Безнаказанность и отсутствие независимого расследования
11. Комитет по-прежнему глубоко обеспокоен широко распространенной и сохраняющейся практикой отсутствия проведения должностными лицами оперативных, беспристрастных и всесторонних расследований по многочисленным сообщениям о применении пыток и жестоком обращении, а также практикой отсутствия привлечения подозреваемых к ответственности, отсутствием независимых механизмов расследования и рассмотрения жалоб, запугиванием работников судов, а также низким уровнем сотрудничества с международными контролирующими органами, что ведет к серьезному занижению показателей в отчетности и к безнаказанности (статьи 2, 11, 12, 13 и 16). Комитет, в частности, обеспокоен:
(a) отсутствием независимого и эффективного механизма получения жалоб и проведения оперативного, беспристрастного и эффективного расследования сообщений о пытках, в частности, в отношении лиц, содержащихся под стражей;
(b) информацией о том, что серьезный конфликт интересов препятствует тому, чтобы в рамках существующих механизмов осуществлялось эффективное и беспристрастное расследование полученных жалоб;
(c) отсутствием согласованности в полученной Комитетом информации о жалобах, представленных лицами, содержащимися под стражей. Комитет с глубокой обеспокоенностью отмечает информацию о репрессиях в отношении лиц, подающих жалобы, и о случаях отклонения жалоб содержащихся под стражей лиц, включая дела Алеся Михалевича и Андрея Санникова;
(d) сообщениями о том, что ни одно должностное лицо не было привлечено к уголовной ответственности за применение пыток. Согласно полученной Комитетом информации за последние десять лет лишь четырем сотрудникам правоохранительных органов были предъявлены обвинения в совершении менее тяжких преступлений: «злоупотребление властью или служебными полномочиями» и «превышение власти или служебных полномочий» в соответствии со статьями 424 и 426 Уголовного кодекса Республики Беларусь.
Комитет призывает государство-участника принять все необходимые меры для обеспечения того, чтобы все утверждения о пытках и жестоком обращении со стороны должностных лиц оперативно расследовались в рамках прозрачной и независимой процедуры, а все виновные несли наказание, соответствующее тяжести содеянного. В этих целях государству-участнику следует:
(a) учредить независимый и эффективный механизм содействия подаче жалоб потерпевшими от пыток и жестокого обращения в государственные органы, включая получение медицинского заключения в подтверждение их утверждений, и на практике обеспечить защиту лиц, подавших жалобы, от жестокого обращения и запугиваний вследствие представления жалобы или каких-либо доказательств. В частности, в соответствии с уже вышеуказанной Рекомендацией (A/56/44, подпункт «c» пункта 46) государству-участнику следует рассмотреть вопрос о создании независимой и беспристрастной государственной и неправительственной национальной комиссии по правам человека с действенными полномочиями, inter alia, по поощрению прав человека и расследованию всех жалоб на нарушения прав человека, особенно таких, которые касаются имплементации Конвенции;
(b) публично и недвусмысленно осудить практику применения каких-либо видов пыток со стороны, в частности, сотрудников правоохранительных органов, военнослужащих и персонала исправительных учреждений, а также дополнить свои заявления четкими предупреждениями о том, что любое лицо, совершающее подобные действия, принимающее в них участие или являющееся сообщником, будет нести личную ответственность перед законом и будет караться уголовным наказанием;
(c) в случаях предполагаемых пыток принимать меры к тому, чтобы подозреваемые незамедлительно отстранялись от исполнения служебных обязанностей на период расследования, особенно если существует риск того, что в противном случае они смогут воспрепятствовать расследованию...
Независимость судебной системы
12. Отмечая, что в статье 110 Конституции и в статье 22 Уголовно-процессуального кодекса Республики Беларусь закреплена независимость судебной системы, Комитет выражает глубокую обеспокоенность тем, что другие положения законодательства Республики Беларусь, особенно касающиеся дисциплинарных взысканий и увольнения судей, их назначения и срока пребывания в должности, нарушают данный принцип и не гарантируют независимость судей от исполнительных органов государственной власти...
Комитет призывает государство-участника:
(a) гарантировать полную независимость судебных органов в соответствии с Основными принципами независимости судебных органов <1>;
<1> Основные принципы независимости судебных органов от 26 августа — 6 сентября 1985 г. одобрены Резолюцией Генеральной Ассамблеи ООН от 29 ноября 1985 г. № 40/32 (примеч. переводчика).
(b) обеспечить, чтобы избрание, назначение, оплата труда и срок пребывания в должности судей соответствовали объективным критериям, касающимся квалификации, профессиональной этики, способностей и эффективности...».
54. В докладе Специального докладчика по вопросу о ситуации с правами человека в Республике Беларусь от 21 апреля 2016 г. (A/HRC/32/48) Совету ООН по правам человека в соответствующих частях отмечается:
«...80. Специальный докладчик отмечает, что ему по-прежнему поступают сообщения о предполагаемом применении пыток. Как и в предыдущие годы, по фактам таких обвинений, несмотря на неоднократные рекомендации правозащитных органов Организации Объединенных Наций, уголовные дела в отношении виновных возбуждаются редко. Органы государственной власти по-прежнему отказываются предоставить лицам, занимающимся независимыми расследованиями и мониторингом, доступ к учреждениям пенитенциарной системы...»
90. Специальный докладчик также рекомендовал властям Республики Беларусь обеспечить в своем законодательстве и на практике абсолютный запрет пыток и других видов жестокого обращения и принять меры для приведения условий содержания в местах лишения свободы в соответствие с Минимальными стандартными правилами обращения с заключенными и другими соответствующими стандартами международного и внутригосударственного права (A/HRC/26/44, подпункт «j» пункта 139). В рассматриваемый период ни соответствующих реформ, ни подготовки к ним отмечено не было...».
55. Заключительные замечания (от 7 июня 2018 г., CAT/C/BLR/CO/5) Комитета ООН против пыток по пятому периодическому докладу Республики Беларусь в соответствующих частях гласят:
«...11. Комитет приветствует недавние поправки, внесенные государством-участником в свой Кодекс о судоустройстве и статусе судей, благодаря которым ответственность за ключевые аспекты функционирования судебных органов перешла от Министерства юстиции к Верховному суду. Тем не менее Комитет по-прежнему обеспокоен тем, что Президент Республики Беларусь имеет возможность осуществлять значимый контроль над назначением, продвижением по службе и увольнением судей и прокуроров, а также частыми сообщениями о том, что при принятии решений по особо важным делам, связанным с Конвенцией, судьи следуют указаниям исполнительных органов власти. Комитет также обеспокоен тем, что недавние законодательные изменения предусматривают возможность назначения судей не бессрочно, а на пятилетний срок с возможностью последующего продления их полномочий (статьи 2 и 6).»
12. Государству-участнику следует укреплять независимость судебной системы в соответствии с Основными принципами независимости судебных органов, в частности, путем ограничения контроля Президента [Республики Беларусь] над назначением, продвижением по службе и увольнением судей и путем предоставления им гарантий сохранения постоянной должности...
13. Комитет по-прежнему глубоко обеспокоен сообщениями о том, что практика пыток и жестокого обращения является широко распространенным явлением и что, как свидетельствует информация, представленная [властями Республики Беларусь], власти государства-участника в настоящее время не проводят оперативное, беспристрастное и всестороннее расследование таких утверждений и не привлекают предполагаемых виновных лиц к ответственности. Например, из 614 сообщений о пытках или жестоком обращении, полученных Следственным комитетом и другими соответствующими официальными должностными лицами государства-участника в период с 2012 по 2015 год, лишь 10 стали предметом уголовных расследований в соответствии с пунктом 3 статьи 426 Уголовного кодекса Республики Беларусь, по результатам которых по состоянию на 2018 год не было вынесено ни одного обвинительного приговора. Комитет обеспокоен сообщениями о том, что Следственный комитет не обладает независимостью от органов исполнительной власти и не имеет специальных подразделений для расследования жалоб на пытки и жестокое обращение. Комитет также обеспокоен тем, что государство-участник не представило информацию в ответ на просьбу Комитета привести примеры случаев, когда должностные лица, обвиняемые в пытках, были отстранены от исполнения служебных обязанностей на период расследования...».
56. В Заключительных замечаниях (от октября 2018 года, CCPR/C/BLR/CO/5) Комитета ООН по правам человека по пятому периодическому докладу Республики Беларусь в соответствующих частях указано следующее:
«...29. Отмечая добавленное к статье 128 Уголовного кодекса Республики Беларусь в 2015 году примечание, содержащее специальное определение понятия „пытка“, Комитет озабочен сохранением недостатков как в самом определении, так и в возможности его применения, поскольку под него попадают не все деяния, которые представляют собой пытки, и поскольку наказания за пытки несоразмерны тяжести преступления. Кроме того, Комитет обеспокоен непрекращающимися сообщениями о том, что: (a) сотрудники правоохранительных органов прибегают к пыткам и жестокому обращению в целях получения признательных показаний от подозреваемых и что такие признательные показания используются в качестве доказательства в суде; (b) случаи применения пыток и жестокого обращения зачастую остаются не расследованными, а Следственный комитет не обладает необходимой независимостью для проведения эффективного расследования по таким заявлениям; (с) медицинские подразделения, которые должны документировать полученные заключенными телесные повреждения, структурно входят в состав исправительной системы. Комитет обеспокоен заявлением государства-участника о том, что до 2016 года обвинительных приговоров по статьям 128 и 394 Уголовного кодекса Республики Беларусь не выносилось, и сожалеет, что по этому вопросу не было предоставлено актуальной информации...»
30. Государству-участнику следует принять решительные меры для искоренения пыток и жестокого обращения, inter alia, посредством:
(a) приведения определения пыток в соответствие с положениями статьи 7 Пакта <1> и иными стандартами, признанными на международном уровне, в том числе путем обеспечения того, чтобы на преступление в виде пытки не распространялся срок давности и чтобы наказание за такое преступление было соразмерно его характеру и степени тяжести;
<1> Имеется в виду Международный пакт о гражданских и политических правах, принятый Резолюцией Генеральной Ассамблеи ООН от 16 декабря 1966 г. № 2200А(XXI) (примеч. переводчика).
(b) организации надлежащего обучения сотрудников правоохранительных органов предупреждению пыток и гуманному обращению;
(c) обеспечения независимости и объективности медицинских осмотров и документирования телесных повреждений;
(d) обеспечения того, чтобы признательные показания, полученные с нарушением статьи 7 Пакта, не принимались судами ни при каких обстоятельствах;
(e) обеспечения проведения оперативного и тщательного расследования всех сообщений о пытках и жестоком обращении эффективным, полностью независимым и беспристрастным органом; привлечения виновных лиц к ответственности; назначения виновным наказания соразмерно степени тяжести совершенных ими преступлений; предоставления потерпевшим и при необходимости членам их семей полное возмещение ущерба, включая реабилитацию и надлежащую компенсацию...».
2. Иные документы
57. Что касается иных соответствующих документов, см. различные ссылки и извлечения в Постановлении Европейского Суда по делу «Кожаев против Российской Федерации» (Kozhayev v. Russia) (от 5 июня 2012 г., жалоба № 60045/10 <2>, §§ 55 - 59), а также в упомянутом выше Постановлении Европейского Суда по делу «Y.P. и L.P. против Франции» (§§ 38 — 43).
<2> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2013. № 5 (примеч. редактора).
ПРАВО
I. Предполагаемые нарушения статей 3, 6 и 13 Конвенции
58. Заявитель жаловался на то, что он подвергался и по-прежнему подвергается риску жестокого обращения в Республике Беларусь в нарушение статьи 3 Конвенции в случае его выдачи в эту страну. Он также утверждал, что у него не было эффективных средств правовой защиты в связи с его жалобой в нарушение статьи 13 Конвенции.
59. Заявитель также утверждал, что он был приговорен к лишению свободы в Республике Беларусь в результате судебного разбирательства, которое представляло собой вопиющий отказ в правосудии. Таким образом, его выдача властям Республики Беларусь для отбывания наказания будет нарушать статью 6 Конвенции. Он также жаловался на то, что у него не было эффективных средств правовой защиты в связи с данной жалобой, в частности, с учетом того, что суды не рассмотрели его соответствующие жалобы.
60. Статья 3 Конвенции гласит:
«Никто не должен подвергаться ни пыткам, ни бесчеловечному или унижающему достоинство обращению или наказанию».
61. Статья 6 Конвенции гласит:
«Каждый... при предъявлении ему любого уголовного обвинения имеет право на справедливое... разбирательство дела... судом...».
62. Статья 13 Конвенции гласит:
«Каждый, чьи права и свободы, признанные в Конвенции, нарушены, имеет право на эффективное средство правовой защиты в государственном органе, даже если это нарушение было совершено лицами, действовавшими в официальном качестве».
A. Доводы сторон
1. Статья 3 Конвенции, взятая отдельно и во взаимосвязи
со статьей 13 Конвенции
(a) Власти Российской Федерации
63. Власти Российской Федерации утверждали, что в своем запросе о выдаче Генеральная прокуратура Республики Беларусь представила заверения в том, что данный запрос не был направлен на преследование заявителя по политическим мотивам и не касался его расы, вероисповедания, этнической принадлежности или политических убеждений (см. выше § 36). Утверждения заявителя о нарушениях прав человека в Республике Беларусь не были обоснованы и остались неподтвержденными. Он не представил каких-либо убедительных доказательств того, что он подвергался риску преследования по признаку расы, вероисповедания, национальности, социального статуса или политических убеждений.
64. До вынесения постановления о выдаче заместитель Генерального прокурора Российской Федерации удостоверился в том, что в статье 464 УПК РФ отсутствуют основания, препятствующие выдаче заявителя (см. выше § 47). В частности, он установил, что заявитель не получил убежища в Российской Федерации и что отсутствовало какое-либо вступившее в законную силу решение суда о наличии препятствий для его выдачи. При проведении проверки Верховный Суд Российской Федерации рассмотрел доводы заявителя, касавшиеся возможного нарушения его прав в Республике Беларусь в случае выдачи (см. выше § 44). Верховный Суд Российской Федерации решил, что заверения, представленные органами власти Республики Беларусь, были достаточными для того, чтобы устранить какие-либо сомнения относительно такого риска. По мнению властей Российской Федерации, данные заверения были достаточно конкретными и ясными. Власти Российской Федерации указали, что у них отсутствуют доказательства какого-либо нарушения подобных заверений со стороны органов власти Республики Беларусь в рамках процедуры выдачи. Эффективность подобных заверений может быть обеспечена посредством существующих международных договоров о сотрудничестве с Генеральной прокуратурой Республики Беларусь, например, в рамках Координационного совета генеральных прокуроров государств — участников Содружества Независимых Государств или по дипломатическим каналам.
65. Что касается статьи 13 Конвенции, власти Российской Федерации утверждали, что заявитель имел в своем распоряжении эффективные средства правовой защиты и использовал их, в частности, добиваясь судебного пересмотра постановления о выдаче. Кроме того, ранее при допросе 7 июля 2009 г. помощником прокурора Санкт-Петербургской транспортной прокуратуры заявитель воспользовался возможностью выразить свои опасения в связи с риском для его жизни и здоровья в случае его выдачи властям Республики Беларусь (см. выше § 34).
66. Заявитель отмечал, что в ходе производства в судах Российской Федерации и в Европейском Суде он указывал на «риск жестокого обращения» или «обращения, нарушающего статью 3 Конвенции». В случае его выдачи он подвергнется такому риску по двум причинам. Во-первых, ситуация в области прав человека в Республике Беларусь была неудовлетворительной и продолжала ухудшаться. Таково было фактическое положение в 2016 году, когда он представил свои доводы в Европейский Суд. В связи с этим он ссылался на различные международные доклады (а именно на доклады Организации Объединенных Наций за 2013 и 2015 годы), на продолжающееся невыполнение властями Республики Беларусь своих международных обязательств и на решения Комитета ООН по правам человека по индивидуальным жалобам. Во-вторых, после жалоб заявителя на незаконные действия и коррупцию в райпотребсоюзе против него были «сфабрикованы» уголовные обвинения (см. выше §§ 10 - 13 и 16). В ходе расследования и судебного разбирательства в марте 2005 года были допущены различные процессуальные нарушения (см. краткое изложение аргументов заявителя ниже в §§ 71 - 74 в связи со статьей 6 Конвенции). В своих доводах, представленных в 2016 году, заявитель также отмечал, что органы власти Республики Беларусь будут «мстить» за его жалобы в ОБСЕ, Европейский Суд и Организацию Объединенных Наций (см. выше § 18).
67. Заявитель утверждал, что власти Российской Федерации не опровергли приведенные им выше доводы, касавшиеся риска жестокого обращения, а ограничили свою аргументацию заверениями Генеральной прокуратуры Республики Беларусь. Однако заявитель настаивал на том, что запрос о выдаче от 29 июля 2009 г. не содержал каких-либо заверений (и тем более не мог устранить какие-либо сомнения) относительно риска жестокого обращения с ним в случае его выдачи (см. выше § 36). Власти Российской Федерации не запрашивали соответствующих гарантий, и они не были предоставлены.
2. Статья 6 Конвенции, взятая отдельно и во взаимосвязи
со статьей 13 Конвенции
(a) Власти Российской Федерации
68. Власти Российской Федерации утверждали, что в своем запросе о выдаче Генеральная прокуратура Республики Беларусь предоставила заверения относительно права заявителя на восстановление предусмотренного законом срока для обжалования постановления суда в кассационном порядке в соответствии со статьей 375 Уголовно-процессуального кодекса Республики Беларусь. Если соответствующая жалоба будет успешной, уголовное дело в отношении заявителя будет рассмотрено Кассационной палатой Минского городского суда, и заявитель сможет воспользоваться правом на юридическую помощь. Кроме того, согласно статье 408 Уголовно-процессуального кодекса Республики Беларусь заявитель может обратиться с ходатайством о пересмотре в порядке надзора.
69. Статья 463 УПК РФ устанавливает, что суд при рассмотрении решения о выдаче не обсуждает вопрос о виновности иностранного лица, ограничиваясь проверкой соответствия решения о выдаче законодательству и международным договорам Российской Федерации. При рассмотрении решения о выдаче заявителя у суда не было оснований ставить под сомнение решение, вынесенное в отношении заявителя судом Московского района г. Минска. В законодательствах как Республики Беларусь, так и Российской Федерации предусмотрены исключения из правила о том, что приговор по уголовному делу не может быть вынесен в отсутствие обвиняемого. Данный подход не противоречит международному праву. Кроме того, как указано в приговоре суда, интересы заявителя в ходе судебного разбирательства представлял его адвокат.
70. До принятия решения о выдаче заместитель Генерального прокурора Российской Федерации удостоверился в том, что в статье 464 УПК РФ отсутствуют основания, препятствующие выдаче. В частности, он установил, что заявитель не получил убежища в Российской Федерации и что отсутствовало какое-либо вступившее в законную силу решение суда о наличии препятствий для его выдачи. При проведении проверки Верховный Суд Российской Федерации рассмотрел доводы заявителя, касающиеся возможного нарушения его прав в Республике Беларусь в случае выдачи. Верховный Суд Российской Федерации решил, что заверения, представленные органами власти Республики Беларусь, были достаточными для того, чтобы устранить какие-либо сомнения относительно такого риска. По мнению властей Российской Федерации, данные заверения были конкретными и ясными. Власти Российской Федерации указали, что в их распоряжении отсутствуют доказательства какого-либо нарушения подобных заверений со стороны органов власти Республики Беларусь в рамках процедуры выдачи. Эффективность подобных заверений может быть обеспечена посредством существующих международных договоров о сотрудничестве с Генеральной прокуратурой Республики Беларусь, например, в рамках Координационного совета генеральных прокуроров государств — участников Содружества Независимых Государств или по дипломатическим каналам.
71. Заявитель утверждал, что выдвинутые против него обвинения были «сфабрикованы» и что судебное разбирательство в отношении него в Республике Беларусь не было справедливым. Как подтверждается, inter alia, протоколом судебного заседания, судья не предоставил ему возможность допросить трех ключевых свидетелей обвинения, С., Е. и Ш. (см. выше § 26), и не заслушал двух свидетелей со стороны заявителя, которые могли бы «опровергнуть обвинение в получении взятки» (см. выше § 22). Кроме того, судья отклонил ходатайства заявителя о назначении экспертиз. Судья первой судебной инстанции поставил органы обвинения в привилегированное положение, в частности, позволив им дважды выступить с устным заявлением в ходе судебного разбирательства. В протоколе судебного заседания не было зафиксировано содержание вопросов, заданных сторонами свидетелям, что лишало заявителя эффективного права на обжалование в кассационном или надзорном порядке, которое должно основываться на материалах дела, включая протокол судебного заседания.
72. По утверждениям заявителя, судьи Республики Беларусь не были независимыми, в частности, поскольку их назначение на должность и увольнение с должности осуществлялись Президентом Республики Беларусь. Что касается непосредственно дела заявителя, судья первой инстанции отказался подробно анализировать фактические и правовые аспекты дела, заявив, что «прокурор изучал его в течение года» (см. выше § 21), не заслушал устные доводы заявителя в ходе судебного разбирательства. Кроме того, заявитель не делал каких-либо заявлений в ходе расследования. Впоследствии указанный судья был включен в санкционный список Европейского союза в связи с делами о публичных демонстрациях в 2010 году (см. Решение Совета ЕС от 15 октября 2012 г. 2012/642/CFSP).
73. Заявитель настаивал на том, что вышеуказанные соображения побудили его воздержаться от дальнейшего участия в судебном разбирательстве. После этого он покинул Республику Беларусь.
74. Адвокат заявителя Д. получил текст приговора только в 2009 году и не смог его обжаловать, поскольку истек установленный законом срок. Процедура надзорного пересмотра не может считаться эффективным средством правовой защиты, так как она не позволяет суду пересматривать факты дела. В любом случае заявитель воспользовался данным средством правовой защиты (см. выше §§ 29 - 32). Таким образом, какие-либо заверения в отношении этой процедуры не имели оснований. Соответственно, по состоянию на 2016 год у заявителя более не было эффективного средства правовой защиты, доступного ему в Республике Беларусь, для оспаривания вынесенного ему 5 декабря 2005 г. приговора в части фактических или правовых выводов.
B. Мнение Европейского Суда
1. Предварительные соображения, общие для жалоб заявителя в соответствии со статьями 3 и 6 Конвенции
75. Европейский Суд отмечает, что производство по делу о выдаче в Российской Федерации имело место в 2009 и 2010 годах, затем заявитель скрылся. В период с 2010 по 2013 год он добивался пересмотра приговора от 2005 года в порядке надзора в Минском городском суде и в Верховном суде Республики Беларусь (см. выше §§ 29 - 32). В 2016 году Европейский Суд удовлетворил ходатайство заявителя в соответствии с правилом 39 Регламента Европейского Суда, и стороны представили свои замечания Европейскому Суду.
76. Хотя заявитель скрывается с 2010 года, представляется, что он и в настоящее время находится в Российской Федерации и что решение о выдаче в отношении него по-прежнему остается в силе. Таким образом, он по-прежнему подвергается риску выдачи в Республику Беларусь. Власти Российской Федерации не утверждали обратное.
77. Если заявитель еще не был выслан с территории государства-ответчика, оценка Европейского Суда должна производиться на момент рассмотрения им дела. Полная и ex nunc оценка требуется, когда необходимо принять во внимание информацию, которая была обнаружена после принятия окончательного решения органами власти государства-ответчика. Поскольку характер ответственности государств-участников в соответствии со статьями 3 и 6 Конвенции в подобных делах заключается в действии, подвергающем лицо риску жестокого обращения, «вопиющего отказа в правосудии» или воздействию прямых последствий такого отказа, наличие риска и упомянутые выше последствия должны оцениваться преимущественно с учетом фактов, которые были известны или должны были быть известны государству — участнику Конвенции на момент высылки (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «F.G. против Швеции» (F.G. v. Sweden) от 23 марта 2016 г., жалоба № 43611/11 <1>, § 115).
<1> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. Специальный выпуск. 2015. № 4 (примеч. редактора).
78. Европейский Суд рассмотрит утверждения в соответствии со статьей 3 Конвенции, а также касающиеся требования отбыть четырехлетний срок лишения свободы, назначенный в результате «вопиющего отказа в правосудии», исходя из ситуации, сложившейся на настоящий момент. Тем не менее необходимо учитывать предшествующие события, а именно те, что произошли в период между вынесением судами Российской Федерации постановления о выдаче и проведением данной оценки.
2. Статья 3 Конвенции, взятая отдельно и во взаимосвязи со статьей 13 Конвенции
79. Соответствующие общие принципы (см. среди прочих примеров Постановление Европейского Суда по делу «Мамажонов против Российской Федерации» (Mamazhonov v. Russia) от 23 октября 2014 г., жалоба № 17239/13 <2>, §§ 128 - 135, и приведенные в нем примеры) можно кратко изложить следующим образом:
<2> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2015. № 2 (примеч. редактора).
«128. ...Осуществление государством-участником высылки или выдачи лица может порождать вопрос с точки зрения статьи 3 Конвенции и, таким образом, затрагивать ответственность указанного государства согласно Конвенции, если имеются серьезные основания полагать, что данное лицо в случае высылки будет подвергаться реальному риску обращения, противоречащего статье 3 Конвенции...»
129. Оценка того, имеются ли серьезные опасения того, что заявитель будет подвергаться реальной угрозе обращения, запрещенного статьей 3 Конвенции, неизбежно предусматривает оценку Европейским Судом условий в принимающей стране с точки зрения стандартов данного положения Конвенции... Эти стандарты подразумевают, что жестокое обращение, которому заявитель предположительно подвергнется в случае возвращения, должно достигать минимального уровня суровости, чтобы попасть в сферу действия статьи 3 Конвенции. Оценка является относительной и зависит от всех обстоятельств дела...
130. При определении того, установлено ли, что заявитель подвергнется реальному риску обращения, запрещенного статьей 3 Конвенции, в случае выдачи, Европейский Суд рассмотрит вопрос в свете всех предоставленных ему материалов или, при необходимости, материалов, полученных им по собственной инициативе... Поскольку характер ответственности государств-участников в соответствии со статьей 3 Конвенции в делах данного вида обусловлен действием, подвергающим лицо угрозе жестокого обращения, наличие риска должно оцениваться преимущественно с учетом фактов, которые государство-участник знало или должно было знать на момент выдачи. Однако Европейский Суд не лишен права учета информации, выявленной после выдачи. Она может иметь значение для подтверждения или отклонения оценки, сделанной государством-участником, или обоснованности опасений заявителя...
131. В принципе заявитель обязан представить доказательства, подтверждающие наличие серьезных оснований полагать, что в случае исполнения оспариваемой меры он подвергнется реальному риску обращения, запрещенного статьей 3 Конвенции... Если такие доказательства представлены, власти государства-ответчика обязаны рассеять какие-либо сомнения в связи с этим...
132. Что касается общей ситуации в конкретной стране, Европейский Суд может придавать определенное значение информации из недавних докладов независимых международных правозащитных организаций или из государственных источников... Кроме того, при оценке наличия угрозы жестокого обращения в запрашивающем государстве Европейский Суд принимает во внимание общую ситуацию в этой стране с учетом данных об улучшении или ухудшении правозащитной ситуации в целом или в отношении конкретной группы лиц или территории, которые могут иметь значение с учетом личных обстоятельств заявителя...
133. В то же время ссылки на общие проблемы относительно прав человека в конкретной стране не могут сами по себе служить основанием для отказа в экстрадиции. Если доступные Европейскому Суду источники описывают общую ситуацию, специфические утверждения заявителя по конкретному делу должны подкрепляться иными доказательствами со ссылкой на индивидуальные обстоятельства, обосновывающие его опасения подвергнуться жестокому обращению...
134. Если принимающее государство предоставило гарантии, они составляют дополнительный относимый фактор для рассмотрения Европейским Судом. Однако гарантии сами по себе недостаточны, чтобы обеспечить адекватную защиту от угрозы жестокого обращения. Имеется обязательство исследовать вопрос о том, являлись ли заверения в их практическом применении достаточной гарантии того, что заявитель будет защищен от угрозы жестокого обращения. Весомость заверений со стороны принимающего государства зависит в каждом случае от обстоятельств, преобладающих в период, относящийся к обстоятельствам дела...
135. Что касается стандарта проверки утверждений о жестоком обращении на внутригосударственном уровне, Европейский Суд должен удостовериться, что оценка, проведенная властями государства-участника, адекватна и достаточно подтверждена внутригосударственными материалами, а также материалами из других надежных и объективных источников, таких как, например, другие государства-участники, государства, которые не присоединились к Конвенции, органы ООН и авторитетные неправительственные организации...».
80. Превентивной цели статьи 3 Конвенции присуща некоторая степень умозрительных размышлений. Речь не идет о том, чтобы требовать от заинтересованных лиц представления четких доказательств своих утверждений о риске запрещенного обращения с ними (см. Постановление Европейского Суда по делу «X против Нидерландов» (X v. Netherlands) от 10 июля 2018 г., жалоба № 14319/17, § 74, и приведенные в нем примеры). Если такие доказательства представлены, то власти возвращающего государства в ходе своей внутригосударственной процедуры должны устранить какие-либо сомнения в связи с этим (см. ibid., § 75).
81. Что касается оценки таких утверждений на внутригосударственном уровне, Европейский Суд ранее определил критические элементы, требующие внимательного изучения (см. упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Мамажонов против Российской Федерации», § 136): представил ли заявитель органам власти соответствующего государства существенные основания полагать, что он столкнется с реальным риском жестокого обращения в принимающей стране; были ли утверждения надлежащим образом проанализированы компетентными внутригосударственными органами, исполняющими процессуальные обязательства в соответствии со статьей 3 Конвенции; были ли их выводы в достаточной степени подтверждены соответствующими материалами (см. также упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «F.G. против Швеции», § 119, и Постановление Европейского Суда по делу «M.A. и другие против Литвы» (M.A. and Others v. Lithuania) от 11 декабря 2018 г., жалоба № 59793/17, §§ 105 — 115). Принимая во внимание все существенные аспекты дела и имеющуюся соответствующую информацию, Европейский Суд оценит наличие реального риска пыток или обращения, несовместимого со стандартами Конвенции.
82. Европейский Суд сам не рассматривает реальные ходатайства о предоставлении убежища и не проверяет, как государства выполняют свои обязательства в соответствии с Женевской конвенцией о статусе беженцев. Его главная задача заключается в том, чтобы проанализировать, существуют ли эффективные гарантии, которые защищают заявителя от произвольного выдворения, прямо или косвенно, в страну, которую он или она покинул(-а) (см. упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «F.G. против Швеции», § 117). В силу статьи 1 Конвенции основная ответственность за исполнение гарантированных прав и свобод возлагается на внутригосударственные органы власти. Механизм подачи жалобы в Европейский Суд, таким образом, является субсидиарным по отношению к национальным системам защиты прав человека. Этот субсидиарный характер закреплен в статье 13 Конвенции и в пункте 1 статьи 35 Конвенции (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «M.S.S. против Бельгии и Греции» (M.S.S. v. Belgium and Greece), жалоба № 30696/09, §§ 286 — 287, ECHR 2011).
(b) Применение вышеизложенных принципов в настоящем деле
83. Доводы заявителя в соответствии со статьей 3 Конвенции затрагивали два аспекта. Во-первых, они касались неудовлетворительной ситуации в области прав человека в Республике Беларусь, которое продолжало ухудшаться, в том числе в 2016 году, когда заявитель представил свои доводы Европейскому Суду. Во-вторых, он утверждал, что после его жалоб на незаконные действия и коррупцию в райпотребсоюзе против него были «сфабрикованы» уголовные обвинения (см. выше §§ 10 - 13 и 16). Он также указывал, что в ходе расследования и судебного разбирательства в марте 2005 года были допущены различные процессуальные нарушения (краткое изложение доводов заявителя см. выше в §§ 71 - 74). Таким образом, заявитель считал, что он представил достаточные доказательства того, что как минимум по состоянию на 2016 год имелись существенные основания полагать, что в случае его выдачи властям Республики Беларусь он подвергнется (столкнется с реальным риском подвергнуться) обращению, противоречащему статье 3 Конвенции.
84. Европейский Суд последовательно рассмотрит каждый аспект жалобы, принимая во внимание общую ситуацию в области прав человека в Республике Беларусь и с учетом особой ситуации заявителя.
(i) Соображения, связанные с общей ситуацией в области прав человека в запрашивающем государстве
85. Прежде всего Европейский Суд отмечает, что ввиду неопределенного характера утверждений заявителя трудно оценить, достигает ли «жестокое обращение», с которым заявитель, по его словам, столкнется в случае его выдачи, минимального уровня суровости, чтобы попадать в сферу действия статьи 3 Конвенции (см. упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «F.G. против Швеции», § 112). Европейский Суд будет исходить из того, что заявитель имел в виду физическое жестокое обращение со стороны представителей государства в месте отбывания наказания в Республике Беларусь после вынесения приговора и сам факт необходимости отбывать предположительно произвольное наказание, что равносильно «бесчеловечному наказанию».
86. Европейский Суд отмечает, что в ряде международных докладов, подготовленных в период с 2007 по 2018 год, выражалась озабоченность ситуацией в области прав человека в Республике Беларусь (см. выше §§ 51 - 57).
87. В 2010 году Европейский Суд постановил, что, хотя международные доклады подтверждали озабоченность ситуацией в области прав человека в Республике Беларусь, она была связана главным образом с деятельностью политической оппозиции и осуществлением политических свобод. Заявитель по настоящему делу не утверждал, что его опасения по поводу жестокого обращения с ним были основаны на его политических убеждениях (см. Постановление Европейского Суда по делу «Галеев против Российской Федерации» (Galeyev v. Russia) от 3 июня 2010 г., жалоба № 19316/09 <1>, § 55).
<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2010. № 11 (примеч. редактора).
88. Европейский Суд отмечает, что в недавнем докладе ООН по Республике Беларусь говорится о применении сотрудниками правоохранительных органов пыток и жестокого обращения для получения признательных показаний от подозреваемых и утверждается, что такие признательные показания используются в качестве доказательств в суде (см. выше § 56). Однако данные выводы не имеют прямого отношения к заявителю, который будет отбывать окончательное наказание в виде лишения свободы вследствие вынесения ему обвинительного приговора в 2005 году.
89. Как правило, ссылка на общую проблему с соблюдением прав человека в конкретной стране сама по себе не может служить основанием для отказа в выдаче. Изучив имеющиеся материалы и доводы сторон, Европейский Суд полагает, что утверждение о том, что положение в области прав человека в Республике Беларусь требует полного запрета выдачи в эту страну, например, ввиду риска жестокого обращения с лицами, содержащимися под стражей, не было обоснованно в настоящем деле (см. Постановление Европейского Суда по делу «К. против Российской Федерации» (K. v. Russia) от 23 мая 2013 г., жалоба № 69235/11 <2>, §§ 66 и 72, см. также в отношении периодов с 2004 по 2012 год Решение Европейского Суда по делу «Бордовский против Российской Федерации» (Bordovskiy v. Russia) от 11 мая 2004 г., жалоба № 49491/99, Постановление Европейского Суда по делу «Пузан против Украины» (Puzan v. Ukraine) от 18 февраля 2010 г., жалоба № 51243/08, § 34, упомянутые выше Постановления Европейского Суда по делам «Камышев против Украины», § 44, «Галеев против Российской Федерации», § 55, и Постановление Европейского Суда по делу «Кожаев против Российской Федерации» (Kozhayev v. Russia) от 5 июня 2012 г., жалоба № 60045/10 <3>, § 90). Материалы, имеющиеся в распоряжении Европейского Суда, не указывают убедительно на то, что каждое лицо, находящееся в местах содержания под стражей в Республике Беларусь (а именно в тюрьме строгого режима, как установлено приговором от 2005 года в отношении заявителя), подвергалось в 2009 — 2010 годах или в настоящее время подвергается реальному риску жестокого физического обращения.
<2> См.: там же. 2014. № 3 (примеч. редактора).
<3> См.: там же. 2013. № 5 (примеч. редактора).
90. Таким образом, общая ситуация в Республике Беларусь в 2009-2010 годах не имела и в настоящее время не имеет такого характера, чтобы она могла сама по себе свидетельствовать о нарушении статьи 3 Конвенции в случае выдачи заявителя властям Республики Беларусь. Следовательно, Европейский Суд должен установить, была или является ли личная ситуация заявителя (в 2009 — 2010 годах или в настоящее время) таковой, что его выдача властям Республики Беларусь будет противоречить статье 3 Конвенции.
91. Европейский Суд далее рассмотрит другие утверждения заявителя, чтобы установить, привел ли он доказательства, способные подтвердить наличие существенных оснований полагать, что в случае выдачи он подвергнется обращению и/или наказанию, противоречащему статье 3 Конвенции, или реальному риску такого обращения.
(ii) Личные обстоятельства скрывающегося от правосудия осужденного лица, выдача которого запрашивается, и их оценка в запрашиваемом государстве
92. Во-первых, основной довод заявителя о том, что органы обвинения «сфабриковали» против него уголовные обвинения в качестве мести за его жалобы органам государственной власти (см. выше § 10), по сути сводился к утверждению о том, что следственные органы и органы прокуратуры действовали недобросовестно, используя уголовный процесс главным образом для достижения предосудительной скрытой цели (см. для сравнения Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Мерабишвили против Грузии» (Merabishvili v. Georgia) от 28 ноября 2017 г., жалоба № 72508/13 <1>, §§ 292 и 305).
<1> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. Специальный выпуск. 2018. № 10 (примеч. редактора).
93. Заявитель не уточнил, в чем именно фактически состояли «сфабрикованные» обвинения. Например, отсутствуют какие-либо признаки того, что он был спровоцирован или подстрекался к совершению уголовного преступления (см. для сравнения Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Раманаускас против Литвы» (Ramanauskas v. Lithuania), жалоба № 74420/01, §§ 51 - 61, ECHR 2008) либо был осужден на основании подброшенных улик (см. Постановление Европейского Суда по делу «Сакит Захидов против Азербайджана» (Sakit Zahidov v. Azerbaijan) от 12 ноября 2015 г., жалоба № 51164/07, §§ 47 — 59). При этом, как можно понять заявителя, он утверждал, что не совершал преступления (то есть не получал взятку и не подделывал документ). В связи с этим Европейскому Суду достаточно отметить относительно оценки запроса о выдаче, что материалы, представленные органам власти Российской Федерации и Европейскому Суду, свидетельствуют о наличии достаточных оснований для обоснованного подозрения в отношении заявителя в связи с обвинением в получении взятки и в подделке документа ввиду, inter alia, уличающих его показаний лица, давшего взятку. Имеется достаточное количество материалов, подтверждающих, что такое подозрение было подтверждено рядом документальных доказательств и показаний свидетелей (см. выше § 26).
94. Ссылку заявителя на его преследование по «политическим мотивам» можно понимать как возмездие за сообщение о неправомерных действиях. В делах, связанных с предполагаемыми нарушениями Договаривающимися Государствами статьи 10 Конвенции, Европейский Суд устанавливал, что при определенных обстоятельствах сообщение сотрудником организации государственного сектора о незаконной деятельности или нарушениях на рабочем месте должно пользоваться защитой (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Гуджа против Республики Молдова» (Guja v. Moldova), жалоба № 14277/04, § 72, ECHR 2008, и Постановление Европейского Суда по делу «Хейниш против Германии» (Heinisch v. Germany), жалоба № 28274/08, § 43, ECHR 2011 (извлечения)). При этом отсутствуют какие-либо материалы, подтверждающие, что уголовное преследование заявителя в Республике Беларусь было актом возмездия или запугивания за сообщение сведений добросовестно и на веских основаниях.
95. В связи с этим Европейский Суд отмечает, что признаки причастности заявителя к совершению уголовного преступления в октябре — декабре 2003 года (см. выше §§ 14 - 16) и обоснованные подозрения в отношении него, которые привели к возбуждению уголовного дела в августе 2004 года (см. выше § 16), возникли до его жалоб в июле 2004 года на нецелевое расходование средств в райпотребсоюзе (см. выше § 10). Европейский Суд также отмечает, что указанные жалобы были поданы в ситуации его увольнения из данной организации в июне 2004 года и продолжающегося конфликта и судебных разбирательств, связанных с его работой в этой организации (см. выше § 9).
96. Заявитель разыскивается органами власти Республики Беларусь в целях приведения в исполнение приговора за обычные уголовные преступления, которые, как представляется, не связаны с каким-либо особым политическим контекстом (см. для сравнения упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Y.P. и L.P. против Франции», §§ 10 — 13 и 66 — 74). Материалы, находящиеся в распоряжении Европейского Суда, не содержат признаков того, что характер оспариваемых преступлений (получение взятки в период работы в государственной организации) сам по себе является основанием для возникновения существенных оснований предполагать, что заявитель подвергнется реальному риску жестокого обращения. Кроме того, заявитель не представил достаточных сведений или доказательств в подтверждение своего утверждения о том, что в период работы в отделе по правовым вопросам и по вопросам пропаганды он проводил «собрания оппозиции» среди сотрудников (см. выше § 8). Суть и степень его предполагаемого расхождения или несогласия с «официальной» пропагандой остаются неясными. Вместе с тем следует отметить, что он не содержался под стражей до окончания расследования или до судебного разбирательства в Республике Беларусь и не подвергался «бесчеловечному обращению» по смыслу статьи 3 Конвенции со стороны представителей государства в течение этих периодов. Вопреки утверждению заявителя, Европейский Суд не убежден в том, что позиция или комментарии судьи суда первой инстанции в ходе судебного разбирательства (см. выше § 21) представляли собой ненадлежащее обращение соответствующей степени тяжести.
97. Таким образом, Европейский Суд не убежден в том, что заявитель подвергался реальному риску жестокого обращения в 2010 году и подвергается такому риску в настоящий момент, спустя 13 лет после судебного разбирательства в Республике Беларусь.
98. Что касается доводов заявителя о различных процессуальных нарушениях, допущенных в ходе судебного разбирательства в отношении него в Республике Беларусь, то подобные утверждения со стороны скрывающегося от правосудия лица, осужденного в запрашивающей стране, могут поднимать вопросы в соответствии со статьей 5 Конвенции, поскольку соответствующее лицо подвергается риску отбывания наказания в виде лишения свободы в результате вопиющего отказа в правосудии (см. Постановление Европейского Суда по делу «Хэммертон против Соединенного Королевства» (Hammerton v. United Kingdom) от 17 марта 2016 г., жалоба № 6287/10, § 98, и приведенные в нем примеры), или, как в настоящем деле, в соответствии со статьей 6 Конвенции. Европейский Суд не усматривает наличия какой-либо причинно-следственной связи между предполагаемыми процессуальными нарушениями и риском жестокого физического обращения из-за них в случае выдачи заявителя в целях отбывания наказания в виде лишения свободы. В любом случае жалоба заявителя на «бесчеловечное наказание» не может быть удовлетворена, поскольку его жалоба на процессуальные нарушения должна быть отклонена как необоснованная (см. ниже §§ 111 - 132). Меры, связанные с лишением свободы, неизбежно предполагают определенные элементы страдания и унижения (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Руман против Бельгии» (Rooman v. Belgium) от 31 января 2019 г., жалоба № 18052/11 <1>, § 142). Заявитель не выдвинул каких-либо доводов в обоснование того, что при конкретных обстоятельствах своего дела он подвергается риску наказания, выходящего за рамки неизбежных страданий, присущих лишению свободы.
<1> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. Специальный выпуск. 2019. № 3 (примеч. редактора).
99. Европейский Суд приходит к заключению, что заявитель не указал на какие-либо личные обстоятельства, которые бы послужили основанием для его опасений в связи с обращением или наказанием, нарушающим статью 3 Конвенции, в запрашивающей стране.
100. Наконец, хотя Европейский Суд согласен с заявителем в том, что запрос о выдаче не содержал каких-либо гарантий, касающихся риска обращения, нарушающего статью 3 Конвенции (см. выше § 36, см. для сравнения упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Кожаев против Российской Федерации», § 84, и Решение Европейского Суда по делу «A.Y. против Словакии» (A.Y. v. Slovakia) от 1 марта 2016 г., жалоба № 37146/12, §§ 14, 28 — 29 и 56 — 65), в свете вышеизложенных выводов о том, что его утверждения по существу являются необоснованными, отсутствие соответствующих гарантий не меняет результат рассмотрения жалобы в соответствии со статьей 3 Конвенции.
(iii) Вывод относительно статьи 3 Конвенции
101. Принимая во внимание свою субсидиарную роль и выражая сожаление в связи с тем, что органы власти Российской Федерации не представили более подробных доводов для отклонения утверждений заявителя при принятии решения о его выдаче в целях отбывания наказания или соблюдения постановления о выдаче, Европейский Суд не может не отметить, что эти утверждения являлись необоснованными на момент процедуры выдачи и остаются таковыми в настоящее время. В данном контексте нельзя полагать, что органы власти Российской Федерации не выполнили свои процессуальные обязательства в соответствии со статьей 3 Конвенции, касающиеся надлежащей оценки требований заявителя и достаточного обоснования своих выводов соответствующими материалами (см. для сравнения упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Мамажонов против Российской Федерации», § 136).
102. Европейский Суд приходит к выводу, что выдача заявителя властям Республики Беларусь не будет нарушать статью 3 Конвенции.
103. Таким образом, настоящая жалоба является явно необоснованной и должна быть отклонена в соответствии с подпунктом «a» пункта 3 и пунктом 4 статьи 35 Конвенции.
104. С учетом данного вывода Европейский Суд считает, что соответствующая жалоба со ссылкой на статью 13 Конвенции является неприемлемой для рассмотрения по существу.
3. Статья 6 Конвенции
105. Европейский Суд изложил применимый подход в Решении Большой Палаты Европейского Суда по делу «Харкинс против Соединенного Королевства» (Harkins v. United Kingdom) от 15 июня 2017 г., жалоба № 71537/14 <1>, §§ 62 - 65).
<1> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. Специальный выпуск. 2018. № 10 (примеч. редактора).
106. Право на справедливое судебное разбирательство в рамках уголовного производства, предусмотренное статьей 6 Конвенции, занимает важное место в демократическом обществе. Следовательно, в порядке исключения при обстоятельствах, когда лицо, скрывающееся от правосудия, сталкивается или может столкнуться с вопиющим отказом в справедливом судебном разбирательстве в государстве, запрашивающем его выдачу, решение о выдаче может поднять вопрос о нарушении статьи 6 Конвенции. Однако в прецедентной практике Европейского Суда понятие «вопиющий отказ в правосудии» является синонимом судебного разбирательства, которое явно противоречит положениям статьи 6 Конвенции или установленным в ней принципам.
107. Несмотря на то, что еще не требовалось дать вышеуказанному понятию более точное определение, Европейский Суд отмечал, что некоторые формы несправедливости могут представлять собой «вопиющий отказ в правосудии». К таким формам относятся (в связи с производством по уголовному делу в Договаривающемся Государстве в контексте выдачи или иного производства по выдворению с территории одного Договаривающегося Государства на территорию другого или, как в настоящем деле, с территории Договаривающегося Государства в принимающее государство, которое не является государством — участником Конвенции) вынесение обвинительного приговора in absentia без последующей возможности вновь рассмотреть обвинение по существу, проведение судебного разбирательства в упрощенном порядке при полном пренебрежении правами защиты, содержание под стражей в отсутствие доступа к независимому и беспристрастному суду для проверки законности содержания под стражей, намеренный и систематический отказ в доступе к адвокату, особенно лицу, содержащемуся под стражей в иностранном государстве, а также использование в уголовном производстве показаний обвиняемого или третьего лица, полученных с применением пыток в нарушение статьи 3 Конвенции (см. также Постановление Европейского Суда по делу «Отман (Абу Катада) против Соединенного Королевства» (Othman (Abu Qatada) v. United Kingdom), жалоба № 8139/09, §§ 258 — 259, ECHR 2012 (извлечения), с последующими ссылками).
108. Следовательно, «вопиющий отказ в правосудии» — это строгий критерий несправедливости, который выходит за рамки простого нарушения или отсутствия гарантий в ходе судебного разбирательства, которое, если бы оно происходило в Договаривающемся Государстве, могло бы привести к нарушению статьи 6 Конвенции. Нарушение принципов справедливого судебного разбирательства, которое гарантируется статьей 6 Конвенции, должно быть настолько серьезным, чтобы аннулировать или уничтожить саму суть прав, гарантированных указанной статьей Конвенции. До сих пор Европейский Суд ни в одном деле не установил нарушение статьи 6 Конвенции в связи с выдачей.
109. При оценке соблюдения данного строгого критерия несправедливости, по мнению Европейского Суда, должны применяться такие же стандарты и требования о представлении доказательств, что и в делах о выдворении в соответствии со статьей 3 Конвенции. Следовательно, заявитель должен привести доказательства, способные подтвердить наличие существенных оснований полагать, что в случае выдворения из государства — участника Конвенции он подвергнется реальному риску вопиющего отказа в правосудии (или уже столкнулся с ним, как в настоящем деле). Если подобные доказательства представлены, власти государства-ответчика должны устранить любые возникшие в связи с этим сомнения.
(b) Применение вышеизложенных принципов в настоящем деле
110. Настоящее дело касается запроса о выдаче в контексте, в котором запрашиваемое государство и Европейский Суд имели возможность принять решение, опираясь на окончательный приговор по уголовному делу, устанавливающий наказание в виде лишения свободы, который был оставлен в силе по результатам пересмотра в порядке надзора. Данный контекст отличается от того, в котором существует риск «вопиющего отказа в правосудии» в ходе возможного судебного производства после выдачи запрашивающему государству.
111. Доводы заявителя в соответствии со статьей 6 Конвенции в отношении производства по делу в Республике Беларусь и в целях предотвращения его выдачи для отбывания наказания в указанном государстве затрагивают два аспекта. Во-первых, заявитель утверждал, что наказание в виде лишения свободы было назначено в результате судебного разбирательства, которое было основано на «сфабрикованных» обвинениях и проводилось с серьезными процессуальными нарушениями. Во-вторых, заявитель считал, что приговор, вынесенный in absentia, нарушал статью 6 Конвенции, поскольку после его выдачи ему придется отбывать наказание в виде лишения свободы, назначенное в таких обстоятельствах, без какой-либо возможности добиться принятия нового постановления по обвинениям, на этот раз при его участии в судебном разбирательстве.
112. Европейский Суд отмечает, что большинство доводов заявителя в отношении несправедливости судебного разбирательства в Республике Беларусь были представлены в судах Российской Федерации в лучшем случае поверхностно. Тем не менее, поскольку власти Российской Федерации не утверждали о неисчерпании внутригосударственных средств правовой защиты и не представили каких-либо особых замечаний относительно законодательства и судебной практики Республики Беларусь, Европейский Суд рассмотрит указанные доводы, приняв в качестве отправной точки оценку законодательства Республики Беларусь, сделанную заявителем.
(i) Отсутствие заявителя в ходе судебного разбирательства и предполагаемая невозможность добиться повторного судебного разбирательства после выдачи запрашивающему государству
113. Европейский Суд прежде всего рассмотрит довод заявителя, направленный против предотвращения его выдачи, о невозможности добиться повторного судебного разбирательства в Республике Беларусь. Единственное основание для данного утверждения со ссылкой на статью 6 Конвенции состояло в том, что наказание в виде лишения свободы было вынесено in absentia.
114. Суд первой инстанции Республики Беларусь вынес приговор в отношении заявителя после его отъезда из Республики Беларусь, вследствие чего заявитель не участвовал в данной части судебного разбирательства (см. выше §§ 19 - 23). По утверждению заявителя, законодательство Республики Беларусь по состоянию на 2010 год, когда оспариваемое постановление о выдаче было вынесено и оставлено в силе судами Российской Федерации при проведении судебной проверки, законодательство Республики Беларусь не допускало проведения повторного судебного разбирательства. Хотя заявитель не воспользовался обычной процедурой обжалования (см. выше § 27), он подавал ходатайства о пересмотре приговора в порядке надзора. На сегодняшний день он подал такие ходатайства, в том числе, в Верховный суд Республики Беларуси (см. выше §§ 29 - 32).
115. Европейский Суд напоминает, что в уголовном разбирательстве крайне важно обеспечить присутствие подсудимого при рассмотрении судом его дела. Однако разбирательство по уголовному делу, проведенное в отсутствие обвиняемого, необязательно противоречит требованиям Конвенции, если заинтересованное лицо впоследствии может добиться новой формулировки обвинения как по вопросам права, так и по вопросам факта, в суде, который рассматривал его дело, или на слушании в суде апелляционной инстанции (см. в качестве недавнего примера Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Идалов против Российской Федерации» (Idalov v. Russia) от 22 мая 2012 г., жалоба № 5826/03 <1>, §§ 170 - 171, и Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Сейдович против Италии» (Sejdovic v. Italy), жалоба № 56581/00, § 85, ECHR 2006-II). При этом отсутствие новой формулировки обвинения не вызывает вопросов с точки зрения статьи 6 Конвенции, если не было однозначно установлено, что подсудимый отказался от осуществления своего права предстать перед судом и защищать себя лично или что он намеревался уклониться от судебного разбирательства (см. Постановление Европейского Суда по делу «Санадер против Хорватии» (Sanader v. Croatia) от 12 февраля 2015 г., жалоба № 66408/12, §§ 67 — 71, и упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Сейдович против Италии», §§ 81 - 88, оба дела касались уголовного производства на территории государств — участников Конвенции).
<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2013. № 5 (примеч. редактора).
116. В упомянутом выше Постановлении Большой Палаты Европейского Суда по делу «Сейдович против Италии» (§§ 105 - 106) заявитель официально не получил информации о предъявленных ему обвинениях и о дате судебного разбирательства в Италии, приговор в отношении него был вынесен in absentia, и у него не было возможности воспользоваться преимуществами законного представительства. В данном контексте Европейский Суд рассмотрел вопросы о том, отказывался ли заявитель от своего права присутствовать на судебном разбирательстве, уклонялся ли он от правосудия, и предусматривало ли законодательство государства-ответчика с достаточной определенностью возможность добиться новой формулировки предъявленных ему обвинений в его присутствии с надлежащим учетом его прав на защиту. Европейский Суд пришел к выводу, что власти Италии нарушили требования статьи 6 Конвенции, поскольку заявитель не отказывался от своего права присутствовать на судебном разбирательстве и не мог добиться проведения повторного судебного разбирательства.
117. В деле «Пироцци против Бельгии» (Pirozzi v. Belgium) (Постановление Европейского Суда от 17 апреля 2018 г., жалоба № 21055/11, §§ 70 — 72) Европейский Суд установил, что выдача заявителя на основании европейского ордера на арест из Бельгии в Италию вследствие вынесения ему в Италии приговора in absentia в апелляционном порядке не нарушала статью 6 Конвенции. Суд Бельгии имел право отказать в выдаче в таком контексте, но решил, что данная выдача не будет равносильна «вопиющему отказу в правосудии» ввиду невозможности добиться последующего повторного судебного разбирательства, поскольку заявитель был официально уведомлен о дате и месте проведения слушания по его делу в суде апелляционной инстанции. Заявитель не присутствовал на нем, но его интересы представлял назначенный им адвокат, который оказывал ему содействие в суде первой инстанции, а затем добился сокращения приговора при рассмотрении апелляционной жалобы.
118. В настоящем деле в отношении части судебного разбирательства заявитель воспользовался своим правом, предусмотренным законодательством Республики Беларусь, присутствовать на судебном разбирательстве и защищать себя лично. Что касается его последующего отсутствия на оставшейся части судебного разбирательства, то отсутствуют основания полагать, что он бежал из Республики Беларусь в результате какого-либо обращения, нарушающего статью 3 Конвенции, наличия существенных оснований, связанных с реальным риском такого жестокого обращения, или ввиду иных обоснованных опасений преследования по политическим мотивам в Республике Беларусь (см. Решение Европейского Суда по делу «S.D. против Франции» (S.D. v. France) от 26 ноября 2013 г., жалоба № 5453/10, § 74). По мнению Европейского Суда, заявитель не смог обосновать, что Конвенция потребует возобновления уголовного производства в Республике Беларусь в контексте настоящего дела, в котором заявитель покинул страну до окончания судебного производства и мог быть возвращен в нее для отбывания наказания. Кроме того, заявитель не представил Европейскому Суду объяснений, почему нанятый им в частном порядке адвокат в Республике Беларусь более не представлял его интересы после его отъезда в Российскую Федерацию, причин, препятствующих адвокату осуществлять иные процессуальные права от имени заявителя и в его интересах, несмотря на его отсутствие, или почему заявитель не добивался восстановления срока для подачи ходатайства о пересмотре в кассационном порядке. Представляется, что он мог подать данное ходатайство по почте, как подал ходатайство о пересмотре своего дела в порядке надзора (см. выше §§ 29 - 32).
119. Европейский Суд приходит к выводу, что осуждение заявителя, несмотря на его отсутствие в судебных разбирательствах, не являлось «вопиющим отказом в правосудии» в нарушение статьи 6 Конвенции. Невозможность повторного судебного разбирательства также не может составлять такого отказа в правосудии, будь то в связи с отсутствием заявителя на судебном разбирательстве или в связи с иными процессуальными нарушениями, рассмотренными ниже.
(ii) Процессуальные нарушения и отсутствие гарантий в ходе судебного разбирательства в запрашивающем государстве и их оценка в запрашиваемом государстве
120. По мнению Европейского Суда, утверждения, касающиеся процессуальных нарушений или отсутствия гарантий в рамках производства по делу в Республике Беларусь, в той степени, в которой они обоснованы и рассматриваются в совокупности, едва ли будут свидетельствовать о нарушении статьи 6 Конвенции даже в соответствии с «обычным» критерием несправедливости судебного разбирательства в Договаривающемся Государстве. A fortiori предполагаемые нарушения не являлись «вопиющим отказом в правосудии» в отношении производства по уголовному делу в государстве, которое не присоединилось к Конвенции. Заявитель не смог обосновать свои утверждения как в органах власти Российской Федерации, так и в Европейском Суде. Европейский Суд считает, что некоторые фактические утверждения и правовые доводы заявителя, представленные в органах власти Российской Федерации и в Европейском Суде, были поверхностными и/или необоснованными, а его остальные утверждения и доводы не соответствуют вышеупомянутому строгому критерию «вопиющего отказа в правосудии».
121. Таким образом, Европейский Суд рассмотрит только те доводы, которые prima facie представляются обоснованными.
122. Европейский Суд уже отклонил как необоснованный (см. выше §§ 92 - 93) основной довод о том, что обвинения в отношении заявителя были «сфабрикованы» в качестве акта возмездия за его жалобы в органы государственной власти. Что касается статьи 6 Конвенции, Европейский Суд также напоминает, что пункт 2 статьи 6 Конвенции гарантирует право обвиняемого «считаться невиновным, до тех пор пока его виновность не будет установлена в законном порядке». Перенос бремени доказывания со стороны обвинения на сторону защиты фактически или в силу действия применимого права будет признан нарушением (см. Постановление Европейского Суда по делу «Телфнер против Австрии» (Telfner v. Austria) от 20 марта 2001 г., жалоба № 33501/96, § 15). Очевидно, что в ходе производства по делу заявителя в Республике Беларусь отсутствовала проблема особенно слабых неблагоприятных доказательств или переноса бремени доказывания. Осуждение заявителя было основано на многочисленных документальных доказательствах и свидетельских показаниях (см. выше § 26). Первоначальные и последующие показания лица, давшего взятку, не были единственными неблагоприятными доказательствами по данному уголовному делу.
123. Что касается возможности допросить свидетелей обвинения С. и Е. (см. выше § 26), заявитель не представил какой-либо информации относительно них: например, причины их отсутствия в суде, были ли сделаны запросы или приняты меры в целях обеспечения их присутствия в суде (до отъезда заявителя в Российскую Федерацию или после него), о позиции стороны защиты в ходе судебного разбирательства в отношении принятия их досудебных показаний. Кроме того, проанализировав вынесенный приговор, Европейский Суд не находит, что их непроверенные досудебные показания послужили основанием для предъявления заявителю каких-либо обвинений. В целом Европейский Суд не считает, что ссылка на досудебные показания указанных свидетелей в приговоре свидетельствовала о «вопиющем отказе в правосудии» (см. для сравнения Постановление Европейского Суда по делу «Задумов против Российской Федерации» (Zadumov v. Russia) от 12 декабря 2017 г., жалоба № 2257/12 <1>, §§ 44 - 49). В приговоре, вынесенном в отношении заявителя, отсутствуют ссылки на неблагоприятные показания свидетеля Ш., следовательно, жалоба в этой части является явно необоснованной.
<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2018. № 2 (примеч. редактора).
124. В той части, в которой заявитель ссылался на отказ суда первой инстанции заслушать свидетелей защиты (см. выше §§ 22 и 71), отсутствуют какие-либо доказательства того, что заявитель направил соответствующее ходатайство или что судья первой инстанции отклонил его. Так, заявитель не представил копию протокола судебного заседания, на который он неоднократно ссылался в своих доводах в Европейском Суде в связи с различными запросами или ходатайствами, поданными в суд первой инстанции в 2005 году (см. выше §§ 31 и 71). Даже с учетом значимости данного свидетельства для предмета обвинения, его способность повлиять на исход судебного производства или как минимум усиливать позицию защиты, остается необоснованной (см. для сравнения Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Муртазалиева против Российской Федерации» (Murtazaliyeva v. Russia) от 18 декабря 2018 г., жалоба № 36658/05 <2>, § 160, в отношении стандартов Конвенции по вопросам, касающимся допроса свидетелей со стороны защиты).
<2> См.: там же. 2019. № 2 (примеч. редактора).
125. При этом отмечается, что до принятия решения покинуть Республику Беларусь заявитель присутствовал на судебном разбирательстве, и ему оказывал содействие приглашенный им адвокат. Таким образом, судебное разбирательство содержало элементы состязательного процесса.
126. Кроме того, как представляется, сам по себе тот факт, что судьи не избирались, не нарушает статью 6 Конвенции. Заявитель не развил и не обосновал свой довод об увольнении судей Президентом Республики Беларусь (см. выше § 50) и о предполагаемых неблагоприятных последствиях для их беспристрастности и независимости. Со своей стороны, Европейский Суд выражает озабоченность в связи с выводами ООН по данному вопросу (см. выше §§ 53 и 55), но считает их недостаточными для того, чтобы прийти к выводу о «вопиющем отказе в правосудии» при производстве по делу в отношении заявителя.
127. Что касается беспристрастности судьи суда первой инстанции, утверждение заявителя касалось двух аспектов: отказа судьи заслушать его и распространения на данного судью санкций Европейского союза. Европейский Суд отмечает, что показания свидетелей, представленные заявителем в Европейский Суд, указывают на то, что судья суда первой инстанции приобщил письменные показания заявителя к материалам дела (см. выше § 21). Следовательно, даже если считать установленным тот факт, что этот судья отказался заслушать устные показания заявителя, данный недостаток был в некоторой степени уравновешен принятием письменных показаний. Таким образом, этот недостаток не повлек за собой «вопиющего отказа в правосудии» в соответствии со строгим критерием несправедливости, применяемым в контексте выдачи. Кроме того, по-видимому, заявитель не сформулировал и не обосновал свои утверждения в связи с этим в суде апелляционной инстанции при рассмотрении его дела о выдаче, в частности, со ссылкой на показания свидетелей, которые он представил только в Европейский Суд (см. выше § 21). Аналогичным образом то обстоятельство, что через много лет указанный судья был подвергнут санкциям со стороны Европейского союза в связи с иным, не имеющим отношения к заявителю судебным производством, в ходе которого он выносил постановления (см. выше § 71), не является достаточным, в частности, с учетом вывода Европейского Суда об общей справедливости производства по делу, проведенного указанным судьей в отношении заявителя.
128. Наконец, у Европейского Суда отсутствуют достаточные основания сомневаться в том, что деяния, вменяемые заявителю, за которые он был осужден, являются уголовными преступлениями в соответствии с Уголовным кодексом Республики Беларусь (см. для сравнения Постановление Европейского Суда по делу «Навальный и Офицеров против Российской Федерации» (Navalnyy and Ofitserov v. Russia) от 23 февраля 2016 г., жалобы № 46632/13 и 28671/14 <3>, §§ 115 — 116). С учетом вышесказанного в том объеме, в котором оставшиеся доводы заявителя в Европейском Суде были связаны с установлением виновности заявителя судом Республики Беларусь, Европейский Суд не вправе в соответствии со статьей 6 Конвенции определять, убедительно ли суд Республики Беларусь установил виновность заявителя на основе исследованных им доказательств. Что касается соблюдения статьи 6 Конвенции Договаривающимся Государством, то в функции Европейского Суда не входит рассмотрение фактических или правовых ошибок, предположительно допущенных судом государства — участника Конвенции, кроме как в тех случаях и в таком объеме, в которых они могут нарушать права и свободы, гарантированные Конвенцией (см. упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Муртазалиева против Российской Федерации», § 149). Устанавливая справедливость судебного разбирательства, Европейский Суд не выступает в качестве суда четвертой инстанции, принимающего решение о законности получения доказательств с точки зрения законодательства Договаривающегося Государства, о приемлемости доказательств или виновности заявителя (см. ibid.). Европейскому Суду не следует выносить решение о том, были ли имеющиеся доказательства достаточными для осуждения заявителя, и, таким образом, подменять оценку фактов и доказательств судами Договаривающегося Государства своей собственной оценкой. Единственная задача Европейского Суда состоит в проверке справедливости проведения производства по делу (см. ibid.). Вышеуказанные соображения a fortiori применяются в контексте выдачи в связи с функцией Европейского Суда и функцией судов государства-ответчика, рассматривающих решение о выдаче.
<3> См.: там же. 2016. № 5 (примеч. редактора).
129. Хотя Европейский Суд признает, что производство по делу в Республике Беларусь не было безупречным, по его мнению, не было убедительно доказано, что это производство было равносильно «вопиющему отказу в правосудии».
(iii) Вывод относительно статьи 6 Конвенции
130. Заявитель является адвокатом, и его интересы на судебных слушаниях по рассмотрению решения о выдаче представляли другие адвокаты. На него была возложена обязанность представить доводы и существенные основания подтвердить, что он столкнулся с последствиями «вопиющего отказа в правосудии» в запрашивающем государстве. Он должен был обосновать свое утверждение о том, что длительный срок лишения свободы, к которому он был приговорен, явился результатом производства по делу, равносильного «вопиющему отказу в правосудии», состоящему в том, что нарушение принципов справедливого судебного разбирательства, гарантированного статьей 6 Конвенции, было настолько серьезным, чтобы «аннулировать или уничтожить саму суть» права, гарантированного указанной статьей Конвенции, или в невозможности повторного судебного разбирательства. Заявитель не выполнил данное требование.
131. С учетом вышеизложенных соображений Европейский Суд не считает необходимым рассматривать, были ли заверения властей Республики Беларусь (см. выше § 36) надлежащими, и являлись ли они важным фактором при обсуждении вопросов со ссылкой на статью 6 Конвенции (см. для сравнения упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Отман (Абу Катада) против Соединенного Королевства», §§ 186 — 187).
132. Соответственно, жалоба со ссылкой на статью 6 Конвенции является явно необоснованной и должна быть отклонена в соответствии с подпунктом «a» пункта 3 и пунктом 4 статьи 35 Конвенции.
4. Статья 13 Конвенции во взаимосвязи со статьей 6 Конвенции
133. Что касается жалобы заявителя со ссылкой на статью 13 Конвенции во взаимосвязи с его жалобой по статье 6 Конвенции на перспективы успеха обжалования выдачи со ссылкой на отказ в правосудии в запрашивающем государстве, Европейский Суд напоминает, что в силу статьи 1 Конвенции основная ответственность за внедрение и исполнение гарантированных прав и свобод возлагается на органы власти государств — участников Конвенции. Механизм подачи жалобы в Европейский Суд, таким образом, является субсидиарным по отношению к внутригосударственным системам защиты прав человека. Такой субсидиарный характер закреплен в статье 13 Конвенции и в пункте 1 статьи 35 Конвенции (см. Постановление Европейского Суда по делу «S.K. против Российской Федерации» (S.K. v. Russia) 14 февраля 2017 г., жалоба № 52722/15 <1>, §§ 70 - 74, с дополнительными ссылками). Таким образом, цель указанной статьи состоит в том, чтобы потребовать предоставления внутригосударственного средства правовой защиты, которое позволило бы компетентному органу рассмотреть «доказуемую жалобу» в соответствии с Конвенцией и предоставить надлежащее возмещение.
<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2018. № 9 (примеч. редактора).
134. Заявитель полагал, что власти Российской Федерации, включая суды, в качестве формальной правовой основы для рассмотрения его жалоб в свете прецедентной практики Европейского Суда (см. выше §§ 105 - 109) должны были применить часть первую статьи 1 УПК РФ (см. выше § 46) или оговорку Российской Федерации к Европейской конвенции о выдаче (см. выше § 48). Тем не менее, принимая во внимание вывод Европейского Суда в соответствии со статьей 6 Конвенции, Европейский Суд не будет останавливаться на том, были ли указанные положения применимы к обстоятельствам дела заявителя (выдача властям Республики Беларусь, которая не присоединилась к Конвенции). Европейский Суд также не будет рассматривать вопрос о том, была ли у заявителя эффективная возможность представить такие аргументы и в случае их убедительности получить надлежащее возмещение до вынесения постановления о выдаче или в ходе последующего судебного пересмотра.
135. С учетом того, что жалоба со ссылкой на статью 6 Конвенции была объявлена неприемлемой для рассмотрения по существу (см. для сравнения Постановление Европейского Суда по делу «Шамаев и другие против Грузии и Российской Федерации» (Shamayev and Others v. Georgia and Russia), жалоба № 36378/02 <1>, §§ 323, 353, 445 и 466, ECHR 2005-III, и Постановление Европейского Суда по делу «Илиас и Ахмед против Венгрии» (Ilias and Ahmed v. Hungary) от 14 марта 2017 г., жалоба № 47287/15, §§ 99 — 101), Европейский Суд полагает, что в настоящем деле соответствующая жалоба со ссылкой на статью 13 Конвенции также является неприемлемой для рассмотрения по существу.
<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2007. № 1 — 5 (примеч. редактора).
II. Предполагаемые нарушения статьи 5 Конвенции
136. Заявитель утверждал, ссылаясь на статью 5 Конвенции, что его содержание под стражей в период с 16 августа по 13 ноября 2009 г. было незаконным и что он не имел права на компенсацию в связи с его незаконным содержанием под стражей. Он также утверждал, что судебный пересмотр постановления суда от 10 августа 2009 г. не был безотлагательным и эффективным. Кроме того, отсутствовала какая-либо процедура, в соответствии с которой суд мог бы вынести постановление о его освобождении из-под стражи в период с августа по ноябрь 2009 года.
137. Статья 5 Конвенции гласит:
«1. Каждый имеет право на свободу и личную неприкосновенность. Никто не может быть лишен свободы иначе как в следующих случаях и в порядке, установленном законом:»
...(f) законное задержание или заключение под стражу лица с целью предотвращения его незаконного въезда в страну или лица, против которого принимаются меры по его высылке или выдаче...
4. Каждый, кто лишен свободы в результате задержания или заключения под стражу, имеет право на безотлагательное рассмотрение судом правомерности его заключения под стражу и на освобождение, если его заключение под стражу признано судом незаконным.
5. Каждый, кто стал жертвой задержания или заключения под стражу в нарушение положений настоящей статьи, имеет право на компенсацию».
A. Доводы сторон
1. Власти Российской Федерации
138. Власти Российской Федерации не представили каких-либо замечаний в отношении пункта 1 статьи 5 Конвенции.
139. В отношении пункта 4 статьи 5 Конвенции власти Российской Федерации утверждали, что заявитель не подавал жалобу на продолжительность соответствующего производства по делу.
140. Что касается пункта 5 статьи 5 Конвенции, на основании судебных решений от 17 сентября и 13 ноября 2009 г. заявитель мог потребовать предоставления компенсации в соответствии со статьями 1070 и 1100 ГК РФ. Он не воспользовался данным средством правовой защиты и, следовательно, не исчерпал внутригосударственные средства правовой защиты в отношении пункта 5 статьи 5 Конвенции.
2. Заявитель
141. Заявитель утверждал, что после получения запроса о выдаче и по истечении 15 августа 2009 г. 40-дневного срока, течение которого началось в день его задержания, прокурор не мог выносить новое постановление о содержании под стражей, это должен был сделать судья, что подтверждается решениями судов Российской Федерации (см. выше §§ 37 - 40). Кроме того, несмотря на выводы судов первой и апелляционной инстанций, изложенные в судебных решениях от 17 сентября и 9 ноября 2009 г., заявитель не был освобожден из-под стражи в период с 17 сентября по 13 ноября 2009 г. В течение указанного периода он оставался под стражей в отсутствие имеющего законную силу судебного решения. Прокурор не ходатайствовал о продлении срока его содержания под стражей за пределами 40-дневного срока, который истек 15 августа 2009 г. С учетом выводов, содержащихся в решении суда от 13 ноября 2009 г. (см. выше § 40), предшествующее содержание заявителя под стражей было явно незаконным и нарушало статью 5 Конвенции. Кроме того, как было признано на внутригосударственном уровне (см. выше § 41), его содержание под стражей также нарушало положения законодательства о предварительном заключении.
142. Впоследствии у заявителя не было каких-либо перспектив успеха в случае возбуждения производства по делу о выплате компенсации в связи с причинением ему морального вреда или материального ущерба в соответствии со статьями 1070 и 1100 ГК РФ, поскольку ему пришлось бы доказывать виновность должностных лиц. Власти Российской Федерации не привели каких-либо примеров из прецедентной практики судов Российской Федерации в поддержку своего утверждения.
143. Заявитель настаивал на том, что он не имел в своем распоряжении эффективной процедуры обжалования постановления о содержании под стражей, вынесенного прокурором. Даже когда 17 сентября 2009 г. суд признал незаконность постановления, принятого прокурором, он не предоставил какого-либо возмещения (например, освобождение из-под стражи), а лишь предложил прокурору устранить нарушение закона. Заявитель оставался под стражей даже после того, как 9 ноября 2009 г. суд апелляционной инстанции оставил в силе решение суда первой инстанции. Ему пришлось ждать, пока прокурор обратиться в суд. Как оказалось, суд отклонил ходатайство ввиду предыдущих выводов, сделанных 17 сентября 2009 г.
B. Мнение Европейского Суда
1. Приемлемость жалобы для рассмотрения по существу
144. Власти Российской Федерации представили общий довод об исчерпании внутригосударственных средств правовой защиты в связи с требованием «безотлагательности» согласно пункту 4 статьи 5 Конвенции. Тем не менее Европейский Суд не считает необходимым подробно рассматривать данный вопрос, поскольку заявитель не поддержал жалобу в указанной части в своих замечаниях. Вместо этого он сосредоточился на более общем вопросе об отсутствии у суда, рассматривавшего его дело, права освободить его из-под стражи.
145. По мнению Европейского Суда, довод властей Российской Федерации относительно исчерпания внутригосударственных средств правовой защиты в связи с жалобой со ссылкой на пункт 5 статьи 5 Конвенции тесно связан с сутью вопроса, и, следовательно, его рассмотрение должно быть объединено с рассмотрением жалобы по существу.
146. Европейский Суд считает, что жалобы со ссылкой на пункты 1, 4 и 5 статьи 5 Конвенции не являются явно необоснованными по смыслу подпункта «a» пункта 3 статьи 35 Конвенции. Он также отмечает, что они не являются неприемлемыми по каким-либо иным основаниям. Следовательно, они должны быть объявлены приемлемыми для рассмотрения по существу.
2. Существо жалобы
(a) Пункты 1 и 4 статьи 5 Конвенции
147. Существенные фактические и правовые аспекты жалоб заявителя со ссылкой на пункты 1 и 4 статьи 5 Конвенции аналогичны тем, которые Европейский Суд уже рассматривал в предыдущих делах против Российской Федерации в отношении той же нормативной правовой основы (см. Постановление Европейского Суда по делу «Зохидов против Российской Федерации» (Zokhidov v. Russia) от 5 февраля 2013 г., жалоба № 67286/10 <1>, §§ 153 - 163 и 183 - 192, Постановление Европейского Суда по делу «Щербина против Российской Федерации» (Shcherbina v. Russia) от 26 июня 2014 г., жалоба № 41970/11 <2>, §§ 37 - 41, и Постановление Европейского Суда по делу «Холмуродов против Российской Федерации» (Kholmurodov v. Russia) от 1 марта 2016 г., жалоба № 58923/14 <3>, §§ 87 - 93).
<1> См.: Российская хроника Европейского Суда. 2013. № 4 (примеч. редактора).
<2> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2015. № 1 (примеч. редактора).
<3> См.: там же. 2017. № 5 (примеч. редактора).
148. Принимая во внимание объем жалоб заявителя, вышеуказанные соображения и прежде всего выводы судов Российской Федерации (см. выше §§ 37 - 40), Европейский Суд считает, что было допущено нарушение требований пункта 1 статьи 5 Конвенции в связи с содержанием заявителя под стражей в период с 16 августа по 13 ноября 2009 г.
149. Кроме того, Европейский Суд отмечает, что в ходе производства по делу в соответствии со статьей 125 УПК РФ суд Российской Федерации указал, что он не вправе принимать решение об освобождении заявителя из-под стражи (см. выше § 37). Европейский Суд также отмечает, что продолжительность указанного производства составила около двух месяцев (см. выше §§ 37 - 38). Европейский Суд приходит к выводу, что по делу было допущено нарушение требований пункта 4 статьи 5 Конвенции в связи с правом заявителя на «возбуждение судебного производства», в рамках которого судом могла быть установлена законность содержания его под стражей и вынесено решение об освобождении, если содержание под стражей в период с августа до начала ноября 2009 года было бы признано незаконным.
(b) Пункт 5 статьи 5 Конвенции
150. Европейский Суд напоминает, что право на компенсацию согласно пункту 5 статьи 5 Конвенции возникает тогда, когда Европейским Судом или судами государства-ответчика прямо или по существу установлено нарушение положений одного из четырех пунктов указанной статьи (см. упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Щербина против Российской Федерации», § 46).
151. Как и в вышеупомянутом Постановлении Европейского Суда по делу «Щербина против Российской Федерации», в настоящем деле лишение заявителя свободы охватывалось подпунктом «f» пункта 1 статьи 5 Конвенции и было признано незаконным на внутригосударственном уровне. Суды Российской Федерации установили по существу дела, что заявитель был лишен свободы таким способом, который не соответствовал установленному законом порядку, то есть в нарушение требований пункта 1 статьи 5 Конвенции.
152. Что касается компенсации, то Европейский Суд в 2014 году в упомянутом выше Постановлении по делу «Щербина против Российской Федерации», которое касалось нормативной правовой основы Российской Федерации по состоянию на 2011 год и впоследствии, постановил:
«51. ...Ответственность правоохранительных органов предусмотрена в статье 1070 ГК РФ. Это положение касается двух видов ситуаций. Первая — когда вред причинен „незаконным осуждением, возбуждение уголовного дела, незаконным применением меры пресечения в виде заключения под стражу... или незаконным применением административного наказания...“ (пункт 1 статьи 1070 ГК РФ). Вторая ситуация касается случаев, не описанных в пункте 1 статьи 1070 ГК РФ: в этом случае государство ответственно за правонарушение в соответствии со статьей 1069 ГК РФ, которая, в свою очередь, не предусматривает обязательной ответственности и требует от истца доказать „вину“ органов или должностных лиц. Правила о возмещении морального вреда, изложенные в разделе 4 главы 59 ГК РФ, по сути устанавливают сходное требование: обязательная ответственность наступает лишь в случаях, когда моральный вред причинен „незаконным осуждением, незаконным возбуждением уголовного дела, незаконным применением меры пресечения заключения под стражу...“. В иных случаях истец должен доказать вину правонарушителя.»
52. Сторонами не оспаривалось, что содержание под стражей в настоящем деле было «незаконным» согласно законодательству Российской Федерации. Следующий вопрос состоит в том, имел ли заявитель право требовать выплаты компенсации на основании обязательной ответственности властей в соответствии с пунктом 1 статьи 1070 и статьей 1100 ГК РФ, или он мог получить компенсацию лишь при наличии доказанной «вины» компетентных органов (пункт 2 статьи 1070 в совокупности со статьей 1069 ГК РФ, статья 1099 в совокупности с пунктом 2 статьи 151 ГК РФ).
53. Европейский Суд отмечает, что в тексте соответствующих положений ГК РФ подтверждается, что не каждое незаконное содержание под стражей ведет к возникновению обязательной ответственности государства, а лишь те случаи, которые характеризуются «незаконным применением меры пресечение в виде заключения под стражу»... Европейский Суд уже устанавливал, что «законодательство Российской Федерации сводит случаи незаконного заключения под стражу к особым процессуальным формам лишения свободы, которые включают, в частности, лишение свободы в уголовном процессе и в качестве административного наказания»... Незаконное содержание под стражей в настоящем деле было применено в рамках процедуры экстрадиции, а не в качестве меры в рамках уголовного дела, возбужденного в Российской Федерации. Европейский Суд осведомлен о том, что при отсутствии специальных положений о содержании под стражей до экстрадиции суды Российской Федерации применяют, mutatis mutandis, положения УПК РФ, [которые регулируют применение мер, связанных с лишением свободы... Однако неясно, были ли они готовы приравнять «незаконное содержание под стражей до экстрадиции» к «незаконному применению меры пресечения в виде заключения под стражу», что несомненно привело бы к возникновению обязательной ответственности. Таким образом, Европейский Суд считает неясным, применимы ли положения об обязательной ответственности к рассматриваемой ситуации.
54. Если заявитель должен был доказать наличие «вины» органов власти, вопрос заключается в том, какая форма «вины» необходима для возникновения у государства ответственности за незаконное содержание заявителя под стражей. Европейский Суд отмечает, что понятие «вина» крайне широко: оно включает в себя умысел, а также различные формы неосторожности. Кроме того, исходя из закона, неясно, должен ли был заявитель доказать вину прокурора, вынесшего постановление о заключении под стражу, или же органов прокуратуры в целом за ошибку, совершенную одним из сотрудников. Власти Российской Федерации не ссылались на какую-либо практику или иной источник права, который мог бы продемонстрировать, что незаконное содержание заявителя под стражей произошло по «вине» компетентных органов или сотрудников, что бы не означил этот термин.
55. В задачу Европейского Суда не входит толкование понятий соответствующих положений законодательства Российской Федерации об ответственности государства за незаконное содержание под стражей в рамках процедуры экстрадиции. Однако правовые нормы, на которые ссылаются власти Российской Федерации, как таковые не являются достаточно четкими и оставляют место для разночтений. Власти Российской Федерации не ссылались на какие-либо иные источники права, которые помогли бы при толковании рассматриваемых законодательных положений. Таким образом, Европейский Суд не уверен в том, что требование заявителя о компенсации вреда имело бы шансы на успех. В силу подобной неопределенности Европейский Суд готов заключить... что заявителя нельзя обвинять в том, что он не использовал его. Следовательно, заявитель не обладал «подлежащим реализации правом на компенсацию», которым он наделен пунктом 5 статьи 5 Конвенции».
153. В своих замечаниях, представленных в Европейский Суд в 2016 году, власти Российской Федерации не выдвинули каких-либо доводов и не представили доказательств, которые побудили бы Европейский Суд прийти к иному выводу в настоящем деле в отношении той же нормативной правовой основы.
154. Соответственно, возражение властей Российской Федерации должно быть отклонено. Таким образом, Европейский Суд устанавливает нарушение пункта 5 статьи 5 Конвенции во взаимосвязи с пунктом 1 статьи 5 Конвенции.
III. Правило 39 Регламента Европейского суда
155. Ввиду своего решения объявить жалобу заявителя со ссылкой на статью 3 Конвенции неприемлемой для рассмотрения по существу Европейский Суд считает целесообразным отменить указание, данное властям Российской Федерации в соответствии с правилом 39 Регламента Европейского Суда (см. выше § 6).
IV. Применение статьи 41 Конвенции
156. Статья 41 Конвенции гласит:
«Если Суд объявляет, что имело место нарушение Конвенции или Протоколов к ней, а внутреннее право Высокой Договаривающейся Стороны допускает возможность лишь частичного устранения последствий этого нарушения, Суд, в случае необходимости, присуждает справедливую компенсацию потерпевшей стороне».
A. Ущерб
157. Заявитель требовал выплатить ему 40 000 евро в качестве компенсации морального вреда.
158. Власти Российской Федерации не представили каких-либо замечаний по данному основанию.
159. Европейский Суд присуждает заявителю 10 000 евро в качестве компенсации морального вреда, а также любой налог, который может быть начислен на указанную сумму.
B. Судебные расходы и издержки
160. Заявитель не представил каких-либо требований по данному основанию.
C. Процентная ставка при просрочке платежей
161. Европейский Суд полагает, что процентная ставка при просрочке платежей должна определяться исходя из предельной кредитной ставки Европейского центрального банка плюс три процента.
-
объединил рассмотрение возражения властей Российской Федерации в связи с пунктом 5 статьи 5 Конвенции с рассмотрением жалобы по существу и отклонил указанное возражение;
-
объявил жалобы со ссылкой на пункты 1, 4 и 5 статьи 5 Конвенции приемлемыми для рассмотрения по существу, а в оставшейся части — неприемлемыми;
-
решил отменить указание, данное властям Российской Федерации, в соответствии с правилом 39 Регламента Европейского Суда;
-
постановил, что имело место нарушение пункта 1 статьи 5 Конвенции;
-
постановил, что имело место нарушение пункта 4 статьи 5 Конвенции;
-
постановил, что имело место нарушение пункта 5 статьи 5 Конвенции;
(a) власти государства-ответчика обязаны в течение трех месяцев со дня вступления настоящего Постановления в силу в соответствии с пунктом 2 статьи 44 Конвенции выплатить заявителю следующую сумму, подлежащую переводу в валюту государства-ответчика по курсу, действующему на день выплаты: 10 000 (десять тысяч) евро, а также любой налог, который может быть начислен на указанную сумму, в качестве компенсации морального вреда;
(b) с даты истечения указанного трехмесячного срока и до момента выплаты на указанные выше суммы должны начисляться простые проценты, размер которых определяется предельной кредитной ставкой Европейского центрального банка, действующей в период неуплаты, плюс три процента;
Совершено на английском языке, уведомление о Постановлении направлено в письменном виде 9 июля 2019 г. в соответствии с пунктами 2 и 3 правила 77 Регламента Европейского Суда.
Заместитель Секретаря Секции Суда
ФАТОШ АРАЧИ
Председатель Палаты Суда ВИНСЕНТ А. ДЕ ГАЭТАНО
В соответствии с пунктом 2 статьи 45 Конвенции и пунктом 2 правила 74 Регламента Европейского Суда к настоящему Постановлению прилагается отдельное мнение судьи Марии Элосеги.
СОВПАДАЮЩЕЕ МНЕНИЕ СУДЬИ МАРИИ ЭЛОСЕГИ
Я присоединилась к мнению моих коллег относительно вывода в настоящем Постановлении, которым мы единогласно удовлетворили жалобы заявителя на нарушение пунктов 1, 4 и 5 статьи 5 Конвенции.
Мое совпадающее мнение направлено лишь на то, чтобы подробнее пояснить, почему Палата Европейского Суда пришла к выводу о том, что выдача заявителя властям Республики Беларусь не будет нарушать статью 3 Конвенции (см. § 102 настоящего Постановления). В Постановлении сделан вывод: «Таким образом, настоящая жалоба является явно необоснованной и должна быть отклонена в соответствии с подпунктом „a“ пункта 3 и пунктом 4 статьи 35 Конвенции».
Обратившись к подробному исследованию имеющихся данных, представленных сторонами, я пришла к тому же выводу, что и мои коллегии.
Европейский Суд неоднократно анализировал общие принципы, касающиеся выдачи. В частности, в Решении Третьей Секции по делу «B.T. против Российской Федерации» (B.T. v. Russia) от 5 декабря 2017 г., жалоба № 40755/16, Европейский Суд изучил общие принципы и применил их в упомянутом конкретном деле. Жалоба также касалась решения органов власти Российской Федерации о выдаче заявителя в Узбекистан. В деле «B.T. против Российской Федерации» Европейский Суд пришел к следующему выводу: «...кроме общей ссылки на жестокое обращение в свете общей практики системы уголовного правосудия Узбекистана, заявитель как на уровне государства-ответчика, так и в своих доводах в Европейском Суде не смог привести какие-либо индивидуальные обстоятельства и обосновать свои опасения жестокого обращения в случае его выдачи в Узбекистан. Он не указывал на наличие какого-либо личного опыта жестокого обращения со стороны правоохранительных органов Узбекистана, а также не утверждал, что члены его семьи активно участвовали в политической или религиозной жизни или преследовались по политическим или религиозным мотивам» (см. упомянутое выше Решение Европейского Суда по делу «B.T. против Российской Федерации», § 29). См. для сравнения Постановление Европейского Суда по делу «Гараев против Азербайджана» (Garayev v. Azerbaijan) от 10 июня 2010 г., жалоба № 53688/08, § 71, Постановление Европейского Суда по делу «Мамажонов против Российской Федерации» (Mamazhonov v. Russia) от 23 октября 2014 г., жалоба № 17239/13 <1>, § 141, и Постановление Европейского Суда по делу «Исмоилов и другие против Российской Федерации» (Ismoilov and Others v. Russia) от 24 апреля 2008 г., жалоба № 2947/06 <2>, § 121.
<1> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2015. № 2 (примеч. редактора).
<2> См.: Российская хроника Европейского Суда. 2009. № 2 (примеч. редактора).
Что касается настоящего дела, Европейский Суд применил общие принципы, изложенные в вышеупомянутом Решении по делу «B.T. против Российской Федерации», §§ 18 — 23. В настоящем Постановлении подробно представлена общая ситуация в Республике Беларусь в контексте дела о выдаче (см. §§ 51 - 57) с учетом недавних докладов Комитета ООН против пыток (от 7 июня 2018 г., CAT/C/BLR/CO/5).
Как указано выше, простая возможность жестокого обращения ввиду ситуации в принимающей стране сама по себе не влечет нарушение статьи 3 Конвенции. Именно поэтому Европейский Суд перешел к рассмотрению конкретных утверждений заявителя и ответной реакции на них органов власти Российской Федерации. На мой взгляд, речь идет не только о том, чтобы заявитель доказал свои утверждения, а власти государства-ответчика опровергли их, но и об ответственности Европейского Суда, если факт выдачи лица в соответствующую страну может повлечь за собой риск жестокого обращения или пыток.
Европейский Суд в результате подробного анализа всех фактов, представленных в замечаниях обеих сторон, пришел к выводу, что заявитель не подвергался ни реальному риску жестокого обращения в 2010 году, ни какому-либо возможному риску впоследствии, спустя более 13 лет после судебного разбирательства в Республике Беларусь (см. §§ 97 и 99 настоящего Постановления).
Заявитель не доказал Европейскому Суду, что он относится к какой-либо политической, религиозной или этнической группе, которая бы подвергалась преследованиям по каким-либо мотивам (см. упомянутое выше Решение Европейского Суда по делу «B.T. против Российской Федерации», §§ 27 и 28). По имеющейся информации, заявитель являлся государственным служащим. Кроме того, суды Республики Беларусь рассматривали в отношении него судебное разбирательство, обвинения и приговор в связи с «обычными уголовными преступлениями, которые, как представляется, не были связаны с каким-либо особым политическим контекстом» (см. § 96 настоящего Постановления). Аналогичным образом, mutatis mutandis, в Постановлении по делу «K. против Российской Федерации» (K. v. Russia) от 23 мая 2013 г., жалоба № 69235/11 <3>, которое также касалось гражданина Республики Беларусь, Европейский Суд заключил, что «с учетом решений российских судов, вынесенных в ходе разбирательства о выдаче, а также предоставленных ему материалов Европейский Суд полагает, что утверждение заявителя о его политическом преследовании в Белоруссии недостаточно обоснованно. Европейский Суд отмечает, что заявитель разыскивается властями Республики Беларусь в связи с обвинениями в похищении людей при отягчающих вину обстоятельствах, разбое и вымогательстве, которые, хотя и являются тяжкими, составляют общеуголовные преступления. Решения белорусских властей, описывающие обстоятельства преступлений и излагающие подозрения против заявителя, являются подробными и мотивированными. Кроме того, нет оснований для сомнений в выводе российских судов о том, что предусмотренный законом срок давности для преследования данных преступлений не истек» (см. упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «K. против Российской Федерации», § 68).
<3> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2014. № 3 (примеч. редактора).
Вместе с тем и аналогичным образом заявитель не представил Европейскому Суду каких-либо доказательств своего утверждения о том, что органы прокуратуры Республики Беларусь «сфабриковали» против него уголовные обвинения в качестве мести за его жалобы в органы государственной власти (см. §§ 92 и 83 настоящего Постановления). По информации заявителя и органов власти Российской Федерации, судебное разбирательство в Республике Беларусь было основано на подозрении в получении заявителем взятки в размере 550 долларов США и на обвинении в подделке официального документа в связи с получением взятки (см. § 16 настоящего Постановления). В то же время отсутствуют какие-либо доказательства того, что заявитель подвергался жестокому обращению в Республике Беларусь, где он не был лишен свободы.
Действительно, заявитель прибыл в Российскую Федерацию в марте 2005 года. Он не ходатайствовал о предоставлении ему статуса беженца или временного убежища в соответствии с Федеральным законом «О беженцах» (см. § 33 настоящего Постановления). Кроме того, «Европейский Суд отмечает, что производство по делу о выдаче в Российской Федерации имело место в 2009 и 2010 годах. После этого заявитель скрылся» (см. § 75 настоящего Постановления), и представляется, что он по-прежнему скрывается на территории Российской Федерации (см. § 76 настоящего Постановления). Европейский Суд неоднократно отмечал, что заявители не могут пользоваться защитой Конвенции, если в их действиях присутствует вина (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Хлайфия и другие против Италии» (Khlaifia and Others v. Italy) от 15 декабря 2016 г., жалоба № 16483/12, § 240, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Хирси Джамаа и другие против Италии» (Hirsi Jamaa and Others v. Italy), жалоба № 27765/09, § 184, ECHR 2012, Постановление Европейского Суда по делу «M.A. против Республики Кипр» (M.A. v. Cyprus), жалоба № 41872/10, § 247, ECHR 2013 (извлечения), Решение Европейского Суда по делу «Бериша и Хальити против Македонии» (Berisha and Haljiti v. the former Yugoslav Republic of Macedonia), жалоба № 18670/03, ECHR 2005-VIII (извлечения), и Решение Европейского Суда по делу «Дрицас и другие против Италии» (Dritsas and Others v. Italy) от 1 февраля 2011 г., жалоба № 2344/02).
В других случаях Европейский Суд обычно требует от органов власти государств — участников Конвенции предоставления гарантий в каждом конкретном случае по обеспечению соблюдения прав, изложенных в Конвенции, и дает им указание не осуществлять выдачу лиц в страны, где существует реальный риск жестокого обращения. В рассматриваемой ситуации, с одной стороны, власти Российской Федерации сообщили Европейскому Суду следующее: «Генеральная прокуратура Республики Беларусь представила заверения в том, что данный запрос не был направлен на преследование заявителя по политическим мотивам и не касался его расы, вероисповедания, этнической принадлежности или политических убеждений... Утверждения заявителя о нарушениях прав человека в Республике Беларусь не были обоснованы и остались неподтвержденными. Он не представил каких-либо убедительных доказательств того, что он подвергался риску преследования по признаку расы, вероисповедания, национальности, социального статуса или политических убеждений» (см. § 63 настоящего Постановления). С другой стороны, очевидно, что дипломатические заверения «сами по себе не являются достаточными для обеспечения надлежащей защиты от риска жестокого обращения и что следует рассмотреть вопрос о том, обеспечивают ли они на практике достаточную гарантию того, что заявитель будет защищен от любого подобного риска» (см. упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «K. против Российской Федерации», § 64).
Я бы хотела дать некоторые комментарии по поводу нарушения пунктов 1, 4 и 5 статьи 5 Конвенции. В настоящем деле Европейский Суд признал нарушение указанной статьи в трех аспектах. Заявитель представил убедительные доказательства, которые власти Российской Федерации также признали в своих замечаниях. Одним словом, заявитель содержался под стражей в Российской Федерации в период с 16 августа по 13 ноября 2009 г. (90 дней) на основании незаконного постановления прокурора Санкт-Петербургской транспортной прокуратуры от 10 августа 2009 г. без надлежащего судебного постановления в нарушение пункта 1 статьи 5 Конвенции (см. пункт 47 замечаний заявителя и §§ 147 - 149 настоящего Постановления). Власти Российской Федерации не предоставили ему какой-либо компенсации в нарушение пункта 5 статьи 5 Конвенции (см. пункты 150 — 154 замечаний властей Российской Федерации).
Наконец, целесообразно привести некоторые замечания заявителя, которые не были отражены в настоящем Постановлении, поскольку они довольно убедительны, хотя и объединены при рассмотрении нарушения пункта 1 статьи 5 Конвенции. Они касаются условий содержания в СИЗО № 4 в период с 7 июня по 13 ноября 2009 г. Заявитель «информирует Европейский Суд о том, что 11 ноября 2009 г. он подал жалобу в Генеральную прокуратуру Российской Федерации на условия его содержания в Следственном изоляторе г. Санкт-Петербурга, СИЗО № 4» (см. пункт 58 замечаний заявителя в ответ на замечания властей Российской Федерации). Заявитель жаловался «на то, что он содержался в камере с лицами, ранее осужденными за совершение уголовных преступлений (рецидивистами), которые дрались друг с другом, из-за чего в камере постоянно текла кровь, что представляло собой угрозу насилия в отношении заявителя; на отсутствие ответов на его письменные обращения к начальнику СИЗО № 4; на то, что его переводили на один день в другую камеру, а затем обратно, чтобы психологически подавить и унизить его; на плохое медицинское лечение» (см. пункт 59 замечаний заявителя). В ответе Генеральной прокуратуры Российской Федерации от 29 января 2010 г. № 17-200/2009 указано следующее: «в отношении помещения Вас в камеру СИЗО № 4 было установлено нарушение статьи 33 Федерального закона, требующей раздельного размещения различных категорий обвиняемых в следственных изоляторах» (пункт 60 замечаний заявителя). По словам заявителя, какие-либо меры для восстановления его прав не были приняты (пункт 61 замечаний заявителя).
В заключение можно сказать, что Европейский Суд обосновал свой вывод о нарушении пунктов 1, 4 и 5 статьи 5 Конвенции надлежащими доказательствами, объявив, напротив, о неприемлемости для рассмотрения по существу жалоб на нарушения статей 3 и 6 Конвенции в отсутствие каких-либо убедительных доказательств.
EUROPEAN COURT OF HUMAN RIGHTS
CASE OF KISLOV v. RUSSIA (Application no. 3598/10)
<*> This judgment will become final in the circumstances set out in Article 44 § 2 of the Convention. It may be subject to editorial revision
In the case of Kislov v. Russia,
The European Court of Human Rights (Third Section), sitting as a Chamber composed of:
Vincent A. De Gaetano, President,
and Fatoº Aracý , Deputy Section Registrar,
Having deliberated in private on 11 June 2019,
Delivers the following judgment, which was adopted on that date:
PROCEDURE
1. The case originated in an application (no. 3598/10) against the Russian Federation lodged with the Court under Article 34 of the Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms («the Convention») by a Belarusian national, Mr Vladimir Borisovich Kislov («the applicant»), on 19 December 2009.
2. The Russian Government («the Government») were represented by Mr G. Matyushkin, Representative of the Russian Federation to the European Court of Human Rights, and then by his successor in that office, Mr M. Galperin.
3. The applicant alleged that he would be at risk of ill-treatment in the event of his extradition to Belarus; that he had been sentenced to imprisonment in Belarus as a result of proceedings which were a flagrant denial of justice; that he had had no effective remedies in that respect and that his detention in Russia had been unlawful.
4. On 30 May, 21 September and 25 November 2010 the Court rejected the applicant's requests under Rule 39 of the Rules Court.
5. On 16 October 2015 the Government were given notice of the complaints under Articles 3, 5, 6 and 13 of the Convention and the remainder of the application was declared inadmissible pursuant to Rule 54 § 3 of the Rules of Court.
6. On 1 April 2016 the Court granted priority treatment to the case and decided to indicate to the Russian Government, under Rule 39 of the Rules of Court, that the applicant should not be removed from Russia to Belarus for the duration of the proceedings before the Court.
THE FACTS
I. The circumstances of the case
7. The applicant was born in 1974. He lived in St Petersburg until 2011 and then in Lomonosov, the St Petersburg area. His current whereabouts are not specified.
A. Proceedings in Belarus
1. The applicant's employment and complaints to various authorities in Belarus
8. The applicant, who is a lawyer, resided in Minsk (Belarus). Until September 2003, he worked as chief officer of the legal unit in the Minsk regional office of Potrebsoyuz (Минский облпотребсоюз). Its staff also elected him to the local electoral board for election to the Minsk municipal council. In September 2003 he was employed by the legal and propaganda unit of the Minsk district office of Potrebsoyuz (Минский райпотребсоюз), which appears to have been an organisation pursuing commercial activities. The applicant's functions included providing the staff with information about the internal and external policies of the State. The applicant also claimed that he ran «opposition meetings» of the staff there.
9. Mr P., head of the district Potrebsoyuz, dismissed the applicant from his post. In June 2004 a court ordered his reinstatement in his post. However, later in June 2004 he was dismissed again.
10. In July 2004 the applicant wrote to the local (official) newspaper and made written complaints to various public authorities, alleging misappropriation of funds within the district Potrebsoyuz, in particular by Mr P. The applicant also listed various (allegedly, dubious) transactions. For instance, the district Potrebsoyuz had paid the debt of another organisation without any reason, whereas the latter had actually owed money to the Potrebsoyuz. He also implicated in those unlawful activities officials of the higher supervising organisation, the Belarusian Cooperative Union (Белкоопсоюз).
11. On 16 August 2004 the National Office of Potrebsoyuz replied to the applicant and the Belarusian State Control Agency, indicating that following an inquiry it had been ascertained that certain unlawful conduct had indeed taken place. The relevant data had then been forwarded, inter alia, to the Organised Crime Unit of the Ministry of the Interior, for criminal investigation.
12. On 27 August 2004 the Minsk City prosecutor's office replied that in 2003 and 2004 several criminal investigations against Mr P. had been opened and then discontinued. One aspect of the applicant's complaint had been forwarded by the district prosecutor's office for examination.
13. On 1 October 2004 the district prosecutor's office replied that the complaint had been joined to the pending pre-investigation inquiry in respect of the staff of the district Potrebsoyuz.
2. Criminal proceedings against the applicant in Belarus
14. On an unspecified date, criminal proceedings were instituted against a Mr G. and Mr Z. on suspicion of receiving bribes (Article 430 of the Belarusian Criminal Code). It appears that the case-file materials also contained indications implicating the applicant in the criminal activity.
15. On 5 February 2004 a Mr M. was interviewed within the context of the above-mentioned criminal investigation. He admitted that he had given a bribe to the applicant.
16. It appears that following Mr M.'s statement, certain investigative measures were carried out. As a result, on 5 August 2004 criminal proceedings were instituted against the applicant on suspicion of receiving a bribe of 550 United Stated dollars (USD) from M. On 1 September 2004 the applicant was further accused of forgery of an official document in relation to the bribe from Mr M. Those offences had allegedly been committed between October and December 2003.
17. The applicant was ordered not to leave the area of his residence.
18. In July 2004 the applicant wrote to the local office of the Organisation for Security and Co-operation in Europe (OSCE), complaining about his dismissal and the criminal proceedings against him. In December 2004 he asked that an OSCE representative attend his trial hearings.
19. The criminal case against the applicant was submitted for trial before Judge K., of the Moskovskiy District Court of Minsk. According to the applicant, several years later, that judge was included in the European Union's sanction list in relation to cases arising from public demonstrations in 2010.
20. Several trial hearings were held in March 2005. It appears that the applicant was present at them and was assisted by a privately retained lawyer, Mr D.
21. According to the applicant, at the hearing of 27 March 2005 he asked the presiding judge to examine carefully his case, which had been «fabricated». Apparently, the judge replied that he would not study the case as it had already been studied and investigated for a year by the Prosecutor General's Office. In support of this allegation, the applicant submitted to the Court concordant written statements dated 16 September 2010 from two persons who had been present at the trial. Those people also stated that the applicant had then tried to read out his motions and requests, including a request to be heard; the judge had refused to hear the applicant but had admitted certain written submissions, including the applicant's statement, to the file.
22. Allegedly, at some point during the trial the presiding judge dismissed an application lodged by the defence to hear two witnesses on its behalf (Ms Ka. And Mr Ve.), who had been guards at the building in which the bribe had allegedly been handed over and who had stated at the investigative stage that they had not seen it (see Mr M.'s statement at paragraph 26 below). An investigator had interviewed those persons during the preliminary investigation. It is unclear whether the interview records were admitted to the case file submitted to the trial court.
23. On 27 March 2005 the applicant left Belarus and arrived in Russia. He claimed that he had decided to leave Belarus on account of persecution and harassment by the domestic authorities.
24. On 28 March 2005 the Moskovskiy District Court of Minsk ordered the applicant's detention.
25. It appears that, for unspecified reasons, the applicant's lawyer, Mr D., stopped participating in the trial hearings after the applicant's departure.
26. By a judgment of 5 December 2005 the District Court convicted the applicant of taking a bribe and forgery of an official document. The applicant was sentenced to seven years' imprisonment in a strict-regime prison. The court also ordered confiscation of his property. It relied on various pieces of documentary evidence and numerous statements, in particular:
- Mr M.'s statement at the trial that the applicant had indicated to him that he was a member of a committee which might vote (or not) on the sale of a «pavilion» in Kryzhovka village that Mr M. had wanted to purchase; Mr M. perceived the applicant's statement as an extortion of a bribe and promised payment for a favourable outcome of the vote; the applicant had then telephoned him, announcing the favourable outcome; he had then handed over USD 550 to the applicant at the Le-Grand factory;
- the testimony of Ms P., secretary to the sales commission of the district Potrebsoyuz, who stated at the trial that the committee had decided to proceed with the registration of the body's title to the pavilion and then to sell it;
- the testimony of Ms K., chairwoman of the above-mentioned committee, who stated at the trial that the committee had decided to register the body's title to the pavilion and then to sell it; that the applicant had asked her to sign the minutes of the committee meeting reflecting such terms, which she had done;
- the testimony of Mr Y., who stated at the trial that he had been present at the committee meeting as a representative of a higher authority; he had stated at the meeting that the sale of the pavilion would require the higher authority's approval; however, the committee had issued the decision to sell the pavilion;
- the testimony of Ms S., President of the sales commission of the district Potrebsoyuz, who stated at the investigative stage that P. had asked her commission to examine the possibility of selling the pavilion; she had sent a colleague to inspect the building but he had been unable to find it; in December 2003 the applicant had presented the sale proposal to the committee, whereas a representative of the higher authority had indicated that it had not approved any such sale; nevertheless, the committee had proceeded to vote for the sale;
- the statement of Mr Ye., who said at the investigative stage that having received documents relating to the sale of a building in Kryzhovka, representatives of the higher authority had tried to locate it but had been unable to do so; in December 2003 the higher authority had asked the district Potrebsoyuz to carry out an inquiry into the submission of false documents.
27. As follows from the text of the trial judgment, it could be challenged by way of an ordinary appeal. For unspecified reasons, the lawyer, Mr D., did not receive a copy of the trial judgment and did not appeal against it within the statutory time-limit.
28. The trial judgment became final on 16 December 2005.
29. Following the institution of extradition proceedings (see below), in 2010 the applicant sought a supervisory review of the 2005 judgment against him. On 21 July 2010 the President of the Minsk City Court agreed to proceed with the request and applied to the Presidium of the City Court to have the sentence reduced in view of recent favourable legislative changes. At the same time, he maintained that the conviction was lawful and well-founded. On the same date, the Presidium (comprising the President and five other judges) followed the President's indications and reduced the prison term to four years.
30. The applicant then sought a supervisory review before the Supreme Court of Belarus. By a letter of 18 November 2010 the deputy President of the Supreme Court dismissed his application for a review. The judge ruled that the applicant's conviction had been based on testimony from the person from whom he had extorted a bribe, and had been corroborated by other statements and written material.
31. In reply to a request from the applicant, in September 2011 the District Court sent him a copy of the trial transcript. However, the applicant has not submitted a copy thereof to the Court.
32. In 2013 the applicant lodged another application for a review with the Supreme Court of Belarus. By a letter of 21 May 2013 the First Deputy President of the Supreme Court dismissed the application.
B. Arrest and extradition proceedings in Russia
33. The applicant arrived in Russia in March 2005. He did not apply for refugee status or temporary asylum under the Refugees Act.
34. On 7 July 2009 the applicant was arrested in Russia. When interviewed by an assistant to the St Petersburg transport prosecutor, he stated that he had left Belarus because he had been unlawfully persecuted by the Belarusian authorities. He opposed his possible extradition, stating that he «fear[ed] for [his] life and might be subjected to unlawful deprivation of liberty».
35. On 8 July 2009 the St Petersburg transport prosecutor ordered the applicant's continued detention for forty days until 15 August 2009, awaiting receipt of a formal extradition request from Belarus.
36. On 29 July 2009 the Deputy Prosecutor General of Belarus sent a letter to the Deputy Prosecutor General of Russia, seeking the applicant's extradition in order to execute the trial judgment of 5 December 2005 (see paragraph 26 above). The letter read as follows:
«We hereby provide assurances that [the applicant] will be prosecuted only for the offences which are listed in the extradition request and that, after serving the sentence, he will be allowed to leave Belarus and will not be removed from or surrendered by Belarus to another State without Russia's consent.»
The extradition request does not aim at persecuting [the applicant] for political reasons or on account of his race, religion, ethnicity or political views...
We also provide assurances as to [the applicant's] right, under Article 375 of the Belarusian Code of Criminal Procedure, to seek restoration of the time-limit for a cassation review of the trial judgment. If such an application is granted, the criminal case against him will be examined, upon his appeal, by the Cassation Section of the Minsk City Court, with the benefit of legal assistance. Moreover, pursuant to Article 408 of the Code of Criminal Procedure, [the applicant] has a possibility to seek a supervisory review of the trial judgment.»
37. On 10 August 2009 another Russian prosecutor ordered the applicant's detention until 7 January 2010, pending examination of the extradition request. On 13 August 2009 the applicant sought a judicial review under Article 125 of the Russian Code of Criminal Procedure (CCrP), arguing that his detention had been and continued to be in breach of Article 466 of the CCrP. The complaint was received by the Smolninskiy District Court of St Petersburg on 19 August 2009. On 17 September 2009, while upholding the initial detention order of 8 July 2009, that court declared the ensuing detention order of 10 August 2009 unlawful because prosecutors did not have competence to decide on detention. The court held that the prosecutor in question should have applied to a court under Article 109 of the CCrP. The court then noted that the procedure under Article 125 of the CCrP did not authorise it to annul the impugned decision or to decide on a preventive measure such as remand in custody. Thus, the court dismissed the applicant's application for release or for substituting detention with house arrest, for instance. However, it ordered the prosecutor to «remedy the violation of the law which has been identified by the court».
38. The prosecutor's office appealed. On 9 November 2009 the St Petersburg City Court upheld the judgment of 17 September 2009. The appeal court did not order the applicant's release, so he remained in detention.
39. In the meantime, on 2 October 2009 the Prosecutor General's Office of the Russian Federation granted the extradition request. The extradition order contained no findings relating to a risk of ill-treatment in respect of the applicant in Belarus.
40. The St Petersburg transport prosecutor's office applied to the District Court for an extension of the applicant's detention. At a hearing on 13 November 2009 the District Court refused to authorise the applicant's detention, noting that pursuant to Article 109 of the CCrP, such a request should have been lodged within two months of the applicant's arrest. The applicant was released after that court hearing.
41. It appears that for some time between August and November 2009 the applicant was kept in cells nos. 52 and 146 of St Petersburg detention centre no. 47/4, together with convicts. In January 2010 the St Petersburg prosecutor's office considered that this had violated section 33 of Federal Law no. 103-FZ of 15 July 1995.
42. The applicant sought a judicial review of the extradition order. Referring to the European Convention on Extradition of 1957 (see paragraph 48 below), he argued that prior to granting the extradition request, the Russian Prosecutor General's Office had not assessed whether it had to be refused since it was related to execution of a sentence imposed as a result of proceedings that had not afforded him the minimum guarantees of a fair trial. Namely, there had been no public hearing and his counsel had not taken part in the trial. The conviction had been merely based on a denunciation made by a person who himself had been under the pressure of a pending criminal investigation. The applicant pointed out that the Belarusian authorities had provided no assurances as regards the availability of a retrial, this time with the benefit of legal assistance, nor as regards amendment of the final trial judgment on account of recent favourable changes in Belarusian criminal legislation (see also, in this connection, paragraph 29 above). Article 464 of the Russian CCrP listed grounds for refusing extradition for the purpose of executing a sentence and also mentioned that it could be refused «on other lawful grounds». The applicant argued that the above considerations constituted such lawful grounds, in view of Russia's obligations under international law.
43. On 22 July 2010 the St Petersburg City Court held a brief hearing (allegedly, lasting just fifteen minutes). Referring to the Court's judgments in Koktysh v. Ukraine (no. 43707/07, 10 December 2009), and Kamyshev v. Ukraine, (no. 3990/06, 20 May 2010), the applicant's lawyer argued that the human-rights situation in Belarus was worsening and there were increasing negative tendencies as regards the problem of treatment proscribed by Article 3 of the Convention. She said that the applicant might be subjected to such treatment and that the Belarusian authorities should have submitted assurances to the contrary. The court, however, upheld the extradition order of 2 October 2009, stating as follows:
«[The applicant's] arguments relating to human-rights violations in Belarus are unsubstantiated and have no objective confirmation. He has submitted no substantiated information that he would be subjected to persecution on the grounds of race, religious or political beliefs or opinions, nationality, ethnic origin or membership of a specific social group.»
[The applicant] has not claimed asylum in Russia... There are no grounds mentioned in Article 464 of the Code of Criminal Procedure to block the extradition... There is no final judgment by a Russian court establishing obstacles to extraditing [the applicant], on account of Russian legislation or Russia's international treaties.»
44. Having heard a prosecutor and a lawyer on behalf of the applicant, on 29 September 2010 the Supreme Court of Russia upheld the judgment. The appellate court stated as follows:
«Russian law makes provision for situations in which a criminal judgment may be issued without the defendant's participation in the trial. This does not contravene international law. It transpires that a lawyer did participate in the trial...»
[The applicant] was convicted of taking a bribe and forgery of an official document. Thus, his arguments concerning violations of human rights in Belarus are unsubstantiated.»
45. The applicant went into hiding. It appears that, at least as of March 2016, he was still in Russia.
II. Relevant domestic law and practice
46. Pursuant to Article 1 § 3 of the Russian Code of Criminal Procedure (CCrP), the generally recognised principles and norms of international law and international treaties to which the Russian Federation is a party are constituent parts of the legislation of the Russian Federation regulating criminal proceedings. If an international treaty to which the Russian Federation is a party has laid down rules different from those stipulated by the CCrP, the rules of the international treaty must be applied.
47. Under Article 464 of the CCrP, extradition must be refused where the person concerned is a Russian citizen or has been granted asylum in Russia on account of possible persecution on grounds of race or religious beliefs, or on account of his membership of a particular social group or his political views. Extradition must be refused where there has been a final judgment «impeding extradition on account of the provisions of Russian legislation or international treaties to which the Russian Federation is a party». In accordance with Ruling no. 11 of 14 June 2012 by the Plenary Supreme Court of Russia, extradition may be refused where exceptional circumstances of the case disclose a threat to the person's life and limb; on judicial review the prosecutor bears the burden of proving that there are no serious grounds for believing that the person is at risk of ill-treatment (paragraphs 13 and 14 of the Ruling).
48. Russia's reservation, contained in the instrument of ratification deposited on 10 December 1999 in relation to the European Convention on Extradition of 13 December 1957, states as follows:
«In accordance with Article 1 of the Convention the Russian Federation reserves the right to refuse extradition:»
a. if extradition is requested for the purpose of holding [a person] responsible before an ad hoc tribunal or by way of summary proceedings or for the purposes of carrying out a sentence rendered by an ad hoc tribunal or by summary proceedings when there are grounds for believing that in the course of these proceedings the person will not be or was not provided with the minimum guarantees set forth in Article 14 of the International Covenant on Civil and Political Rights and Articles 2, 3 and 4 of Protocol 7 to the Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms. The terms 'ad hoc tribunal' and 'summary proceedings' do not include any international criminal court with authority and jurisdiction recognised by the Russian Federation;
b. if there are grounds for believing that the person requested for extradition in the requesting State was or will be exposed to torture or other cruel, inhuman or degrading treatment or punishment in the course of the criminal proceedings, or the person was not or will not be provided with the minimum guarantees set forth in Article 14 of the International Covenant on Civil and Political Rights and Articles 2, 3 and 4 of Protocol 7 to the Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms;...»
III. Other relevant material
A. Belarusian law
49. Under the Belarusian Code of Criminal Procedure of 1999 (which was applicable at the material time), a defendant's presence during trial proceedings was mandatory, except if he or she had left Belarus and had been evading the trial (Article 294 of the Code).
50. Under Law no. 3514-XII of 13 January 1995 (applicable at the material time) district, town and regional judges were appointed by the President of Belarus (section 7 of the Law). Judges could be removed from office for a premeditated violation of legality or for an act that was incompatible with their high status (section 72). The removal decision was to be issued by the appointing authority, taking into account the report issued by the competent judicial qualification board.
B. Documents relating to the human-rights situation in Belarus
1. United Nations documents
51. The applicant referred to the Report of the Special Rapporteur on the situation of human rights in Belarus (A/HRC/4/16, 15 January 2007, paragraphs 10 and 14) to the UN General Assembly, and to the UN General Assembly Resolution on the situation of human rights in Belarus (A/RES/62/169, 18 December 2007).
52. The Court has also examined the following material.
53. The concluding observations (CAT/C/BLR/CO/4, 7 December 2011) on the fifth periodic report of Belarus, by the United Nations Committee against Torture, the relevant parts of which read as follows:
«2. While welcoming the submission of the fourth report of Belarus, the Committee regrets that it was submitted nine years late, which prevented the Committee from conducting an analysis of the implementation of the Convention in the State party following its last review in 2000.»
10. The Committee is deeply concerned over the numerous and consistent allegations of widespread torture and ill-treatment of detainees in the State party. According to the reliable information presented to the Committee, many persons deprived of their liberty are tortured, ill-treated and threatened by law enforcement officials, especially at the moment of apprehension and during pretrial detention. These confirm the concerns expressed by a number of international bodies, inter alia, the Special Rapporteur on torture and other cruel, inhuman or degrading treatment or punishment, the Human Rights Council (resolution 17/24), the United Nations High Commissioner for Human Rights and the Organization for Security and Cooperation in Europe. While noting article 25 of the Constitution which prohibits torture, the Committee is concerned about the substantial gap between the legislative framework and its practical implementation (arts. 2, 4, 12 and 16).
As a matter of urgency, the State party should take immediate and effective measures to prevent acts of torture and ill-treatment throughout the country, including by implementing policies that would produce measurable results in the eradication of torture and ill-treatment by State officials.
Impunity and lack of independent investigation
11. The Committee continues to be deeply concerned about the persistent and prevailing pattern of failure of officials to conduct prompt, impartial and full investigations into the many allegations of torture and ill-treatment and to prosecute alleged perpetrators, the lack of independent investigation and complaint mechanisms, the intimidation of the judiciary, the low level of cooperation with international monitoring bodies, which have led to serious underreporting and impunity (arts. 2, 11, 12, 13 and 16). In particular, the Committee is concerned about:
(a) The lack of an independent and effective mechanism for receiving complaints and conducting prompt, impartial and effective investigations into allegations of torture, in particular of pretrial detainees;
(b) Information suggesting that serious conflicts of interest prevent the existing complaints mechanisms from undertaking effective, impartial investigations into complaints received;
(c) The lack of congruence in information before the Committee regarding complaints presented by persons in detention. The Committee notes with serious concern the information about reprisals against those who file complaints and the cases of denial of the complaints made by detainees, including the cases of Ales Mikhalevich and Andrei Sannikov; and
(d) Reports indicating that no officials have been prosecuted for having committed acts of torture. According to information before the Committee, over the last 10 years, only four law enforcement officers have been charged with the less serious offence, «abuse of power or official authority» and «transgression of power or official authority» under articles 424 and 426 of the Criminal Code.
The Committee urges the State party to take all necessary measures to ensure that all allegations of torture and ill-treatment by public officers are promptly investigated in the course of transparent and independent inquiries and that the perpetrators are punished according to the gravity of their acts. To that end, the State party should:
(a) Establish an independent and effective mechanism to facilitate submission of complaints by victims of torture and ill-treatment to public authorities, including obtaining medical evidence in support of their allegations, and to ensure in practice that complainants are protected against any ill-treatment or intimidation as a consequence of their complaint or any evidence given. In particular, as previously recommended (A/56/44, para. 46 (c)), the State party should consider establishing an independent and impartial governmental and non-governmental national human rights commission with effective powers to, inter alia, promote human rights and investigate all complaints of human rights violations, in particular those pertaining to the implementation of the Convention;
(b) Publicly and unambiguously condemn the use of all forms of torture, addressing in particular law enforcement officers, the armed forces and prison staff, and including in its statements clear warnings that any person committing or participating in such acts or acting as an accomplice shall be held personally responsible before the law and liable to criminal penalties;
(c) Ensure that, in cases of alleged torture, suspects are suspended from duty immediately for the duration of the investigation, particularly if there is a risk that they might otherwise be in a position to obstruct the investigation;...
12. While noting that article 110 of the Constitution and article 22 of the Code of Criminal Procedure provide for an independent judiciary, the Committee is deeply concerned that other provisions in Belarusian law, specifically those on discipline and removal of judges, their appointment and tenure, undermine these provisions and do not guarantee judges' independence towards the executive branch of Government...
[T]he Committee urges the State party to:
(a) Guarantee the full independence of the judiciary in line with the Basic Principles on the Independence of the Judiciary;
(b) Ensure that judicial selection, appointment, compensation and tenure are made according to objective criteria concerning qualification, integrity, ability and efficiency;...»
54. The report of the Special Rapporteur on the situation of human rights in Belarus, 21 April 2016 (A/HRC/32/48), to the United Nations Human Rights Council, the relevant parts of which state:
«80. The Special Rapporteur notes that allegations of torture continued to be brought to his attention. As in past years, and despite the repeated recommendations by the United Nations human rights bodies, such allegations rarely lead to any criminal investigation against perpetrators. The authorities still do not allow access to the penitentiary system to independent investigators or monitors...»
90. The Special Rapporteur has also recommended that Belarus ensure the absolute prohibition of torture and other ill-treatment in law and in practice, and take measures to bring conditions of detention in places of deprivation of liberty into line with the Standard Minimum Rules for the Treatment of Prisoners and other relevant international and national law standards (A/HRC/26/44, para. 139 (j)). No reforms or preparations in this regard were discernible in the period under review.»
55. The concluding observations (CAT/C/BLR/CO/5, 7 June 2018) on the fifth periodic report of Belarus, by the United Nations Committee against Torture, the relevant parts of which read as follows:
«11. The Committee welcomes recent amendments made by the State party to its Code on the Judicial System and the Status of Judges, which transferred responsibility for key aspects of the functioning of the judiciary from the Ministry of Justice to the Supreme Court. Nevertheless, the Committee remains concerned that the President of Belarus exerts significant control over the appointment, promotion and dismissal of judges or prosecutors, and at frequent reports that judges appear to take direction from the Executive in reaching decisions in sensitive cases relevant to the Convention. The Committee is also concerned that recent legislative changes provide for the possibility of judges being appointed for renewable five-year terms rather than indefinitely (arts. 2 and 6).»
12. The State party should strengthen the independence of the judiciary in line with the Basic Principles on the Independence of the Judiciary, in part by reducing the control of the President over the appointment, promotion and dismissal of judges and providing them with security of tenure.
13. The Committee continues to be deeply concerned by reports that the practice of torture and ill-treatment is widespread and that the State party's authorities are presently failing to conduct prompt, impartial and full investigations into such allegations and to prosecute the alleged perpetrators, as reflected in the information provided by the State party. For example, of the 614 reports of acts constituting torture or ill-treatment received by the State party's Investigative Committee and other relevant officials between 2012 and 2015, only 10 were subject to criminal investigation under article 426 (3) of the Criminal Code, none of which had reportedly resulted in a criminal conviction as of 2018. The Committee is concerned at reports that the Investigative Committee lacks independence from the Executive branch and does not have specialized units tasked with investigating allegations of torture and ill-treatment. The Committee is further concerned that the State party did not provide information in response to its request for examples of cases in which officials accused of torture were suspended from duty pending an investigation.»
56. The concluding observations (CCPR/C/BLR/CO/5, October 2018) on the fifth periodic report of Belarus, by the United Nations Human Rights Committee, the relevant parts of which read as follows:
«29. The Committee, while observing the note added to article 128 of the Criminal Code in 2015 that specifically defines torture, is concerned that shortcomings in the definition and its applicability remain, as not all acts that constitute torture are covered by the definition and the penalties for torture are not commensurate with the gravity of the crime. The Committee is also concerned at continued allegations that: (a) law enforcement officers resort to the use of torture and ill-treatment in order to extract confessions from suspects and that such confessions are used as evidence in court; (b) allegations of torture and ill-treatment are often not investigated, and the Investigative Committee lacks the required independence to conduct effective investigations into such allegations; and (c) medical units called to document injuries inflicted on prisoners are structurally part of the prison system. The Committee notes with concern the State party's statement that no convictions under articles 128 and 394 of the Criminal Code took place until 2016, and regrets that no updated information was provided in that regard...»
30. The State party should take vigorous measures to eradicate torture and ill-treatment, inter alia, by:
(a) Bringing the definition of torture into conformity with article 7 of the Covenant and other internationally accepted standards, including by ensuring that the crime of torture is not subject to a statute of limitations and is punished with sanctions that are commensurate with the nature and gravity of the crime;
(b) Providing law enforcement officials with adequate training on torture prevention and humane treatment;
(c) Ensuring independent and reliable medical examinations and recording of injuries;
(d) Ensuring that confessions obtained in violation of article 7 of the Covenant are not accepted by courts under any circumstances;
(e) Ensuring that all allegations of torture and ill-treatment are promptly and thoroughly investigated by an effective and fully independent and impartial body; that perpetrators are prosecuted; that those convicted are punished with sanctions commensurate with the gravity of the crime; and that victims and, where appropriate, their families are provided with full reparation, including rehabilitation and adequate compensation...»
2. Other documents
57. For other relevant material, see various references and citations in the Court's judgments in the cases of Kozhayev v. Russia (no. 60045/10, §§ 55-59, 5 June 2012), and Y.P. and L.P. v. France (no. 32476/06, §§ 38-43, 2 September 2010).
THE LAW
I. Alleged violations of Articles 3, 6 and 13 of the Convention
58. The applicant complained that he had been, and remained, exposed to a risk of ill-treatment in Belarus, in breach of Article 3 of the Convention, in the event of his extradition there. He also argued that he had had no effective remedies for his grievance, in breach of Article 13 of the Convention.
59. The applicant also alleged that he had been sentenced to imprisonment in Belarus as a result of proceedings which amounted to a flagrant denial of justice. Thus his extradition there to serve the sentence would be in violation of Article 6 of the Convention. He also argued that he had had no effective remedy for this complaint, in particular given that the courts had not examined his related grievances.
60. Article 3 of the Convention reads:
«No one shall be subjected to torture or to inhuman or degrading treatment or punishment.»
61. Article 6 of the Convention reads:
«In the determination of... any criminal charge against him, everyone is entitled to a fair... hearing... by [a]... tribunal...»
62. Article 13 of the Convention reads:
«Everyone whose rights and freedoms as set forth in [the] Convention are violated shall have an effective remedy before a national authority notwithstanding that the violation has been committed by persons acting in an official capacity.»
A. The parties' submissions
1. Article 3 of the Convention alone and in conjunction with Article 13
63. The Government submitted that, in its extradition request, the Belarusian Prosecutor General's Office had provided assurances that the request was not aimed at political persecution against the applicant, nor did it relate to his race, religion, nationality or political views (see paragraph 36 above). The applicant's allegations about violations of human rights in Belarus had not been substantiated and remained unsubstantiated. He had not submitted any valid proof that he ran a risk of being persecuted on the grounds of his race, religion, nationality, social status or political views.
64. Prior to issuing the extradition order, the deputy Prosecutor General of the Russian Federation had verified that there were no grounds listed in Article 464 of the Russian CCrP which would prevent extradition (see paragraph 47 above). In particular, he had ascertained that the applicant had not received asylum in Russia, and that there had been no final court decision acknowledging any obstacle to his extradition. When reviewing the matter, the Supreme Court of Russia had dealt with the applicant's arguments pertaining to a potential violation of his rights in Belarus in the event of extradition (see paragraph 44 above). The Supreme Court had considered that the assurances submitted by the Belarusian authorities sufficed in order to dispel any doubts about such a risk. In the Government's view, those assurances were sufficiently specific and clear. The Government indicated that they had no evidence of any breach of this type of assurance in the extradition procedure on the part of the Belarusian authorities. The effectiveness of such assurances could be ensured on account of the existing international treaties, in coordination with the Belarusian Prosecutor General's Office, for instance, within the framework of the Commonwealth of Independent States Coordination Council of Prosecutor Generals' Offices, or via diplomatic channels.
65. As to Article 13 of the Convention, the Government argued that the applicant had had effective remedies and had used them, namely by way of seeking a judicial review of the extradition order. Moreover, prior to that, when interviewed on 7 July 2009 by the assistant to the St Petersburg transport prosecutor, the applicant had used the opportunity to raise his concerns relating to a risk to his life or limb in the event of his extradition to Belarus (see paragraph 34 above).
66. The applicant pointed out that both in the domestic proceedings and before the Court, he had referred to a «risk of ill-treatment» or «treatment in breach of Article 3 of the Convention». In the event of his extradition, he would run such a risk for two reasons. First, the human-rights situation in Belarus was unsatisfactory and continued to worsen. That had indeed been the case in 2016 when he had submitted his observations to the Court. He referred in this connection to various international reports (namely, United Nations reports of 2013 and 2015), Belarus's continued failure to comply with its international obligations, and the decisions of the UN Human Rights Committee in individual applications. Secondly, following his complaints about unlawful actions and corruption within the district Potrebsoyuz, criminal charges had been «fabricated» against him (see paragraphs 10-13 and 16 above). Various procedural violations had occurred during the investigation and the trial in March 2005 (for a summary of the applicant's arguments, see paragraphs 71-74 below under Article 6 of the Convention). In his observations submitted in 2016, he also mentioned that the Belarusian authorities would «retaliate» for his complaints to the OSCE, the Court and the United Nations (see paragraph 18 above).
67. The applicant stated that the respondent Government had not refuted any of his above arguments relating to the risk of ill-treatment, but had confined their reasoning to the assurances given by the Belarusian Prosecutor General's Office. The applicant insisted, however, that the extradition request of 29 July 2009 contained no assurances relating to (and even less dispelling any doubt about) the risk of ill-treatment in the event of his extradition (see paragraph 36 above). No such assurances had been sought by the Russian authorities and none had been given.
2. Article 6 of the Convention alone and in conjunction with Article 13
68. The Government submitted that in its extradition request the Belarusian Prosecutor General's Office had provided assurances regarding the applicant's right to seek restoration of the statutory time-limit, under Article 375 of the Belarusian Code of Criminal Procedure (CCrP), for appealing against the trial judgment by way of a cassation review. If such an application were successful, the criminal case against the applicant would be examined by the Cassation Section of the Minsk Town Court and the applicant would benefit from a right to legal assistance. Moreover, pursuant to Article 408 of the Belarusian CCrP, the applicant could lodge an application for a supervisory review.
69. Pursuant to Article 463 of the Russian CCrP, a court reviewing an extradition order could not delve into matters relating to a foreigner's criminal guilt but had to confine the review to whether the extradition order was in compliance with Russian legislation and international treaties to which the Russian Federation was a party. When reviewing the extradition order in respect of the applicant, the court had had no reason to doubt the trial judgment issued in respect of him by the Moskovskiy District Court of Minsk. Both Belarusian and Russian legislation provided for exceptions to the rule that a criminal judgment could not be delivered in the absence of a defendant. This approach did not contradict international law. Moreover, as indicated in the trial judgment, the applicant had been represented by a lawyer during the trial.
70. Prior to issuing the extradition order, the Deputy Prosecutor General of the Russian Federation had verified that there had been no grounds listed in Article 464 of the Russian CCrP which would prevent extradition. In particular, he had ascertained that the applicant had not received asylum in Russia, and that there had been no final court decision acknowledging any obstacle to his extradition. When reviewing the matter, the Supreme Court of Russia had dealt with the applicant's arguments pertaining to a potential violation of his rights in Belarus in the event of extradition. The Supreme Court had considered that the assurances submitted by the Belarusian authorities sufficed to dispel any doubts about such a risk. In the Government's view, those assurances were sufficiently specific and clear. The Government indicated that they had no evidence of any breach of this type of assurance in the extradition procedure on the part of the Belarusian authorities. The effectiveness of such assurances could be ensured on account of the existing international treaties, in coordination with the Belarusian Prosecutor General's Office, for instance, within the framework of the Commonwealth of Independent States Coordination Council of Prosecutor Generals' Offices, or via diplomatic channels.
71. The applicant argued that the charges against him had been «fabricated» and that he had not received a fair trial in Belarus. As confirmed by, inter alia, the trial transcript, the trial judge had not afforded him an opportunity to examine three key prosecution witnesses, Ms S., Mr Ye. and a Mr/Ms Sh. (see paragraph 26 above) or to have two witnesses on his own behalf heard, who might have «refute[d] the accusation of taking a bribe» (see paragraph 22 above). In addition, the judge had dismissed his requests for expert reports to be ordered. The trial judge had placed the prosecution in a privileged position, for instance, by allowing them to make an oral pleading twice during the trial. The trial record did not include the content of questions raised by the parties before witnesses, thereby depriving the applicant of any meaningful right to appeal by way of a cassation or supervisory review, which would be based on the case file, including the trial transcript.
72. According to the applicant, Belarusian judges lacked independence, in particular because they were appointed and removed from office by the President of Belarus. As regards specifically the trial judge in his case, he had refused to delve into the factual and legal details of the case, stating that «the prosecutor had studied it for a year» (see paragraph 21 above); he had not heard any oral submissions from the applicant at the trial, and the applicant had not made any statement during the investigation either. Subsequently, the judge in question had been included in the European Union's sanction list in relation to cases arising from public demonstrations in 2010 (EU Council Decision 2012/642/CFSP of 15 October 2012).
73. According to the applicant, the above considerations had prompted him to abstain from further participating in the trial. Thereafter, he had left Belarus.
74. The applicant's lawyer, D., had not received the trial judgment until 2009 and had been unable to lodge an appeal against it because the statutory time-limit had elapsed. The supervisory-review procedure could not be considered an effective remedy because it did not allow the court to reassess the facts. In any event, he had used that remedy (see paragraphs 29-32 above). Therefore, any assurances relating to that procedure were devoid of merit. Thus, as of 2016, the applicant had no longer had an effective remedy available to him in Belarus to challenge his conviction, in respect of either the factual or the legal findings made in the judgment of 5 December 2005.
B. The Court's assessment
1. Preliminary considerations common to the applicant's grievances under Articles 3 and 6 of the Convention
75. The Court notes that the extradition proceedings in Russia took place in 2009 and 2010. Thereafter, the applicant went into hiding. Between 2010 and 2013 he sought supervisory review of the 2005 trial judgment before the Minsk City Court and the Supreme Court of Belarus (see paragraphs 29-32 above). In 2016 the Court granted the applicant's request under Rule 39 of the Rules of Court and the parties submitted their observations to the Court.
76. Although the applicant has been in hiding since 2010, it appears that he is still in Russia and that the extradition order in respect of him is still valid. Thus he continues to run a risk of being extradited to Belarus. The Government have not argued otherwise.
77. If the applicant has not already been removed from the respondent State, the material point in time for the assessment must be that of the Court's consideration of the case. A full and ex nunc evaluation is required where it is necessary to take into account information that has come to light after the final decision by the domestic authorities was taken. Since the nature of the Contracting States' responsibility under Articles 3 and 6 in cases of that kind lies in the act of exposing an individual to the risk of ill-treatment or to being exposed to a «flagrant denial of justice» or its direct consequences, the existence of the risk and the consequences mentioned above must be assessed primarily with reference to those facts which were known or ought to have been known by the Contracting State at the time of the removal (see F.G. v. Sweden [GC], no. 43611/11, § 115, 23 March 2016).
78. The Court will assess the allegations under Article 3 of the Convention and those relating to being required to serve a four-year prison term imposed following a «flagrant denial of justice» on the basis of the situation as it obtains at present. However, it is material to take note of earlier events, namely those that occurred between the Russian courts' judgments upholding the extradition order and this assessment.
2. Article 3 of the Convention taken alone and in conjunction with Article 13
79. The applicable general principles (see, among other authorities, Mamazhonov v. Russia, no. 17239/13, §§ 128-35, 23 October 2014, and the cases cited therein) may be summarised as follows:
«128.... expulsion or extradition by a Contracting State may give rise to an issue under Article 3, and hence engage the responsibility of that State under the Convention, where substantial grounds have been shown for believing that the individual concerned, if deported, faces a real risk of being subjected to treatment contrary to Article 3...»
129. The assessment of whether there are substantial grounds for believing that the applicant faces a real risk of being subjected to treatment in breach of Article 3 inevitably requires the Court to assess the conditions in the destination country against the standards of that Convention provision... These standards imply that the ill-treatment the applicant alleges he will face if returned must attain a minimum level of severity if it is to fall within the scope of Article 3. The assessment of this is relative and depends on all the circumstances of the case...
130. In determining whether it has been shown that the applicant runs a real risk of suffering treatment proscribed by Article 3 if extradited, the Court will examine the issue in the light of all the material placed before it or, if necessary, material obtained proprio motu... Since the nature of the Contracting States' responsibility under Article 3 in cases of this kind lies in the act of exposing an individual to the risk of ill-treatment, the existence of the risk must be assessed primarily with reference to those facts which were known or ought to have been known to the Contracting State at the time of the extradition; the Court is not precluded, however, from having regard to information which comes to light subsequent to the extradition. This may be of value in confirming or refuting the assessment that has been made by the Contracting Party or the well-foundedness or otherwise of an applicant's fears...
131. It is in principle for the applicant to adduce evidence capable of proving that there are substantial grounds for believing that, if the measure complained of were to be implemented, he would be exposed to a real risk of being subjected to treatment contrary to Article 3... Where such evidence is adduced, it is for the Government to dispel any doubts about it...
132. As regards the general situation in a particular country, the Court can attach a certain importance to the information contained in recent reports by independent international human rights protection associations or governmental sources... Furthermore, in assessing whether there is a risk of ill-treatment in the requesting country, the Court assesses the general situation in that country, taking into account any indications of improvement or worsening of the human-rights situation in general or in respect of a particular group or area that might be relevant to the applicant's personal circumstances...
133. At the same time, reference to a general problem concerning human rights observance in a particular country cannot alone serve as a basis for refusal of extradition. Where the sources available to the Court describe a general situation, an applicant's specific allegations in a particular case require corroboration by other evidence, with reference to the individual circumstances substantiating his fears of ill-treatment...
134. In a case where assurances have been provided by the receiving State, they constitute a further relevant factor the Court will consider. However, assurances are not in themselves sufficient to ensure adequate protection against the risk of ill-treatment. There is an obligation to examine whether assurances provide, in their practical application, a sufficient guarantee that the applicant will be protected against the risk of ill-treatment. The weight to be given to assurances from the receiving State depends, in each case, on the circumstances prevailing at the material time...
135. In respect of the standard of review of ill-treatment claims on the domestic level the Court must be satisfied that the assessment made by the authorities of the Contracting State is adequate and sufficiently supported by domestic material as well as by material originating from other reliable and objective sources such as, for instance, other Contracting or non-Contracting States, agencies of the United Nations and reputable non-governmental organisations...»
80. A certain degree of speculation is inherent in the preventive purpose of Article 3; it is not a matter of requiring the persons concerned to provide clear proof of their claim that they would be exposed to proscribed treatment (see X v. the Netherlands, no. 14319/17, § 74, 10 July 2018 and cases cited therein). Where such evidence is adduced, it is for the authorities of the returning State, in the context of domestic procedures, to dispel any doubts raised by it (ibid., § 75).
81. In respect of the domestic assessment of such claims, the Court has previously identified the critical elements that must be subjected to thorough scrutiny (see Mamazhonov, cited above, § 136): whether an applicant presented the national authorities with substantial grounds for believing that he faced a real risk of ill-treatment in the destination country; whether the claim was assessed adequately by the competent national authorities discharging their procedural obligations under Article 3 of the Convention; and whether their conclusions were sufficiently supported by relevant material (see also F.G. v. Sweden, cited above, § 119, and M.A. and Others v. Lithuania, no. 59793/17, §§ 105-15, 11 December 2018). Having regard to all of the substantive aspects of a case and the available relevant information, the Court would then assess the existence of a real risk of suffering torture or treatment incompatible with the Convention standards.
82. The Court does not itself examine the actual asylum applications or verify how the States honour their obligations under the Geneva Convention relating to the status of refugees. Its main concern is whether effective guarantees exist that protect the applicant against arbitrary refoulement, be it direct or indirect, to the country from which he or she has fled (see F.G. v. Sweden, cited above, § 117). By virtue of Article 1 of the Convention, the primary responsibility for implementing and enforcing the guaranteed rights and freedoms is laid on the national authorities. The machinery of complaint to the Court is thus subsidiary to national systems safeguarding human rights. This subsidiary character is articulated in Articles 13 and 35 § 1 of the Convention (see M.S.S. v. Belgium and Greece [GC], no. 30696/09, §§ 286-87, ECHR 2011).
83. The applicant's arguments under Article 3 of the Convention were twofold. They concerned, first, the unsatisfactory human-rights situation in Belarus that continued to worsen, including in 2016 when he submitted his observations to the Court; and secondly, his claim that following his complaints of unlawful actions and corruption within the district Potrebsoyuz, criminal charges had been «fabricated» against him (see paragraphs 10-13 and 16 above). He also alleged that there had been various procedural violations during the investigation and the trial in March 2005 (for a summary of the applicant's arguments, see paragraphs 71-74 above). On the basis thereof, the applicant claimed that he had adduced sufficient evidence that there had been and were, at least as of 2016, substantial grounds for believing that if he were extradited to Belarus, he would be exposed (to a real risk of being subjected) to treatment contrary to Article 3 of the Convention.
84. The Court will now examine in turn each aspect of the complaint, on account of the general human-rights situation in Belarus and as regards the applicant specifically.
(i) Considerations relating to the general human-rights situation in the requesting State
85. The Court notes at the outset that, in view of the unspecific nature of the applicant's allegation, it is difficult to assess whether the «ill-treatment» the applicant alleges he will face if extradited might attain the minimum level of severity required in order for it to fall within the scope of Article 3 (see F.G. v. Sweden, cited above, § 112). The Court will proceed on the understanding that the applicant meant physical ill-treatment in a Belarusian post-conviction detention facility at the hands of agents of the State and the mere fact of having to serve an allegedly arbitrary sentence thus amounting to «inhuman punishment».
86. The Court notes that a number of international reports produced between 2007 and 2018 expressed concerns as to the human-rights situation in Belarus (see paragraphs 51-57 above).
87. The Court held in 2010 that although international reports supported concerns as to the human-rights situation in Belarus, those concerns were primarily related to political opposition activities and the exercise of political freedoms. The applicant in the present case has not claimed that his fears of ill-treatment are based on his political views (see Galeyev v. Russia, no. 19316/09, § 55, 3 June 2010).
88. The Court notes that a recent UN report on Belarus refers to the use by law-enforcement officers of torture and ill-treatment in order to extract confessions from suspects, and states that such confessions are used as evidence in court (see paragraph 56 above). However, those findings are not directly relevant to the applicant, who would serve a final sentence of imprisonment following his conviction in 2005.
89. As a rule, reference to a general problem concerning human-rights observance in a particular country cannot alone serve as a basis for refusal of extradition. Having examined the available material and the parties' submissions, the Court considers that it has not been substantiated that the human-rights situation in Belarus is such as to call for a total ban on extradition to that country, for instance on account of a risk that detainees will be ill-treated (see K. v. Russia, no. 69235/11, §§ 66 and 72, 23 May 2013; see also, in relation to periods between 2004 and 2012, Bordovskiy v. Russia (dec.), no. 49491/99, 11 May 2004; Puzan v. Ukraine, no. 51243/08, § 34, 18 February 2010; Kamyshev v. Ukraine, no. 3990/06, § 44, 20 May 2010; Galeyev, cited above, § 55; and Kozhayev v. Russia, no. 60045/10, § 90, 5 June 2012). The material before the Court does not conclusively indicate that every detainee held in a Belarusian post-conviction detention facility (namely, the strict-regime prison as indicated in the applicant's 2005 trial judgment) ran in 2009-10, or currently runs, a real risk of physical ill-treatment.
90. Thus, the general situation in Belarus in 2009-10 was not, and is not presently, of such a nature as to show, on its own, that there would be a breach of Article 3 of the Convention if the applicant were extradited there. The Court therefore has to establish whether the applicant's personal situation (in 2009-10 or presently) was/is such that his extradition to Belarus would contravene Article 3 of the Convention.
91. The Court will therefore now examine the applicant's other allegations in order to ascertain whether he has adduced evidence capable of proving that there are substantial grounds for believing that, if extradited, he would be exposed to treatment and/or punishment contrary to Article 3 or a real risk of such treatment.
(ii) Individual circumstances of the convicted fugitive whose extradition was sought, and their assessment in the requested State
92. Firstly, the applicant's underlying argument that the prosecution had «fabricated» criminal charges against him as vengeance for his complaints to the authorities (see paragraph 10 above) amounted, in substance, to an allegation that the investigating and prosecuting authorities had acted in bad faith by using the criminal procedures, at least predominantly, for a reprehensible ulterior purpose (compare with Merabishvili v. Georgia [GC], no. 72508/13, §§ 292 and 305, 28 November 2017).
93. The applicant has not specified what the «fabricated» charges actually consisted of. For instance, there is no indication that he was entrapped or incited to commit a criminal offence (compare with Ramanauskas v. Lithuania [GC], no. 74420/01, §§ 51-61, ECHR 2008) or convicted on the basis of planted evidence (see Sakit Zahidov v. Azerbaijan, no. 51164/07, §§ 47-59, 12 November 2015). However, the applicant may be understood as claiming that he had not committed the offences (that is, he had not received a bribe or forged a document). In this connection, it suffices for the Court to note, in so far as the assessment of the extradition request is concerned, that the material before the Russian authorities and before the Court disclosed that there was sufficient basis for a reasonable suspicion against the applicant in relation to the allegation that he had taken a bribe and forged a document, on account of, inter alia, the incriminating statement from the person who had given the bribe. There is enough material to confirm that this suspicion was supported by an array of documentary evidence and witness statements (see paragraph 26 above).
94. The applicant's related reference to his «political» persecution may be understood as retaliation for whistleblowing.
In cases relating to alleged violations of Article 10 of the Convention by Contracting Sates, the Court has held that the signalling by an employee in the public sector of illegal conduct or wrongdoing in the workplace should, in certain circumstances, enjoy protection (see Guja v. Moldova [GC], no. 14277/04, § 72, ECHR 2008, and Heinisch v. Germany, no. 28274/08, § 43, ECHR 2011 (extracts)). However, there is not sufficient material to confirm that the applicant's criminal prosecution in Belarus was an act of retaliation or intimidation for any act of whistleblowing carried out in good faith and on reasonable grounds.
95. The Court notes in this connection that indications of the applicant's involvement in a criminal offence committed in October-December 2003 (see paragraph 14-16 above) and a reasonable suspicion against him resulting, in August 2004, in the institution of criminal proceedings against him (see paragraph 16 above) had both arisen prior to his complaints in July 2004 alleging misappropriation of funds within the district Potrebsoyuz (see paragraph 10 above). It is also noted that those complaints were lodged against the background of his dismissal from that body in June 2004 and the ongoing conflict and litigation relating to his employment there (see paragraph 9 above).
96. The applicant is wanted by the Belarusian authorities for the purpose of executing a sentence for ordinary criminal offences, which did not appear to be related to any particular political context (see, by contrast, Y.P. and L.P. v. France, no. 32476/06, §§ 10-13 and 66-74, 2 September 2010). The material before the Court does not disclose that the context of the impugned offences (bribery within an organisation related to the State) was such as to give rise, per se, to substantial grounds for believing that the applicant runs a real risk of ill-treatment. Furthermore, the applicant has not submitted sufficient detail or evidence to support his allegation that, while working for the propaganda unit of an organisation, he had run «opposition meetings» of the staff (see paragraph 8 above). The substance and extent of his alleged divergence or dissent from the «official» propaganda remain unclear. It is also noted that he was not subjected to detention pending the investigation or the trial in Belarus, and sustained no «inhuman treatment» within the meaning of Article 3 of the Convention at the hands of agents of the State during that period of time. Despite the applicant's allegation, the Court is not satisfied that the trial judge's attitude or comments at the trial (see paragraph 21 above) amounted to an example of mistreatment of such gravity.
97. The Court is thus not convinced that the applicant was in 2010, and remains now, over thirteen years after the trial in Belarus, at a real risk of ill-treatment.
98. As to the applicant's references to various procedural violations during his trial in Belarus, this type of allegation raised by a fugitive convicted in a requesting country may raise issues under Article 5 of the Convention in so far as he or she is exposed to a risk of serving a prison term after a flagrant denial of justice (see Hammerton v. the United Kingdom, no. 6287/10, § 98, 17 March 2016 and the cases cited therein) or, as in the present case, under Article 6 of the Convention. The Court does not discern any causal link between the alleged procedural irregularities and a risk of physical ill-treatment because of them in the event of the applicant's extradition in order to serve the prison term. In any event, the complaint of «inhuman punishment» fails in so far as the applicant's complaint of procedural irregularities is dismissed as unfounded (see paragraphs 111-132 below). Measures depriving persons of their liberty inevitably involve an element of suffering and humiliation (see Rooman v. Belgium [GC], no. 18052/11, § 142, 31 January 2019). The applicant has not put forward any arguments to show that in the individual circumstances of his case, he is at risk of punishment that would go beyond the inevitable suffering inherent in deprivation of liberty.
99. The Court concludes that the applicant has not indicated any individual circumstances that substantiate his fears of treatment or punishment contrary to Article 3 in the requesting country.
100. Lastly, while the Court agrees with the applicant that the extradition request contained no assurances relating to a risk of treatment in breach of Article 3 of the Convention (see paragraphs 36 above; compare with Kozhayev, cited above, § 84, and A.Y. v. Slovakia (dec.). no. 37146/12, §§ 14, 28-29 and 56-65, 1 March 2016), in view of the foregoing findings that his substantive allegations are unfounded, the absence of relevant assurances does not change the outcome of the complaint under Article 3 of the Convention.
(iii) Conclusion as regards Article 3 of the Convention
101. While being sensitive to its subsidiary role and finding it regrettable that the Russian authorities did not adduce more detailed reasoning for dismissing the applicant's allegations when deciding whether to extradite him in order to serve the sentence or to uphold the extradition order, the Court cannot but note that such allegations were unfounded during the extradition proceedings and remain unfounded now. In this context, it cannot be said that the Russian authorities failed to discharge their procedural obligations, under Article 3 of the Convention, to assess his claims properly and to sufficiently support their conclusions with relevant material (compare with Mamazhonov, cited above, § 136).
102. The Court concludes that the applicant's extradition to Belarus would not be in breach of Article 3 of the Convention.
103. Accordingly, this complaint is manifestly ill-founded and must be rejected in accordance with Article 35 §§ 3 (a) and 4 of the Convention.
104. In view of the above conclusion, the Court considers that the related complaint under Article 13 of the Convention is likewise inadmissible.
3. Article 6 of the Convention
105. In Harkins v. the United Kingdom ((dec.) [GC], no. 71537/14, §§ 62-65, 15 June 2017) the Court summarised the applicable approach as follows.
106. The right to a fair trial in criminal proceedings, as embodied in Article 6 of the Convention, holds a prominent place in a democratic society. Consequently, an issue might exceptionally be raised under Article 6 of the Convention by an extradition decision in circumstances where the fugitive has suffered or risks suffering a flagrant denial of a fair trial in the requesting country. However, in the Court's case-law the term «flagrant denial of justice» has been synonymous with a trial which is manifestly contrary to the provisions of Article 6 or the principles embodied therein.
107. Although it has not yet been required to define the term more precisely, the Court has nonetheless indicated that certain forms of unfairness could amount to a «flagrant denial of justice». These have included (in relation to criminal proceedings within a Contracting State, in the context of extradition or other removal proceedings from one Contracting State to another or, as in the present case, from a Contracting State to a destination country which is not a Contracting State): conviction in absentia with no subsequent possibility of a fresh determination of the merits of the charge; a trial which is summary in nature and conducted with a total disregard for the rights of the defence; detention without any access to an independent and impartial tribunal to have the legality of the detention reviewed; a deliberate and systematic refusal of access to a lawyer, especially for an individual detained in a foreign country; and the use in criminal proceedings of statements obtained as a result of torture of the accused or a third person in breach of Article 3 of the Convention (see also Othman (Abu Qatada) v. the United Kingdom, no. 8139/09, §§ 258-59, ECHR 2012 (extracts), with further references).
108. Consequently, «flagrant denial of justice» is a stringent test of unfairness which goes beyond mere irregularities or lack of safeguards in the trial procedures such as might result in a breach of Article 6 if occurring within the Contracting State. What is required is a breach of the principles of a fair trial guaranteed by Article 6 which is so fundamental as to amount to a nullification, or destruction of the very essence, of the right guaranteed by that Article. The Court has to date never found it established that an extradition would be in violation of Article 6.
109. In assessing whether this stringent test of unfairness has been met, the Court considers that the same standard and burden of proof should apply as in Article 3 expulsion cases. Therefore, it is for the applicant to adduce evidence capable of proving that there are substantial grounds for believing that, if he is removed from a Contracting State, he would be exposed to a real risk of being subjected to (or has already suffered, as in the present case) a flagrant denial of justice. Where such evidence is adduced, it is for the Government to dispel any doubts about it.
(b) Application of those principles in the present case
110. The present case concerns an extradition request made in a context in which both the requested State and the Court have had the benefit of having to decide with reference to a final criminal court judgment imposing a sentence of imprisonment, as upheld following a supervisory review. This can be distinguished from a context in which there is a risk of a «flagrant denial of justice» that might ensue in the course of eventual proceedings after extradition to a requesting State.
111. The applicant's arguments under Article 6 of the Convention, in relation to the proceedings in Belarus and with the aim of preventing his extradition in order to serve the sentence there, are twofold. First, he argued that the prison sentence resulted from proceedings that had arisen from «fabricated» charges and serious procedural irregularities. Secondly, he alleged that having been sentenced in absentia, Article 6 of the Convention would be breached because after his extradition he would have to serve the prison sentence imposed in those circumstances, without obtaining a new determination of the charges, this time with his presence in court.
112. The Court notes at the outset that the majority of the applicant's arguments in relation to the unfairness of the trial in Belarus were raised before the Russian courts, at best, in a cursory manner. However, as the Government have not pleaded non-exhaustion of domestic remedies and have made no specific comments on Belarusian law and judicial practice, the Court will examine those arguments and take, as a starting point, the applicant's account of Belarusian law.
(i) The applicant's absence from the trial and the alleged unavailability of a retrial following extradition to the requesting State
113. The Court will first deal with the applicant's argument, aimed at preventing the extradition, alleging the unavailability of a retrial in Belarus. The only basis for this claim under Article 6 of the Convention was that the sentence of imprisonment had been imposed in absentia.
114. The trial court in Belarus issued a judgment after the applicant's departure from Belarus, so he was absent from a part of that trial (see paragraphs 19-23 above). According to his account of Belarusian law as of 2010, when the impugned extradition order was issued and upheld on judicial review by the Russian courts, Belarusian law does not allow for a retrial. Although the applicant did not use the ordinary appeal procedure (see paragraph 27 above), he lodged applications for a supervisory review. To date, he has lodged such appeals up to the Supreme Court of Belarus (see paragraphs 29-32 above).
115. The Court reiterates that it is of paramount importance that a defendant in criminal proceedings should be present during his or her trial. However, criminal proceedings held in the absence of the accused are not necessarily incompatible with the Convention if the person concerned can subsequently obtain a fresh determination of the merits of the charge, in respect of both law and fact, from a court which has tried him or at a hearing before a court of appeal (see, as a recent authority, Idalov v. Russia [GC], no. 5826/03, §§ 170-71, 22 May 2012, and Sejdovic v. Italy [GC], no. 56581/00, § 85, ECHR 2006-II). However, the absence of such fresh determination of the charge is not problematic under Article 6 of the Convention if it has not been unequivocally established that the defendant has waived his right to appear and to defend himself or that he intended to evade trial (see Sanader v. Croatia, no. 66408/12, §§ 67-71, 12 February 2015, and Sejdovic, cited above, §§ 81-88, both cases concerning criminal proceedings within a Contracting State).
116. In Sejdovic (cited above, §§ 105-06) the applicant had not received any official information about the charges against him or the date of his trial in Italy; he had then been convicted in absentia, without the benefit of legal representation. In this context the Court examined whether the applicant had waived his right to be present at the trial or had evaded justice, and whether the domestic law offered, with sufficient certainty, a possibility to obtain a fresh determination of the charges against him in his presence and with due regard to his defence rights. The Court concluded that the Italian authorities had violated Article 6 of the Convention in so far as the applicant had not waived his right to be present and had been unable to obtain a retrial.
117. In Pirozzi v. Belgium (no. 21055/11, §§ 70-72, 17 April 2018) the Court found that the transfer of the applicant under the European Arrest Warrant from Belgium to Italy in relation to an in absentia conviction on appeal there had not offended against Article 6 of the Convention. The Belgian court had been competent to refuse the transfer in that context and had concluded that such surrender would not amount to a «flagrant denial of justice» on account of the ensuing unavailability of a retrial as the applicant had been officially informed of the date and place of the hearing before the appeal court. He had not attended it but had been represented before it by a lawyer of his choosing, who had assisted him at the first-instance trial and had then obtained a reduction of the sentence on appeal.
118. In the present case, during one part of the trial the applicant exercised his right under Belarusian law to be present at his trial in that country and to defend himself. As to his subsequent absence from the remainder of the trial, there is nothing to suggest that he then fled Belarus on account of any treatment in breach of Article 3 of the Convention, substantial grounds relating to a real risk of such ill-treatment or any valid concern of political persecution there (see S.D. v. France (dec.), no. 5453/10, § 74, 26 November 2013). In the Court's view, the applicant has failed to substantiate that the Convention would require the criminal proceedings in Belarus to be taken up again in the context of the present case, where the applicant had left the country before the proceedings ended and may be returned there to serve his sentence. Furthermore, the applicant has submitted no explanation to the Court as to why his privately retained counsel in Belarus no longer represented him after his departure for Russia; what prevented his counsel from exercising other procedural rights on the applicant's behalf and in his interests, despite his absence; or why the applicant did not seek restoration of the time-limit for a review in the cassation appeal proceedings. It appears that he could have made such an application by post, as he did as regards a supervisory review in his case (see paragraphs 29-32 above).
119. The Court concludes that the applicant's conviction despite his absence did not amount to a «flagrant denial of justice» in breach of Article 6 of the Convention. Nor would the unavailability of a retrial amount to such a denial of justice, be it in relation to such absence from the trial, or because of the other procedural irregularities examined below.
(ii) Procedural irregularities and lack of safeguards at the trial in the requesting State and their assessment in the requested State
120. In the Court's view, the allegations relating to the procedural irregularities or lack of safeguards in the proceedings in Belarus, in so far as substantiated and taken cumulatively, would be unlikely to give rise to a violation of Article 6 of the Convention, even under the «ordinary» test of unfairness in respect of a trial in a Contracting State. A fortiori, the alleged irregularities did not amount to a «flagrant denial of justice» in relation to the criminal trial in a State which is not a Contracting State. The applicant has failed to substantiate his allegations both before the Russian authorities and before the Court. The Court considers that some of the applicant's factual assertions and legal arguments at the national level and before it were cursory and/or unsubstantiated, and that the remainder failed to meet the above-mentioned stringent test of a «flagrant denial of justice».
121. Thus, the Court will only address those arguments that appear prima facie meritorious.
122. The Court has already dismissed as unfounded (see paragraphs 92-93 above) the underlying argument that the charges were «fabricated» as retaliation for his complaints to the authorities. In so far as Article 6 of the Convention is concerned, the Court also reiterates that its paragraph 2 safeguards the right to be «presumed innocent until proved guilty according to law». It will be infringed where, as a matter of fact or on account of the operation of the applicable law, the burden of proof is shifted from the prosecution to the defence (see Telfner v. Austria, no. 33501/96, § 15, 20 March 2001). Clearly, there was no such problem of particularly slim adverse evidence or reversed burden of proof during the applicant's trial in Belarus. The applicant's conviction was based on numerous pieces of documentary and witness evidence (see paragraph 26 above). The bribe-giver's initial and subsequent statements were not the only adverse evidence in the criminal case.
123. As regards an opportunity to examine prosecution witnesses Ms S. and Mr Ye. (see paragraph 26 above), the applicant provided no details in relation to them: for instance, the reasons for their absence from the trial; whether any requests or measures relating to ensuring their presence had been made and taken (prior to the applicant's departure for Russia or thereafter); or the defence's position at the trial as regards the admission of their pre-trial statements. Moreover, having examined the trial judgment, the Court is not satisfied that their untested pre-trial testimony laid a foundation for either charge. Overall, the Court is not satisfied that the reliance on their pre-trial testimony in the trial judgment was indicative of a «flagrant denial of justice» (compare with Zadumov v. Russia, no. 2257/12, §§ 44-49, 12 December 2017). The trial judgment does not rely on any adverse testimony from witness Sh., and thus the complaint in this part is clearly unfounded.
124. In so far as the applicant referred to the trial court's refusal to hear witnesses on behalf of the defence (see paragraphs 22 and 71 above), there is no evidence that he made any such request or that the trial judge refused it. For instance, the applicant has not submitted a copy of the trial transcript, to which he repeatedly referred in his observations before the Court, as regards various requests or motions lodged before the trial court in 2005 (see paragraphs 31 and 71 above). Even accepting the relevance of that testimony to the subject matter of the accusation, its ability to influence the outcome of the proceedings — or, at least, to strengthen the position of the defence — remains unsubstantiated (compare with Murtazaliyeva v. Russia [GC], no. 36658/05, § 160, 18 December 2018, as regards the Convention standards for issues relating to the examination of witnesses on behalf of the defence).
125. At the same time, it is noted that prior to his decision to leave Belarus the applicant was present at the trial and was assisted by counsel of his choosing. The trial did contain elements of an adversarial procedure.
126. Furthermore, the fact that judges were not elected does not, as such, appear to offend against Article 6 of the Convention. The applicant did not develop and substantiate his assertion relating to the dismissal of judges by the President of Belarus (see paragraph 50 above) and the alleged adverse effect on the requirement of their impartiality and independence. For its part, the Court notes with concern the UN findings on that matter (see paragraphs 53 and 55 above), but finds them insufficient to reach a conclusion relating to a «flagrant denial of justice» in respect of the proceedings against the applicant.
127. As regards the impartiality of the trial judge, the applicant's allegation was twofold: that the judge had refused to hear him and that this person was then sanctioned by the European Union. The Court notes that the witness statements submitted by the applicant to the Court indicate that the trial judge admitted the applicant's written statement to the file (see paragraph 21 above). Therefore, even accepting as established the fact that the trial judge refused to hear oral representations from the applicant, this shortcoming was counterbalanced, to a certain extent, by the admission of the written submissions. Thus, the omission did not entail a «flagrant denial of justice» within the stringent test of unfairness applicable in the extradition context. Moreover, it does not appear that the applicant articulated and substantiated his allegations under this heading before the appeal court in his extradition case, in particular with reference to the witness statements, which he submitted only to this Court (see paragraph 21 above). Similarly, the fact that many years later the judge was sanctioned by the European Union on account of unrelated proceedings in which he had issued judgments (see paragraph 71 above) is not, by itself, sufficient either, in particular given the Court's findings relating to the overall fairness of the proceedings conducted by that judge at the applicant's trial.
128. Lastly, the Court has not been given sufficient reason to doubt that the actions imputed to the applicant, and for which he had been convicted, constituted criminal offences under the Belarusian Criminal Code (compare with Navalnyy and Ofitserov v. Russia, nos. 46632/13 and 28671/14, §§ 115-16, 23 February 2016). Having said this, in so far as the applicant's remaining submissions before the Court were related to the finding of guilt by the Belarusian court, it is not for this Court to determine, under Article 6 of the Convention, whether the Belarusian court convincingly established the applicant's guilt on the strength of the evidence examined by it. In so far as the observance of Article 6 of the Convention by a Contracting State is concerned, it is not the function of this Court to deal with errors of fact or of law allegedly committed by a domestic court of the Contracting State unless and in so far as they may have infringed rights and freedoms protected by the Convention (see Murtazaliyeva, cited above, § 149). In the determination of whether the proceedings were fair, this Court does not act as a court of fourth instance deciding on whether the evidence had been obtained unlawfully in terms of domestic law, its admissibility or on the guilt of an applicant (ibid). It is not appropriate for this Court to rule on whether the available evidence was sufficient for an applicant's conviction and thus to substitute its own assessment of the facts and the evidence for that of the domestic courts. The Court's only concern is to examine whether the proceedings have been conducted fairly (ibid). The above considerations apply, a fortiori, in the extradition context as to the Court's role and the role of the domestic courts reviewing the extradition order.
129. While the Court accepts that the proceedings in Belarus were not without reproach, it has not been convincingly shown that they constituted a «flagrant denial of justice».
(iii) Conclusion as regards Article 6 of the Convention
130. The applicant is a lawyer and he was represented by other lawyers at the court hearings assessing the extradition order. The onus was on him to put forward arguments and substantial grounds for believing that he faced the consequences of a «flagrant denial of justice» in the requesting State. He was required to substantiate his claim that the long term of imprisonment to which he had been sentenced had resulted from final proceedings which amounted to such a «flagrant denial of justice», namely a breach of the principles of a fair trial guaranteed by Article 6 which was so fundamental as to amount to a «nullification or destruction of the very essence» of the right guaranteed by that Article, or on account of the unavailability of a retrial. The applicant has not complied with this requirement.
131. In view of the above considerations, the Court does not need to examine whether the assurances given by the Belarusian authorities (see paragraph 36 above) were adequate and constituted a relevant factor in addressing the issues under Article 6 of the Convention (compare with Othman (Abu Qatada), cited above, §§ 186-87).
132. Accordingly, the complaint under Article 6 of the Convention is manifestly ill-founded and must be rejected in accordance with Article 35 §§ 3 (a) and 4 of the Convention.
4. Article 13 of the Convention in conjunction with Article 6
133. As to the applicant's complaint under Article 13 in conjunction with his complaint under Article 6 of the Convention about prospects of success in opposing extradition with reference to a denial of justice in the requesting country, the Court reiterates that by virtue of Article 1 of the Convention, the primary responsibility for implementing and enforcing the guaranteed rights and freedoms is laid on the national authorities. The machinery of complaint to the Court is thus subsidiary to national systems safeguarding human rights. This subsidiary character is articulated in Article 13 and Article 35 § 1 of the Convention (see S.K. v. Russia, no. 52722/15, §§ 70-74, 14 February 2017, with further references). The effect of this Article is thus to require the provision of a domestic remedy allowing the competent national authority both to deal with an «arguable complaint» under the Convention and to grant appropriate relief.
134. The applicant considered that the Russian authorities, including the courts, should have relied, as a formal legal basis for dealing with his grievances in the light of the Court's case-law (see paragraphs 105-109 above), on Article 1 § 3 of the CCrP (see paragraph 46 above) or Russia's reservation to the European Convention on Extradition (see paragraph 48 above). However, in view of its conclusion under Article 6 of the Convention, the Court will not delve into whether those provisions were applicable in the circumstances of the applicant's case (extradition to Belarus, which was not a party to that convention). Nor will it examine whether, prior to issuing an extradition order or in subsequent judicial review proceedings, there was a meaningful possibility for the applicant to raise such arguments and, if they were convincing, obtain adequate redress.
135. Having regard to the fact that the complaint under Article 6 of the Convention has been declared inadmissible (compare with Shamayev and Others v. Georgia and Russia, no. 36378/02, §§ 323, 353, 445 and 466, ECHR 2005-III, and Ilias and Ahmed v. Hungary, no. 47287/15, §§ 99-101, 14 March 2017), the Court considers that the related complaint under Article 13 of the Convention is likewise inadmissible in the present case.
II. Alleged violations of Article 5 of the Convention
136. The applicant alleged, under Article 5 of the Convention, that his detention from 16 August to 13 November 2009 had been unlawful and that he had had no enforceable right to compensation on account of his unlawful detention. He also argued that the judicial review of the decision of 10 August 2009 had been neither speedy nor effective. Moreover, there had been no procedure by which a court could have ordered his release between August and November 2009.
137. Article 5 of the Convention reads as follows:
«1. Everyone has the right to liberty and security of person. No one shall be deprived of his liberty save in the following cases and in accordance with a procedure prescribed by law:»
(f) the lawful arrest or detention of a person to prevent his effecting an unauthorised entry into the country or of a person against whom action is being taken with a view to deportation or extradition...
4. Everyone who is deprived of his liberty by arrest or detention shall be entitled to take proceedings by which the lawfulness of his detention shall be decided speedily by a court and his release ordered if the detention is not lawful.
5. Everyone who has been the victim of arrest or detention in contravention of the provisions of this Article shall have an enforceable right to compensation.»
A. The parties' submissions
1. The Government
138. The Government made no submissions regarding Article 5 § 1 of the Convention.
139. As to Article 5 § 4 of the Convention, the Government submitted that the applicant had not lodged any complaint about the length of the relevant proceedings.
140. As to Article 5 § 5 of the Convention, following the court decisions of 17 September and 13 November 2009, the applicant could have claimed compensation under Articles 1070 and 1100 of the Civil Code of the Russian Federation. He had not used that remedy and thus he had not exhausted domestic remedies in respect of Article 5 § 5 of the Convention.
2. The applicant
141. The applicant argued that following receipt of the extradition request and the expiry, on 15 August 2009, of the forty-day time-limit which had started to run from the date of his arrest, a prosecutor could not issue a new detention order; this should have been done by a judge, as acknowledged in the domestic court decisions (see paragraphs 37-40 above). Furthermore, despite the findings in the first-instance and appeal decisions of 17 September and 9 November 2009, the applicant had not been released between 17 September and 13 November 2009. During that period of time he had remained in detention without a valid court order. The prosecutor had not applied for an extension of his detention beyond the forty-day time-limit, which had expired on 15 August 2009. In view of the findings made in the court decision of 13 November 2009 (see paragraph 40 above), the applicant's preceding detention had been manifestly unlawful and in breach of Article 5 of the Convention. Moreover, as acknowledged at national level (see paragraph 41 above), his detention had also been in violation of the statute relating to pre-trial detention.
142. Thereafter, the applicant had had no prospect of success in bringing compensation proceedings in respect of any related non-pecuniary or pecuniary damage, with reference to Articles 1070 and 1100 of the Civil Code, because he would have had to prove that public officials had been at fault. The Government had not submitted any example from domestic case-law to support their assertion.
143. The applicant argued that he had had no effective procedure available to him for challenging the detention ordered by a prosecutor. Even when, on 17 September 2009, a court had acknowledged the unlawfulness of the decision taken by the prosecutor, it had not provided any redress itself (such as release from custody), but had merely invited the prosecutor to remedy the violation of the law. The applicant had remained in detention even after the appeal court had upheld the first-instance court's decision on 9 November 2009. He had had to wait until a prosecutor chose to lodge an application with a court. As it had turned out, the court had dismissed the application in view of the earlier findings made on 17 September 2009.
B. The Court's assessment
1. Admissibility
144. The Government have made a general argument concerning exhaustion of domestic remedies in relation to the «speediness» requirement under Article 5 § 4 of the Convention. However, it is not necessary to deal with it since the applicant has not maintained this aspect of the complaint in his observations. Instead, he focused on the more general issue that the court in his case had had no power to release him.
145. The Court considers that the Government's argument concerning exhaustion of domestic remedies in respect of the complaint under Article 5 § 5 of the Convention is closely linked to the substance of the issue and should therefore be joined to the merits.
146. The Court notes that the complaints under Article 5 §§ 1, 4 and 5 of the Convention are not manifestly ill-founded within the meaning of Article 35 § 3 (a) of the Convention. It further notes that they are not inadmissible on any other grounds. They must therefore be declared admissible.
2. Merits
(a) Article 5 §§ 1 and 4 of the Convention
147. The essential factual and legal aspects of the applicant's complaints under Article 5 §§ 1 and 4 of the Convention are similar to those already dealt with by the Court in previous cases in respect of Russia in relation to the same legislative framework (see Zokhidov v. Russia, no. 67286/10, §§ 153-63 and 183-92, 5 February 2013; Shcherbina v. Russia, no. 41970/11, §§ 37-41, 26 June 2014; and Kholmurodov v. Russia, no. 58923/14, §§ 87-93, 1 March 2016).
148. Having regard to the scope of the applicant's complaints, the above considerations and, foremost, the findings made by the domestic courts (see paragraphs 37-40 above), the Court concludes that there has been a violation of Article 5 § 1 of the Convention in respect of the applicant's detention from 16 August to 13 November 2009.
149. In addition, the Court notes that in the proceedings under Article 125 of the CCrP, the domestic court indicated that it had no power to order the applicant's release (see paragraph 37 above). It also notes that those proceedings took nearly two months (see paragraphs 37-38 above). The Court concludes that there has been a violation of Article 5 § 4 of the Convention on account of the applicant's right to «take proceedings» by which the lawfulness of his detention could be decided by a court and his release ordered if the detention was not lawful, as regards the period between August and early November 2009.
(b) Article 5 § 5 of the Convention
150. The Court reiterates that the right to compensation under Article 5 § 5 of the Convention arises if a breach of one of its other four paragraphs has been established, directly or in substance, either by the Court or by the domestic courts (see Shcherbina, cited above, § 46).
151. As in Shcherbina, in the instant case the deprivation of liberty to which the applicant was subjected was covered by sub-paragraph (f) of Article 5 § 1 and was found to be unlawful at the domestic level. The domestic courts established in substance that the applicant had been deprived of his liberty in a manner that was not in accordance with a procedure prescribed by law, that is, in breach of the requirements of paragraph 1 of Article 5.
152. As to compensation, in the case of Shcherbina the Court held in 2014 (in relation to the legislative framework in 2011 and afterwards) as follows:
«51.... the liability of law-enforcement authorities is described in Article 1070 of the Civil Code. This provision covers two types of situation. The first is when the damage is caused by 'unlawful conviction, unlawful institution of criminal proceedings, unlawful application of a preventive measure in the form of placement in custody..., or the unlawful application of an administrative penalty...' (Article 1070 part 1). The second situation concerns other types of damage not described in part 1 of Article 1070: in this case the State is liable for tort pursuant to the rules of Article 1069, which, in turn, does not provide for strict liability and requires the plaintiff to prove the 'fault' of the authority or official involved. Rules on non-pecuniary damage contained in Chapter 59 part 4 of the CC establish a rule similar in essence: strict liability is provided only for cases where non-pecuniary damage has been caused by the 'unlawful conviction, unlawful institution of criminal proceedings, unlawful application of a preventive measure in the form of placement in custody...'. In other situations the plaintiff had to prove the fault of the tortfeasor.»
52. There is no disagreement that the custodial measure in the present case was 'unlawful' in domestic terms. The next question is whether the applicant was entitled to seek compensation on the basis of the strict liability of the authorities, pursuant to Article 1070 § 1 and Article 1100 of the Civil Code, or whether he was only entitled to obtain compensation if the 'fault' of the authority involved were proven (Article 1070 § 2 of the CC read in conjunction with Article 1069; Article 1099 read in conjunction with 151 § 2).
53. The Court notes that a textual reading of the relevant provisions of the CC suggests that not every unlawful detention leads to the strict liability of the State, but only such which can be characterised as 'the unlawful application of a preventive measure in the form of placement in custody'... The Court has already observed that 'the Russian law of tort limits strict liability for unlawful detention to specific procedural forms of deprivation of liberty which include, in particular, deprivation of liberty in criminal proceedings and administrative punishment'... The unlawful detention in the present case was imposed within extradition proceedings, not as a custodial measure within a criminal case opened in Russia. The Court is aware that, in the absence of special provisions concerning detention pending extradition, the Russian courts apply mutatis mutandis provisions of the CCrP which regulate custodial measures... However, it is not certain whether they would be prepared to consider 'unlawful detention pending extradition' an equivalent of 'unlawful application of a preventive measure in the form of placement in custody', which undoubtedly gives rise to a strict liability. Thus, the Court finds that it was not certain whether the strict liability rules applied to the situation under examination.
54. If the applicant was to prove the authorities' 'fault', the question is what form of 'fault' was required to trigger the liability of the State for the applicant's unlawful detention. The Court notes that the notion of 'fault' is quite vague: it includes intentional behaviour as well as various forms of negligence. Furthermore, it is unclear whether under the law the applicant had to prove the fault of the prosecutor who issued the detention order, or the fault of the prosecution authority in general for an error committed by one of their employees. The Government did not refer to any case-law or other source of law which would demonstrate that the applicant's unlawful detention would be regarded as resulting from the 'fault' of the authority or official involved, whatever it meant.
55. It is not the Court's role to give a definitive interpretation of the relevant provisions of Russian law on the liability of the State for unlawful detention within extradition proceedings. However, the law referred to by the Government as such is not sufficiently clear and left room for interpretation. The Government did not refer to other sources of law which would help in interpreting the legislative provisions at issue. Therefore, the Court is not persuaded that the applicant's claim for damages had prospects of success. Due to that uncertainty, the Court is prepared to conclude that... that the applicant cannot be blamed for not having used that legal avenue. Hence, the applicant did not have an 'enforceable right to compensation' to which he was entitled under Article 5 § 5.»
153. In their observations before the Court in 2016, the Government did not put forward any argument or submit any evidence which would prompt the Court to reach a different conclusion in the present case in relation to the same legislative framework.
154. Accordingly, the Government's objection must be dismissed and a violation of Article 5 § 5 of the Convention, in conjunction with Article 5 § 1 thereof, found.
III. Rule 39 of the Rules of Court
155. In view of its decision to declare inadmissible the applicant's complaint under Article 3 of the Convention, the Court considers that the indication made to the Government under Rule 39 of the Rules of Court (see paragraph 6 above) must be discontinued.
IV. Application of Article 41 of the Convention
156. Article 41 of the Convention provides:
«If the Court finds that there has been a violation of the Convention or the Protocols thereto, and if the internal law of the High Contracting Party concerned allows only partial reparation to be made, the Court shall, if necessary, afford just satisfaction to the injured party.»
A. Damage
157. The applicant claimed 40,000 euros (EUR) in respect of non-pecuniary damage.
158. The Government made no comment.
159. The Court awards the applicant EUR 10,000 in respect of non-pecuniary damage, plus any tax that may be chargeable.
B. Costs and expenses
160. The applicant made no related claim.
C. Default interest
161. The Court considers it appropriate that the default interest rate should be based on the marginal lending rate of the European Central Bank, to which should be added three percentage points.
FOR THESE REASONS, THE COURT, UNANIMOUSLY
1. Joins to the merits the Government's objection relating to Article 5 § 5 the Convention and dismisses it;
2. Declares the complaints concerning Article 5 §§ 1, 4 and 5 of the Convention admissible and the remainder of the application inadmissible;
3. Decides to discontinue the indication made to the respondent Government under Rule 39 of the Rules of Court;
4. Holds that there has been a violation of Article 5 § 1 of the Convention;
5. Holds that there has been a violation of Article 5 § 4 of the Convention;
6. Holds that there has been a violation of Article 5 § 5 of the Convention;
(a) that the respondent State is to pay the applicant, within three months from the date on which the judgment becomes final in accordance with Article 44 § 2 of the Convention, the following amount, to be converted into the currency of the respondent State at the rate applicable at the date of settlement: EUR 10,000 (ten thousand euros), plus any tax that may be chargeable, in respect of non-pecuniary damage;
(b) that from the expiry of the above-mentioned three months until settlement, simple interest shall be payable on the above amount at a rate equal to the marginal lending rate of the European Central Bank during the default period, plus three percentage points;
8. Dismisses the remainder of the applicant's claim for just satisfaction.
Done in English, and notified in writing on 9 July 2019, pursuant to Rule 77 §§ 2 and 3 of the Rules of Court.
Vincent A. De Gaetano President
In accordance with Article 45 § 2 of the Convention and Rule 74 § 2 of the Rules of Court, the separate opinion of Judge Elósegui is annexed to this judgment.
CONCURRING OPINION OF JUDGE ELÓSEGUI
I have followed the rest of my colleagues in the conclusion of this judgment, which we have adopted unanimously in favour of the applicant's complaints of a violation of Article 5 §§ 1, 4 and 5.
My concurring opinion is merely aimed at going into greater depth on why the Chamber has concluded that the applicants extradition to Belarus will not be in breach of Article 3 of the Convention (see paragraph 102 of the judgment). The judgment concludes: «[a]ccordingly, this complaint is manifestly ill-founded and must be rejected in accordance with Article 35 §§ 3 (a) and 4 of the Convention».
Having requested thorough research on the available data given by the parties, I have arrived at the same conclusion as my colleagues.
The Court has in many cases analysed the general principles as regards extradition. More concretely, in the decision of the 3rd Section case B.T. v. Russia (dec.), no. 40755/16, 5 December 2017, the Court examined the general principles and applied them to the above concrete case. The application also concerned an order by the Russian authorities for the extradition of the applicant to Uzbekistan.
In the case of B.T. v. Russia the Court concluded as follows: «... beyond a broad reference to ill-treatment in the light of the general practice in the criminal justice system of Uzbekistan, the applicant, both at domestic level and in his submissions before the Court, failed to refer to any individual circumstances and to substantiate his fears of ill-treatment in the event of his extradition to Uzbekistan. He did not refer to any personal experience of ill-treatment at the hands of the Uzbek law-enforcement authorities, neither did he allege that members of his family had been politically or religiously active or persecuted» (see B.T. v. Russia, cited above, § 29). See by contrast, Garayev v. Azerbaijan, no. 53688/08, § 71, 10 June 2010; Mamazhonov v. Russia no. 17239/13, § 141, 23 October 2014; and Ismoilov and Others v. Russia, no. 2947/06, § 121, 24 April 2008.
Moving on to the present case, the Court has applied to it the general principles as set out in B.T. v. Russia, in paragraphs 18-23 of the decision. The present judgment exposes in detail the general situation of Belarus in the context of an extradition case (see §§ 51-57), with the most recent reports issued by the UN Committee against Torture (CAT/C/BLR/CO/5, 7 June 2018).
As has been pointed out, the mere possibility of ill-treatment on account of the situation in the receiving country does not in itself give rise to a breach of Article 3. That is why the Court went on to examine the applicant's specific allegations and the Russian domestic authorities' responses to the latter. In my view, it is not only for the applicant to prove the allegations and for the Government to refute them, but it is also the Court's responsibility if the fact of expelling a person to a given country is deemed to entail a risk of ill-treatment or torture.
The Court, after a detailed analysis of all the facts available on the observations of both parties, has reached the conclusion that the applicant has evidenced neither a real risk of ill-treatment in 2010 nor any future possible risk, over thirteen years after the trial in Belarus (see paragraphs 97 and 99 of the judgment).
The applicant has not proved to our Court that he belongs to any political, religious or ethnic group liable to suffer any kind of persecution (see B.T. v. Russia, cited above, §§ 27 and 28). According to the available information he was a civil servant. Moreover, the trial, the charges, and the sentence were all dealt with by the Belarusian courts «for ordinary criminal offences, which did not appear to be related to any particular political context» (see paragraph 96 of the judgment). Similarly, mutatis mutandis, in the case K. v. Russia, no. 69235/11, 23 May 2013, which also concerned a national of Belarus, the Court concluded that «[h]aving regard to the decision of the Russian courts in the course of the extradition proceedings, as well as the material before it, the Court considers that the applicants statement concerning his being a victim of political persecution in Belarus lacks substantiation. The Court observes that the applicant is wanted by the Belarusian authorities on charges of aggravated kidnapping, robbery and extortion, which, although grave, are ordinary criminal offences. The decisions by the Belarusian authorities describing the circumstances of the crimes and outlining the suspicions against the applicant are detailed and well-reasoned» (K. v. Russia, cited above, § 68).
Moreover, and similarly, the applicant has not provided our Court with any proof of his claim that the prosecution in Belarus «fabricated» criminal charges against him as vengeance for his complaints to the authorities (see paragraphs 92 and 83 of the judgment). According to the information given by the applicant and the Russian authorities, the trial in Belarus was based on suspicion of his receiving a bribe of 550 United States dollars and an accusation of forgery of an official document in relation to a bribe (see § 16). Furthermore, there is no proof that he was subjected to any ill-treatment on Belarus, where he was never imprisoned.
In fact, the applicant arrived in Russia in March 2005 and at no stage applied for refugee status or temporary asylum under the Refugees Act (see, paragraph 33 of the judgment). Moreover, «[t]he Court notes that the extradition proceedings in Russia took place in 2009 and 2010. Thereafter, the applicant went into hiding» (see paragraph 75 of the judgment) and it appears that he is still hiding in Russia (see paragraph 76 of the judgment). The Court has said on many occasions that the applicants cannot be protected by the Convention when they have behaved culpably (see Khlaifia and Others v. Italy [GC], no. 16483/12, § 240, 15 December 2016; Hirsi Jamaa and Others v. Italy [GC], no. 27765/09, § 184, ECHR 2012, M.A. v. Cyprus, no. 41872/10, § 247, ECHR 2013 (extracts); Berisha and Haljiti v. the former Yugoslav Republic of Macedonia (dec.), no. 18670/03, ECHR 2005-VIII (extracts); and Dritsas and Others v. Italy (dec.), no. 2344/02, 1 February 2011).
In a different connection, the Court usually asks the authorities of the Contracting Parties for guarantees in each concrete case on ensuring respect for the rights set out in the Convention, indicating to them not to expel persons to countries where there are real risks of ill-treatment. In this concrete situation, on the one hand the Russian Government informed the Court of the following: «the Belarusian Prosecutor Generals Office had provided assurances that the request was not aimed at political persecution against the applicant, nor did it relate to his race, religion, nationality or political views.... The applicants allegations about violation of human rights in Belarus had not been substantiated and remained unsubstantiated. He had not submitted any valid proof that he ran a risk of being persecuted on the ground of his race, religion, nationality, social status or political views» (see paragraph 63 of the judgment). On the other hand, it is clear that diplomatic assurances «are not in themselves sufficient to ensure adequate protection against the risk of ill-treatment, and there is an obligation to examine whether they provide, in their practical application, a sufficient guarantee that the applicant will be protected against any such risk» (see K. v. Russia, cited above, § 64).
I would also like to set out some comments on the violation of Article 5 §§ 1, 4, and 5 of the Convention. In this case, the Court has recognised a violation of this article under three aspects. The applicant provided cogent evidence, which the Russian Government also accepted in their observations. In short, the applicant was detained in Russia under the unlawful resolution of 10 August 2009 of the St Petersburg transport prosecutor between 16 August 2009 and 13 November 2009 (90 days), without an appropriate court order in breach of Article 5 § 1 of the Convention (see paragraph 47 of the applicant's observations and paragraphs 147-49 of the judgment). He was not awarded any compensation by the Russian Government, in violation of Article 5 § 5 of the Convention (see paragraphs 150-154 of the Government's observations).
Finally, it is worthwhile repeating some of the applicant's observations which have not been reflected in the judgment, because they are quite eloquent even though there are lumped together under the breach of Article 5 § 1 of the Convention. They concern the conditions of detention in SIZO-4 from 7 June to 13 November 2009. The applicant «notes to the European Court that he lodged a complaint against his conditions of detention in the St Petersburg pre-trial detention facility, SIZO-4, with the General Prosecutor's Office of Russia on 11 November 2009» (Applicants Observations in response to the Observations of the Government, § 58). The applicant complained «of his detention in the cell with prior criminal convicted persons (recidivists), who fought with each other, with blood spilling over the cell, which posed a risk of violence towards the applicant; of the lack of responses to his written applications to the Governor of SIZO-4; of him being transferred for a day to another cell and back again in order to psychologically suppress and humiliate him; and of his poor medical treatment» (Applicants Observations, no. 59). The Russian General Prosecutor's Office's reply no. 17-200/2009 of 29 January 2010 answers the applicant as follows: «in respect of placing you in SIZO-4 cells, a violation was found of Article 33 of the Federal Law requiring the separate placement of different categories of accused persons in pre-trial detention facilities» (Observations nº 60). According to the applicant, no steps were taken to redress his rights (Observations, no. 61).
As a final conclusion, it could be said that the Court has supported its finding of a violation of Article 5 §§ 1, 2, 4 with appropriate evidence, as well as, conversely, declaring the inadmissibility of a violation of Articles 3 and 6 in the absence of any cogent evidence.