Постановление ЕСПЧ от 26.06.2014
Актуально на 04.11.2026.
Как цитировать: Постановление ЕСПЧ от 26.06.2014. 41970/11. 26.06.2014. https://bukva.ai/docs/postanovlenie-4197011
«Дело „Щербина (Shcherbina) против Российской Федерации“ (жалоба № 41970/11) [рус., англ.]»
[неофициальный перевод
с английского] <1>
ЕВРОПЕЙСКИЙ СУД ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА
ДЕЛО «ЩЕРБИНА (SHCHERBINA) ПРОТИВ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ» (Жалоба № 41970/11)
ПОСТАНОВЛЕНИЕ <2>
(Страсбург, 26 июня 2014 года)
<1> Перевод с английского к.ю.н. Н.В. Прусаковой.
<2> Настоящее Постановление вступило в силу 17 ноября 2014 г. в соответствии с положениями пункта 2 статьи 44 Конвенции (примеч. редактора).
По делу «Щербина против Российской Федерации» Европейский Суд по правам человека (Первая Секция), рассматривая дело Палатой в составе:
Изабель Берро-Лефевр, Председателя Палаты,
а также при участии Серена Нильсена, Секретаря Секции Суда,
заседая за закрытыми дверями 3 июня 2014 г.,
вынес в указанный день следующее Постановление:
ПРОЦЕДУРА
1. Дело было инициировано жалобой № 41970/11, поданной против Российской Федерации в Европейский Суд по правам человека (далее — Европейский Суд) в соответствии со статьей 34 Конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее — Конвенция) Александром Анатольевичем Щербина (далее — заявитель) 8 июня 2011 г. Сторонами оспаривается гражданство заявителя.
2. Заявитель был представлен адвокатом Негошкиной, практикующей в г. Москве. Власти Российской Федерации были представлены Уполномоченным Российской Федерации при Европейском Суде по правам человека Г.О. Матюшкиным.
3. Заявитель, в частности, утверждал, что экстрадиция в Республику Казахстан подвергает его риску жестокого обращения и что его содержание под стражей в Российской Федерации до экстрадиции в Республику Казахстан было незаконным.
4. 18 ноября 2011 г. жалоба была коммуницирована властям Российской Федерации.
ФАКТЫ
I. Обстоятельства дела
A. Предшествующие события
5. Заявитель родился в 1970 году в г. Кустанае Казахской Советской Социалистической Республики, входившей тогда в состав Союза Советских Социалистических Республик (далее — СССР). В период с 1988 по 1990 год он служил в Советской Армии в г. Владивостоке. В 1990 году он стал курсантом военной академии в г. Рязани в Российской Федерации. Когда в 1991 году СССР распался, Республика Казахстан стала независимым государством. Согласно законодательству Казахстана лица, постоянно проживающие в Республике Казахстан на момент 1991 года, приобретали казахское гражданство. Те же правовые нормы действовали и в Российской Федерации. В 1992 году заявитель покинул военную академию и по семейным обстоятельствам вернулся в Республику Казахстан. Он имел паспорт гражданина СССР и был женат на гражданке Российской Федерации.
6. В 1998 году заявитель был привлечен к уголовной ответственности в Республике Казахстан за совершение вооруженного ограбления. По утверждению заявителя, он был осужден ошибочно, и следователи обращались с ним жестоко. Он утверждал, что условия его содержания под стражей в Республике Казахстан были ужасными, сотрудники тюрьмы жестоко обращались с ним и другими заключенными, он подвергался дискриминации по признаку национальной принадлежности и что сотрудники тюрьмы вымогали у него деньги.
7. Заявитель отбыл часть наказания в тюрьме и позднее был переведен в «колонию открытого типа», где осужденные могли свободно передвигаться. В 2001 году, когда заявитель вышел из колонии, он сбежал в Российскую Федерацию. Он объяснил, что боялся за свою жизнь и жизнь своих родственников. В Республике Казахстан он был объявлен в розыск.
8. По прибытии в Российскую Федерацию заявитель приобрел поддельный российский паспорт. Он жил и работал в Российской Федерации под вымышленным именем, используя данный паспорт. Настоящая личность заявителя была установлена в 2007 году, он был приговорен судьей к штрафу за подделку документов, но оставался в Российской Федерации.
9. Заявитель утверждал, что он пытался легализовать свой статус. В частности, заявитель считал, что должен быть признан гражданином Российской Федерации, поскольку в 1991 году (когда в Республике Казахстан вступил в силу закон о гражданстве) он проживал в Российской Федерации, а не в Республике Казахстан.
B. Производство в связи с экстрадицией, содержание под стражей до экстрадиции
10. В 2007 году власти Республики Казахстан выдвинули требование об экстрадиции заявителя в эту Республику. 2 мая 2007 г. заявитель был арестован и заключен под стражу в Российской Федерации в связи с этим запросом, однако 5 октября 2007 г. он был освобожден из-под стражи судьей К. Экстрадиции не последовало.
11. Представляется, что через некоторое время власти Республики Казахстан вновь направили запрос об экстрадиции. 28 февраля 2011 г. заявитель был вновь заключен под стражу на основании постановления прокурора г. Калуги <1>.
<1> Так в оригинале (примеч. переводчика).
12. 30 марта 2011 г. заявитель оспорил постановление прокурора в суде. Дело поступило на рассмотрение судье К. Свердловского районного суда, которая назначила первое слушание на 8 апреля 2011 г.
13. На слушании дела 8 апреля 2011 г. прокурор заявил отвод судье К. на том основании, что она ранее уже принимала участие в рассмотрении дела об экстрадиции заявителя в 2007 году, когда освободила его из-под стражи. Остается невыясненным, обжаловали ли заявитель и его адвокат замену судьи.
14. 15 августа 2011 г. судья Н. Свердловского районного суда г. Костромы рассмотрел жалобу заявителя и решил, что постановление прокурора о заключении заявителя под стражу от 28 февраля 2011 г. было незаконным. Районный суд признал, что согласно законодательству Российской Федерации приговор о назначении наказания в виде лишения свободы, вынесенный властями иностранного государства, не является достаточным основанием для содержания лица под стражей, если на то нет решения суда Российской Федерации. Свердловский районный суд дал распоряжение прокурору принять меры по урегулированию ситуации.
15. На том же слушании прокурор подал в районный суд представление о заключении заявителя под стражу до его экстрадиции. Районный суд изучил его и решил, что заявитель должен быть заключен под стражу во избежание побега.
16. 28 апреля 2011 г. это решение было отменено Костромским областным судом как необоснованное. Областной суд отметил, в частности, что с учетом личности заявителя и его предыдущего поведения (а именно того факта, что после первого ареста в 2007 году он продолжал открыто проживать по официальному адресу), нет никаких оснований предполагать, что он скроется. Заявитель был заключен под домашний арест.
17. 5 апреля 2011 г. заместитель Генерального прокурора Российской Федерации вынес постановление об экстрадиции заявителя в Республику Казахстан. Заявитель обжаловал это решение в суде. Он ссылался на те факты, которые, по его мнению, подтверждали его право на гражданство Российской Федерации. Он также утверждал, что в случае возвращения в Республику Казахстан он подвергнется риску жестокого обращения со стороны сотрудников тюрьмы. В поддержку этих доводов он ссылался на доклады различных правозащитных групп и международных организаций, касающихся ситуации с защитой прав человека в Республике Казахстан, в частности, в области прав заключенных.
18. 6 мая 2011 г. Костромской областной суд в присутствии заявителя и его адвоката рассмотрел дело об экстрадиции заявителя по существу. Суд рассмотрел утверждения заявителя о риске жестокого обращения в Республике Казахстан, то, что он отбывал наказание за обычное правонарушение и что власти Республики Казахстан заверили власти Российской Федерации, что он не подвергнется жестокому обращению. Постановление об экстрадиции было оставлено без изменений.
19. 4 июля 2011 г. Верховный Суд Российской Федерации оставил решение Костромского областного суда без изменений. Он, в частности, указал, что заявитель был осужден за совершение преступления, которое не носит политического характера, он не пытался получить статус беженца в Российской Федерации из-за предполагаемого преследования, предпочитая вместо этого проживать под другим именем. Тот факт, что он был освобожден из колонии, не соотносился с его утверждениями о том, что он подвергался там жестокому обращению. Верховный Суд Российской Федерации далее изучил доклады международных организаций и неправительственных организаций о жестоком обращении и ненадлежащих условиях содержания в тюрьмах Республики Казахстан, но пришел к выводу, что их недостаточно для подтверждения того, что лично заявитель может подвергнуться риску жестокого обращения.
C. Попытка получить гражданство Российской Федерации
20. В 2011 году заявитель подал заявление в миграционную службу с просьбой о предоставлении гражданства Российской Федерации. Он утверждал, что это была не первая его попытка, но в материалах дела не содержится каких-либо документов, подтверждающих его утверждения. Миграционная служба ответила, что в силу его происхождения (в частности, того факта, что на момент распада СССР его постоянным местом жительства была Республика Казахстан), он не имеет права на автоматическую замену паспорта СССР на паспорт Российской Федерации, а также что он не отвечает формальным критериям для подачи ходатайства о натурализации.
21. Заявитель оспорил отказ миграционной службы в суде. Он, в частности, утверждал, что в 1991 году учился в Российской Федерации и, таким образом, имеет право на гражданство Российской Федерации. 28 июля 2011 г. Свердловский районный суд г. Костромы отклонил его жалобу. Заявитель обжаловал решение суда от 28 июля 2011 г., жалоба до сих пор находится на рассмотрении.
22. Неизвестно, был ли заявитель экстрадирован.
II. Соответствующее внутригосударственное законодательство
A. Гражданский кодекс Российской Федерации: ответственность за причинение вреда
23. Основные положения Гражданского кодекса Российской Федерации (далее — ГК РФ), применимые в настоящем деле, гласят:
«...Статья 1064. Общие основания ответственности за причинение вреда»
«1. Вред, причиненный личности или имуществу гражданина... подлежит возмещению в полном объеме лицом, причинившим вред.»
2. Лицо, причинившее вред, освобождается от возмещения вреда, если докажет, что вред причинен не по его вине...
Статья 1069. Ответственность за вред, причиненный государственными органами... должностными лицами
Вред, причиненный гражданину... в результате незаконных действий (бездействия) государственных органов... либо должностных лиц этих органов... подлежит возмещению...
Статья 1070. Ответственность за вред, причиненный незаконными действиями органов дознания, предварительного следствия, прокуратуры и суда
1. Вред, причиненный гражданину в результате незаконного осуждения, незаконного привлечения к уголовной ответственности, незаконного применения в качестве меры пресечения заключения под стражу или подписки о невыезде, незаконного привлечения к административной ответственности в виде административного ареста... возмещается... в полном объеме независимо от вины должностных лиц органов дознания, предварительного следствия, прокуратуры и суда...
2. Вред, причиненный гражданину... в результате незаконной деятельности органов дознания, предварительного следствия, прокуратуры... не повлекший последствий, предусмотренных пунктом 1 настоящей статьи, возмещается по основаниям и в порядке, которые предусмотрены статьей 1069 настоящего Кодекса. Вред, причиненный при осуществлении правосудия, возмещается в случае, если вина судьи установлена приговором суда, вступившим в законную силу...».
24. Параграф 4 главы 59 части 2 ГК РФ касается компенсации морального вреда. Она содержит следующие положения:
«...Статья 1100. Основания компенсации морального вреда»
Компенсация морального вреда осуществляется независимо от вины причинителя вреда в случаях, когда:
...вред причинен гражданину в результате его незаконного осуждения, незаконного привлечения к уголовной ответственности, незаконного применения в качестве меры пресечения заключения под стражу...».
25. Статья 1099 ГК РФ устанавливает, что основания и размер компенсации гражданину морального вреда определяются правилами, предусмотренными настоящей главой и статьей 151 настоящего Кодекса. Пункт 2 статьи 151 ГК РФ, в частности, предусматривает, что «при определении размеров компенсации морального вреда суд... принимает во внимание степень вины нарушителя...».
B. Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации: «право на реабилитацию»
26. Статья 133 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации (далее — УПК РФ) устанавливает правила осуществления «права на реабилитацию», которое по сути является восстановлением status quo ante <1> после оправдания или прекращения производства по уголовному делу. Право на реабилитацию включает в себя право на возмещение имущественного вреда, устранение последствий морального вреда и восстановление в трудовых, пенсионных, жилищных и иных правах. Вред, причиненный гражданину в результате уголовного преследования, возмещается государством в полном объеме независимо от вины органа дознания, дознавателя, следователя, прокурора и суда (часть первая). Часть вторая статьи 133 УПК РФ касается «права на реабилитацию» осужденного в случаях полной или частичной отмены вступившего в законную силу обвинительного приговора суда и прекращения уголовного дела. Однако в случае амнистии или истечения сроков давности для привлечения к уголовной ответственности права на компенсацию не возникает (пункт 4 части второй статьи 133). Часть третья статьи 133 УПК РФ предусматривает, что «право на возмещение вреда в порядке, установленном настоящей главой, имеет также любое лицо, незаконно подвергнутое мерам процессуального принуждения в ходе производства по уголовному делу». Суд в приговоре, определении, постановлении, прямо признает за оправданным либо лицом, в отношении которого прекращено уголовное преследование, право на реабилитацию (статья 134). Требование о возмещении имущественного вреда подается в суд, постановивший приговор, вынесший постановление, определение о прекращении уголовного дела и (или) уголовного преследования (часть вторая статьи 135), иски о компенсации за причиненный моральный вред в денежном выражении предъявляются в порядке гражданского судопроизводства (часть вторая статьи 136).
<1> Status quo ante (лат.) — восстановление прежнего положения (примеч. переводчика).
ПРАВО
I. Предполагаемое нарушение пунктов 1 и 5 статьи 5 Конвенции
27. Заявитель жаловался на то, что его содержание под стражей до экстрадиции в период с 28 февраля по 28 апреля 2011 г. было незаконным. Он ссылался на пункт 1 статьи 5 Конвенции, который гласит:
«1. Каждый человек имеет право на свободу и личную неприкосновенность. Никто не может быть лишен свободы иначе как в следующих случаях и в порядке, установленном законом:»
... (f) законный арест или задержание лица с целью предотвращения его незаконного въезда в страну или лица, против которого принимаются меры по его высылке или выдаче».
28. Кроме того, Европейский Суд решил ex officio <1>, что жалоба заявителя о содержании под стражей в период с 28 февраля по 15 апреля 2011 г. касается также положений пункта 5 статьи 5 Конвенции, который гласит:
«5. Каждый, кто стал жертвой ареста или заключения под стражу в нарушение положений настоящей статьи, имеет право на компенсацию».
<1> Ex officio (лат.) — в силу обязанности, в рамках компетенции (примеч. переводчика).
A. Приемлемость жалобы
1. Доводы сторон
(a) Власти Российской Федерации
29. Власти Российской Федерации полагали, что содержание заявителя под стражей в период с 28 февраля по 15 апреля 2011 г. было незаконным, как было подтверждено в постановлении Свердловского районного суда в последний из указанных дней. Однако в тот же день в соответствии с решением суда заявитель был вновь заключен под стражу. Это решение суда, в свою очередь, было отменено Костромским областным судом 28 апреля 2011 г., и заявитель был освобожден.
30. «Незаконность» содержания заявителя под стражей до экстрадиции была признана Костромским областным судом 28 апреля 2011 г. Таким образом, заявитель утратил статус жертвы. Получив признание «незаконности» содержания под стражей, заявитель мог подать иск о возмещении ущерба в соответствии с параграфом 4 главы 59 (моральный вред) ГК РФ. Кроме того, власти Российской Федерации утверждали, что статья 133 УПК РФ, вступившего в силу 1 июля 2002 г., не ограничивает перечень случаев компенсации вреда одной «реабилитацией», то есть случаем оправдания. Другие ситуации (отличные от «реабилитации») решались бы в соответствии с общими принципами гражданского права. То же самое предусматривает и статья 136 УПК РФ (см. § 26 настоящего Постановления).
31. Власти Российской Федерации напоминали, что пункт 1 статьи 1170 и пункт 3 статьи 1100 ГК РФ (см. § 24 настоящего Постановления) предусматривают ответственность государства (независимо от наличия вины должностных лиц, причастных к принятию решения) за незаконное заключение под стражу, и они не ограничивают возникновение этой ответственности случаями оправдания или прекращения производства по делу по другим основаниям «реабилитации».
32. Таким образом, прямая ответственность государства за «незаконное» заключение под стражу возникает в случаях, которые не подпадают под понятие «реабилитация». Власти Российской Федерации делали вывод о том, что заявитель мог подать иск о возмещении государством вреда, причиненного незаконным заключением под стражу, и что он не использовал это правовое средство.
33. В заключение власти Российской Федерации утверждали, что жалоба заявителя является явно необоснованной.
34. Заявитель утверждал, что его содержание под стражей в период с 28 февраля по 28 апреля 2011 г. было незаконным. Кроме того, проверка законности его содержания под стражей не была «безотлагательной». Статьи 133 и 134 УПК РФ не предоставляли ему возможности требовать компенсации за незаконное содержание под стражей, поскольку он не входит в перечень лиц, имеющих право на такую компенсацию.
2. Мнение Европейского Суда
35. Европейский Суд отмечает, что настоящее дело касается двух различных периодов содержания под стражей. Первый длился с 28 февраля по 15 апреля 2011 г., этот период содержания под стражей был санкционирован постановлением прокурора.
36. Последующий период содержания заявителя под стражей был санкционирован решением Свердловского районного суда г. Костромы от 15 апреля 2011 г. Этот период закончился 28 апреля 2011 г., когда суд кассационной инстанции (Костромской областной суд) принял решение о том, что нет каких-либо оснований для содержания заявителя под стражей и что он может быть помещен под домашний арест с возможностью покидать квартиру в дневное время. Европейский Суд установил, что жалоба заявителя касается только периода между 28 февраля и 28 апреля 2011 г., то есть до момента, когда содержание под стражей в следственном изоляторе до решения по делу было заменено на домашний арест. Соответственно, Европейский Суд ограничится рассмотрением этого периода.
(a) Содержание заявителя под стражей в период с 28 февраля по 15 апреля 2011 г.
37. Европейский Суд напоминает, что первый период содержания заявителя под стражей в 2011 году был санкционирован решением прокурора от 28 февраля 2011 г.
38. Власти Российской Федерации утверждали, что незаконность содержания заявителя под стражей в этот период времени была признана на внутригосударственном уровне. Европейский Суд установил, что действительно 15 апреля 2011 г. районный суд объявил постановление прокурора о заключении под стражу незаконным и отменил его. Власти Российской Федерации полагали, что после принятия этого решения заявитель утратил статус жертвы.
39. По мнению Европейского Суда, признание незаконности содержания заявителя под стражей в рассматриваемый период времени является достаточно ясным и непротиворечивым. Он обращается, однако, к сложившейся судебной практике в том, что касается утраты заявителем статуса жертвы, поскольку помимо признания нарушения Конвенции внутригосударственные власти должны предоставить ему «достаточную компенсацию» (см. Постановление Европейского Суда по делу «Амур против Франции» (Amuur v. France) от 25 июня 1996 г., § 36, Reports of Judgments and Decisions 1996-III, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Далбан против Румынии» (Dalban v. Romania), жалоба № 28114/95, § 44, ECHR 1999-VI, а также Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Ротару против Румынии» (Rotaru v. Romania), жалоба № 28341/95, § 35, ECHR 2000-V). Вопрос состоит в том, являлась ли, с учетом обстоятельств дела, отмена решения о заключении под стражу «достаточной компенсацией», то есть может ли заявитель при отсутствии какой-либо материальной или иной компенсации сохранить статус жертвы в отношении первого периода содержания под стражей.
40. Европейский Суд неоднократно признавал, что для восстановления прав заявителя требуется материальная компенсация. В отличие от иных положений Конвенции, статья 5 Конвенции содержит особое условие в пункте 5, который предусматривает выплату компенсации за содержание под стражей, признанное противоречащим положениям этой статьи. Таким образом, согласно статье 5 Конвенции существует вопрос, который должен быть рассмотрен отдельно от «законности» содержания под стражей по смыслу пункта 1 статьи 5 Конвенции.
41. При таких обстоятельствах Европейский Суд полагает, что заявитель может требовать сохранения статуса жертвы по смыслу статьи 34 Конвенции, поскольку, несмотря на признание его содержания под стражей незаконным, он не получил в этой связи какой-либо компенсации.
42. Что касается доводов властей Российской Федерации о том, что заявитель имел возможность прибегнуть к средствам правовой защиты, которые предоставили бы ему компенсацию, но не воспользовался ими, не могут быть истолкованы как утверждение о неисчерпании внутригосударственных средств правовой защиты, однако Европейский Суд полагает, что этот вопрос невозможно решить без предварительного рассмотрения того, был ли нарушен пункт 5 статьи 5 Конвенции. Таким образом, вопрос о том, исчерпал ли заявитель внутригосударственные средства правовой защиты, должен быть объединен с рассмотрением дела по существу.
(b) Содержание заявителя под стражей в период с 15 по 28 апреля 2011 г.
43. Европейский Суд отмечает, что второй период содержания заявителя под стражей не был «незаконным» по смыслу пункта 1 статьи 5 Конвенции. Даже если районный суд допустил ошибку при оценке риска его побега, суд все же действовал в рамках своей компетенции и в соответствии с законом. Тот факт, что Костромской областной суд решил, что заявитель может быть освобожден из-под стражи и помещен под домашний арест, для целей пункта 1 статьи 5 Конвенции нельзя толковать как признание «незаконности» решения нижестоящего суда о заключении заявителя под стражу. Следовательно, эта часть жалобы заявителя на содержание под стражей до экстрадиции в 2011 году является явно необоснованной и должна быть отклонена в соответствии с подпунктом «a» пункта 3 и пунктом 4 статьи 35 Конвенции.
44. Европейский Суд полагает, что жалоба заявителя на содержание под стражей до экстрадиции в 2011 году является явно необоснованной и должна быть отклонена в соответствии с подпунктом «a» пункта 3 и пунктом 4 статьи 35 Конвенции.
45. Европейский Суд далее отмечает, что содержание заявителя под стражей в период с 28 февраля по 15 апреля 2011 г. затрагивает вопросы, связанные с подпунктом «f» пункта 1 и пунктом 5 статьи 5 Конвенции, которые требуют рассмотрения по существу. Объединив рассмотрение утверждения о неисчерпании внутригосударственных средств правовой защиты с рассмотрением дела по существу, Европейский Суд решил объявить эту часть жалобу приемлемой и не установил каких-либо оснований для признания ее неприемлемой.
B. Существо жалобы
46. Европейский Суд напоминает, что право на компенсацию согласно пункту 5 статьи 5 Конвенции возникает, если либо Европейским Судом, либо внутригосударственными судами, прямо и по существу, установлено нарушение положений одного из пунктов указанной статьи (см. помимо прочих примеров Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Станев против Болгарии» (Stanev v. Bulgaria), жалоба № 36760/06, § 182, ECHR 2012, Постановление Европейского Суда по делу «Светослав Димитров против Болгарии» (Svetoslav Dimitrov v. Bulgaria) от 7 февраля 2008 г., жалоба № 55861/00, § 76, а также Постановление Европейского Суда по делу «Чагдаш Шахин против Турции» ( Çaðdaþ ªahin v. Turkey) от 11 апреля 2006 г., жалоба № 28137/02, § 34).
47. В настоящем деле лишение свободы, которому подвергся заявитель, подпадает под действие подпункта «f» пункта 1 статьи 5 Конвенции и было признано незаконным на внутригосударственном уровне. Суды страны установили по существу, что заявитель был лишен свободы в нарушение порядка, предусмотренного законом, то есть в нарушение требований пункта 1 статьи 5 Конвенции.
48. Европейский Суд напоминает, что эффективное осуществление права на компенсацию, гарантированного пунктом 5 статьи 5 Конвенции, должно быть обеспечено с достаточной степенью определенности (см. Постановление Европейского Суда по делу «Эмин против Нидерландов» (Emin v. Netherlands) от 29 мая 2012 г., жалоба № 28260/07, § 22, а также упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Станев против Болгарии», § 182). Это требование напрямую связано с принципом, в соответствии с которым Конвенция гарантирует не теоретические или иллюзорные права, а права, являющиеся практическими и эффективными (см., mutatis mutandis <1>, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Станев против Болгарии», § 231, а также Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Сахновский против Российской Федерации» от 2 ноября 2010 г., жалоба № 21272/03 <2>, § 97). Следовательно, компенсация за содержание под стражей, нарушающее положения пункта 5 статьи 5 Конвенции, должна быть не только теоретически доступной, но и доступной для заинтересованного лица на практике.
<1> Mutatis mutandis (лат.) — с соответствующими изменениями (примеч. переводчика).
<2> Опубликовано в «Бюллетене Европейского Суда по правам человека» № 9/2011.
49. Власти Российской Федерации утверждали, что право заявителя на компенсацию следовало из ряда положений ГК РФ, а именно статьи 1070 и параграфа 4 главы 59, касающихся компенсации морального вреда.
50. Европейский Суд установил, что и ГК РФ, и УПК РФ содержат положения о компенсации вреда, причиненного незаконным лишением свободы. Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации содержит положения о компенсации в случае «реабилитации». «Реабилитация» касается случаев оправдания, снятия обвинений и прочее. Европейский Суд принимает довод властей Российской Федерации о том, что ситуация заявителя (лишение свободы до экстрадиции в другую страну) не может быть описана в термине «реабилитация», таким образом, положения УПК РФ не применимы in casu <3>.
<3> In casu (лат.) — в настоящем деле, в конкретном случае (примеч. переводчика).
51. В отличие от этого ответственность правоохранительных органов предусмотрена в статье 1070 ГК РФ. Это положение касается двух видов ситуаций. Первая — когда вред причинен «незаконным осуждением, незаконным возбуждением уголовного дела, незаконным применением меры пресечения в виде заключения под стражу... или незаконным применением административного наказания...» (пункт 1 статьи 1070). Вторая ситуация касается случаев, не описанных в пункте 1 статьи 1070: в этом случае государство ответственно за правонарушение в соответствии со статьей 1069 ГК РФ, которая, в свою очередь, не предусматривает обязательной ответственности и требует от истца доказать «вину» органов власти или должностных лиц. Правила о возмещении морального вреда, изложенные в параграфе 4 главы 59 ГК РФ, по сути устанавливают сходное требование: обязательная ответственность наступает лишь в случаях, когда моральный вред причинен «незаконным осуждением, незаконным возбуждением уголовного дела, незаконным применением меры пресечения в виде заключения под стражу...». В иных случаях истец должен доказать вину правонарушителя.
52. Сторонами не оспаривалось, что содержание под стражей в настоящем деле было «незаконным» согласно законодательству Российской Федерации. Следующий вопрос состоит в том, имел ли заявитель право требовать выплаты компенсации на основании обязательной ответственности властей в соответствии с пунктом 1 статьи 1070 и статьей 1100 ГК РФ, или он мог получить компенсацию лишь при наличии доказанной «вины» компетентных органов (пункт 2 статьи 1070 ГК РФ в совокупности со статьей 1069, статья 1099 в совокупности с пунктом 2 статьи 151 ГК РФ).
53. Европейский Суд отмечает, что в тексте соответствующих положений Гражданского кодекса подтверждается, что не каждое незаконное содержание под стражей ведет к возникновению обязательной ответственности государства, а лишь те случаи, которые характеризуются «незаконным применением меры пресечения в виде заключения под стражу» (см. Постановление Европейского Суда по делу «Коршунов против Российской Федерации» (Korshunov v. Russia) от 25 октября 2007 г., жалоба № 38971/06 <1>, § 61). Европейский Суд уже устанавливал, что «законодательство Российской Федерации сводит случаи незаконного заключения под стражу к особым процессуальным формам лишения свободы, которые включают, в частности, лишение свободы в уголовном процессе и в качестве административного наказания (см. Постановление Европейского Суда по делу „Махмудов против Российской Федерации“ (Makhmudov v. Russia) от 26 июля 2007 г., жалоба № 35082/04 <2>, § 104). Незаконное содержание под стражей в настоящем деле было применено в рамках процедуры экстрадиции, а не в качестве меры в рамках уголовного дела, возбужденного в Российской Федерации. Европейский Суд осведомлен о том, что при отсутствии специальных положений о содержании под стражей до экстрадиции суды Российской Федерации применяют mutatis mutandis положения УПК РФ (см., например, Постановление Европейского Суда по делу „Зохидов против Российской Федерации“ (Zokhidov v. Russia) от 5 февраля 2013 г. жалоба № 67286/10 <3>, §§ 84 - 101). Однако неясно, были ли они готовы приравнять „незаконное содержание под стражей до экстрадиции“ к „незаконному применению меры пресечения в виде заключения под стражу“, что несомненно привело бы к возникновению обязательной ответственности. Таким образом, Европейский Суд считает неясным, применимы ли положения об обязательной ответственности к рассматриваемой ситуации.»
<1> Опубликовано в «Бюллетене Европейского Суда по правам человека» № 4/2008.
<2> Опубликовано в специальном выпуске «Российская хроника Европейского Суда» № 4/2008.
54. Если заявитель должен был доказать наличие «вины» органов власти, вопрос заключается в том, какая форма «вины» необходима для возникновения у государства ответственности за незаконное содержание заявителя под стражей. Европейский Суд отмечает, что понятие «вины» крайне широко: оно включает умысел, а также различные формы неосторожности. Кроме того, исходя из закона, неясно, должен ли был заявитель доказать вину прокурора, вынесшего постановление о заключении под стражу, или же органов прокуратуры в целом за ошибку, совершенную одним из сотрудников. Власти Российской Федерации не ссылались на какую-либо практику или иной источник права, который мог бы продемонстрировать, что незаконное содержание заявителя под стражей произошло по «вине» компетентных органов или сотрудников, что бы ни значил этот термин.
55. В задачу Европейского Суда не входит толкование понятий из соответствующих положений законодательства Российской Федерации об ответственности государства за незаконное содержание под стражей в рамках процедуры экстрадиции. Однако правовые нормы, на которые ссылаются власти Российской Федерации, как таковые не являются достаточно четкими и оставляют место для разночтений. Власти Российской Федерации не ссылались на какие-либо иные источники права, которые помогли бы при толковании рассматриваемых законодательных положений. Таким образом, Европейский Суд не уверен в том, что требование заявителя о компенсации вреда имело бы шансы на успех. В силу подобной неопределенности Европейский Суд готов заключить, что требование о компенсации не является «эффективным средством правовой защиты» по смыслу статьи 35 Конвенции, и что заявителя нельзя обвинять в том, что он не использовал его. Следовательно, заявитель не обладал «подлежащим реализации правом на компенсацию», которым он наделен пунктом 5 статьи 5 Конвенции.
56. Соответственно, возражения властей Российской Федерации должны быть отклонены и должно быть признано наличие нарушения пункта 5 статьи 5 Конвенции в совокупности с пунктом 1 статьи 5 Конвенции.
II. Предполагаемое нарушение пункта 4 статьи 5 Конвенции
57. Заявитель также жаловался на то, что его ходатайство о пересмотре постановления прокурора о заключении под стражу не было рассмотрено безотлагательно, как того требует пункт 4 статьи 5 Конвенции. Пункт 4 статьи 5 Конвенции гласит:
«Каждый, кто лишен свободы в результате ареста или заключения под стражу, имеет право на безотлагательное рассмотрение судом правомерности его заключения под стражу и на освобождение, если его заключение под стражу признано судом незаконным».
A. Приемлемость жалобы
58. Власти Российской Федерации утверждали, что в своих жалобах в суды страны заявитель не жаловался на то, что производство в суде первой инстанции не было проведено безотлагательно. Кроме того, они отмечали, что судопроизводство, касающееся содержания заявителя под стражей до экстрадиции, было проведено безотлагательно. Определенная задержка в рассмотрении его изначального ходатайства о пересмотре постановления прокурора от 28 февраля 2011 г. произошла из-за заявления прокурором отвода судьи.
59. Заявитель настаивал на своей жалобе, утверждая, что его ходатайство о пересмотре постановления прокурора не было рассмотрено своевременно.
60. Европейский Суд принимает во внимание замечания властей Российской Федерации о том, что заявитель не обжаловал нарушение пункта 4 статьи 5 Конвенции в кассационном суде. Однако Европейский Суд отмечает, что производство в кассационном суде, на которое ссылаются власти Российской Федерации, завершилось принятием решения от 28 апреля 2011 г. и касается не первого периода содержания заявителя под стражей, а второго, санкционированного судом 15 апреля 2011 г. В указанном производстве суды не должны были рассматривать вопрос о том, был ли пересмотр постановления прокурора о содержании под стражу проведен безотлагательно: они лишь должны были установить, имелись ли достаточные основания для содержания заявителя под стражей до экстрадиции и было ли решение от 15 апреля 2011 г. законным. Следовательно, возражения властей Российской Федерации не относятся к рассматриваемому вопросу и должны быть отклонены.
61. Европейский Суд в свете доводов сторон полагает, что жалоба касается серьезных вопросов фактов и права в соответствии с Конвенцией, определение которых требует рассмотрения по существу. Европейский Суд, таким образом, приходит к выводу, что жалоба не является явно необоснованной по смыслу подпункта «a» пункта 3 статьи 35 Конвенции. Каких-либо иных оснований для признания ее неприемлемой не установлено.
B. Существо жалобы
62. Европейский Суд напоминает, что статья 5 Конвенции защищает от произвольного лишения свободы (см. Постановление Европейского Суда по делу «Нахманович против Российской Федерации» (Nakhmanovich v. Russia) от 2 марта 2006 г., жалоба № 55669/00 <1>, §§ 70 - 71, а также Постановление Европейского Суда по делу «Сташаитис против Литвы» ( Stašaitis v. Lithuania) от 21 марта 2002 г., жалоба № 47679/99, § 67). Принцип «защиты от произвола» реализуется через более конкретные гарантии как материального, так и процессуального характера. Прежде всего процессуальные гарантии содержатся в пунктах 3 и 4 статьи 5 Конвенции и основаны на философии эффективного судебного контроля вопросов содержания под стражей. «Эффективность» данного контроля, в свою очередь, имеет временную составляющую: несвоевременный судебный контроль не будет эффективным. В целях определения того, был ли судебный контроль проведен безотлагательно, Европейский Суд проводит общую оценку всех относящихся к делу обстоятельств по каждому конкретному делу, включая сложность дела, поведение внутригосударственных органов власти, поведение заявителя и важность результата дела для последнего. Таким образом, общий подход к требованию о «незамедлительности» и «безотлагательности» пунктов 3 и 4 статьи 5 Конвенции в некотором смысле сходен с методом, используемым в делах, касающихся требования «разумного срока» пункта 1 статьи 6 Конвенции (см. Постановление Европейского Суда по делу «Ахадов против Словакии» (Akhadov v. Slovakia) от 28 января 2014 г., жалоба № 43009/10, § 24). Однако несмотря на то, что подходы схожи, результаты часто различаются. Вывод Европейского Суда во многом определяет характер рассматриваемого производства.
<1> Опубликовано в «Бюллетене Европейского Суда по правам человека» № 9/2006.
63. Европейский Суд установил, что настоящее дело касается не заключения под стражу в значении подпункта «c» пункта 1 статьи 5 Конвенции, а заключения под стражу для целей экстрадиции, подпадающего под действие подпункта «f» подпункта 1 статьи 5 Конвенции. Следовательно, правило, установленное пунктом 3 статьи 5 Конвенции, в настоящем деле неприменимо, и власти не должны были представить заявителя в суд незамедлительно.
64. Даже если власти не имели обязанности представить заявителя в суд по собственной инициативе и сделать это «незамедлительно», заявитель имел права «на рассмотрение дела» в суде и активно ходатайствовать о своем освобождении в соответствии с пунктом 4 статьи 5 Конвенции. Как только заключенный подает ходатайство об освобождении из-под стражи, за этим незамедлительно должна следовать проверка судом законности его содержания под стражей (см. Постановление Европейского Суда по делу «Ренбок против Словении» (Renhbock v. Slovenia), жалоба № 29462/95, §§ 82 — 88, ECHR 2000-XII, а также Постановление Европейского Суда по делу «G.B. против Швейцарии» (G.B. v. Switzerland) от 30 ноября 2000 г., жалоба № 27426/95, §§ 34 — 39).
65. Практика Европейского Суда показывает, что требование о «безотлагательности» пункта 4 статьи 5 Конвенции не означает то же, что и требование о «незамедлительности» пункта 3 статьи 5 Конвенции. Важным, однако, является вид органа власти, который санкционировал заключение под стражу. В случаях, когда первоначальное заключение под стражу было санкционировано судом, то есть независимым и беспристрастным судебным органом (см., mutatis mutandis, Постановление Европейского Суда по делу «Юбер против Швейцарии» (Huber v. Switzerland) от 23 октября 1990 г., §§ 42 - 43, № 188, с дальнейшими ссылками), в порядке, предполагающем соответствующие гарантии надлежащего процесса, и законом предусмотрена процедура обжалования, Европейский Суд готов с пониманием относиться к более длительным периодам принятия решения при производстве в суде второй инстанции (см. Постановление Европейского Суда по делу «Шакуров против Российской Федерации» (Shakurov v. Russia) от 5 июня 2012 г., жалоба № 55822/10 <1>, § 179). Так, Европейский Суд проверял незамедлительность проверки законности решений о заключении под стражу, принятых судами первой инстанции в уголовном процессе, то есть для целей подпункта «c» пункта 1 статьи 5 Конвенции, в ряде дел против Российской Федерации (см., например, Постановление Европейского Суда по делу «Мамедова против Российской Федерации» (Mamedova v. Russia) от 1 июня 2006 г., жалоба № 7064/05 <2>, § 96, Постановление Европейского Суда по делу «Игнатов против Российской Федерации» (Ignatov v. Russia) от 24 мая 2007 г., жалоба № 27193/02 <3>, §§ 112 - 114, а также Постановление Европейского Суда по делу «Ламажик против Российской Федерации» (Lamazhyk v. Russia) от 30 июля 2009 г., жалоба № 20571/04, §§ 104 - 106 <4>). Процедура обжалования, длившаяся 10, 11 и 16 дней, была признана соответствующей требованию «безотлагательности» пункта 4 статьи 5 Конвенции (см. Постановление Европейского Суда по делу «Юдаев против Российской Федерации» (Yudayev v. Russia) от 15 января 2009 г., жалоба № 40258/03 <5>, §§ 84 - 87, а также Постановление Европейского Суда по делу «Ходорковский против Российской Федерации» (Khodorkovskiy v. Russia) от 31 мая 2011 г., жалоба № 5829/04 <6>, § 247). Однако Европейский Суд полагает, что данная судебная практика прямо не применима в настоящем деле, поскольку первоначальное заключение под стражу было санкционировано прокурором, а не судом.
<1> Опубликовано в «Бюллетене Европейского Суда по правам человека» № 5/2013.
<4> Опубликовано в специальном выпуске «Российская хроника Европейского Суда» № 12/2012.
<5> Опубликовано в «Бюллетене Европейского Суда по правам человека» № 2/2010.
<6> Опубликовано в специальном выпуске «Российская хроника Европейского Суда» № 3/2012.
66. В то время как санкционирование первоначального заключения под стражу для целей экстрадиции административным органом, если это предусмотрено внутригосударственным законодательством, не противоречит Конвенции, вопрос состоит в том, сколько времени может пройти с момента, когда лицо, помещенное под стражу на основании решения административного органа (in casu — прокуратуры), подало ходатайство об освобождении, и до момента рассмотрения ходатайства судом. В настоящем деле этот период равен 16 дням, а именно с 30 марта, когда заявителем было подано ходатайство об освобождении, по 15 апреля 2011 г., когда оно было рассмотрено и по нему было принято решение судом первой инстанции. Европейский Суд подчеркивает, что согласно пункту 4 статьи 5 Конвенции он не рассматривает период с 28 февраля по 30 марта 2011 г., то есть период до подачи заявителем ходатайства об освобождении.
67. Власти Российской Федерации утверждали, что частично задержка произошла из-за того, что прокурор заявил отвод судьи и слушание было перенесено. Действительно, первое слушание было назначено на 8 апреля, а второе, проводимое другим судьей, состоялось 15 апреля 2011 г. Европейский Суд считает, что, даже если замена судьи была объективно необходима, она все же произошла «из-за действий властей» и, следовательно, не уменьшает рассматриваемый срок задержки (см. mutatis mutandis Постановление Европейского Суда по делу «Калейа против Мальты» (Calleja v. Malta) от 7 апреля 2005 г., жалоба № 75274/01, §§ 129 — 132).
68. Как указано выше, в делах, когда первоначальное заключение под стражу было санкционировано судом и затем было пересмотрено вышестоящим судом, период в 16 дней не составлял нарушение пункта 4 статьи 5 Конвенции. Однако в настоящем деле первоначальное решение о заключении под стражу было санкционировано не судьей или иным судебным органом, а прокурором, который не входит в структуру судебной системы. Европейский Суд далее отмечает, что органы прокуратуры в настоящем деле в ответ на запрос от своих казахских коллег возбудили производство по экстрадиции и что они заключили заявителя под стражу для упрощения процедуры экстрадиции. Процесс принятия решения, в результате которого было издано решение о заключении под стражу от 28 февраля 2011 г., не предоставлял гарантий надлежащего процесса: решение было принято in camera <1> и без какого-либо участия заявителя. Кроме того, как установил впоследствии внутригосударственный суд, прокурор действовал ultra vires <2> и не имел права санкционировать заключение заявителя под стражу.
<1> In camera (лат.) — при закрытых дверях (примеч. переводчика).
<2> Ultra vires (лат.) — за пределами своих полномочий (примеч. переводчика).
69. Европейский Суд далее отметил, что дело заявителя не было очень сложным и суды располагали всей необходимой информацией. Так, в 2007 году заявитель уже заключался под стражу для целей экстрадиции (см. § 10 настоящего Постановления). Когда 15 апреля 2011 г. прокурор ходатайствовал о заключении заявителя под стражу, это ходатайство было рассмотрено, и по нему было принято решение районным судом в тот же день (см. §§ 14 - 15 настоящего Постановления). Наконец, нет каких-либо доказательств того, что после представления ходатайства об освобождении 30 марта 2011 г. заявитель каким-либо образом способствовал увеличению длительности производства о содержании под стражей или отсрочке рассмотрения дела судом.
70. Ввиду вышеизложенного, а также в свете конкретных обстоятельств настоящего дела Европейский Суд полагает, что стандарт «безотлагательности» судебной проверки в соответствии с пунктом 4 статьи 5 Конвенции приближается к стандарту «незамедлительности» в соответствии с пунктом 3 статьи 5 Конвенции. Таким образом, 16-дневная задержка в проведении судебной проверки законности постановления о заключении под стражу от 28 февраля 2011 г. является чрезмерной.
71. Таким образом, с учетом указанных обстоятельств Европейский Суд приходит к выводу, что жалоба заявителя на постановление прокурора о заключении под стражу от 28 февраля 2011 г. не была рассмотрена «безотлагательно». Следовательно, имело место нарушение пункта 4 статьи 5 Конвенции.
III. Иные предполагаемые нарушения Конвенции
72. Наконец, заявитель жаловался на иные нарушения Конвенции. В частности, ссылаясь на статью 3 Конвенции, он жаловался на жестокое обращение в Республике Казахстан. Он также жаловался на то, что возможность экстрадиции в эту страну подвергает риску его жизнь и физическое здоровье. Ссылаясь на статью 13 Конвенции, заявитель жаловался на отсутствие эффективных внутригосударственных средств правовой защиты в отношении своих утверждений о нарушении статьи 3 Конвенции. Со ссылкой на пункт 1 статьи 5 Конвенции он жаловался на его незаконное содержание под стражей до экстрадиции в 2007 году, а также, ссылаясь на статью 6 Конвенции, он утверждал, что внутригосударственный суд принял ошибочное решение относительно получения им в 1991 году гражданства Республики Казахстан. Со ссылкой на статью 8 Конвенции заявитель жаловался на то, что, принимая решение об экстрадиции, власти не учли тот факт, что он женат на гражданке Российской Федерации.
73. Однако с учетом материалов, имеющихся в его распоряжении, а также в той части, в которой данные вопросы подпадают под его юрисдикцию, Европейский Суд не усматривает в этих жалобах каких-либо признаков нарушения прав и свобод, установленных Конвенцией и Протоколами к ней. Следовательно, названные жалобы являются явно необоснованными и должны быть отклонены в соответствии с подпунктом «a» пункта 3 и пунктом 4 статьи 35 Конвенции.
IV. Применение статьи 41 Конвенции
74. Статья 41 Конвенции предусматривает:
«Если Европейский Суд объявляет, что имело место нарушение Конвенции или Протоколов к ней, а внутреннее право Высокой Договаривающейся Стороны допускает возможность лишь частичного устранения последствий этого нарушения, Европейский Суд, в случае необходимости, присуждает справедливую компенсацию потерпевшей стороне».
A. Ущерб
75. Заявитель требовал 10 000 евро в качестве компенсации морального вреда.
76. Власти Российской Федерации настаивали, что заявителю не должно присуждаться какой-либо компенсации и что в любом случае его требования являются чрезмерными.
77. Исходя из принципа справедливости Европейский Суд присуждает заявителю 6 500 евро в качестве компенсации морального вреда.
B. Судебные расходы и издержки
78. Заявитель также требовал 1 600 евро в качестве компенсации расходов на юридическую помощь, понесенных им во внутригосударственных судах. Он сообщил Европейскому Суду, что его адвокат затратила на его дело 16 часов, а ее почасовая оплата составляет 100 евро. Заявитель также требовал компенсировать ему почтовые расходы в размере 112 евро. Он предоставил подробное расписание, в котором указаны конкретные задачи, поставленные перед адвокатом, даты и затраченное на них время. Все действия, выполняемые адвокатом, относились к содержанию заявителя под стражей до экстрадиции в 2011 году.
79. Власти Российской Федерации утверждали, что заявитель не представил письменного соглашения между ним и его адвокатом, и нет каких-либо доказательств того, что расходы в общей сложности (1 712 евро) были понесены в действительности.
80. Согласно практике Европейского Суда заявитель имеет право на компенсацию судебных расходов и издержек, если будет доказано, что они были понесены в действительности, являлись необходимыми и разумными по размерам. Европейский Суд напоминает, что в соответствии с законодательством Российской Федерации отсутствие письменного договора об оказании юридических услуг не означает, что такого договора не было, и даже если гонорар клиентом еще не был выплачен, эти расходы подлежат компенсации (см. Постановление Европейского Суда по делу «Фадеева против Российской Федерации» (Fadeyeva v. Russia), жалоба № 55723/00 <1>, § 147, ECHR 2005-IV). Почасовая оплата услуг адвоката в настоящем деле, названная заявителем, представляется разумной. Все расходы на юридические услуги, как это указано в расписании работы адвоката, относились к жалобе заявителя по статье 5 Конвенции, а количество потраченного на выполнение поставленных задач времени представляется обоснованным. С другой стороны, сумма почтовых расходов не подтверждена какими-либо документами. При таких обстоятельствах, учитывая сложность дела и иные относящиеся к делу факты, принимая о внимание имеющиеся в его распоряжении документы и выводы о нарушении статьи 5 Конвенции, Европейский Суд считает разумным присудить заявителю 1 650 евро, покрывающие все расходы по этому основанию.
<1> Опубликовано в «Бюллетене Европейского Суда по правам человека» № 3/2006.
C. Процентная ставка при просрочке платежей
81. Европейский Суд полагает, что процентная ставка при просрочке платежей должна определяться исходя из предельной кредитной ставки Европейского центрального банка плюс три процента.
-
объединил рассмотрение жалобы по существу с рассмотрением доводов властей о неисчерпании внутригосударственных средств правовой защиты и отклонил их;
-
признал жалобу на нарушение пунктов 1 и 5 статьи 5 Конвенции, касающуюся содержания заявителя под стражей в период с 28 февраля по 15 апреля 2011 г., а также жалобу на нарушение пункта 4 статьи 5 Конвенции в связи с задержкой рассмотрения ходатайства заявителя о пересмотре решения о заключении под стражу от 28 февраля 2011 г., приемлемыми, остальную часть жалобы — неприемлемой;
-
постановил, что имело место нарушение пункта 5 статьи 5 Конвенции в совокупности с пунктом 1 статьи 5 Конвенции в связи с отсутствием эффективных компенсационных средств в отношении незаконного содержания заявителя под стражей в период с 28 февраля по 15 апреля 2011 г.;
-
постановил, что имело место нарушение пункта 4 статьи 5 Конвенции в связи с задержкой судебной проверки законности постановления прокурора о заключении под стражу от 28 февраля 2011 г.;
(a) государство-ответчик обязано в течение трех месяцев со дня вступления настоящего Постановления в силу в соответствии с пунктом 2 статьи 44 Конвенции выплатить заявителю следующие суммы, подлежащие переводу в рубли по курсу, который будет установлен на день выплаты:
(i) 6 500 евро (шесть тысяч пятьсот евро), а также любые налоги, начисляемые на указанную сумму, в качестве компенсации морального вреда;
(ii) 1 650 евро (одну тысячу шестьсот пятьдесят евро), а также любые налоги, начисляемые на указанную сумму, в качестве компенсации судебных расходов и издержек;
(b) с даты истечения указанного трехмесячного срока и до момента выплаты на эти суммы должны начисляться простые проценты, размер которых определяется предельной кредитной ставкой Европейского центрального банка, действующей в период неуплаты, плюс три процента;
Совершено на английском языке, уведомление о Постановлении направлено в письменном виде 26 июня 2014 г. в соответствии с пунктами 2 и 3 правила 77 Регламента Суда.
Серен НИЛЬСЕН
EUROPEAN COURT OF HUMAN RIGHTS
CASE OF SHCHERBINA v. RUSSIA (Application No. 41970/11)
<*> This judgment will become final in the circumstances set out in Article 44 § 2 of the Convention. It may be subject to editorial revision.
In the case of Shcherbina v. Russia,
The European Court of Human Rights (First Section), sitting as a Chamber composed of:
Isabelle Berro — Lefèvre , President,
and Søren Nielsen, Section Registrar,
Having deliberated in private on 3 June 2014,
Delivers the following judgment, which was adopted on that date:
PROCEDURE
1. The case originated in an application (No. 41970/11) against the Russian Federation lodged with the Court under Article 34 of the Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms («the Convention») by Mr Aleksandr Anatolyevich Shcherbina («the applicant»), on 8 July 2011. The applicant's nationality is the subject of controversy between the parties.
2. The applicant was represented by Ms Negoryukhina, a lawyer practising in Moscow. The Russian Government («the Government») were represented by Mr G. Matyushkin, the Representative of the Russian Federation at the European Court of Human Rights.
3. The applicant alleged, in particular, that his extradition to Kazakhstan put him at risk of ill-treatment and that his detention in Russia pending extradition to Kazakhstan was unlawful.
4. On 18 November 2011 the application was communicated to the Government.
THE FACTS
I. The circumstances of the case
A. Background
5. The applicant was born in 1970 in the town of Kustanay, in the Kazakh Soviet Socialist Republic, a constituent member of the Soviet Union. From 1988 to 1990 he served in the Soviet Army in Vladivostok. In 1990 he enrolled as a student at the military academy in the town of Ryazan in Russia. When the Soviet Union was dissolved in 1991, Kazakhstan became an independent State. Under Kazakh law, all those who were permanent residents of Kazakhstan in 1991 acquired Kazakh citizenship. A similar law was enacted in the Russian Federation. In 1992 the applicant left the military academy and for personal reasons returned to Kazakhstan. He had a USSR passport and was married to a Russian woman.
6. In 1998 the applicant was convicted in Kazakhstan for armed robbery. According to him, he was wrongly accused and ill-treated by the investigating officers. He claimed that the conditions of his detention in Kazakhstan were very poor, that prison officials ill-treated him and other convicts, that he was subjected to discrimination as an ethnic Russian and that prison officials extorted money from him.
7. The applicant served part of the sentence in a prison and was later transferred to an «open colony», where convicts could move around unguarded. In 2001, when he was on leave from the colony, he fled to Russia. He explains that he feared for his life and for the lives of his relatives. In Kazakhstan he was put on the wanted list.
8. Upon his arrival in Russia the applicant obtained a false Russian passport. He lived and worked in Russia under a false name using that passport. The applicant's real identity was discovered in 2007; he was sentenced by a judge to a fine for forgery of an official document, but remained in Russia.
9. The applicant claims that he tried to regularise his residence status. In particular, he claims that he was eligible for Russian nationality, since in 1991 (when the law on Kazakh nationality was enacted) he had been residing in Russia, not Kazakhstan.
B. Extradition proceedings; detention pending extradition
10. In 2007 the Kazakh authorities requested the extradition of the applicant to Kazakhstan. On 2 May 2007 the applicant was arrested and detained in Russia in connection with that request, but on 5 October 2007 he was released on the order of Judge K. No extradition followed.
11. It appears that some time later the Kazakh authorities renewed their request. On 28 February 2011 the applicant was detained again upon the orders of the Kaluga town prosecutor.
12. On 30 March 2011 the applicant challenged the detention order before the court. The case was received by Judge K. from the Sverdlovskiy District Court, who set the date of the first hearing for 8 April 2011.
13. At the hearing of 8 April 2011 the prosecutor challenged Judge K. on the ground that she had already participated in the examination of the applicant's extradition case earlier, in 2007, when she had ordered his release. It is unclear whether the applicant or his lawyer objected to the replacement of the judge.
14. On 15 April 2011 Judge N. from the Sverdlovskiy District Court of Kostroma examined the applicant's complaint and ruled that the prosecutor's detention order of 28 February 2011 was unlawful. The District Court found that under Russian law a prison sentence handed down by a foreign court was not sufficient for a person to be detained without a detention order issued by a court in Russia. The District Court ordered the prosecutor to take measures in order to rectify the situation complained of.
15. At the same hearing the prosecutor filed a request with the District Court seeking the applicant's detention pending extradition. The District Court examined it on the spot and ruled that the applicant was to be detained to prevent him from absconding.
16. On 28 April 2011 that detention order was quashed by the Kostroma Regional Court as unsubstantiated. The Regional Court noted, in particular, that in view of the applicant's profile and his previous behaviour (namely, the fact that after his first arrest pending extradition in 2007 he had continued to live openly at his officially known address) there was no reason to suppose that he would flee. The applicant was released, and house arrest was imposed on him. He was required to stay at home during the night.
17. In the meantime, on 5 April 2011, the Deputy Prosecutor General ordered the applicant's extradition to Kazakhstan. The applicant challenged that decision before the court. He referred to the facts which, in his view, made him eligible for Russian nationality. He also claimed that if he returned to Kazakhstan he risked being subjected to ill-treatment by the prison authorities. In support of this argument he invoked reports by various human rights defence groups and international organisations concerning the human rights situation in Kazakhstan, in particular in the area of the rights of prisoners.
18. On 6 May 2011 the Kostroma Regional Court, in the presence of the applicant and his lawyer, examined the applicant's extradition case on the merits. In particular, it examined his allegations about the risk of ill-treatment in Kazakhstan, the fact that he had been serving a sentence for an ordinary criminal offence and the fact that the Kazakh authorities had given assurances to the Russian authorities that he would not be ill-treated. The extradition order was upheld.
19. On 4 July 2011 the Supreme Court of the Russian Federation upheld the decision of the Regional Court. It noted, in particular, that the applicant had been convicted of an offence which was not political in nature and had not tried to seek refugee status in Russia because of the alleged persecution, preferring instead to live there under another name. The fact that he had been granted leave from the colony was at odds with his allegations that he had been ill-treated there. The Supreme Court further examined reports by international organisations and NGOs on ill-treatment and poor conditions of detention in Kazakh prisons but concluded that they were not sufficient to show that the applicant personally ran the risk of ill-treatment.
C. Attempts to acquire Russian nationality
20. In 2011 the applicant asked the Migration Service to grant him Russian nationality. He claims that it was not his first attempt to that end, but the case file contains no documents in support of his claim. The Migration Service replied that in view of his background (in particular, the fact that at the time of the collapse of the USSR his permanent place of residence was in Kazakhstan) he was not eligible for automatic conversion of his USSR passport to a Russian passport, and that he had not satisfied the formal criteria for lodging a naturalisation request.
21. The applicant challenged the refusal of the Migration Service in court. He claimed, in particular, that in 1991 he was studying in Russia and was therefore eligible for Russian nationality. On 28 July 2011 the Sverdlovskiy District Court of Kostroma dismissed his complaint. The applicant's appeal against the decision of 28 July 2011 is still pending.
22. It is unclear whether or not the applicant has been extradited.
II. Relevant domestic law
A. Civil Code: liability for damage
23. The general provisions of the Civil Code on tort read as follows:
Article 1064: General grounds giving rise to liability for damage
«1. Damage inflicted on the person or property of an individual... shall be compensated for in full by the person who inflicted the damage...»
2. The person who inflicted the damage shall be liable for it unless he proves that the damage was inflicted through no fault of his...»
Article 1069: Liability for damage caused by State authorities... and officials
«Damage caused to an individual... as a result of unlawful action or inaction by a State authority... or official... must be compensated for...»
Article 1070: Liability for damage caused by unlawful acts by investigating authorities, prosecuting authorities and courts
«1. Damage caused to an individual as a result of unlawful conviction, unlawful institution of criminal proceedings, unlawful application of a preventive measure in the form of placement in custody or an undertaking not to leave the place of residence, or the unlawful application of an administrative penalty in the form of detention or community service shall be compensated for in full, irrespective of the fault of the officials or agencies...»
2. Damage sustained by an individual... as a result of unlawful actions by... the investigative bodies and the prosecution..., which did not result in the consequences listed in paragraph 1 of the present Article, shall be compensated for on the grounds and according to the procedure provided by Article 1069 of the Code. Damage sustained by an individual in the framework of the administration of justice shall be compensated for provided that the judge's guilt has been established in a final criminal conviction.»
24. Chapter 59 part 4 of the Civil Code concerns compensation for non-pecuniary damage. It contains the following provision:
Article 1100: Grounds for compensation for non-pecuniary damage
«Compensation for non-pecuniary damage shall be made irrespective of the fault of the tortfeasor when:»
...the damage has been caused to an individual as a result of unlawful conviction, unlawful institution of criminal proceedings, unlawful application of a preventive measure in the form of placement in custody...»
25. Article 1099 of the Code establishes that the general principles of compensation of non-pecuniary damage are governed by Article 151 of the Code. Article 151 § 2 stipulates, in particular, that «when defining the amount of compensation to be granted for non-pecuniary damage the court must take into account the extent of the fault of the tortfeasor...».
B. Code of Criminal Procedure: the «right to rehabilitation»
26. Article 133 of the Code of Criminal Procedure governs the exercise of the «right to rehabilitation» which is, in essence, the restoration of the person to the status quo ante following an acquittal or discontinuance of the criminal proceedings. This right includes the right to compensation in respect of pecuniary and non-pecuniary damage and the restoration of labour, pension, housing and other rights. The damage must be compensated for in full, irrespective of the fault of the investigator, prosecutor or court (paragraph 1). Paragraph 2 confers the «right to rehabilitation» on defendants who have been acquitted, against whom charges have been dropped, in respect of whom proceedings have been discontinued or whose convictions have been quashed in their entirety or in part. However, no right to compensation arises where the prosecution is terminated on «non-rehabilitation» grounds, such as in the case of an amnesty or where the prosecution has become time-barred (Article 133 paragraph 4). Paragraph 3 provides that «any individual who has been unlawfully subjected to preventive measures in criminal proceedings shall have the right to rehabilitation». In a judgment acquitting an individual a court has to mention explicitly that he has the right to «rehabilitation» (Article 134). A claim for compensation of pecuniary damage is to be lodged with the same authority which issued the decision to acquit or the decision to terminate the criminal prosecution (Article 135 § 2), whereas any claims for monetary compensation of non-pecuniary damage are to be lodged with civil courts and examined under the relevant provisions of the Code of Civil Procedure (Article 136 § 2).
THE LAW
I. Alleged violation of Article 5 §§ 1 and 5 of the Convention
27. The applicant complained that his detention pending extradition from 28 February 2011 to 28 April 2011 was unlawful. He referred to Article 5 § 1 of the Convention, which reads as follows:
«1. Everyone has the right to liberty and security of person. No one shall be deprived of his liberty save in the following cases and in accordance with a procedure prescribed by law:»
(f) the lawful arrest or detention of... a person against whom action is being taken with a view to deportation or extradition.»
28. In addition, the Court decided ex officio that the applicant's complaint about his detention between 28 February and 15 April 2011 raised an issue under Article 5 § 5 of the Convention, which reads as follows:
«5. Everyone who has been the victim of arrest or detention in contravention of the provisions of this Article shall have an enforceable right to compensation.»
A. Admissibility
1. The parties' submissions
29. The Government conceded that the applicant's detention from 28 February to 15 April 2011 had been unlawful, as confirmed by the decision of the Sverdlovskiy District Court of the latter date. However, on the same day the applicant was re-detained pursuant to a court decision. That decision was reversed on 28 April 2011 by the Kostroma Regional Court and the applicant was released.
30. The «unlawfulness» of the applicant's detention pending extradition was acknowledged by the decision of the Kostroma Regional Court of 28 April 2011. Therefore, the applicant lost his victim status. Having obtained an acknowledgement of the «unlawfulness» of his detention, the applicant could have sued the State for damages pursuant to Article 1070 of the Civil Code and its Chapter 59 part 4 (on non-pecuniary damage). Furthermore, the Government maintained that Article 133 of the Code of Criminal Proceedings, in force as from 1 July 2002, does not limit compensation for damage to situations of «rehabilitation», that is, where the person was acquitted. Other situations (falling outside the «rehabilitation» logic) would be decided pursuant to the general rules of civil law. The same is provided by Article 136 of the Code of Criminal Procedure (cited in paragraph 26 above).
31. The Government reiterated that Article 1170 part 1 and 1100 paragraph 3 (quoted in paragraph 24 above) provide for the strict liability of the State (irrespective of the fault of the State officials involved in the decision-making process) for unlawful detention of a person in custody; they do not condition that liability upon the acquittal of the defendant or discontinuation of the proceedings on other «rehabilitating» grounds.
32. Thus, the strict liability of the State for «unlawful» detention would also come into play in cases which are not covered by the notion of «rehabilitation». The Government concluded that the applicant could have sued the State for damages as a result of his unlawful detention and that he failed to use this legal avenue.
33. In conclusion the Government contended that the applicant's complaints were manifestly ill-founded.
34. The applicant maintained that his detention from 28 February to 28 April 2011 had been unlawful. Furthermore, the review of the legality of his detention had not been «speedy». Articles 133 and 134 of the Code of Criminal Procedure had prevented him from seeking compensation for his unlawful detention since he did not belong to the list of persons entitled to such compensation.
2. The Court's assessment
35. The Court notes that the present case concerns two distinct periods of detention. The first lasted from 28 February 2011 until 15 April 2011. That first period of detention was authorised by an order of the prosecutor.
36. The ensuing period of the applicant's detention was covered by the detention order issued by the Sverdlovskiy District Court on 15 April 2011. That period ended on 28 April 2011 when the court of appeal (the Kostroma Regional Court) decided that there was no reason to keep the applicant in custody and that the applicant was to be placed under the house arrest, with the possibility of leaving his flat during the daytime. The Court observes that the applicant's complaint concerns only the period between 28 February and 28 April 2011, i.e. until the moment when the applicant's detention in the remand prison pending the outcome of the detention proceedings was replaced with the house arrest. Accordingly, the scope of the Court's examination will be limited to his period.
(a) The applicant's detention between 28 February and 15 April 2011
37. The Court reiterates that the first period of the applicant's detention in 2011 was authorised by the order of the prosecutor of 28 February 2011.
38. The Government submitted that the unlawfulness of the applicant's detention during that period was acknowledged at the domestic level. The Court observes that, indeed, on 15 April 2011 the District Court declared that the prosecutor's detention order had been unlawful and quashed it. The Government considered that following that decision the applicant had lost his victim status.
39. In the Court's opinion, the acknowledgement of the unlawfulness of the applicant's detention during the period under consideration was sufficiently clear and unequivocal. It refers, however, to its well-established case-law to the effect that to deprive an applicant of his victim status, in addition to acknowledging a violation of the Convention the national authorities must provide him with «sufficient redress» (see Amuur v. France, 25 June 1996, § 36, Reports of Judgments and Decisions 1996-III; Dalban v. Romania [GC], No. 28114/95, § 44, ECHR 1999-VI; and Rotaru v. Romania [GC], No. 28341/95, § 35, ECHR 2000-V). The question is whether, in the circumstances, the quashing of the original detention order by itself constituted «sufficient redress», i.e. whether, in the absence of any pecuniary or other compensation, the applicant may claim to have victim status in respect of the first period of detention.
40. The Court observes that in many contexts pecuniary redress is required in order to restore an applicant's rights. However, unlike other Convention provisions, Article 5 contains a special clause in its paragraph 5 which requires that pecuniary compensation be made for detention which was contrary to that provision. Thus, the availability of compensation, under Article 5, is a distinct issue which must be addressed separately from the question of the «lawfulness» of detention under Article 5 § 1.
41. In these circumstances the Court considers that the applicant may claim to be a victim within the meaning of Article 34 of the Convention since, despite the acknowledgment of the unlawfulness of his detention, he did not receive any compensation in this connection.
42. Insofar as the Government's claim that the applicant had a compensatory remedy available to him but failed to use it may be interpreted as a plea of non-exhaustion, the Court considers that this issue cannot be determined without prejudice to the issue under Article 5 § 5 of the Convention. Therefore, the question of whether the applicant exhausted domestic remedies should be joined to the merits.
(b) The applicant's detention between 15 and 28 April 2011
43. The Court notes that the second period of the applicant's detention was not «unlawful» within the meaning of Article 5 § 1 of the Convention. Even if the District Court erred in its assessment of the risk of his absconding, the court still acted within its competence and in accordance with the law. The fact that the Kostroma Regional Court decided that the applicant had to be released and placed under house arrest cannot be interpreted as a recognition of the «unlawfulness» of the lower court's decision for the purposes of Article 5 § 1 of the Convention. It follows that this part of the applicant's complaint about his detention pending extradition in 2011 is manifestly ill-founded and must be rejected in accordance with Article 35 §§ 3 (a) and 4 of the Convention.
44. The Court finds that the applicant's complaint about his detention between 15 and 28 April 2011 is manifestly ill-founded and must be rejected pursuant to Article 35 §§ 3(a) and 4 of the Convention.
45. The Court further finds that the applicant's detention between 28 February and 15 April 2011 raises issues under Article 5 § 1 (f) and 5 § 5 of the Convention which require examination on the merits. Having joined the plea of non-exhaustion to the merits, the Court decides to declare this part of the application admissible, no other grounds for declaring it inadmissible having been established.
B. Merits
46. The Court reiterates that the right to compensation under Article 5 § 5 of the Convention arises if a breach of one of its other four paragraphs has been established, directly or in substance, either by the Court or by the domestic courts (see, among many other authorities, Stanev v. Bulgaria [GC], No. 36760/06, § 182, ECHR 2012; Svetoslav Dimitrov v. Bulgaria, No. 55861/00, § 76, 7 February 2008; and Çaðdaþ ªahin v. Turkey, No. 28137/02, § 34, 11 April 2006).
47. In the instant case the deprivation of liberty to which he was subjected was covered by sub-paragraph (f) of Article 5 § 1 and was found to be unlawful at the domestic level. The domestic courts established in substance that the applicant had been deprived of his liberty in a manner that was not in accordance with a procedure prescribed by law, that is, in breach of the requirements of paragraph 1 of Article 5.
48. The Court reiterates that the effective enjoyment of the right to compensation guaranteed by Article 5 § 5 must be ensured with a sufficient degree of certainty (see Emin v. the Netherlands, No. 28260/07, § 22, 29 May 2012, and Stanev, cited above, § 182). This requirement goes hand in hand with the principle that the Convention must guarantee not rights that are theoretical or illusory but rights that are practical and effective (see, mutatis mutandis, Stanev, cited above, § 231, and Sakhnovskiy v. Russia [GC], No. 21272/03, § 97, 2 November 2010). It follows that compensation for detention imposed in breach of the provisions of Article 5 must be not only theoretically available but also accessible in practice to the individual concerned.
49. The Government claimed that the applicant's right to compensation followed from a number of provisions of the Civil Code, namely, Article 1070 and Chapter 59 part 4 (which concerns compensation for non-pecuniary damage).
50. The Court observes that both the Civil Code («the CC») and the Code of Criminal Procedure («the CCrP») contain rules on compensation for damage caused by the application of a custodial measure. The CCrP establishes rules on compensation in cases of «rehabilitation». «Rehabilitation» covers situations of acquittal, dropping of charges, and the like. The Court accepts the Government's contention that the applicant's situation (detention pending extradition to another country) could not be described in terms of «rehabilitation», so the relevant provisions of the CCrP were not applicable in casu.
51. Alternatively, the liability of law-enforcement authorities is described in Article 1070 of the Civil Code. This provision covers two types of situation. The first is when the damage is caused by «unlawful conviction, unlawful institution of criminal proceedings, unlawful application of a preventive measure in the form of placement in custody..., or the unlawful application of an administrative penalty...» (Article 1070 part 1). The second situation concerns other types of damage not described in part 1 of Article 1070: in this case the State is liable for tort pursuant to the rules of Article 1069, which, in turn, does not provide for strict liability and requires the plaintiff to prove the «fault» of the authority or official involved. Rules on non-pecuniary damage contained in Chapter 59 part 4 of the CC establish a rule similar in essence: strict liability is provided only for cases where non-pecuniary damage has been caused by the «unlawful conviction, unlawful institution of criminal proceedings, unlawful application of a preventive measure in the form of placement in custody...». In other situations the plaintiff had to prove the fault of the tortfeasor.
52. There is no disagreement that the custodial measure in the present case was «unlawful» in domestic terms. The next question is whether the applicant was entitled to seek compensation on the basis of the strict liability of the authorities, pursuant to Article 1070 § 1 and Article 1100 of the Civil Code, or whether he was only entitled to obtain compensation if the «fault» of the authority involved were proven (Article 1070 § 2 of the CC read in conjunction with Article 1069; Article 1099 read in conjunction with 151 § 2).
53. The Court notes that a textual reading of the relevant provisions of the CC suggests that not every unlawful detention leads to the strict liability of the State, but only such which can be characterised as «the unlawful application of a preventive measure in the form of placement in custody» (cf. Korshunov v. Russia, No. 38971/06, § 61, 25 October 2007). The Court has already observed that «the Russian law of tort limits strict liability for unlawful detention to specific procedural forms of deprivation of liberty which include, in particular, deprivation of liberty in criminal proceedings and administrative punishment» (see Makhmudov v. Russia, No. 35082/04, § 104, 26 July 2007). The unlawful detention in the present case was imposed within extradition proceedings, not as a custodial measure within a criminal case opened in Russia. The Court is aware that, in the absence of special provisions concerning detention pending extradition, the Russian courts apply mutatis mutandis provisions of the CCrP which regulate custodial measures (see, for example, Zokhidov v. Russia, No. 67286/10, §§ 84 — 101, 5 February 2013). However, it is not certain whether they would be prepared to consider «unlawful detention pending extradition» an equivalent of «unlawful application of a preventive measure in the form of placement in custody», which undoubtedly gives rise to a strict liability. Thus, the Court finds that it was not certain whether the strict liability rules applied to the situation under examination.
54. If the applicant was to prove the authorities' «fault», the question is what form of «fault» was required to trigger the liability of the State for the applicant's unlawful detention. The Court notes that the notion of «fault» is quite vague: it includes intentional behaviour as well as various forms of negligence. Furthermore, it is unclear whether under the law the applicant had to prove the fault of the prosecutor who issued the detention order, or the fault of the prosecution authority in general for an error committed by one of their employees. The Government did not refer to any case-law or other source of law which would demonstrate that the applicant's unlawful detention would be regarded as resulting from the «fault» of the authority or official involved, whatever it meant.
55. It's not the Court's role to give a definitive interpretation of the relevant provisions of Russian law on the liability of the State for unlawful detention within extradition proceedings. However, the law referred to by the Government as such is not sufficiently clear and left room for interpretation. The Government did not refer to other sources of law which would help in interpreting the legislative provisions at issue. Therefore, the Court is not persuaded that the applicant's claim for damages had prospects of success. Due to that uncertainty, the Court is prepared to conclude that a claim for compensation was not an «effective remedy» within the meaning of Article 35 of the Convention, and that the applicant cannot be blamed for not having used that legal avenue. Hence, the applicant did not have an «enforceable right to compensation» to which he was entitled under Article 5 § 5.
56. Accordingly, the Government's objection must be dismissed, and a violation of Article 5 § 5 of the Convention, in conjunction with Article 5 § 1 thereof, found.
II. Alleged violation of Article 5 § 4 of the Convention
57. The applicant also complained that his request for a review of the public prosecutor's detention order was not examined speedily, as required by Article 5 § 4 of the Convention. Article 5 § 4 reads as follows:
«Everyone who is deprived of his liberty by arrest or detention shall be entitled to take proceedings by which the lawfulness of his detention shall be decided speedily by a court and his release ordered if the detention is not lawful».
A. Admissibility
58. The Government submitted that in his appeals the applicant did not complain that the proceedings before the court of first instance were not conducted expeditiously. Furthermore, they claimed that the court proceedings related to the applicant's detention pending extradition were conducted speedily. A certain delay in the examination of his original request for review of the prosecutor's detention order of 28 February 2011 was due to the prosecutor's motion for the withdrawal of the judge.
59. The applicant maintained his complaints, claiming that his request for review of the detention order by the prosecutor was not examined in good time.
60. The Court takes note of the Government's contention that the applicant did not raise a complaint about the alleged breach of Article 5 § 4 in the proceedings before the court of appeal. However, the Court notes that the proceedings before the court of appeal, to which the Government refer and which ended with the decision of 28 April 2011, concerned not the first period of the applicant's detention, but the second, which was authorised by the trial court on 15 April 2011. In those proceedings the courts were not called upon to examine whether or not the review of the detention order issued by the prosecutor had been done speedily: they were only supposed to establish whether or not there had been sufficient reasons for the applicant's detention pending extradition and whether the decision of 15 April 2011 had been lawful. The objection by the Government is therefore irrelevant to the question raised by the applicant and must be dismissed.
61. The Court considers, in the light of the parties' submissions, that the complaint raises serious issues of fact and law under the Convention, the determination of which requires an examination of the merits. The Court concludes, therefore, that this complaint is not manifestly ill-founded within the meaning of Article 35 § 3 (a) of the Convention. No other ground for declaring it inadmissible has been established.
B. Merits
62. The Court recalls that Article 5 protects from arbitrary deprivation of liberty (see Nakhmanovich v. Russia, No. 55669/00, §§ 70 — 71, 2 March 2006, and Stašaitis v. Lithuania, No. 47679/99, § 67, 21 March 2002). The principle of «protection from arbitrariness» is realised through more specific guarantees, both substantive and procedural. Procedural safeguards are contained primarily in §§ 3 and 4 of Article 5 and based on the philosophy of effective judicial control in matters of detention. «Effectiveness» of such control, in turn, has a time element: delayed judicial review of detention would not be effective. In order to determine whether judicial review has been given speedily, the Court makes an overall assessment of all relevant circumstances of each case, including the complexity of the proceedings, the conduct of the domestic authorities, the conduct of the applicant and what was at stake for the latter. Thus, the general approach to the «promptness» or «speediness» requirements of Article 5 § 3 and Article 5 § 4 respectively is therefore broadly similar to the method used in cases concerning the «reasonable time» requirement of Article 6 § 1 of the Convention (Akhadov v. Slovakia, No. 43009/10, § 24, 28 January 2014). However, albeit the method is similar, the results are often different. The Court's conclusions are largely determined by the nature of the proceedings concerned.
63. The Court observes that the present case does not concern detention under Article 5 § 1 (c) but detention for the purposes of extradition governed by Article 5 § 1 (f). Consequently, the rule established by Article 5 § 3 did not apply in the present case, and the authorities did not have an obligation to bring the applicant promptly before a judge.
64. Even though the authorities had no obligation to bring the applicant before the judge on their own initiative and do it «promptly», the applicant had a right to «take proceedings» before the court and actively seek his release under Article 5 § 4 of the Convention. Once the detained person lodges an application for release, judicial review of the lawfulness of detention must follow speedily (see Rehbock v. Slovenia, No. 29462/95, §§ 82 — 88, ECHR 2000-XII, and G.B. v. Switzerland, No. 27426/95, §§ 34 — 39, 30 November 2000).
65. The Court's case-law shows that the «speediness» requirement of Article 5 § 4 is not necessarily the same as the «promptness» requirement of Article 5 § 3. What is important, however, is the type of official body which authorised the detention. Where the original detention order was imposed by a court, i.e. by an independent and impartial judicial body (cf. mutatis mutandis, Huber v. Switzerland, 23 October 1990, §§ 42 — 43, Series A No. 188, with further references) in a procedure offering appropriate guarantees of due process, and where the domestic law provides for a system of appeal, the Court is prepared to tolerate longer periods of review in the proceedings before the second instance court (see Shakurov v. Russia, No. 55822/10, § 179, 5 June 2012). Thus, the Court has examined the speediness of the review of detention orders imposed by the first-instance courts within criminal proceedings, that is, for the purposes of Article 5 § 1 (c) of the Convention, in a large number of cases concerning the Russian Federation (see, for example, Mamedova v. Russia, No. 7064/05, § 96, 1 June 2006 or Ignatov v. Russia, No. 27193/02, §§ 112 — 114, 24 May 2007, and Lamazhyk v. Russia, No. 20571/04, §§ 104 — 106, 30 July 2009). Appeal proceedings that lasted ten, eleven and sixteen days have been found to be compatible with the «speediness» requirement of Article 5 § 4 (see Yudayev v. Russia, No. 40258/03, §§ 84 — 87, 15 January 2009, and Khodorkovskiy v. Russia, No. 5829/04, § 247, 31 May 2011). However, the Court considers that this case-law is not directly applicable in the present case since the original detention order was imposed by a prosecutor, and not a court.
66. Whereas it is not contrary to the Convention that an initial detention order for the purposes of extradition is made by an administrative authority, if the domestic law so authorises, the question is how much time may elapse from the moment when the person detained on the basis of an order by an administrative authority (in casu — the prosecutor's office) lodges an application for release, and the moment when that application is examined by a court. In the present case that period amounted to sixteen days, namely between 30 March, when an application for release was introduced by the applicant, and 15 April 2011, when it was examined and decided upon by the first-instance court. The Court stresses that under Article 5 § 4 it is not concerned with the period between 28 February and 30 March 2011, i.e. before the lodging of the application for release.
67. The Government alleged that a part of the delay under examination had been due to the fact that the prosecutor challenged the judge and the case needed to be adjourned. Indeed, the first hearing was scheduled for 8 April, whereas the second, conducted by another judge, took place on 15 April 2011. The Court, however, considers that even if the replacement of the judge was an objective necessity, it was still «imputable to the authorities» and hence does not reduce the period under consideration (see mutatis mutandis, Calleja v. Malta, No. 75274/01, §§ 129 — 132, 7 April 2005).
68. As set out above, in cases where the original detention was imposed by a court and then reviewed by a higher court, a period of sixteen days might not raise an issue under Article 5 § 4 of the Convention. However, in the present case the original detention order was imposed not by a judge or another judicial officer but by a prosecutor who was not a part of the judiciary. The Court further notes that the prosecuting authorities in the present case, in response to the request of their Kazakh counterparts, had started the process of the extradition and that they detained the applicant in order to facilitate the extradition. The decision-making process which resulted with the detention order of 28 February 2011 did not offer the guarantees of due process: the decision was taken in camera and without any involvement of the applicant. In addition, as established by the reviewing court, the prosecutor acted ultra vires and had no powers to order the applicant's detention.
69. The Court further observes that the applicant's case was not very complex and the courts should have had all necessary information to deal with it. Thus, in 2007 the applicant had already been detained for the purposes of extradition (see paragraph 10 above). When on 15 April 2011 the prosecutor asked for the applicant's detention, that request was examined and decided upon by the district court on the same day (see paragraphs 14 — 15 above). Finally, there is no evidence that after the lodging of the application for release on 30 March the applicant contributed in any way to the duration of the detention proceedings and to the delay in the judicial review.
70. In view of the above, and in the light of the specific circumstances of the present case the Court considers that the standard of «speediness» of judicial review under Article 5 § 4 of the Convention comes closer to the standard of «promptness» under Article 5 § 3. Therefore, the sixteen-days' delay in the judicial review of the detention order of 28 February 2011 was excessive.
71. Thus, in the circumstances, the Court concludes that the applicant's complaint against the prosecutor's detention order of 28 February 2011 was not examined «speedily». There has therefore been a violation of Article 5 § 4 of the Convention.
III. Other alleged violations of the Convention
72. Lastly, the applicant complained of other violations of the Convention. In particular, he complained, under Article 3 of the Convention, that he had been ill-treated in Kazakhstan. He also complained that the possibility of being extradited to that country posed a real risk to his life and physical well-being. Under Article 13 the applicant complained that he had no effective domestic remedy in connection with his allegations under Article 3. Under Article 5 § 1 he complained about his detention pending extradition in 2007; under Article 6 that the domestic courts wrongly decided that he had acquired Kazakh nationality in 1991; and under Article 8 that in ordering his extradition the authorities did not take into consideration the fact that he was married to a Russian.
73. However, in the light of all the material in its possession, and in so far as the matters complained of are within its competence, the Court finds that the above complaints do not disclose any appearance of a violation of the rights and freedoms set out in the Convention or its Protocols. It follows that these complaints are manifestly ill-founded and must be rejected in accordance with Article 35 §§ 3 (a) and 4 of the Convention.
IV. Application of Article 41 of the Convention
74. Article 41 of the Convention provides:
«If the Court finds that there has been a violation of the Convention or the Protocols thereto, and if the internal law of the High Contracting Party concerned allows only partial reparation to be made, the Court shall, if necessary, afford just satisfaction to the injured party.»
A. Damage
75. The applicant claimed 10,000 euros (EUR) in respect of non-pecuniary damage.
76. The Government maintained that no damages should be awarded to the applicant and that, in any event, the amount claimed by him was excessive.
77. Making its assessment on an equitable basis, the Court awards the applicant EUR 6,500 in respect of non-pecuniary damage.
B. Costs and expenses
78. The applicant also claimed EUR 1,600 for the legal costs incurred before the domestic courts. He informed the Court that his lawyer had spent sixteen hours on his case and that her hourly rate was EUR 100. The applicant also claimed EUR 112 for postal expenses. He produced a detailed timesheet indicating the tasks performed by the lawyer, specifying the relevant dates and the time spent on each task. All of the tasks performed by the lawyer were related to the applicant's detention pending extradition in 2011.
79. The Government claimed that the applicant failed to produce a written agreement between him and his lawyer, and that there was no proof that the amount claimed (EUR 1,712 in total) had been paid.
80. According to the Court's case-law, an applicant is entitled to the reimbursement of costs and expenses only in so far as it has been shown that these have been actually and necessarily incurred and are reasonable as to quantum. The Court recalls that under the Russian law the absence of a written agreement on legal services does not mean that such agreement did not exist, and even where the legal fees have not yet been actually paid by the client, they remain recoverable (see Fadeyeva v. Russia, No. 55723/00, § 147, ECHR 2005-IV). The hourly rate claimed by the applicant's lawyer in the present case appears reasonable. All of the legal costs, as presented in the timesheet, were related to the applicant's complaints under Article 5 of the Convention and the amount of time spent on each task appears reasonable. On the other hand, the amount of postal expenses claimed by the applicant was not sufficiently supported by relevant documents. In these circumstances, and having regard to the complexity of the case and other relevant circumstances, as well as to the documents in its possession and its findings under Article 5, the Court considers it reasonable to award the sum of EUR 1,650, covering costs under all heads.
C. Default interest
81. The Court considers it appropriate that the default interest rate should be based on the marginal lending rate of the European Central Bank, to which should be added three percentage points.
1. Joins to the merits the Government's non-exhaustion plea, and rejects it;
2. Declares the complaint under Article 5 §§ 1 and 5 concerning the applicant's detention between 28 February and 15 April 2011, and the complaint under Article 5 § 4 about the delay in the examination of the applicant's request for review of the detention order of 28 February 2011 admissible, and the remainder of the application inadmissible;
3. Holds that there has been a violation of Article 5 § 5 of the Convention, in conjunction with Article 5 § 1 thereof, on account of the unavailability of an effective compensatory remedy for the applicant's unlawful detention between 28 February and 15 April 2011;
4. Holds that there has been a violation of Article 5 § 4 of the Convention on account of the delay involved in the judicial review of the applicant's detention ordered by the prosecutor on 28 February 2011;
(a) that the respondent State is to pay the applicant, within three months from the date on which the judgment becomes final in accordance with Article 44 § 2 of the Convention, the following amounts, to be converted into Russian Roubles at the rate applicable at the date of settlement:
(i) EUR 6,500 (six thousand five hundred euros), plus any tax that may be chargeable, in respect of non-pecuniary damage;
(ii) EUR 1,650 (one thousand six hundred and fifty euros), plus any tax that may be chargeable to the applicant, in respect of costs and expenses;
(b) that from the expiry of the above-mentioned three months until settlement simple interest shall be payable on the above amounts at a rate equal to the marginal lending rate of the European Central Bank during the default period plus three percentage points;
6. Dismisses the remainder of the applicant's claim for just satisfaction.
Done in English, and notified in writing on 26 June 2014, pursuant to Rule 77 §§ 2 and 3 of the Rules of Court.