Постановление ЕСПЧ от 20.12.2011

«Дело „Финогенов и другие (Finogenov and others) против Российской Федерации“ (жалобы № 18299/03 и 27311/03) [рус., англ.]»

[неофициальный перевод

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

---

По делу «Финогенов и другие против Российской Федерации» Европейский суд по правам человека (Первая секция), заседая Палатой в составе:

Нины Ваич, Председателя Палаты,

Анатолия Ковлера,

Пэра Лоренсена,

Элизабет Штейнер,

Ханлара Гаджиева,

Линоса-Александра Сисилианоса,

Эрика Месе, судей,

а также при участии Серена Нильсена, Секретаря Секции Суда,

заседая за закрытыми дверями 29 ноября 2011 г.,

вынес в указанный день следующее Постановление:

ПРОЦЕДУРА

1. Дело было инициировано двумя жалобами № 18299/03 и 27311/03, поданными против Российской Федерации в Европейский суд по правам человека (далее — Европейский суд) в соответствии со статьей 34 Конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее — Конвенция). Первая жалоба подана Павлом Алексеевичем Финогеновым и шестью другими лицами, вторая жалоба подана Зоей Павловной Чернецовой и 56 другими лицами (далее — заявители) 26 апреля 2003 г. и 18 августа 2003 г., соответственно. Имена заявителей указаны в Приложении (с незначительными изменениями относительно О. Матюхина — см. § 204 настоящего Постановления).

2. Интересы заявителей по первой жалобе представляли К. Москаленко и О. Михайлова, адвокаты, практикующие в Москве, по второй жалобе — Трунов и Айвар, адвокаты, практикующие в Москве. Власти Российской Федерации по обеим жалобам были первоначально представлены бывшими Уполномоченными Российской Федерации при Европейском суде по правам человека П.А. Лаптевым и В.В. Милинчук, а впоследствии Уполномоченным Российской Федерации при Европейском суде по правам человека Г.О. Матюшкиным.

3. Заявители по обеим жалобам, в частности, утверждали, что во время захвата заложников в Москве 23 — 26 октября 2002 г. власти применили избыточную силу, что повлекло гибель их родственников, которые удерживались в качестве заложников террористами в театре на Дубровке. Некоторые заявители сами удерживались в качестве заложников и получили серьезный вред здоровью и психологические травмы вследствие действий властей. Заявители также утверждали, что власти уклонились от планирования и проведения спасательной операции таким способом, чтобы свести к минимуму угрозу для заложников. Они указывали, что уголовное расследование действий властей было неэффективным и что заявители не располагали эффективными средствами правовой защиты для обжалования этого факта. Наконец, заявители в деле Чернецовой и других жаловались на сложности, с которыми столкнулись в гражданском разбирательстве по поводу компенсации за причиненный им ущерб.

4. Получив объяснения сторон и письменные объяснения «Интерайтс» и Международной комиссии юристов (правила 54 и 44 Регламента Суда), Решением от 18 марта 2010 г. Европейский суд признал жалобы частично приемлемыми. В ту же дату Палата решила объединить жалобы в одно производство (пункт 1 правила 42 Регламента Суда).

5. Заявители и власти Российской Федерации подали дополнительные письменные объяснения (пункт 1 правила 59 Регламента Суда) по существу дела и ответили в письменной форме на объяснения друг друга.

ФАКТЫ

I. Обстоятельства дела

6. Заявители по двум вышеупомянутым делам, перечисленные в Приложении, являются родственниками потерпевших от захвата заложников в театре на Дубровке в Москве в октябре 2002 г. и/или сами являлись заложниками.

7. Факты вышеупомянутых двух дел оспариваются сторонами. Их объяснения могут быть кратко изложены следующим образом.

A. Захват заложников

8. Вечером 23 октября 2002 г. группа террористов, принадлежавшая к чеченскому сепаратистскому движению (более 40 человек), под руководством Б., вооруженная автоматами и взрывчаткой, захватила заложников в театре на Дубровке в Москве (также это место известно как «Норд-Ост», по названию мюзикла, который там ставился). В течение трех дней более чем 900 человек удерживались под угрозой применения оружия в зрительном зале театра. Кроме того, здание театра было заминировано, и 18 заминированных смертников находились в зале среди заложников. Группа террористов заняла и административные помещения театра.

9. В один из следующих дней нескольким журналистам и общественным деятелям было разрешено войти в здание и поговорить с террористами. Террористы потребовали вывести российские войска из Чеченской Республики и провести прямые переговоры политического руководства федеральных органов и сепаратистского движения. После этих переговоров террористы освободили нескольких заложников и приняли некоторое количество пищи и воды для остальных заложников, продолжая настаивать на своих требованиях.

10. Представляется, что некоторые заложники пытались поддерживать случайные контакты с внешним миром с помощью мобильных телефонов. Некоторым даже удалось побеседовать с журналистами.

11. Власти Российской Федерации утверждали, что заложники, которые пытались скрыться или оказывали сопротивление, были застрелены террористами. Так, в ночь 23 — 24 октября 2002 г. Р. просила террористов освободить заложников. Неизвестный террорист вывел ее из зрительного зала и застрелил. В. <1>, один из заложников, носил военную форму. Он был застрелен одним из террористов 25 октября 2002 г. В тот же день В.И. <2> был сначала избит террористами в зрительном зале театра, а затем выведен и застрелен. Г. пытался <3> скрыться, но террористы выстрелили в него <4>, затем его вывели, избили и застрелили. Стреляя в Г. <5>, террористы ранили другого заложника, З., который позже скончался в больнице.

---

<3> Исправлено 6 марта 2012 г.: ранее в тексте указывалось «Г., который наблюдал это, пытался».

<4> Исправлено 6 марта 2012 г.: ранее в тексте указывалось «выстрелил и ранил его».

<5> Исправлено 6 марта 2012 г.: ранее в тексте указывалось «В.».

12. Заявители сообщили, что В. <*> и Р. не находились в здании во время спектакля, а проникли в него позднее по своей инициативе. Они ссылались на показания нескольких бывших заложников, в частности, Губаревой и Акимовой. Они также ссылались на выводы следователя в протоколе от 16 октября 2003 г., указавшего, что П. и В. пытались проникнуть <**> в здание извне. Что касается Г., он находился в числе заложников с самого начала, но следователь не смог установить, где, когда и при каких обстоятельствах он был застрелен.

---

13. 25 октября 2002 г. сотрудники Федеральной службы безопасности Российской Федерации (далее — ФСБ) задержали Талхигова, предполагаемого сообщника террористов, который беседовал с ними по телефону и сообщал сведения о ситуации вне театра.

14. В тот же день директор ФСБ сделал публичное заявление по телевидению после встречи с Президентом Российской Федерации В.В. Путиным. Он пообещал сохранить жизнь террористам в случае освобождения заложников.

B. Предварительный план спасательной операции

15. 23 октября 2002 г., в 21.33, местное отделение Всероссийского центра медицины катастроф получило информацию о захвате заложников.

16. Вскоре после этого власти создали «оперативный штаб» под руководством П., заместителя директора ФСБ. Оперативный штаб располагался в помещении Госпиталя ветеранов войн № 1, находившегося рядом со зданием театра. В состав «оперативного штаба» вошли представители различных государственных служб и организаций.

17. Как следует из материалов, предоставленных сторонами, Федеральной службе спасения <*> были поручены эвакуация заложников и расчистка завалов в случае обрушения здания. С 24 октября 2002 г. <**> несколько групп спасателей были размещены вблизи от здания театра. Служба спасения поставила ряд тяжелых машин, таких как бульдозеры, экскаваторы, краны, самосвалы и так далее, примерно в 400 м от здания театра.

---

<*> Вероятно, имеется в виду МЧС (прим. переводчика).

<**> Исправлено 6 марта 2012 г.: ранее в тексте указывалось «24 октября 2004 г.».

18. Московский центр экстренной медицинской помощи (далее — МЦЭМП) <*> и Всероссийский центр медицины катастроф (далее — центр «Защита») при Министерстве здравоохранения Российской Федерации отвечали за организацию медицинской помощи заложникам и их родственникам. Руководитель Департамента здравоохранения Москвы и член оперативного штаба Сл. координировал действия МЦЭМП, центра «Защита», бригад «скорой помощи» и городских больниц. МЦЭМП функционировал в непрерывном режиме, и все его работники постоянно находились на дежурстве.

---

<*> Скорее всего, имеется в виду Научно-практический центр экстренной медицинской помощи (НПЦ ЭМП) Департамента здравоохранения Москвы (прим. переводчика).

19. С 24 октября 2002 г. пять бригад «скорой помощи» и одна бригада медиков МЦЭМП со специальным медицинским автобусом постоянно дежурили около театра. Согласно объяснениям властей Российской Федерации «2 — 3 бригады центра „Защита“ и 2 — 4 бригады „скорой помощи“ постоянно находились недалеко от здания театра». Еще одна бригада медиков МЦЭМП и психологов оказывала помощь родственникам заложников в здании Профессионально-технического училища № 194. В общей сложности психологи оказали помощь 606 человекам и восьмерых направили на госпитализацию.

20. Пациенты Госпиталя ветеранов войн (медицинского учреждения, расположенного наиболее близко к театру) были переведены в другие больницы, которые не предполагалось использовать в спасательной операции. Персонал Госпиталя ветеранов войн был усилен хирургами и врачами экстренной помощи из Научно-исследовательского института скорой помощи им. Н.В. Склифосовского (далее — Институт им. Н.В. Склифосовского) и из Городской клинической больницы им. С.П. Боткина (далее — больница им. С.П. Боткина). Были развернуты два дополнительных реанимационных отделения и шесть операционных. К 26 октября 2002 г. вместимость Госпиталя ветеранов войн была увеличена до 300 — 350 коек <*>. Согласно объяснениям властей Российской Федерации «515 человек были переведены из Госпиталя ветеранов войн в другие городские больницы».

---

<*> По другим сведениям, вместимость госпиталя составляла 600 мест (прим. переводчика).

21. Руководители городских больниц занимались планом эвакуации, станциям «скорой помощи» и другим медицинским службам было предложено обеспечить усиление дежурного персонала и перейти на чрезвычайный режим труда. Власти определили ряд больниц для приема заложников. Больницы были разделены на три группы очередности. Власти Российской Федерации не пояснили, как определялись эти три группы. Помимо Госпиталя ветеранов войн № 1 (ближайшего к театру), в них входили Городские больницы № 1, 7 и 13 (следующие по близости к театру), Городские больницы № 15, 23, 33, 53, 64, 68, 79, Институт им. Н.В. Склифосовского и больница им. С.П. Боткина, а также детские больницы № 9, 13 и 20. 24 — 26 октября 2002 г. главный анестезиолог <*> Москвы Ев. посетил некоторые из этих больниц и проверил их готовность к приему заложников. Оперативный штаб поручил ему проверить готовность к приему пациентов с пулевыми и взрывными ранениями. Руководству больниц было предложено освободить помещения для заложников, обеспечить прибытие персонала по уведомлению и подготовить дополнительное оборудование, палаты экстренной помощи, медикаменты и перевязочные материалы. Вместимость большинства больниц была увеличена. Так, больница № 13 сообщила, что готова принять до 150 пациентов, включая 50 в критическом состоянии. Больница № 7 сообщила, что готова принять до 200 пациентов. Отсутствуют сведения о возможности принятия пациентов в других больницах, но, по-видимому, количество коек в них также было увеличено. Бригады МЦЭМП были уведомлены о том, какие больницы отобраны для участия в спасательной операции и сколько мест они могут предоставить для заложников.

---

<*> Исправлено 6 марта 2012 г.: ранее в тексте указывалось «главный врач скорой помощи».

C. Штурм и спасательная операция

22. Рано утром 26 октября 2002 г., примерно в 5.00 — 5.30, российские спецслужбы подали неизвестный наркотический газ в главный зрительный зал через вентиляционную систему здания. Заявители настаивали на том, что террористы и заложники могли ощущать и видеть газ. Через несколько минут, когда террористы, контролирующие взрывные устройства, и смертники в зрительном зале потеряли сознание под действием газа, специальное подразделение провело штурм здания. Большинство террористов было застрелено в бессознательном состоянии, другие пытались сопротивляться, но были убиты в последовавшей перестрелке.

23. Вскоре после этого Игн., член оперативного штаба, осуществлявший контакты с прессой, сделал заявление. Он сообщил журналистам, что террористы убили двух заложников и ранили еще несколько человек и что в связи с этим специальное подразделение штурмовало здание, застрелило нескольких террористов и задержало остальных. Он не упоминал о применении газа.

24. В результате операции большинство заложников было освобождено (свыше 730 человек). Точное число неизвестно, поскольку после освобождения не все заложники были известны властям. Однако большое число заложников пострадало от газа. Согласно сведениям, полученным следственными органами к концу 2002 года, 129 заложников погибли: 102 человека на месте (114 — согласно Протоколу от 31 декабря 2002 г.), включая троих застреленных, 21 человек скончался при эвакуации и перевозке в больницу, и шесть человек скончались в палатах экстренной помощи различных больниц. Эти цифры впоследствии уточнялись или пересматривались (см. § 11 и 48 настоящего Постановления, см. также выводы официального расследования, кратко изложенные в § 99). По-видимому, расхождения в цифрах объясняются главным образом тем фактом, что различные государственные органы использовали разные методы подсчета числа потерпевших и не вся необходимая информация (причина и время смерти и так далее) фиксировалась в больницах и/или моргах. Многие выжившие испытывали различные проблемы с сердцем. Например, одна из заявительниц, Губарева, находившаяся в числе заложников, была доставлена в бессознательном состоянии в отделение интенсивной терапии Городской больницы № 7, где проходила лечение до 28 октября 2002 г. Через неделю она снова была госпитализирована. Заявительница Худовекова, которая также находилась среди заложников, оглохла. Заявители представили медицинские документы в отношении нескольких бывших заложников из больниц, где они проходили лечение после их освобождения.

25. Заявители утверждали, что эвакуация заложников из здания театра была беспорядочной: полуобнаженные тела потерявших сознание заложников складывали на земле вне здания при температуре воздуха + 1,8 °C (согласно справке Московского метеорологического бюро). Некоторые из них скончались только потому, что были положены на спину и впоследствии захлебнулись рвотными массами или в связи с тем, что язык блокировал дыхательные пути. Как утверждали заявители, отсутствовало достаточное количество машин «скорой помощи», поэтому заложников перевозили в больницы в обычных городских автобусах без сопровождения медицинского персонала и в отсутствие содействия Госавтоинспекции их быстрой доставке в больницы. Медицинский персонал в больницах не был готов к принятию такого большого числа потерпевших, не знал о свойствах наркотического газа, примененного спецслужбами, и не имел необходимого оборудования. В первые дни после событий не предоставлялась информация о числе потерпевших, их именах и месте их нахождения. Родственники потерпевших должны были звонить в городские морги для выяснения местонахождения тел.

26. Власти оспорили эти доводы. По утверждениям властей Российской Федерации, в 5.39 <*> оперативный штаб уведомил станции «скорой помощи», участвующие в операции, что следует подготовить 100 резервных бригад «скорой помощи» для эвакуации заложников. В 5.48 — 5.55 <**> 458 бригад «скорой помощи» получили распоряжение о прибытии на место. Кроме того, была направлена 21 машина для перевозки трупов. Все медики, дежурившие в окрестностях театра, получили приказ собраться у главного входа в театр. В 6.09 — 6.14 начали прибывать машины «скорой помощи», и находившиеся там медики получили подкрепление. Координацию работы медиков на месте обеспечивал руководитель Московского центра медицины катастроф. Потерпевшие были разделены на несколько групп на земле у главного входа в театр, в зависимости от их состояния. Потерпевшим оказывалась адекватная медицинская помощь: находившиеся в тяжелом состоянии получали «симптоматическую терапию», включая искусственную вентиляцию легких. Людей, проявлявших признаки рвотного рефлекса, клали лицом вниз. Инъекции налоксона делались сотрудниками специального подразделения внутри здания. Информация о тех, кому уже сделаны инъекции, передавалась сотрудниками специального подразделения медикам. Те, кому не была сделана инъекция налоксона в здании, получали ее после эвакуации. Налоксон входит в перечень лекарств, рекомендованных для «скорой помощи» и бригад экстренной медицины. Потерпевшие перевозились на машинах скорой помощи и городских автобусах в сопровождении «скорой помощи», потерпевшие, находившиеся в коме или ином тяжелом состоянии, также перевозились на «скорой помощи». Эвакуация была полностью закончена через 1 час 15 минут после освобождения заложников. Все потерпевшие были отправлены в Городские больницы № 1, 7, 13, 15, 23, 33, 53, 64, 68, 79, больницу им. С.П. Боткина, Институт им. Н.В. Склифосовского, госпиталь ветеранов войн, Детскую больницу имени О.М. Филатова, Педиатрическую больницу Святого Владимира и больницы № 38 и 84 Министерства здравоохранения Российской Федерации. Большинство потерпевших были доставлены в Госпиталь ветеранов войн № 1 и Городскую больницу № 13, которые находились ближе других медицинских учреждений. В приемных отделениях больниц все потерпевшие делились на четыре группы, в зависимости от тяжести их состояния. Больницы немедленно получили усиление за счет врачей ведущих медицинских вузов, и туда были направлены лучшие специалисты по токсикологии и психиатрии.

---

<*> Исправлено 6 марта 2012 г.: ранее в тексте указывалось «17.39».

<**> Исправлено 6 марта 2012 г.: ранее в тексте указывалось «17.55».

27. По версии властей Российской Федерации, наиболее тяжелые случаи характеризовались следующими симптомами: «расстройством центральной нервной системы, ухудшением сознания, от онемелости до глубокой комы, подавлением сухожильных рефлексов, рефлексами зрачка и роговицы, нарушением дыхания центрального типа с частотой 8 — 10 раз в минуту, а также проявлением механического удушья и нарушением аспирации дыхательных путей [и] ларингоспазмами. Эти симптомы сопровождались цианозом видимых частей слизи <*> дыхательных путей и кожи, который исчезал после опорожнения дыхательных путей, восстановления их открытости и искусственной вентиляции легких. Также отмечались низкое артериальное давление и тахикардия. В наиболее тяжелых случаях [медики отмечали] брадикардию, брадипноэ <**> до степени апноэ <***>, неэффективную циркуляцию крови и остановку сердца, а также клиническую смерть». Пациенты средней тяжести страдали от «ухудшения сознания в форме онемелости и потери способности ориентироваться, возбужденного состояния лихорадочного типа, миотических зрачков. Что касается сердечно-сосудистой системы, [врачи] отмечали тахикардию, тошноту [и] систематическую рвоту желчью». Власти Российской Федерации также описали симптомы потерпевших, состояние которых характеризовалось как относительно удовлетворительное.

---

<*> Возможно, имеется в виду слизистая оболочка (прим. переводчика).

<**> Брадипноэ — редкое дыхание (с частотой 12 и менее дыхательных актов в минуту), наблюдается при пониженной возбудимости дыхательного центра или при уменьшении его стимуляции (прим. ред.).

<***> Апноэ — остановка дыхательных движений (прим. ред.).

28. Что касается проведенных медицинских процедур, власти Российской Федерации упоминали «подавление расстройств жизненно важных органов, освобождение верхних дыхательных путей, искусственную вентиляцию легких, кислородную терапию, устранение метаболических расстройств, вызванных гипоксией». Как утверждали власти Российской Федерации, терапия имела быструю положительную динамику. Власти Российской Федерации описали последствия терапии для потерпевших и результаты лабораторных исследований крови и тканей потерпевших, которые свидетельствовали о том, что у потерпевших развилось «постгипоксийное состояние с проявлениями множественных нарушений работы органов различной степени тяжести». По утверждению властей Российской Федерации, это состояние было вызвано воздействием «сложного химического состава общего наркотического действия», которое усугубилось «длительным психологическим стрессом, гипоксией, обезвоживанием, длительной неподвижностью и хроническими заболеваниями».

29. Согласно объяснениям властей Российской Федерации в общей сложности спасательные службы эвакуировали из театра 778 заложников, в том числе 101 погибшего. 677 человек были направлены в больницы, 21 прибыл в больницу в преагональном или агональном состоянии или в состоянии клинической смерти и не мог быть спасен. Из 656 госпитализированных семеро скончались, включая троих человек, умерших от причин, не связанных с действием газа. Соответственно, уровень смертности в больницах составил 0,9%.

D. Уголовное расследование

30. 23 октября 2002 г. прокуратура Москвы возбудила уголовное дело по поводу событий 23 — 26 октября 2002 г. Делу был присвоен № 229133. Прокуратура квалифицировала факты как «террористический акт» и «захват заложников» (статьи 205 и 206 Уголовного кодекса).

31. 24 октября 2002 г. прокуратура Москвы сформировала следственную группу, в которую вошли должностные лица прокуратуры, ФСБ и Министерства внутренних дел (милиции). Следственную группу возглавил следователь К. из прокуратуры Москвы. В тот же день судья Лефортовского районного суда по ходатайству следователя санкционировал прослушивание телефонной линии, которая предположительно использовалась сообщником террористов. В тот же день судья Московского городского суда разрешил прослушивание ряда других телефонных линий, предположительно использовавшихся террористами.

32. В различные даты в 2002 — 2003 годах заявители (а также родственники других потерпевших) были признаны потерпевшими по делу. В этом качестве они получили доступ к некоторым материалам уголовного дела, а именно к медицинским документам потерпевших, с которыми они были связаны. Однако несмотря на их требования, им не было разрешено копировать эти материалы дела или раскрывать их содержание третьим лицам, включая независимых медицинских экспертов. Кроме того, заявителям не были разрешены контакты с экспертами, которые осматривали тела.

33. 17 декабря 2002 г. следователь К. просил прокуратуру Москвы продлить срок расследования по делу № 229133. В ходатайстве излагался дальнейший план действий следственной группы. Он включал меры, направленные на получение дополнительных сведений о самом теракте, исследование взрывчатки и тел погибших заложников, опознание террористов и так далее. План не предусматривал рассмотрение спасательной операции как таковой.

34. 29 января 2003 г. следователь К. предложил новый план «завершающей стадии расследования». План содержал дополнительные следственные меры, направленные на опознание погибших террористов и их возможных сообщников, исследование взрывчатки и огнестрельного оружия, использованного ими, допрос потерпевших и исследование предметов, обнаруженных на месте преступления. Согласно плану действий к этому моменту были допрошены 60 спасателей и 60 медицинских работников, получены 600 историй болезней и составлены 129 заключений вскрытий. Следователь назначил дополнительную экспертизу причин смерти 125 потерпевших (тех, кто не погиб от пулевых ранений). Следователь дал указание провести допросы дополнительных свидетелей. Однако представляется, что цель этого допроса не связана со спасательной операцией.

35. На стадии приемлемости власти Российской Федерации предоставили некоторые документы дела № 229133. Документы включали свидетельские показания лиц, участвовавших в переговорах с террористами, свидетельские показания нескольких бывших заложников, свидетельские показания должностных лиц службы здравоохранения и спасательной службы, участвовавших в спасательной операции, свидетельские показания главных врачей больниц, в которые поступали бывшие заложники, свидетельские показания персонала, непосредственно участвовавшего в эвакуации и оказании медицинской помощи заложникам (спасателей, медиков московского центра МЦЭМП, «скорой помощи», городских больниц). Допросы проводились следователями Министерства внутренних дел, прокуратуры Москвы и ФСБ. Власти Российской Федерации также представили заключение экспертизы взрывных устройств, использованных террористами, отчет Департамента здравоохранения об организации медицинской помощи заложникам, краткое содержание медицинских документов погибших заложников, результаты медицинских экспертиз погибших заложников, копии официальной переписки и решений следственных органов и некоторые другие документальные доказательства. После принятия Европейским судом решения о приемлемости дела власти Российской Федерации предоставили дополнительные документы из дела № 229133 и некоторых других «параллельных» расследований, связанных с террористами и их сообщниками. Содержание документов, предоставленных властями Российской Федерации, насколько они относимы и поддаются прочтению, кратко изложено ниже.

1. Свидетельские показания участников переговоров

36. Асл., депутат Государственной Думы и этнический чеченец, сообщил, что он разговаривал с террористами в здании театра. Согласно показаниям Асл. главарь террористов сообщил ему, что готов умереть, сильно нервничал и не был готов к диалогу.

37. Ястр., другой государственный чиновник, утверждал, что главарь террористов Б. предложил властям освободить нескольких заложников в обмен на частичный вывод российских войск из Чеченской Республики. Главарь террористов также требовал, чтобы родственники потерпевших организовали публичное шествие на Красной площади в поддержку вывода российских войск, и предложил федеральным властям назначить представителя для переговоров с сепаратистами, способного принимать политические решения. Среди таких лиц он назвал Кз., бывшего командующего федеральными войсками в Чеченской Республике.

38. Депутат Государственной Думы Яв. сообщил, что террористы первоначально требовали немедленного вывода российских войск из Чеченской Республики, но затем выдвинули другие требования к федеральным силам, а именно прекращение последними артиллерийских и воздушных налетов и «зачисток», организация прямых телефонных переговоров между Президентом Российской Федерации В.В. Путиным и Масхадовым, президентом сепаратистского правительства. Террористы сообщили Яв., что готовы умереть и знают, что не смогут покинуть город живыми. Яв. понял, что, если требования террористов не будут выполнены, они могут начать расправляться с заложниками.

39. Журналистка Плт. сказала, что «Абу-Бакр» (еще один главарь террористов) выдвинул следующие требования: вывод федеральных войск из всех районов Чеченской Республики и публичное заявление Президента В.В. Путина о прекращении военных действий. Террористы согласились принять пищу и воду, которые через некоторое время были доставлены.

2. Свидетельские показания бывших заложников

40. Следствие допросило 737 бывших заложников о ситуации в главном зрительном зале театра, где они удерживались. Материалы уголовного дела содержат записку, подготовленную следователем, в которой кратко излагались их показания. Кроме того, стороны предоставили несколько письменных показаний бывших заложников. Данные документы, насколько они имеют отношение к делу, могут быть кратко изложены следующим образом.

41. Большинство заложников сообщало, что в здании театра находились 40 — 60 террористов. Первоначально террористы позволили заложникам, имевшим мобильные телефоны, позвонить своим родственникам и предложить им собрать «митинг в защиту мира» против войны в Чеченской Республике и потребовать от властей Российской Федерации не штурмовать здание. Позднее террористы конфисковали мобильные телефоны, угрожая убийством за неподчинение.

42. 25 октября 2002 г. один из заложников, молодой человек, попытался скрыться из зрительного зала и побежал, но террористы выстрелили в него, затем вывели из зала и застрелили <*>. Стреляя в беглеца, террористы серьезно ранили другого заложника. В какой-то момент один из главарей террористов приказал застрелить человека, которого посчитал агентом спецслужб, проникшим в здание извне.

---

<*> Исправлено 6 марта 2012 г.: ранее в тексте указывалось «террористы выстрелили в него, ранив в голову, затем вывели из зала и застрелили».

3. Исследование взрывных устройств

45. 19 ноября 2002 г. следователь назначил экспертизу различных технических аспектов теракта. В частности, он хотел установить разрушительную силу взрывчатки, размещенной террористами в здании. Экспертизу провели специалисты ФСБ. Эксперты заключили, что террористы имели примерно 76 кг различной взрывчатки (в эквиваленте тринитротолуола), что ее одновременная детонация убила бы или серьезно ранила большинство заложников в зрительном зале за счет ударной волны или осколков, но едва ли повлекла бы обрушение всего здания. Размещение стационарной взрывчатки и смертников в зрительном зале гарантировало максимальную эффективность в случае детонации и свидетельствовало о технической подготовленности террористов.

4. Отчет Департамента здравоохранения

46. 20 ноября 2002 г. руководитель Департамента здравоохранения Москвы Сл. представил отчет об организации эвакуации и медицинской помощи заложникам. В отчете указывалось, что на место происшествия были немедленно направлены пять бригад «скорой помощи» и две бригады МЦЭМП. Кроме того, городские больницы приняли меры для освобождения мест и подготовки к приему пострадавших заложников. 26 октября 2002 г., примерно в 5.55, 458 бригад экстренной помощи были направлены на место происшествия. Заложники эвакуировались спасателями и сотрудниками специального подразделения в положении лицом вверх. Координацию эвакуации обеспечивали работники центра «Защита» Министерства здравоохранения Российской Федерации. Первые 20 бригад «скорой помощи» прибыли на место в 6.09 — 6.14.

47. С учетом симптомов потерпевших им были сделаны инъекции налоксона, «антагониста наркотических анальгетиков». Эти инъекции делались в здании театра сотрудниками специального подразделения. Однако эффективность налоксона была низкой при его применении к лицам, находившимся в состоянии гипоксии длительное время. Спасателям было предложено переворачивать пострадавших лицом вниз, поскольку у них наблюдались признаки рвоты. Врачи имели достаточно налоксона, поскольку он входит в стандартный набор первой помощи бригады экстренной медицины. Сл. также указал, что большинство заложников получили инъекцию налоксона внутри здания. Инъекции делались сотрудниками специального подразделения, они же сообщали медикам, какие заложники не получили инъекции, и эта группа получала инъекцию от врачей «скорой помощи». Пострадавшие, находившиеся в коме, перевозились на машинах «скорой помощи», остальные перевозились в городских автобусах, но всегда в сопровождении медиков.

48. Большинство пострадавших было направлено в госпиталь ветеранов войн (N 1) и Городскую больницу № 13. Эвакуация 770 заложников продолжалась 1 час и 15 минут. Только шестеро человек умерли в больнице. 114 человек были уже мертвы при поступлении в больницы. В отчете заключалось, что действия различных служб, участвующих в эвакуации и оказании медицинской помощи потерпевшим, были хорошо скоординированы, и операция по эвакуации была эффективной и адекватной.

5. Исследование медицинских документов

49. 27 ноября 2002 г. следователь Усм. проанализировала медицинские документы выживших заложников и составила протокол, содержащий информацию о времени прибытия заложников в различные московские больницы. Этот протокол не содержал сведений о погибших заложниках.

50. Согласно протоколу 26 октября 2002 г. Госпиталь ветеранов войн № 1 принял 53 пациента в период с 6.30 до 7.00, 20 пациентов — в 7.00 — 7.30, десять — в 7.30 — 8.00 и шестерых после 8.00.

51. Городская больница № 13 приняла троих пациентов с 7.15 до 8.00 (двое из них прибыли «своим ходом», один был доставлен на «скорой помощи»), 213 пациентов прибыли в 8 — 8.30 (153 прибыли «своим ходом», по-видимому, на автобусах, 60 — на «скорой помощи»), с 8.30 до 9.00 больница приняла 21 пациента (десять прибыли на «скорой помощи»), с 9 до 9.30 больница приняла 27 пациентов (девятеро прибыли на «скорой помощи»), с 9.30 до 10.00 больница приняла 20 пациентов (один прибыл на «скорой помощи»), и после 10.00 больница приняла 45 пациентов (один прибыл на «скорой помощи»).

52. Городская больница № 7 приняла восьмерых пациентов с 7 до 8.00 (все прибыли на «скорой помощи»), 16 — с 8.00 и 8.30 (шестеро прибыли на «скорой помощи»), 13 — с 8.30 до 9.00 (пятеро прибыли на «скорой помощи»), восемь — с 9.00 до 9.30 (двое прибыли на «скорой помощи»), 15 — с 9.30 до 10.00 (один прибыл на «скорой помощи») и 17 пациентов поступили после 10.00.

53. Городская больница № 1 приняла девятерых пациентов с 7.00 до 8.00 (все прибыли на «скорой помощи») и 19 — с 8.30 до 9.00 (12 прибыли на «скорой помощи»).

6. Показания должностных лиц системы здравоохранения и главных врачей

---

55. Свидетельница Кс., директор МЦЭМП, сообщила, что получила информацию о штурме здания 26 октября 2002 г., в 5.30. Эта информация была немедленно передана в несколько городских больниц. В 5.37 она получила приказ мобилизовать 100 бригад «скорой помощи» из ближайших подразделений экстренной помощи. В 5.50 МЦЭМП получил информацию о штурме. Третьей бригаде МЦЭМП (N 6813) было приказано отправиться на территорию, прилегающую к театру. Эта бригада должна была указывать дорогу «скорой помощи». Сама Кс. оставалась в больнице. В 7.02 третья бригада получила приказ выдвинуться к зданию театра и начать эвакуацию. Массовая эвакуация заложников началась в 7.00 — 7.05 с использованием машин «скорой помощи» и городских автобусов. Эвакуация закончилась в 8.15. Благодаря подготовке бригады «скорой помощи» были полностью готовы к таким ситуациям и имели все необходимые средства, включая налоксон. В целом эвакуация и оказание медицинской помощи потерпевшим были хорошо организованы. Поскольку существовала угроза взрыва, не представлялось возможным оказывать заложникам помощь вблизи здания. Отсутствие информации о формуле газа не имело значения при данных обстоятельствах, и привлечения военных медиков не требовалось.

56. Свидетель Н., другое должностное лицо МЦЭМП, сказал, что он находился на дежурстве с 25 октября 2002 г. Он не получал специальных указаний, однако имел сведения о плане эвакуации заложников. 26 октября 2002 г., в 2.00 или 3.00, он участвовал в эвакуации двух раненых из здания театра в ближайшую больницу. В 5.45, после начала операции, он приказал разместить 20 машин «скорой помощи» в нескольких кварталах от театра. В 6.00 он был уведомлен о том, что здание очищено от террористов и можно начинать эвакуацию. Они прибыли на место в 7.05. Движению около здания препятствовали тяжелые грузовики, которые блокировали дорогу. Свидетель Н. отвечал за размещение заложников в городских автобусах и их отправку в больницы с машинами сопровождения. Первый осмотр показал, что заложники страдают от отравления газом. Немедленная помощь заключалась в выводе пострадавших из здания, открытии их дыхательных путей, впрыскивании кардиомина и восстановлении нормальной сердечной и легочной функций.

57. Свидетель Крт., главный врач госпиталя ветеранов войн № 1 (который находился ближе других к театру), утверждал, в частности, что накануне штурма госпиталь получил аппарат для искусственной вентиляции легких. Однако врачи полагали, что заложники получат «травматические повреждения». В больнице имелось 300 — 350 свободных коек при вместимости 600. Первый этаж больницы был отведен для экстренной помощи, были организованы операционные столы, и врачи приготовили «материалы для пациентов с кровотечениями». Когда в больницу стали поступать первые пострадавшие, было неясно, что с ними, поскольку большинство из них находились без сознания. Однако информация о виде газа, воздействию которого они подверглись, не имела значения.

58. Свидетель Сх., главный врач экстренной помощи городской больницы № 1, сообщил, что первые пациенты были доставлены в его больницу в 7.15 на «скорой помощи». Около 8.00 прибыл городской автобус, в котором находились 32 пострадавших. Все они имели признаки острой дыхательной недостаточности: были без сознания, внешнее дыхание было недостаточным и у них была желтоватая кожа (цианоз). Пострадавших сопровождали два человека в форме с автоматами и человек в гражданской одежде с видеокамерой. Пострадавшие сидели или лежали на полу автобуса, тела были нагромождены одно на другое. Сх. вытащил пятерых человек из автобуса самостоятельно, затем прибыли другие медики и потерпевших забрали в больницу. Шестеро из 32 заложников были уже мертвы. Сх. описал их.

59. Свидетель Ар., главный врач больницы № 13, сказал, что 26 октября 2002 г. он пришел на работу примерно в 7.20. Первая «скорая помощь» с заложниками уже находилась в больнице. Основное поступление пострадавших произошло в 7.45, когда в больницу прибыли 47 машин «скорой помощи», в каждой из которых находились два-три человека, и пять автобусов с потерпевшими. Позднее было установлено, что больница приняла 356 бывших заложников, включая 35, находившихся в состоянии клинической или биологической смерти на момент прибытия в больницу. 20 человек из этих 35 находились в таком состоянии, что было поздно проводить реанимационные мероприятия. По его мнению, не имела значения осведомленность медиков о составе газа, примененного во время операции. Он подтвердил, что в больницах имелся некий запас налоксона, но его было недостаточно, поэтому 26 октября 2002 г. они получили дополнительно около 100 доз.

60. Свидетель Кз., главный врач экстренной помощи больницы № 13, утверждал, что они были подготовлены к прибытию заложников, но не знали о диагнозе, с которым могли столкнуться. Пострадавшим, прибывшим в его больницу, делали искусственную вентиляцию легких, давали кислородные маски и так далее. Врачи не имели информации о газе, примененном спецслужбами, однако поняли, что пострадавшие подверглись воздействию наркотического газа, и поэтому решили использовать в качестве антидота налоксон.

61. Свидетельница Кн., руководитель отделения экстренной помощи больницы № 13, указала, что двое заложников, принятых в больницу, находились в состоянии клинической смерти. В то же время она отметила, что «трупов не было» (в автобусах, перевозивших пострадавших).

62. Свидетель Аф., главный врач больницы № 7, сообщил, что персонала больницы для оказания помощи заложникам не хватало. Они не получали дополнительных лекарств, поскольку аптека больницы имела достаточный их запас. Первые машины «скорой помощи» прибыли в больницу около 7.15 и продолжали прибывать в течение примерно 45 минут. Сам Аф. не наблюдал признаков медицинского вмешательства на телах потерпевших. Люди были очень слабыми. 14 заложников скончались, но трудно утверждать, произошло это во время перевозки или после прибытия в больницу. Через 30 минут после прибытия первой машины «скорой помощи» ему позвонил дежурный врач городского Департамента здравоохранения и сообщил, что «налоксон везут в больницу».

63. Свидетель Рм., главный врач экстренной помощи больницы № 7, указал, что через 50 — 70 минут после прибытия первых пострадавших представитель администрации больницы сообщил медикам, что следует применять налоксон. В запасе имелись примерно 40 доз этого средства. 14 человек умерли в больнице в течение 30 минут. Через 40 минут больница получила дополнительный запас налоксона. После этого никто не умер, за исключением одной женщины, которая скончалась через три дня от сердечного приступа.

64. Свидетельница Кс., главная медсестра больницы № 7, сказала, что 26 октября 2002 г. они приняли 98 потерпевших. Всем пострадавшим была оказана помощь, медицинский персонал делал инъекции в руки.

65. Свидетельница Кш., заведующая токсикологическим отделением Института им. Н.В. Склифосовского, утверждала, что пострадавшие перевозились в больницу на машинах «скорой помощи». Она узнала, что заложники страдают от отравления газом. Пострадавшие получили обычную помощь: они не подвергались специальным процедурам, и врачи в основном пытались остановить гипоксию. Свидетельница Кш. также подтвердила, что знание точной формулы газа не помогло бы врачам. Такие же показания дал Вд., токсиколог экстренной помощи Института им. Н.В. Склифосовского.

66. Свидетельница Бгр., заместитель главного врача Главного военного госпиталя № 1, сказала, что не наблюдала признаков медицинского вмешательства у пострадавших. Мхл., заведующая отделением экстренной помощи госпиталя ветеранов войн № 1, утверждала, что в их больнице не было запаса налоксона.

7. Показания спасателей

67. Свидетель Чз. являлся руководителем службы спасения московской городской администрации <*>. Он сообщил, что участвовал в планировании спасательной операции, но не был информирован о возможном применении газа, а ориентировал свой персонал на действия в связи со взрывом. Он утверждал, что эвакуация заложников была хорошо организована.

---

<*> Вероятно, имеется в виду Московская служба спасения (прим. переводчика).

68. Свидетель Чс., еще одно должностное лицо службы спасения, подтвердил, что спасатели ожидали взрыва и были оснащены соответственно (бульдозерами, кранами и так далее). В 6.00 он получил приказ начать эвакуацию заложников и лично участвовал в эвакуации. Спасатели переносили пострадавших лицом вниз во избежание удушения языком. По дороге к выходу медики делали инъекции пострадавшим, а затем грузили их в автобусы. Чс. также заявил, что не знал об использовании газа и не ощущал запах газа в здании.

69. Свидетель Пт., спасатель, утверждал, что не знал о применении газа. Он видел, как медики делают инъекции заложникам, и позднее узнал, что это был антидот.

70. Свидетель Жб., спасатель, также подтвердил, что не ощущал запаха газа внутри здания. Он сказал, что работа сотрудников специального подразделения, спасателей и медиков была хорошо скоординированной и движение автобусов было нормальным.

71. Следствие допросило еще нескольких спасателей. Они сообщили, что пострадавшие получали инъекции на месте, действия врачей были скоординированными и имелось достаточное количество транспортных средств для доставки пострадавших в больницы. Некоторые указывали, что пострадавших перевозили в положении лицом вниз. Все спасатели утверждали, что не знали о применении газа.

8. Показания рядовых врачей и парамедиков

73. Свидетель Кр., врач МЦЭМП, сообщил, что участвовал в эвакуации заложников. Он прибыл на место происшествия в 7.02. Клинический осмотр заложников показал, что они страдали от отравления опиатными средствами. Когда его бригада прибыла к зданию театра, они увидели, что сотрудники специального подразделения, пожарные и спасатели уже начали эвакуировать людей из здания. Пострадавших размещали в автобусах, каждый автобус сопровождался машиной «скорой помощи». Кр. отправил два или три городских автобуса в больницы. Заложники, которые могли сидеть, размещались в вертикальном положении (примерно 20 человек в каждом автобусе), других клали на пол (примерно десять или 12 человек в каждом автобусе). Среди последних были несколько погибших. В какой-то момент руководитель Департамента здравоохранения Москвы Сл. сообщил ему по рации, что следует применять налоксон. Кр. также отметил, что эвакуации заложников несколько препятствовало «отсутствие маршрутов транспортных средств». В то же время он заключил, что в целом организация эвакуации заложников была удовлетворительной.

74. Свидетель Вл., врач МЦЭМП, сообщил, что прибыл к театру со своей бригадой в 7.13. Как утверждал Вл., он не имел заранее установленного порядка действий, но организовал эвакуацию и координацию с другими службами «на месте». Не все автобусы, перевозившие пострадавших, имели достаточное количество медицинского персонала для сопровождения. Некоторые автобусы имели только одного парамедика. Из этих показаний неясно, имели ли автобусы машины сопровождения. Вл. также отметил сложности в движении машин «скорой помощи» и автобусов около театра. Эффективность медицинской помощи снижалась вследствие отсутствия информации о примененном газе и угрозе взрыва.

75. Свидетель А. вошел в здание театра вскоре после того, как все террористы были убиты. Он сказал, что видел, как сотрудники специального подразделения эвакуируют потерявших сознание заложников из зрительного зала. Около здания заложники размещались на земле около входа, где врачи осматривали их глаза с помощью ручных фонариков и оказывали первую помощь, а именно делали уколы в ягодицы.

76. Свидетель Мх., врач отделения экстренной помощи в больнице № 13, утверждал, что когда он подошел к больнице в 7.45, то увидел автобусы у входа. Он также подтвердил, что не видел никаких трупов среди пострадавших, которые поступили в больницу. Кроме того, свидетель описал медицинские процедуры, которые применял для разблокирования дыхательных путей потерпевших.

77. Свидетельница Зб., врач больницы № 13, сообщила, что прибыла на работу 26 октября 2002 г. в 8.05 — 8.10. К этому времени автобусы с заложниками уже прибыли. Она осмотрела ряд пациентов, шестеро из них были мертвы. Необходимые документы были составлены вечером этого дня, поэтому время смерти было указано приблизительно, на основании времени поступления пациентов в больницу.

78. Несколько других врачей больницы № 13 дали показания о порядке приема пострадавших и помощи, которая им оказывалась (массаж сердца, вентиляция легких, инъекции налоксона и кардиомина). Большинство врачей различных городских больниц указали, что имелось достаточное количество медицинского персонала для оказания помощи пострадавшим и что были освобождены помещения для их приема. Следователи показали медикам фотографии пострадавших для опознания и задали вопросы о сохранении документов в день происшествия.

79. Свидетель Псд., врач экстренной помощи Городской клинической больницы № 1 <*> утверждал, что не видел следов инъекций или инкубационных трубок у пострадавших. Он также сказал, что ранее не сталкивался с отравлениями газом и что отделение экстренной помощи в больнице состояло из двух врачей и пяти парамедиков.

---

<*> Исправлено 6 марта 2012 г.: ранее в тексте указывалось «главной клинической больницы № 1».

82. Свидетель Фд., врач другой станции «скорой помощи», пояснил, что сопровождал 40 пострадавших в одном из городских автобусов по дороге в больницу № 13. Кто-то из МЦЭМП дал ему десять ампул налоксона и предложил делать инъекции.

83. Согласно показаниям свидетеля Щт., врача «скорой помощи», необходимая медицинская помощь оказывалась пострадавшим своевременно. Он не знал, кто осуществлял контроль за работой различных бригад «скорой помощи» на месте происшествия. Он также пояснил, что врачи не были осведомлены о характере газа, поэтому не могли применить специальных методов лечения пострадавших. В числе негативных факторов, повлиявших на эффективность спасательной операции, Щт. отметил перевозку пострадавших на городских автобусах, отсутствие информации о возможном диагнозе и газе, примененном спецслужбами, или хотя бы о фармацевтической группе, к которой он относился, и уклонение от пострадавших потерпевших на основании их клинического состояния.

84. Свидетель Фдс., врач «скорой помощи», сообщил, что находился в машине «скорой помощи», припаркованной около здания театра. В 8.00 он прибыл на место происшествия и увез двух человек в больницу № 7 на своей машине. Он сказал, что врачи не информировались о применении газа и не применяли какие-либо специальные методы лечения или лекарства. Врачи давали потерпевшим кислород. Фдс. утверждал, что отсутствовали проблемы с движением транспортных средств, но не хватало медиков для сопровождения городских автобусов, на которых перевозились заложники. Точное наименование газа не имело значения, но врачам помогли бы сведения о составе газа.

85. Свидетель Чр., врач «скорой помощи», сказал, что когда он увидел первых пострадавших, то понял, что они находятся под воздействием передозировки опиатов, и применил налоксон, но не использовал других специальных средств. Он пояснил, что не знал, кто контролирует действия медиков на месте происшествия, а также сообщил, что, по его мнению, отсутствие информации о примененном газе и возможных антидотах сыграло негативную роль.

86. Свидетельница Крг., врач «скорой помощи», утверждала, что около 7.20 они прибыли в здание театра, где их машина некоторое время ждала в очереди других машин «скорой помощи». Когда подошла их очередь принять пациента, кто-то открыл заднюю дверь и погрузил в машину двоих человек в бессознательном состоянии. Крг. спросила, куда доставить этих людей, и ей ответили: «Куда угодно». Она также спросила, кто отвечает за спасательную операцию, но спасатели не знали этого. Оба пострадавших находились в состоянии сильного наркотического опьянения, и она сделала им кислородные ингаляции и вентиляцию легких.

87. Свидетельница Сфр., парамедик «скорой помощи», сообщила, что ей не сказали, куда перевозить пострадавших, находившихся в ее машине. Она должна была решить это самостоятельно и повезла их в больницу № 23, поскольку знала, как туда добраться. Она также заявила, что не была предупреждена о возможном участии в спасательной операции и не получала конкретных указаний о методах лечения пострадавших.

88. Согласно показаниям свидетеля Крл., работавшего диспетчером станции «скорой помощи», 26 октября 2002 г. он отвечал за экипировку и отправку машин «скорой помощи». В 8.15 свидетель получил указание увеличить запас налоксона в машинах «скорой помощи».

89. Свидетель Мсв., врач «скорой помощи», заявил, что у входа в здание не было лица, координировавшего и направлявшего работу врачей, около здания не было места для оказания помощи пострадавшим и заложники перевозились в автобусах без сопровождения медицинского персонала. Свидетель отметил, что машины «скорой помощи» могли передвигаться свободно и что отсутствие информации о виде газа, примененного ФСБ, сыграло негативную роль.

90. Свидетель Ндс., парамедик «скорой помощи», отметил, что пострадавших не осматривали медики, поэтому некоторые погибшие оказались в автобусах вместе с живыми. Большинство автобусов не сопровождалось врачами. Трупы помещались в машины «скорой помощи». Эти показания подтвердил Кнх., еще один врач «скорой помощи». Последний также заявил, что не видел координатора на месте происшествия, организующего работу спасательных бригад и врачей. Этот свидетель также отметил, что было бы лучше, если бы медики имели какие-то сведения о газе. По его словам, он не был предупрежден о своем возможном участии в спасательной операции до получения приказа направиться в театр. Он не получал конкретных указаний относительно процедур или видов лечения, которые следует применять к пострадавшим.

91. По словам свидетеля Осп., парамедика «скорой помощи», первые заложники были вынесены из здания солдатами, затем спасатели стали размещать пострадавших в городские автобусы и машины «скорой помощи» без предварительного осмотра. Он не видел, чтобы кто-то координировал эвакуацию и оказание медицинской помощи пострадавшим, хотя видел представителей Министерства по чрезвычайным ситуациям и МЦЭМП. Он считал, что наименование газа, примененного во время операции, является несущественным. Он также утверждал, что не был предупрежден о своем возможном участии в спасательной операции заранее и не получил конкретных указаний.

92. Свидетельница Блк., парамедик «скорой помощи», сообщила, что спасатель предложил ей поехать в городском автобусе с 22 заложниками, находившимися в нем. Она не имела медицинского оборудования или лекарств. По дороге в больницу автобус останавливался на каждом светофоре. Она могла делать только непрямой массаж сердца или искусственную респирацию «рот-в-рот». С ней в автобус вошел журналист «Московского комсомольца» (название газеты), и от него она узнала о применении газа. У въезда в больницу автобус остановили больничные охранники. Один заложник скончался по прибытии в больницу.

93. Заявители ссылались на показания ряда других медиков, которые участвовали в спасательной операции, а именно Зхр., Лрн., Сущн., утверждавших, что они не получали предварительного предупреждения об их возможном участии в спасательной операции или указаний относительно конкретных процедур или лечения, которые следует применять. Зхр., в частности, указывал, что получил только шесть доз налоксона, тогда как в автобусе, в котором он находился, были 17 пострадавших, включая четырех человек без признаков жизни. Мслн., парамедик бригады «скорой помощи», заявил, что ему не хватало шприцев с налоксоном. Влв., парамедик «скорой помощи», утверждала, что когда ей передали пострадавшего для перевозки в больницу, то не сообщили, оказывалась ли ему медицинская помощь. Ее коллега Клв. также отмечала, что ей не сказали, оказывалась ли пострадавшим медицинская помощь. Парамедики и водители «скорой помощи» Кзм., Бгтр. Птх. и Кргл. сообщили, что не имели раций в своих автомобилях или они не работали. Парамедик Кр. утверждал, что ему не сообщили, куда ехать. Согласно показаниям парамедиков Прх. и Сущн. их машины следовали за другими машинами «скорой помощи» (чтобы найти дорогу в больницу).

9. Иные доказательства, результаты судебно-медицинской экспертизы потерпевших

94. Следствие допросило сотрудника службы общественных связей ФСБ Ал. Он сообщил следователю, что не участвовал в планировании операции. Однако 26 октября 2002 г., около 6.30 — 6.40, он вошел в здание театра по приказу руководства. Ал. сообщил, что не ощутил запаха газа в зрительном зале, поскольку был простужен, но видел, что заложники потеряли сознание, а их кожа имела синеватый оттенок. Сотрудники специального подразделения выносили заложников из зрительного зала и размещали их на первом этаже здания. На первом этаже медики оказывали помощь пострадавшим: они проверяли их глаза и делали инъекции в ягодицы. Врачи носили синюю форму. Ал. обошел здание, поскольку ему требовалось сфотографировать тела террористов. Вскоре после этого, когда он возвратился в главный зрительный зал, эвакуация заложников уже закончилась. Ал. заключил, что она была проведена очень быстро. Ал. сделал видеозапись зрительного зала, но только после того, как заложники были вынесены.

95. В январе — феврале 2003 года бюро судебно-медицинской экспертизы Департамента здравоохранения Москвы по требованию прокуратуры Москвы рассмотрело материалы уголовного дела, а именно медицинские документы погибших заложников и показания, описывающие процесс эвакуации заложников. Эти документы свидетельствуют о том, что точное время смерти не всегда фиксировалось медицинским персоналом машин «скорой помощи» или больниц, но устанавливалось впоследствии по результатам вскрытия. В большинстве случаев вскрытие показало, что смерть произошла 26 октября 2002 г., с 6.00 до 8.00 или 9.00. Если медицинские документы содержали точное время наступления смерти (не все документы содержали такую информацию), результаты были следующими: четверо человек умерли до 7.29, семеро — с 7.30 до 7.59, 24 человека — с 8.00 до 8.29, 13 — с 8.30 до 8.59 и 12 — после 9.00.

96. Вышеупомянутые заключения судебно-медицинской экспертизы также содержали сведения о реанимационных мероприятиях, примененных к пострадавшим. Однако в 58 случаях заключения указывали, что «нет данных об оказании медицинской помощи (пострадавшему)» (по утверждению заявителей, эта цифра колебалась от 68 до 73). Более чем в 15 случаях врачи обнаружили следы внутривенных инъекций на руках пострадавших, тогда как в других случаях врачи отметили, что больные получали искусственную вентиляцию легких, массаж сердца и аналогичные реанимационные процедуры. Во многих случаях заключения указывали, что пациент поступил в больницу в критическом состоянии, почти без дыхания или пульса. Медицинские документы 17 человек содержали запись о том, что «хронические заболевания не выявлены».

97. В общих выводах врачи бюро судебно-медицинской экспертизы Департамента здравоохранения Москвы заключили, что большинство погибших заложников страдали от различных хронических заболеваний и патологий, которые совместно с физическим и психическим истощением и другими негативными факторами, связанными с трехдневным удержанием, усугубили действие газа. Врачи заключили, что газ оказал не более чем «косвенное влияние», а заложники умерли вследствие совпадения этих факторов.

E. Предварительные выводы уголовного расследования

98. 16 октября 2003 г. прокуратура Москвы решила не расследовать планирование и проведение спасательной операции. Следствие установило, что пятеро человек были убиты террористами в процессе захвата здания театра. В их число входили Р., Вл. и В., которые не являлись заложниками, но были застрелены террористами при попытке проникновения в здание извне. Г. был одним из заложников и был застрелен при попытке оказать сопротивление. З. был убит случайным выстрелом при инциденте с участием Г.

99. В связи с наличием реальной угрозы массового убийства заложников террористами спецслужбы решили штурмовать здание. Штурм повлек гибель еще 125 человек. Почти все они умерли в результате:

«...острой респираторной и сердечной недостаточности, вызванной сочетанием фатального сочетания негативных факторов, существовавших... 23 — 26 октября 2002 г., а именно: серьезного и длительного психоэмоционального стресса, низкого содержания кислорода в воздухе внутри здания (гипоксическая гипоксия), продолжительной вынужденной неподвижности, которая часто сопровождается кислородной недостаточностью тела (циркуляторная гипоксия), гиполемии (обезвоживания), вызванной длительным лишением пищи и воды, длительного лишения сна, которое истощает компенсаторные механизмы, и расстройств дыхания, вызванных воздействием неустановленного химического вещества (или веществ), примененного правоохранительными органами в ходе специальной операции по освобождению заложников 26 октября 2002 г.».

Следователь заключил, что:

«...многофакторный характер причин смерти исключает прямую причинную связь... между действием [газа] и смертью [заложников]. В данном случае связь является только косвенной, поскольку не имеется объективных оснований полагать, что в отсутствие иных факторов, перечисленных выше, применение [газа] повлекло бы смерть [заложников]».

100. В результате штурма 40 террористов были убиты — вследствие оказания сопротивления и стрельбы в сотрудников специального подразделения или в связи с наличием реальной угрозы приведения в действие взрывных устройств, размещенных ими в здании. Согласно данным прокуратуры Москвы решение о штурме здания было оправданным при чрезвычайных обстоятельствах и обусловленным необходимостью освободить заложников и предотвратить взрыв, который мог причинить смерть 912 заложникам и привести к «умалению престижа России на международной арене». В результате прокуратура отказала в возбуждении уголовного дела по поводу действий государственных органов во время захвата заложников.

101. Точная формула газа, примененного в ходе спасательной операции, не была раскрыта. Согласно ответу ФСБ от 3 ноября 2003 г. спецслужбы применили «особую смесь, основанную на производных фентанила». Однако более точные сведения о газе и его действии остались неизвестными даже следственным органам по причинам государственной безопасности.

102. Что касается расследования самого теракта, было решено прекратить уголовное преследование 40 террористов, убитых 26 октября 2002 г. В то же время расследование продолжилось в отношении других предполагаемых террористов, в частности Талхигова, и срок завершения этого расследования неоднократно продлевался. 27 января 2003 г. разбирательство в отношении Талхигова было выделено из дела № 229133. 22 апреля 2003 г. дело было передано в суд первой инстанции (дело № 229136). Заявители утверждали, что узнали об этом из сообщений прессы. Заявители просили Замоскворецкий районный суд Москвы допустить их к участию в деле в качестве потерпевших. Однако им было отказано в этом на том основании, что дело уже передано в суд. Московский городской суд оставил это определение без изменения. 20 июня 2003 г. Талхигов был признан виновным в пособничестве теракту Московским городским судом и был приговорен к восьми с половиной годам лишения свободы. 9 сентября 2003 г. Верховный суд Российской Федерации оставил обвинительный приговор без изменения.

103. Сроки окончания расследования несколько раз продлевались. По-видимому, расследование до сих пор формально не окончено.

F. Материалы относительно спасательной операции, предоставленные заявителями

1. «Любительская» видеозапись, предоставленная заявителями

105. Первая видеозапись (диск № 1) показывает главный вход в здание театра. Запись сделана с верхних этажей одного из зданий, расположенных через улицу, с расстояния примерно в 200 м.

Согласно данным о времени, содержащимся в записи, она начинается в 21.35. Хотя это не указано, очевидно, действие происходит вечером 25 октября 2002 г. На записи видна группа лиц, выходящих из здания. Заявители объяснили, что эти лица являются пятью азербайджанскими заложниками, освобожденными террористами.

В 23.23 человек входит в здание. Заявители пояснили, что это Вл.

В 23.49 человек в красном подходит к зданию, но затем возвращается в место размещения спецслужб.

В 2.05 (ранним утром 26 октября 2002 г.) две машины «скорой помощи» подъезжают к зданию. Медики входят в здание, а затем возвращаются, неся тело на носилках (2.15), а затем еще одно (2.17). В 2.18 машины «скорой помощи» покидают парковку. Как указали заявители, врачи эвакуировали Ст., которая была ранена случайным выстрелом во время инцидента с Г. и З. Машины «скорой помощи» прибыли через два часа после того, как их вызвали террористы.

В 5.33 из здания доносится звук стрельбы. Через две минуты происходит взрыв в фойе театра.

Около 6.22 в фойе театра появляются вооруженные сотрудники специального подразделения, на которых надеты бронежилеты, шлемы и маски.

В 6.30 в фойе раздается несколько взрывов.

В 6.46 первые три заложника выходят из здания, одному из них помогает идти сотрудник спецподразделения. Их сопровождает внедорожник, находящийся на парковке. Машины «скорой помощи» в этот момент отсутствуют.

В 6.51 самостоятельно выходит заложник.

В 6.52 еще одна группа лиц в форме входит в здание, они не имеют шлемов. В то же время сотрудники специального подразделения выносят из здания бесчувственное тело и укладывают его на ступеньках у главного входа (6.51.32), один сотрудник несет на плечах женщину в красном.

В 6.53 сотрудник специального подразделения подходит к человеку, ранее оставленному на ступеньках здания, и оттаскивает его в сторону. Представляется, что на руки человека надеты наручники или они связаны за спиной. К нему подходит светловолосая женщина в форме. Она держит в руке предмет, похожий на пистолет или что-то подобное. Она направляет его на человека, лежащего на полу (6.53.27 — 41), затем другие люди в форме склоняются над телом и оттаскивают его ближе к стене.

Новые заложники выходят из здания, а других выносят сотрудники специального подразделения. Первые машины «скорой помощи» прибывают на место происшествия в 6.57. Затем появляются три машины спасательной службы. Люди в желтой форме выходят из транспортных средств и входят в здание через главный вход. Через несколько секунд появляются новые машины спасательной службы, новые спасатели входят в здание и некоторые из них выносят тела. Представляется, что некоторые тела уже лежат на полу фойе, часть из них лицом вверх (6.52.37). На этом запись заканчивается.

Следующая запись (N 2) сделана с той же позиции и начинается через несколько секунд после окончания первой. Она показывает начало массовой эвакуации заложников (7.00). Спасатели и сотрудники специального подразделения выносят бесчувственных людей из здания. Большинство тел переносится за руки и ноги, некоторых несут лицом вниз, других лицом вверх. Человек у входа, по-видимому, координирует действия спасателей и показывает им, куда нести заложников.

В 7.05 камера показывает парковку. С этого момента изображение становится менее четким. Машины «скорой помощи» на парковке отсутствуют, затем появляется одна. В 7.06 слева начинают прибывать машины «скорой помощи» следом за машинами спасательной службы.

К 7.11 около 12 человек размещены на ступеньках у входа. Несколько спасателей осматривают их и что-то делают с телами, но невозможно разглядеть, что они делают. Представляется, что некоторые сотрудники делают массаж сердца. Тем временем эвакуация продолжается.

К 7.20 на парковке появляются городские автобусы. Количество людей перед зданием и в фойе достигает максимума около 7.30.

В 7.33 человек в форме спасателя, по-видимому, делает инъекцию одному из пострадавших, лежащему на полу.

В следующие несколько минут часть машин «скорой помощи» и автобусов уезжают с места происшествия, на их место подъезжают другие. Машины «скорой помощи» двигаются медленно, но не производят впечатления полностью заблокированных по крайней мере на длительное время.

К 7.55 на лестнице здания находятся сотни человек: сотрудники специального подразделения, спасатели, милиционеры, медики и так далее.

В 8.03 на парковке можно видеть городские автобусы, ожидающие своей очереди. Эвакуация потерпевших продолжается, хотя и более медленными темпами.

Следующий эпизод начинается в 8.58. Представляется, что к этому времени массовая эвакуация заложников закончилась. Тем не менее несколько машин «скорой помощи» прибывают на парковку в 9.30. В 9.35 военная бронетехника начинает покидать место происшествия.

2. Фильм, снятый Московской службой спасения

106. Заявители также представили копию фильма, снятого Московской службой спасения, на трех дисках. В нем содержатся эпизоды эвакуации заложников, беседы с врачами, должностными лицами и бывшими заложниками. На 37-й минуте записи (диск № 2 фильма) показан городской автобус с потерявшими сознание людьми, посаженными на сиденья. Также видны линия оцепления и проход через нее машин «скорой помощи» и городских автобусов.

107. Три диска содержат извлечения из записи, сделанной службой спасения. Вероятно, что запись проводилась под другим углом по сравнению с вышеописанной записью, и имеет лучшее качество. Однако доступны только отдельные части записи. Наиболее важные части находятся на диске № 3, начиная с 46-й минуты записи. По-видимому, эта минута соответствует 6.50 на «любительской» видеозаписи, описанной выше. Можно увидеть более десятка человек без сознания, лежащих на земле перед входом в театр в положении лицом вверх (48-я минута записи и далее). С 51-й минуты запись показывает вид главного зрительного зала, спасателей и сотрудников специального подразделения, которые эвакуируют потерявших сознание людей. Никто из них не пользуется противогазами. Среди мусора на полу между рядами кресел видны пустые пакеты из-под сока.

108. Кроме того, запись содержит ряд бесед с бывшими заложниками, врачами и должностными лицами. Один из бывших заложников в больнице сообщил интервьюерам, что террористы собирались освободить всех иностранных граждан в 8.00.

3. Доклады Марка Уиллиса, доктора философии, и Мартина Фурмански, доктора медицины

«...Значительное количество смертельных случаев среди заложников в театре на Дубровке следовало предвидеть. Смертельные случаи были вероятны в связи со следующими различными механизмами. Во-первых, смертельные случаи и невосполнимый вред следовало предвидеть в связи с прямым токсическим воздействием химического агента. Хотя Российская Федерация не раскрыла агент, было указано, что он относится к фентаниловому классу синтетических опиоидов. Некоторые из них используются в медицине в качестве анальгетиков от сильной хронической боли и анестетиков, и известно, что грань между эффективной дозой потери сознания и смертельной дозой является весьма незначительной. Смерть обычно вызывается подавлением дыхания. Фентанил также известен как наркотик, и среди употребляющих его лиц отмечается высокая смертность. Поскольку все известные фентанилы имеют сходные и очень малые пределы безопасности, смертельные случаи от подавления дыхания следует предвидеть.»

Во-вторых, даже если химический агент был бы безопасным, следовало предполагать смертельные случаи в результате удушения при блокировании дыхательных путей в результате внезапного падения из положения сидя или стоя. Некоторую смертность или невосполнимый вред также следовало предвидеть вследствие аспирации рвотных масс, поскольку рвота является побочным действием опиоидов.

Не берусь судить о разумности применения анестетического состава при обстоятельствах, с которыми столкнулась Российская Федерация во время этого трагического события. Однако при принятии решения о применении агента, безусловно, следовало учесть риск значительного количества смертей среди заложников, а также необходимость немедленного медицинского вмешательства для сведения их к минимуму».

110. Тот же заявитель просил дать оценку заключению вскрытия тела его сына. Исследование заключения провел доктор Мартин Фурмански, токсиколог, практикующий в США, и специалист по химическому оружию. 22 февраля 2007 г. доктор Мартин Фурмански представил доклад. Он согласился с тем, что сын заявителя скончался вследствие «острой дыхательной и сердечной недостаточности... вызванной неустановленным химическим веществом» (цитата из заключения о вскрытии). В то же время доктор Мартин Фурмански полагал, что в театре не было пониженного содержания кислорода, по крайней мере, в степени, имеющей биологическое значение.

111. Кроме того, по его мнению, выводы о «многих факторах», содержавшиеся в официальном заключении, не объясняли смерть потерпевшего, поскольку эти «факторы» являются агональными изменениями, проявляющимися только после того, как тело испытывает конечный циркуляционный коллапс вследствие остановки дыхания из-за действия специального вещества. По мнению доктора Мартина Фурмански, ранее существовавшие условия не оказывали большого влияния на летальное воздействие специального вещества. Ни один из факторов, существовавших до воздействия специального вещества, не оказывал значительного воздействия на шансы пострадавшего на выживание. Даже наиболее серьезные из этих факторов (эрозивный гастрит и потеря 200 куб. см крови) не являлись достаточными для причинения вреда кровяному давлению, поскольку сын заявителя был лишен свободы и ему не надо было двигаться.

112. Доктор Мартин Фурмански также утверждал, что некоторые из предполагаемых предварительных условий не могут быть проверены по имеющимся документам, и даже если они имели место, то были бы незначительны. Он сравнил судебную гистологическую экспертизу от 15 ноября 2002 г. и заключение повторного исследования и пришел к выводу о том, что они противоречат друг другу. Он отметил, что «повторное гистологическое исследование» содержит результаты, аналогичные результатам двух других вскрытий, представленных для его рассмотрения, а именно выявление хронического энцефалита и хронического менингита. Доктор Мартин Фурмански указывал, это очень редкие заболевания, и следует считать странным совпадением, что три человека, присутствовавшие в одном театре в один день, страдали от них. Доктор Мартин Фурмански поставил под сомнение и другие заключения, касающиеся жировых перерождений, обнаруженных в печени жертвы: он пришел к выводу, что печень жертвы не была подвержена жировому перерождению, и даже если бы это произошло, функции печени не имели значения при действии фентанила и его составов на организм человека.

113. Доктор Мартин Фурмански также указал, что действие веществ группы фентанила хорошо известно. В умеренных дозах эти средства подавляют боль, в больших — вызывают сонливое состояние, а в более высоких дозах вызывают кому. Все опиаты в зависимости от дозы подавляют дыхание. При потере сознания дыхание может замедлиться ниже показателя, требуемого для поступления кислорода в кровь в целях поддержания нормального функционирования организма. Даже если дыхание продолжается в уменьшенном объеме, расслабление, вызванное опиатами, может спровоцировать размягчение шеи и языка и повлечь блокирование дыхательных путей. Эта позиционная асфиксия представляет особый риск, когда пострадавший сидит прямо. Кроме того, когда опиаты (и особенно вещества фентанилового типа) поступают быстро, это вызывает онемение мышц и может полностью прекратить дыхание. Спазм может привести к искривлению туловища. Такой резкий наклон вперед мог бы вызвать удар лбом о сиденье переднего ряда.

114. Доктор Мартин Фурмански отметил, что клиническая картина отсутствия случаев смерти по «медицинским» причинам в течение трех дней, после чего количество смертей резко возрастает в течение нескольких минут, когда было применено специальное вещество, в значительной степени связывает применение этих веществ и последовавшие смерти и тяжкий вред здоровью. Доклад заключил, что «выводы вскрытия (потерпевшего) полностью согласуются со смертью, вызванной исключительно передозировкой опиата, такого как фентанил или родственного производного вещества, полученного аэрозольным путем во время специальной операции».

4. Интервью прессе и другие материалы

115. Заявители представили копии интервью прессе бывших заложников, спасателей, водителей автобусов и так далее. Так, Пвл., бывшая заложница, сообщила в интервью «Времени новостей», что ей удалось выбраться из главного зрительного зала театра самостоятельно. Вместе с другими заложниками, чувствовавшими себя относительно хорошо, она сначала была доставлена в больницу, которая отказалась их принять. Затем они вернулись в театр, где их посадили в автобус и отправили в другую больницу (городскую больницу № 13). Водитель автобуса не знал, куда ехать, и постоянно спрашивал дорогу. Им потребовались 90 минут, чтобы добраться до больницы.

116. Другой участник событий, Дмитрий (который указал только свое имя), сообщил в интервью «Собеседнику», что являлся врачом «скорой помощи». Около 5.30 он получил указание направиться в театр. Однако его машина была остановлена у оцепления милицией, которая еще не получила приказа пропускать машины «скорой помощи». Задержка продолжалась десять минут. Движение около театра было затруднено из-за припаркованных там больших автомобилей. Некоторых заложников уже эвакуировали из театра. Неподалеку лежала открытая коробка со шприцами и «налоксоном». Кто-то крикнул: «Все кто может, делайте инъекции!». Те заложники, которым были сделаны инъекции, не были отмечены: в результате некоторые из них получили две или три инъекции налоксона, что являлось смертельной дозой. Из-за угрозы взрыва не было времени проводить искусственное дыхание. Его автомобиль отвез восьмерых потерявших сознание людей в госпиталь ветеранов войн, но было трудно подъехать ближе ко входу из-за транспортных средств, припаркованных на улице. В больнице имелись готовые 500 коек, однако медицинский персонал не был подготовлен к такому притоку пациентов. В результате эта больница приняла только 120 пациентов. Тем временем сотрудники специального подразделения размещали пострадавших в городские автобусы. Водители автобусов, в основном не проживающие в Москве, не знали, куда ехать. Когда первая «скорая помощь» прибыла в институт им. П.В. Склифосовского, ее некому было встретить и направить пациентов в соответствующие отделения. В. Мх., руководитель группы «Диггер-Спас», сообщил, что один человек был ошибочно принят за погибшего.

117. Снг. в интервью «Комсомольской правде» сообщил, что видел, что люди в двух автобусах, прибывших в институт им. П.В. Склифосовского, лежали на полу. В другом интервью, опубликованном в той же газете, свидетели Шб. и Крб. описали условия перевозки пострадавших. Оба свидетеля являлись водителями автобусов, использованных для перевозки заложников в больницы. Они указали, что, несмотря на все попытки очистить территорию, движение возле театра было затруднено, особенно из-за посольских автомобилей, припаркованных на улицах. Когда тела были погружены в автобус, милиционеры сказали водителям следовать за «скорой помощью». Когда автобусы прибыли в институт им. П.В. Склифосовского, там не оказалось достаточно персонала, чтобы немедленно извлечь тела из автобусов. Они должны были вначале позаботиться о людях, доставленных на машинах «скорой помощи», а затем о находящихся в автобусах.

118. Одна из бывших заложников, Губарева, описала условия в главном зрительном зале театра. В частности, она сообщила, что женщины-смертницы не покидали зрительного зала. Одна из них, сидевшая рядом, постоянно держала в руках детонатор. Она сказала Губаревой, что самого большого взрывного устройства было бы достаточно, чтобы «взорвать три таких зрительных зала, как этот». Другая бывшая заложница, Акимова, подтвердила, что смертницы не выпускали детонаторы из рук. Свидетель Жиров пояснил, что его <*> родственники удерживались в театре. Он <**> дал показания о роли Талхигова, который установил контакт с главарем террористов. Карпова, родственники которой также находились среди заложников, отметила, что первая официальная версия операции была очень оптимистичной, сведения о пострадавших отсутствовали. Она и Курбатов, дочь которого скончалась в театре, упоминали о сложностях получения информации о бывших заложниках. Аналогичные показания дал Миловидов.

---

<*> Исправлено 6 марта 2012 г.: ранее в тексте указывалось «Жирова показала, что ее».

<**> Исправлено 6 марта 2012 г.: ранее в тексте указывалось «Она».

5. Доклад Всероссийского центра медицины катастроф

119. Заявители предоставили доклад, подготовленный Всероссийским центром медицины катастроф при Министерстве здравоохранения (центр «Защита»). Эксперты центра отметили, что при данных обстоятельствах применение фентанила было оправданно. Они описали медицинские последствия применения фентанила и его возможные побочные эффекты. Эксперты также отметили, что фентанил может быть опасен для лиц, страдающих от астмы, гиперреакции, повышенного артериального и внутричерепного давления, гипоксии и респираторного дистресса. В докладе отмечалось, что большинство погибших заложников страдало от различных патологий, повлекших их гибель. В докладе далее указывалось, что различные службы (спасатели, медики), участвовавшие в спасательной операции, действовали согласованно. Почти все заложники получили инъекции налоксона, пострадавшие в критическом состоянии перевозились в машинах «скорой помощи», им делалось искусственное дыхание и проводилась «синдромная терапия». В докладе, в частности, указывалось, что эффективность медицинской помощи уменьшалась вследствие следующих негативных факторов: 1) отсутствия сведений о применении химического вещества, 2) отсутствия «специального антидота» от примененного химического вещества, 3) проблем одновременной эвакуации пострадавших из здания, 4) невозможности использовать носилки внутри здания, 5) проблем с движением машин «скорой помощи» около здания. В докладе также отмечалась высокая концентрация газа, которая повлекла мгновенную смерть [в некоторых случаях].

G. Обращения заявителей и третьих лиц в порядке уголовного судопроизводства

---

120. В неустановленную дату Нмт., член российского парламента, просил прокуратуру Москвы провести проверку процесса эвакуации и оказания медицинской помощи заложникам. Он утверждал, что власти действовали халатно, и можно было избежать человеческих жертв путем оказания более адекватной первой помощи отравленным газом пострадавшим на месте происшествия и в больницах. Нмт. предоставил имевшиеся у него материалы в следственную группу, а именно заключение группы экспертов политической партии Союз правых сил и несколько видеозаписей, сделанных на месте происшествия сразу после освобождения здания от террористов (копии заключения и видеозаписей были представлены Европейскому суду заявителями).

121. 2 декабря 2002 г. прокуратура Москвы отклонила заявление. Следователь И. отметил, что документы, представленные Нмт., не подписаны или не удостоверены надлежащим образом и что они имеют различные процессуальные недостатки. Что касается видеозаписей, они сделаны с такого расстояния, что не позволяют сделать какие-либо исчерпывающие выводы. Тем не менее следователь заключил на основании этих видеозаписей, что «пострадавшие транспортировались в различных позах, часто на спине, и что их клали перед входом в здание в ожидании оказания им медицинской помощи. [Видеозапись показывает], что пострадавшие получали инъекции или им делалось искусственное дыхание. Отсутствуют данные о помехах движению транспорта, на котором эвакуировались бывшие заложники».

122. Следователь И. также ссылался на показания нескольких свидетелей (см. ниже обзор свидетельских показаний, полученных следственной группой). Следователь установил, что ни Кс., директор МЦЭМП, ни Сл., руководитель Департамента здравоохранения, не были уведомлены о времени и методах спасательной операции, им не сообщили о намерении применить газ из соображений секретности. Однако при данных обстоятельствах и с учетом полученной ими информации они действовали наилучшим возможным образом. Большинство потерпевших (114 человек) погибли в здании театра, только некоторые скончались в больнице. Следователь заключил, что вышеупомянутые должностные лица, как и другие государственные чиновники, ответственные за оказание медицинской помощи заложникам, не допустили халатности в своих действиях.

2. Жалобы Финогенова в порядке уголовного судопроизводства

---

124. В неустановленную дату Финогенов просил прокуратуру Москвы ознакомить его с медицинским заключением вскрытия тела брата <*> для проведения альтернативного медицинского исследования причин его <**> смерти. Письмом от 8 апреля 2003 г. прокуратура Москвы отказала в разрешении на ознакомление с заключением.

---

<*> Исправлено 6 марта 2012 г.: ранее в тексте указывалось «заключения по телу его брата и его невесты».

<**> Исправлено 6 марта 2012 г.: ранее в тексте указывалось «их».

125. 10 июня 2003 г. Финогенов просил прокуратуру Москвы расширить пределы расследования и проверить законность и целесообразность применения газа спецслужбами. 15 июня 2003 г. он повторно подал ходатайство об ознакомлении с заключением о вскрытии <*>. 23 июня 2003 г. прокуратура Москвы отказала в расследовании проведения операции спецслужбами и в ознакомлении с медицинским заключением <**>.

---

<*> Исправлено 6 марта 2012 г.: ранее в тексте указывалось «документы».

<**> Исправлено 6 марта 2012 г.: ранее в тексте указывалось «с медицинскими документами».

126. 26 июля 2003 г. Финогенов повторно жаловался в Генеральную прокуратуру на неадекватность расследования. Он, в частности, утверждал, что следователь отказал в проверке хода спасательной операции, особенно применения потенциально смертоносного газа, и оставления заложников без помощи после их освобождения. Он также жаловался на то, что не был ознакомлен с материалами дела и не мог эффективно участвовать в разбирательстве. Жалоба заявителя была передана Генеральной прокуратурой в прокуратуру Москвы без рассмотрения по существу. Заявитель обжаловал в суд отказ Генеральной прокуратуры от рассмотрения его жалобы, но суд постановил, что обращение Финогенова не являлось надлежащим заявлением о возбуждении уголовного дела, требовавшим расследования. Рассмотрев жалобу, Московский городской суд оставил это решение без изменения 19 января 2004 г.

127. 13 октября 2003 г. Финогенов просил прокуратуру допустить его к участию в деле Талхигова в качестве потерпевшего, но 23 октября 2003 г. ему было в этом отказано. Следователь отметил, что дело против Талхигова (N 229136) было выделено в отдельное производство из «основного» уголовного дела (N 229133), по которому заявитель был признан потерпевшим. Следователь также отметил, что Талхигов не причинил никакого вреда заявителю. Кроме того, Московский городской суд рассматривал вопрос о том, возможен ли допуск родственников погибших заложников к участию в процессе Талхигова.

128. 14 октября 2003 г. Финогенов просил прокуратуру Москвы получить информацию из ФСБ, которая координировала спасательную операцию, о природе и составе газа, примененного властями. 28 октября 2003 г. он получил ответ, в котором разъяснялось, что «информация о концентрации и составе газа... не имеет значения для установления причины смерти заложников».

129. 6 ноября 2003 г. Финогенов подал в Замоскворецкий районный суд Москвы жалобу на неадекватность расследования, проведенного прокуратурой Москвы, и на отказ в расследовании проведения спасательной операции. Он также просил истребовать в прокуратуре Москвы копии решений об отказе от расследования проведения спасательной операции. Однако 22 и 25 марта 2004 г. Замоскворецкий районный суд отказал в истребовании этих документов в прокуратуре Москвы. 25 марта 2004 г. Замоскворецкий районный суд отклонил жалобу Финогенова. Заявитель обжаловал это решение. 17 июня 2004 г. Московский городской суд отменил Решение от 25 марта 2004 г. и возвратил дело в Замоскворецкий районный суд на новое рассмотрение.

130. Финогенов обратился с повторным ходатайством об ознакомлении с материалами уголовного дела № 229133 и решениями об отказе в расследовании хода спасательной операции. В ноябре 2004 года прокуратура Москвы представила часть материалов уголовного дела и некоторые решения, упомянутые заявителем. 30 марта 2005 г. Финогенов дополнил свои требования за счет материалов, полученных в прокуратуре.

131. 30 мая 2005 г. Замоскворецкий районный суд отклонил жалобу Финогенова. Суд установил, что следственные действия проводились на основании закона, все относимые доказательства собраны. Следователь «полно и объективно» оценил действия спецслужб и медицинского персонала во время операции.

132. 13 июля 2005 г. Московский городской суд оставил Решение от 30 мая 2005 г. без изменения. Городской суд подтвердил, что решения прокуратуры Москвы, обжалованные заявителем, «соответствовали уголовно-процессуальному законодательству, были мотивированными, приняты уполномоченным должностным лицом и были основаны на доказательствах, полученных во время расследования».

3. Жалобы Губаревой в порядке уголовного судопроизводства

133. 8 мая 2003 г. Губарева просила Генеральную прокуратуру представить ей копии медицинских документов, имеющих отношение к смерти ее родственников. Однако ходатайство было отклонено на том основании, что согласно закону потерпевший может быть ознакомлен с материалами дела только после окончания следствия.

134. 23 октября 2003 г. заявительница жаловалась в Генеральную прокуратуру на неадекватность расследования, проведенного прокуратурой Москвы. Эта жалоба была передана в прокуратуру Москвы, которая Письмом от 21 ноября 2003 г. уведомила заявительницу о том, что 17 октября 2003 г. было принято решение об отказе от преследования должностных лиц, планировавших спасательную операцию и участвовавших в ней.

135. 12 октября 2004 г. заявительница подала жалобу в порядке уголовного судопроизводства в Замоскворецкий районный суд Москвы, требуя провести более тщательное расследование хода спасательной операции. В частности, она утверждала, что расследование не учло следующие данные:

a) отсутствие медицинской помощи заложникам и обстоятельства их эвакуации из театра;

b) хищение личных вещей нескольких заложников;

c) отравление заложников неизвестным газом;

d) незаконное использование этого газа спецслужбами;

e) убийство потерявших сознание террористов;

f) бездействие прокуратуры Москвы, осуществлявшей расследование;

g) неточное медицинское обследование, проведенное бюро судебной экспертизы Департамента здравоохранения Москвы.

136. 5 мая 2005 г. Замоскворецкий районный суд Москвы отклонил жалобу заявительницы. Замоскворецкий районный суд сделал те же выводы, что и в деле Финогенова (см. § 131 настоящего Постановления). 6 июля 2005 г. Московский городской суд оставил Решение от 5 мая 2005 г. без изменения.

137. В 2007 году госпожа <*> Губарева подала ряд ходатайств следователю, руководившему расследованием. Она просила ознакомить ее с некоторыми материалами дела, включая письменные показания отдельных свидетелей. Через какое-то время <**> она была с ними ознакомлена.

---

4. Жалобы Курбатовых в порядке уголовного судопроизводства

138. 29 мая 2003 г. Курбатов просил прокуратуру Москвы о производстве дополнительных следственных действий с целью установления ряда обстоятельств, связанных со смертью его дочери. 5 июня 2003 г. ему сообщили, что все необходимые следственные действия были выполнены и что он будет ознакомлен с материалами расследования после его окончания.

139. 26 июня 2003 г. заявитель направил повторное ходатайство о предоставлении информации. 1 июля 2003 г. следователь, руководивший расследованием, сообщил, что дочь заявителя скончалась в здании театра. Более подробной информации и подтверждающих документов предоставлено не было.

140. 5 февраля 2004 г. заявитель обратился в прокуратуру с ходатайством о проведении более тщательного расследования обстоятельств смерти дочери. Он утверждал, что ее смерть наступила в результате действия неизвестного газа, использованного спецслужбами. 8 апреля 2004 г. заявитель получил ответ из прокуратуры Москвы, согласно которому в результате экспертизы не была установлена причинно-следственная связь между действием газа и смертью заложников.

141. 26 мая 2004 г. оба заявителя, Курбатов и Курбатова, подали жалобу в порядке уголовного судопроизводства в Замоскворецкий районный суд Москвы. Они требовали проведения более тщательного расследования по вопросу о спасательной операции. 20 сентября 2004 г. Замоскворецкий районный суд Москвы отклонил их жалобу. Заявители обжаловали данное решение, однако 29 ноября 2004 г. Московский городской суд оставил решение районного суда без изменения.

5. Жалоба Бурбана и Бурбан-Мишурис в порядке уголовного судопроизводства

142. В неустановленную дату оба заявителя обратились с жалобой в порядке уголовного судопроизводства в Замоскворецкий районный суд. Они обжаловали отказ прокуратуры от рассмотрения обстоятельств дела в части подготовки и проведения спасательной операции. 8 декабря 2005 г. Замоскворецкий районный суд оставил жалобу без удовлетворения. Суд постановил, что было проведено полное расследование, что следственная группа собрала все возможные доказательства в соответствии с действующим законодательством, которые стали предметом беспристрастного и всестороннего исследования. Выводы, к которым пришла следственная группа, были законными и обоснованными. Далее суд указал, что у него отсутствуют полномочия для рассмотрения вопроса об эффективности расследования и об обжалуемом отказе прокуратуры исследовать ряд фактических аспектов дела, в частности, о привлечении к ответственности медицинского персонала и сотрудников специального подразделения, принимавших участие в спасательной операции. 24 апреля 2006 г. данное решение было оставлено в силе Московским городским судом.

H. Выплаты компенсации и последующее гражданское судопроизводство

---

1. Производство по искам о компенсации вреда в Тверском суде

144. В неустановленную дату в 2002 году некоторые заявители — граждане Российской Федерации обратились к Правительству Москвы с требованием о компенсации морального вреда, причиненного им в результате теракта. Они ссылались на статью 17 Федерального закона «О борьбе с терроризмом» от 25 июля 1998 г. № 130-ФЗ, согласно которой возмещение вреда, причиненного в результате террористической акции, производится за счет средств бюджета субъекта Российской Федерации, на территории которого совершена эта террористическая акция. Однако власти отказали заявителям в выплате компенсации.

145. В ноябре 2002 года группа заявителей — граждан Российской Федерации обратилась с иском к Правительству Москвы в Тверской районный суд Москвы. Заявители утверждали, что Федеральный закон «О борьбе с терроризмом» устанавливал обязанность Правительства Москвы возместить ущерб, причиненный в результате террористической акции. Они также утверждали, что проведенная спасательная операция не была целесообразной, действия властей были халатными, заложники не были надлежащим образом эвакуированы из здания и не получили необходимую медицинскую помощь на месте происшествия и в больницах. В результате заявителям был причинен вред, а некоторые из них потеряли своих близких.

146. В ходе предварительного слушания истцы заявили отвод судье на том основании, что московские суды финансируются из бюджета городской администрации, которая выступала ответчиком по делу. По их словам, данная ситуация противоречила федеральному законодательству и ставила суды в зависимость от Правительства Москвы. Заявители ходатайствовали о передаче дела в Московский городской суд.

147. Заявители также ходатайствовали о вызове в суд ряда свидетелей, а именно политиков, принимавших участие в переговорах с террористами, и должностных лиц, отвечавших за подготовку и проведение спасательной операции. Кроме того, они ходатайствовали об истребовании у властей ряда документальных доказательств и о назначении судебно-медицинской экспертизы для выяснения причин смерти погибших заложников. Также были заявлены ходатайства о приобщении к материалам дела ряда доказательств, в частности, доклада о независимом расследовании событий, проведенном политической партией Союз правых сил. Наконец, заявители просили разрешить ведение аудио- и видеозаписей судебного заседания.

148. Судья Грб. рассмотрела данные ходатайства и отклонила практически все из них. Так, она отказала в удовлетворении отвода, в вызове свидетелей, указанных заявителями, и в истребовании доказательств, на которые они ссылались. Из протокола судебного заседания следует, что судья посчитала данные доказательства не имеющими значения для правильного разрешения дела. Наконец, она запретила ведение аудио- и видеозаписей судебного заседания.

149. Слушание дела по существу состоялось 22 и 23 января 2003 г. В ходе слушания многие заявители дали показания об обстоятельствах проведения спасательной операции. Ответчики выступили с устными возражениями. В качестве истцов заявители ходатайствовали об отложении судебного заседания с целью подготовки ответных доводов на возражения ответчиков, однако суд отложил заседание всего на несколько часов. На следующий день заявители вновь выступили с ходатайством об отложении заседания. Данное ходатайство было отклонено.

150. 23 января 2003 г. Тверской районный суд полностью отклонил требования заявителей. 28 апреля 2003 г. Московский городской суд оставил данное решение без изменения. Суды указали, что в качестве общего правила вред возмещается причинителем вреда (статья 151 Гражданского кодекса) <*>. Согласно статье 1064 Гражданского кодекса законом обязанность возмещения вреда может быть возложена на третье лицо, не являющееся причинителем вреда. Несмотря на это, суд постановил, что Федеральный закон «О борьбе с терроризмом» не предусматривал компенсации государством морального вреда, причиненного в результате террористической акции, за которую органы государственной власти ответственности не несут.

---

<*> Статья 151 Гражданского кодекса Российской Федерации регулирует вопросы компенсации морального вреда, а не вреда вообще. Называя в своем пересказе ее содержания моральный вред вредом, Европейский суд, по-видимому, не понимает казуистику решений российских судов, позиция которых заключается в том, что моральный вред не является вредом, в связи с чем обязанность компенсации морального вреда не может быть возложена на власти субъекта Федерации, на территории которого произошел теракт (прим. переводчика).

151. Суд также отказал в компенсации вреда, причиненного в связи с ненадлежащей подготовкой и проведением спасательной операции. Суд признал, что власти Москвы выполнили ряд мер, необходимых для предотвращения террористических акций и оказания помощи пострадавшим от них, приняли необходимые положения с этой целью и учредили органы для работы в таких ситуациях. Суд ссылался на прецедентную практику Европейского суда, а именно на Постановление Европейского суда от 27 сентября 1995 г. по делу «Макканн и другие против Соединенного Королевства» (McCann and Others v. United Kingdom), Series A, № 324. Он отметил, что применение летальной силы может быть оправданным с точки зрения статьи 2 Конвенции, если оно основывалось на добросовестном предположении, которое могло считаться истинным в момент рассматриваемых событий. Иное означало бы возложение непосильного бремени на государство и на сотрудников правоохранительных органов, исполняющих свои служебные обязанности нередко с угрозой для собственной жизни и для жизни других людей.

152. Суд, наконец, отметил, что уголовное расследование событий 23 — 26 октября 2002 г. еще не окончено, что причинная связь между данными событиями и смертью родственников заявителей установлена не была и что ответственность лиц, отвечавших за проведение спасательной операции, еще не была установлена решением суда.

153. В результате все жалобы заявителей были отклонены. Суд кассационной инстанции подтвердил выводы районного суда по существу дела и не установил нарушений процессуального законодательства со стороны нижестоящего суда. Тем не менее суд не дал подробного анализа процессуальных доводов истцов.

2. Производство по искам о компенсации вреда в Басманном районном суде

155. Заявители, которые являлись иностранцами, а именно Бурбан, Бурбан-Мишурис, Губарева и ряд других потерпевших в период событий 23 — 26 октября 2002 г., обратились с иском к федеральному правительству в Басманный районный суд, требуя компенсацию вреда на тех же основаниях. Заявители пытались добиться вызова ряда свидетелей и рассмотрения дополнительных доказательств — аналогично тому, что имело место в ходе разбирательства в Тверском районном суде — однако их ходатайства были отклонены. Доводы суда в основном совпадали с мотивировкой Тверского районного суда, изложенной им в Решении от 23 января 2003 года. 10 октября 2003 г. решение Басманного районного суда было оставлено в силе Московским городским судом.

II. Применимое национальное законодательство

156. Федеральный закон «О борьбе с терроризмом» от 25 июля 1998 г. № 130-ФЗ (далее — Закон о борьбе с терроризмом), действовавший до 1 января 2007 г., устанавливал правовые и организационные основы борьбы с терроризмом в Российской Федерации, порядок координации деятельности осуществляющих борьбу с терроризмом федеральных органов исполнительной власти и других органов исполнительной власти. Статья 2 Закона о борьбе с терроризмом, в частности, устанавливала, что:

a) защита прав лиц, подвергающихся опасности в результате террористической акции, пользуется приоритетом;

b) государство идет на минимальные уступки террористу;

c) технические приемы и тактика проведения контртеррористических операций, а также состав участников указанных операций подлежат минимальной огласке.

«...насилие или угроза его применения в отношении физических лиц или организаций, а также уничтожение (повреждение) или угроза уничтожения (повреждения) имущества и других материальных объектов, создающие опасность гибели людей, причинения значительного имущественного ущерба либо наступления иных общественно опасных последствий, осуществляемые в целях нарушения общественной безопасности, устрашения населения, или оказания воздействия на принятие органами власти решений, выгодных террористам, или удовлетворения их неправомерных имущественных и (или) иных интересов; посягательство на жизнь государственного или общественного деятеля, совершенное в целях прекращения его государственной или иной политической деятельности либо из мести за такую деятельность; нападение на представителя иностранного государства или сотрудника международной организации, пользующихся международной защитой, а равно на служебные помещения либо транспортные средства лиц, пользующихся международной защитой, если это деяние совершено в целях провокации войны или осложнения международных отношений».

157. Статья 11 Закона о борьбе с терроризмом предусматривала, что для проведения контртеррористической операции оперативный штаб по ее управлению имеет право привлекать необходимые силы и средства тех федеральных органов исполнительной власти, которые принимают участие в борьбе с терроризмом, включая «оружие и [иные] специальные средства, транспортные средства и средства связи, иные материально-технические средства». Статья 13 Закона о борьбе с терроризмом определяла правовой режим в зоне проведения контртеррористической операции (проверки документов, право спецслужб беспрепятственно проникать в помещения и обыскивать лиц и так далее).

158. Статья 14 Закона о борьбе с терроризмом допускала ведение переговоров с террористами в целях сохранения жизни людей <*>. Однако при ведении переговоров не должны были рассматриваться вопросы о выдаче террористам каких бы то ни было лиц, передаче им оружия и иных средств и предметов, применение которых может создать угрозу жизни и здоровью людей, а также вопрос о выполнении политических требований террористов.

---

<*> Буквально: «в целях сохранения жизни и здоровья людей, материальных ценностей, а также изучения возможности пресечения террористической акции без применения силы» (прим. переводчика).

III. Применимое международное и сравнительное право

162. Основные принципы применения силы и огнестрельного оружия должностными лицами по поддержанию правопорядка, принятые восьмым Конгрессом Организации Объединенных Наций по предупреждению преступности и обращению с правонарушителями (Гавана, Куба, 27 августа — 7 сентября 1990 г.), в частности, предусматривают, что «правоохранительные органы принимают и осуществляют нормы и нормативные положения о применении должностными лицами по поддержанию правопорядка силы и огнестрельного оружия против людей».

163. Основные принципы также рекомендуют правоохранительным органам разрабатывать как можно более широкий арсенал средств и обеспечить должностных лиц по поддержанию правопорядка различными видами оружия и боеприпасов, позволяющими дифференцированно применять силу и огнестрельное оружие. В их число входит разработка «не приводящих к смерти, но нейтрализующих видов оружия, применяемого в надлежащих ситуациях, в целях все большего сужения сферы использования средств, способных убить или ранить». В то же время «следует тщательно рассмотреть вопрос о разработке и использовании не приводящих к смерти, но нейтрализующих видов оружия, чтобы свести к минимуму риск нанесения ущерба посторонним лицам, и осуществлять строгий контроль в отношении использования такого оружия. Если применение силы или огнестрельного оружия неизбежно, должностные лица по поддержанию правопорядка, в частности, обеспечивают предоставление медицинской и другой помощи любым раненым или пострадавшим лицам в самые кратчайшие сроки и обеспечивают, чтобы произвольное или злонамеренное применение силы или огнестрельного оружия должностными лицами по поддержанию правопорядка каралось в соответствии с их законом как преступление. Основные принципы также предусматривают, что „чрезвычайные обстоятельства, такие как внутренняя политическая нестабильность или любые другие чрезвычайные общественные явления, не могут служить оправданием для любого отхода от настоящих Основных принципов“.»

164. 15 февраля 2006 г. Германский Конституционный Суд признал не соответствующим Конституции Закон об авиационной безопасности, насколько он позволял вооруженным силам сбивать путем прямого применения оружия самолеты, которые предполагалось использовать в качестве оружия в преступлениях против жизни.

ПРАВО

I. Предполагаемое нарушение статьи 2 Конвенции

165. В соответствии со статьями 2 и 3 Конвенции заявители в обоих делах жаловались на то, что их родственники пострадали или скончались в результате действий российских спецслужб. Те заявители, которые являлись заложниками, также жаловались, что их жизнь была поставлена под угрозу или что их здоровью был причинен вред. Они также жаловались на то, что расследование не было эффективным. Европейский суд рассмотрит эти жалобы на основании статьи 2 Конвенции, которая предусматривает:

«1. Право каждого лица на жизнь охраняется законом...»

2. Лишение жизни не рассматривается как нарушение настоящей статьи, когда оно является результатом абсолютно необходимого применения силы:

a) для защиты любого лица от противоправного насилия;

b) для осуществления законного задержания или предотвращения побега лица, заключенного под стражу на законных основаниях;

c) для подавления в соответствии с законом бунта или мятежа».

A. Доводы заявителей

1. Применение летальной силы

167. Заявители утверждали, что требования террористов не были нереальными и что в противоположность мнению властей эти требования можно было выполнить. Заявители далее отмечали, что ни один из высокопоставленных государственных деятелей не участвовал в переговорах с террористами. Участники переговоров, встречавшиеся с террористами, были всего лишь известными политиками и журналистами, которые добровольно передавали сообщения террористов властям. Однако российское руководство всегда утверждало, что переговоры с террористами не были возможны ни при каких обстоятельствах. Заявители ссылались на несколько публичных заявлений по этому поводу Президента Российской Федерации В.В. Путина и министра обороны С.Б. Иванова, занимавших эти должности в то время. Общей позицией властей в течение всего кризиса было избежать «умаления авторитета России на международной арене», как это указывалось в решении одного из следователей. «Готовность террористов умереть» являлась лишь декларацией и не должна была восприниматься серьезно. Или, если она все-таки воспринималась серьезно, то должна была удержать власти от штурма, а не побуждать к нему.

168. Предполагаемые «расстрелы заложников», которые власти использовали как повод для штурма, касались лишь тех лиц, которые пытались проникнуть в здание снаружи и, соответственно, воспринимались террористами как шпионы. Г. был убит за сопротивление террористам, таким образом, его смерть также не была «расстрелом». З. был застрелен случайно <*> вечером 25 октября 2002 г. и был увезен на «скорой помощи» в 2.00 следующего утра, то есть задолго до штурма. Никаких других случаев до штурма не было. Следовательно, «расстрелы» были лишь предлогом для начала операции. В противоположность этому террористы готовились продолжить освобождение заложников: так, первая (и самая большая) группа детей была освобождена 23 октября 2002 г. без предварительных условий и до переговоров с властями. Две другие группы детей были освобождены 24 и 25 октября 2002 года. 14 иностранцев были освобождены до штурма. Заложники имели в своем распоряжении воду и сок, что подтверждалось несколькими свидетелями и видеозаписью в главном зале театра.

---

<*> Исправлено 6 марта 2012 г.: ранее в тексте указывалось «В любом случае он был застрелен».

169. Что касается оценки угрозы взрыва, сделанной оперативным штабом в ходе осады, ссылка на это властей Российской Федерации не была подтверждена, поскольку власти Российской Федерации утверждали, что все документы оперативного штаба были уничтожены. Что касается экспертизы взрывчатки, проведенной впоследствии, власти Российской Федерации неверно истолковали выводы экспертов. Теоретическая угроза обрушения потолка могла возникнуть, только если бы вся взрывчатка была сконцентрирована в одном месте и подорвана одновременно. В действительности взрывчатка была распределена по залу, и угроза ее одновременной детонации вследствие цепной реакции оценивалась экспертами в пределах от 3,7 до 14%, в зависимости от направления взрывов. Некоторые из взрывных устройств не были подключены к приборам активации или из них были изъяты батарейки. В то же время власти Российской Федерации не упомянули еще об одном взрывном устройстве с системой задержки активации.

170. Власти Российской Федерации не указали, кто принял решение применить газ. Власти Российской Федерации не предоставили Европейскому суду списка членов оперативного штаба. Не ясно, было ли этим членам сообщено о применении газа. Как следует из показаний руководителя Департамента здравоохранения Москвы Сл., он был уведомлен о применении газа за несколько минут до штурма. Утверждение властей Российской Федерации о том, что газ не был смертельным, не подтверждается материалами дела и противоречит их собственным объяснениям: так, утверждая, что газ не был смертельным, они в то же время настаивали на том, что нельзя было предвидеть его возможное действие. Кроме того, собственное описание властей Российской Федерации действия газа и его влияния на гибель заложников опровергает их утверждение, что газ был безвредным. Заявители описывали действие фентанила (основная составляющая неизвестного газа), его противопоказания и так далее. В частности, источники, на которые ссылались заявители, предостерегали от применения фентанила в отношении ослабленных пациентов, молодых или пожилых людей и особенно от применения его без возможности проведения искусственной вентиляции легких. Власти Российской Федерации не указали, проходил ли газ испытания до 26 октября 2002 г.

171. По словам заявителей, бывший начальник Главного управления военной контрразведки КГБ вице-адмирал Ж. предупреждал в интервью во время осады, что применение газа может привести к человеческим жертвам, особенно среди астматиков и детей. Власти Российской Федерации имели в своем распоряжении экспертов, которые могли объяснить им последствия применения газа.

172. Заявители далее упоминали кризис, связанный с захватом заложников в Перу в 1997 году, когда перуанские власти запросили мнение американских властей об использовании фентанилсодержащего наркотического газа в ходе штурма. Американские власти дали отрицательный ответ, поскольку применение подобного газа потребовало бы участия 1000 врачей для оказания скорой медицинской помощи 400 заложникам. Поскольку было невозможно обеспечить такое массовое оказание медицинской помощи, перуанские власти решили не применять газ.

173. О применении газа стало известно и террористам, и заложникам. Тем не менее террористы не привели в действие взрывные устройства. Они активно сопротивлялись штурмовой группе, стреляя из 13 автоматов и восьми пистолетов. Это доказывало, что, если бы террористы хотели, они бы уничтожили заложников, но это, по-видимому, не являлось их целью.

174. Сразу после штурма Игн., член оперативного штаба, осуществлявший контакты с прессой, сообщил журналистам, что «несколько террористов» были задержаны. Однако данная информация впоследствии не подтвердилась. Из этого следует, что оставшиеся террористы были расстреляны или кто-то из них скрылся.

2. Спасательная операция

175. Заявители утверждали, что врачи не были предупреждены о применении газа, его действии и лечении, необходимом в таком случае. Некоторые спасатели и врачи узнали о газе только из средств массовой информации, когда эвакуация уже завершилась. Заявители отмечали, что налоксон сам по себе был опасным препаратом, имевшим многочисленные серьезные побочные эффекты. В случаях продолжительной подверженности наркотическому газу наподобие того, который применялся в настоящем деле, налоксон можно было использовать только в сочетании с другими медицинскими процедурами, в частности с искусственной вентиляцией легких, интубацией и устранением отека легких. В противном случае он был способен усугубить действие наркотического газа.

176. Утверждение властей Российской Федерации о том, что пострадавшие были разделены на четыре группы в зависимости от тяжести их состояния, не подтверждалось доказательствами, поскольку документы оперативного штаба были предположительно уничтожены. Водители городских автобусов и машин «скорой помощи» не получали конкретных указаний, куда доставлять пострадавших. По мнению заявителей, маршруты эвакуации не были подготовлены, многие пострадавшие вообще не получали помощи на месте происшествия. Около 60 бригад «скорой помощи» не приняли участия в операции, хотя оно и было вначале запланировано.

177. Некоторые бригады «скорой помощи» не имели раций и, соответственно, не получали указаний. Также у них было недостаточно лекарственных препаратов: стандартный набор лекарственных препаратов «скорой помощи», на который ссылались власти Российской Федерации, включал одну дозу налоксона. В больницах было недостаточное количество налоксона. В результате налоксон доставили из больницы в Жуковском Московской области. Не хватало врачей для сопровождения городских автобусов, в которых перевозили пострадавших.

178. Недостаток инструкций и соответствующих средств серьезно подрывали эффективность медицинской помощи. Заявители утверждали, что те, кто лично входил в число заложников, не получили адекватной медицинской помощи. То обстоятельство, что многие люди скончались, потому что медики не были информированы о природе газа и необходимых методах лечения, было подтверждено в интервью Президента Российской Федерации В.В. Путина журналистам. В этих интервью В.В. Путин признавал, что многих людей клали на спину, и они задыхались из-за собственных распухших языков или рвоты.

179. Согласно утверждениям заявителей некоторые спасатели и сотрудник специального подразделения также отравились газом. По мнению заявителей, это доказывало, что газ оставался токсичным спустя некоторое время. Большинство заложников подвергалось действию газа более двух часов — с 5.30, когда начался штурм, до, по крайней мере, 7.25, когда началась массовая эвакуация. Эвакуация заложников продолжалась спустя 4,5 часа после начала штурма. Заявители считали, что данные о времени смерти заложников, содержащиеся в медицинских документах, были неверными, поскольку время записывалось приблизительно или вообще не фиксировалось. Заявители отмечали многочисленные несоответствия между медицинскими документами и показаниями врачей.

3. Уголовное расследование

180. Заявители указывали, что уголовное расследование было сосредоточено на захвате заложников. Действия властей никогда формально не расследовались в рамках уголовного дела. Расследование фактически было остановлено заявлением Президента Российской Федерации В.В. Путина средствам массовой информации: «мы никого не будем наказывать...». Следователи не пытались установить обстоятельства смерти каждого заложника, время смерти и другие факты, хотя это было нетрудно сделать. Заключения патолого-анатомических исследований в отношении времени и места смерти были неопределенными и противоречили другим материалам дела.

181. Расследование не было независимым. Так, 28 сотрудников ФСБ были включены в следственную группу, хотя эта служба несла ответственность за планирование и проведение спасательной операции. В то же время, как следовало из материалов, предоставленных властями Российской Федерации, сотрудники ФСБ (кроме одного, который был отравлен газом) не были допрошены в ходе следствия.

183. На все жалобы и ходатайства, поданные родственниками погибших заложников, ответы поступали со значительными задержками. Родственники потерпевших не могли эффективно участвовать в разбирательстве. Так, они не имели возможности (как показывало дело Финогенова) получить разрешение на выдачу копий заключений патолого-анатомических исследований для проведения альтернативного медицинского исследования причин смерти потерпевших. Далее, заявители не были признаны потерпевшими в разбирательстве в отношении террориста Талхигова, чье дело было выделено из основного дела и слушалось в закрытом режиме.

184. Заключению бюро судебно-медицинской экспертизы Департамента здравоохранения Москвы о том, что газ не являлся причиной смерти потерпевших, нельзя доверять, потому что врачи бюро не были информированы о характеристиках газа, не говоря уже о его точном составе. Сокрытие формулы газа не было обосновано и лишило общественность возможности тщательно расследовать действия властей в ходе кризиса, связанного с захватом заложников. Тот факт, что в течение трех дней после освобождения ни один заложник не умер от «хронических заболеваний», от которых они предположительно страдали, показывает, что основной причиной их смерти был газ. Некоторые заключения бюро судебно-медицинской экспертизы были сходными: если сравнить заключения патолого-анатомической экспертизы Букера и Летяго, маловероятно, что тела 13-летнего ребенка и 49-летнего мужчины могут отражать одинаковую клиническую картину. Более того, заключение бюро противоречило клинической картине, о которой сообщали все врачи, оказывавшие медицинскую помощь пострадавшим и утверждавшие, что потерпевшие были отравлены неизвестным токсичным газом и получали соответствующее лечение.

185. Все известные террористы были убиты в ходе штурма, как следствие, они не могли быть допрошены об обстоятельствах захвата заложников и штурма. В настоящее время невозможно получить ответ на вопрос, почему террористы не привели в действие взрывные устройства, когда начался штурм.

B. Доводы властей Российской Федерации

186. Власти Российской Федерации напомнили, что Россия является участницей Международной конвенции о борьбе с захватом заложников, статья 3 которой предусматривает:

«Государство-участник, на территории которого удерживается захваченный преступником заложник, принимает все меры, которые оно считает целесообразными для облегчения положения заложника, в частности, обеспечения его освобождения...».

187. Власти Российской Федерации далее ссылались на Модельный закон «О борьбе с терроризмом», принятый Межпарламентской ассамблеей государств — участников СНГ 8 декабря 1998 г. В частности, согласно статье 7 Модельного закона если должностные лица государственных органов, осуществляющих борьбу с терроризмом, причиняют вред правоохраняемым интересам граждан, например, при защите жизни и здоровья граждан, безопасности общества и государства, такие действия не могут считаться преступными. При этом правомерными признаются действия таких органов, если предотвращен более значительный вред и если они не могли быть осуществлены иным образом. Лишение жизни человека не является преступлением в тех случаях, когда эти деяния совершены в состоянии необходимой обороны или иной крайней необходимости.

188. Власти Российской Федерации также ссылались на Европейскую конвенцию о пресечении терроризма от 27 января 1977 г., которая содержит определение терроризма, и на Рекомендацию «Группы восьми» по борьбе с терроризмом от 13 июня 2002 г. Последний документ, как подчеркивали власти Российской Федерации, призывает государства-участников скорректировать и модернизировать свою контртеррористическую политику с целью реагирования на новые вызовы в этой области.

189. Власти Российской Федерации далее настаивали на том, что деятельность государственных органов в настоящем деле имела правовые основания, а именно Закон о борьбе с терроризмом. Статья 2 Закона о борьбе с терроризмом устанавливает принцип приоритета защиты прав лиц, подвергшихся опасности в террористической акции, над всеми другими соображениями. Та же статья устанавливает принципы минимальных уступок террористам и минимальной огласки приемов и тактики проведения контртеррористических операций государственными органами.

190. Статьи 10 и 11 Закона о борьбе с терроризмом предусматривают, что контртеррористическая операция управляется оперативным штабом, создаваемым властями Российской Федерации. Оперативный штаб имеет право привлекать людские ресурсы, технические и материальные средства других органов федеральной власти, которые принимают участие в контртеррористической операции. Оперативный штаб действует на принципе единоначалия. Согласно статье 12 Закона о борьбе с терроризмом все специалисты, привлекаемые к работе в оперативном штабе, ответственны только перед его руководителем и никем иным. Они не могут исполнять распоряжения никаких других должностных лиц. Руководитель оперативного штаба назначается Федеральной службой безопасности или Министерством внутренних дел, в зависимости от ситуации. Он определяет границы зоны проведения контртеррористической операции и отдает распоряжения привлеченным лицам, включая гражданских специалистов.

191. Статья 14 Закона о борьбе с терроризмом устанавливает принцип минимизации последствий террористического акта. Руководитель оперативного штаба может допустить проведение переговоров с террористами. Он уполномочивает лиц для ведения переговоров. Однако запрещено рассматривать вопросы о возможном обмене заложников на других лиц или о передаче террористам оружия и предметов, создающих угрозу жизни и здоровью людей, а также вступать в политические переговоры. Президент и Правительство Российской Федерации осуществляют контроль за контртеррористическими мерами, тогда как Генеральная прокуратура осуществляет надзор за законностью таких мер.

192. Власти Российской Федерации утверждали, что действия властей в ходе кризиса с захватом заложников в настоящем деле находились в полном соответствии с национальными нормами и международными обязательствами Российской Федерации. Оперативный штаб был создан. Он собирал информацию о ситуации в театре и главарях террористов. Были начаты переговоры, которые привели к освобождению части заложников. Власти убедили террористов принять пищу и воду для заложников и медицинскую помощь для наиболее нуждавшихся в ней. Однако в определенный момент террористы прекратили освобождение детей и иностранцев и отказались принять дополнительную пищу или воду. Более того, террористы стали расстреливать заложников. Они застрелили в общей сложности пять человек с целью демонстрации решимости перейти к активным действиям. Террористы являлись опасными преступниками, а их главарь Ш.Б. (который не присутствовал в театре лично, но спланировал операцию и управлял ею) был ответственен за серию терактов, включая взрыв автомобиля за несколько дней до этого. Таким образом, решение штурмовать здание было принято после длительных переговоров с террористами, как предусматривала статья 14 Закона о борьбе с терроризмом, когда все возможности договориться были исчерпаны. Выбор средств был оправдан риском возможного взрыва бомб, которые могли повлечь гибель всех заложников. Один из заложников позднее сообщил, что террористы-смертники говорили ему, что готовы умереть. Соответственно, сами заложники не видели иного решения, кроме штурма. Были перехвачены телефонные переговоры С. (Б.), одного из главарей террористов, с Янд., другим участником чеченского сепаратистского движения. Из них следовало, что С. (Б.) был готов убить заложников и умереть, если требования террористов не будут выполнены. Эксперты ФСБ по взрывным устройствам сделали предварительную оценку ситуации в ходе осады и подготовили три альтернативных сценария, и в каждом из них человеческих жертв избежать было нельзя. Последующая экспертиза взрывных устройств, установленных террористами в театре, подтвердила, что совокупный эффект от взрывов в любом случае уничтожил бы большинство заложников в зале.

193. Власти Российской Федерации, кроме того, дали подробную оценку расположения, типа и мощности большого количества взрывных устройств, установленных террористами в театре. Власти Российской Федерации заключили, что террористы имели все необходимые навыки и знания в этой области. Во-первых, схема взрывных устройств позволяла террористам одновременно привести их в действие, в частности, в случае штурма (отпустив кнопку, замыкающую цепь в механизме взрывного устройства). Далее, детонация даже одного взрывного устройства привела бы к смерти нескольких других террористов-смертников. В этом случае они отпустили бы кнопки на своих поясах со взрывчаткой, которые бы тогда взорвались и создали цепную реакцию взрывов. При таком сценарии существовал риск частичного обрушения потолка главного зала здания.

194. Газ, примененный властями, предназначался не для убийства террористов, а для их усыпления, чтобы не было необходимости применять огнестрельное оружие во время штурма. При рассмотрении различных вариантов штурма власти учитывали возможные жертвы среди заложников, но они были неизбежными при данных обстоятельствах. Было также невозможно подсчитать дозу газа более точно из-за различий в физическом состоянии находившихся в театре: молодых, физически крепких террористов и заложников, ослабленных осадой, страдающих от недостатка пищи, свежего воздуха, хронических заболеваний, слишком старых или молодых, чтобы перенести действие газа. В результате доза газа была рассчитана на основе устойчивости к его действию «среднего лица». Любой другой подход мог бы снизить эффективность операции и лишить «эффекта неожиданности» штурм. Власти пытались одновременно избежать максимального ущерба, нейтрализовать террористов и минимизировать негативные последствия. Следовательно, применение газа было «абсолютной необходимой» мерой при данных обстоятельствах.

195. Власти Российской Федерации также утверждали, что гибель заложников не может быть объяснена ненадлежащей медицинской помощью после их освобождения. Они ссылались на многочисленные национальные правовые нормы, которые регулируют оказание медицинской помощи в чрезвычайных ситуациях, затрагивающих большое число людей. Все действия властей полностью соответствовали им. Когда была получена информация о захвате заложников, Всероссийский центр медицины катастроф направил на место происшествия медицинские бригады, определил медицинские учреждения, которые будут участвовать в эвакуации и оказании медицинской помощи заложникам, собрал представителей этих учреждений и провел их инструктаж, распорядился увеличить число дежурных медиков в обозначенных больницах и установил порядок для срочной доставки медикаментов в больницы в случае необходимости.

196. После освобождения потерпевшие получали адекватную медицинскую помощь. Медики и спасатели имели всю необходимую информацию, медикаменты и оборудование для оказания первой медицинской помощи потерпевшим. Координация их действий на месте происшествия была поручена «координаторам Всероссийского центра медицины катастроф». Было приемлемо использовать налоксон как «антагонистический лекарственный препарат» (но не как антидот). Угроза взрыва воспрепятствовала устройству полноценного «временного госпиталя» рядом с театром. Территория рядом с театром, таким образом, использовалась только для предварительного обследования состояния потерпевших. Медики использовали две процедуры, рекомендованные в этих случаях Всемирной организацией здравоохранения — оказание симптомной экстренной помощи и срочную госпитализацию. Эвакуация из здания театра заложников, подвергшихся воздействию газа, и их перевозка в больницу были оперативными и хорошо организованными, больницы были оборудованы для их приема, и, в целом, спасательная операция управлялась в наиболее эффективной форме, которая была возможна при данных обстоятельствах. Использование городских автобусов для усиления транспорта было предусмотрено соответствующими протоколами по чрезвычайным ситуациям такого рода. Две больницы, которые приняли максимальное число заложников (Госпиталь ветеранов войн № 1 и Городская больница № 13), были подготовлены для приема большого числа пациентов. Они являлись ближайшими больницами к театру, и было очень важно сократить время перевозки для оказания эффективной медицинской помощи потерпевшим.

197. Власти Российской Федерации, наконец, отмечали, что действия службы спасения были тщательно рассмотрены в ходе расследования, которое заключило, что эти действия были законными и оправданными. Более подробную оценку спасательной операции, предоставленную властями Российской Федерации, см. в § 26 настоящего Постановления.

C. Мнение Европейского суда

1. Относится ли дело к сфере действия статьи 2 Конвенции

198. До рассмотрения существа жалоб заявителей Европейский суд должен разрешить фактические расхождения в доводах сторон, которые могут, в конечном счете, предопределить подход Европейского суда к делу. Заявители охарактеризовали газ, примененный спецслужбами, как ядовитое вещество, имеющее «летальную силу» в значении прецедентной практики Конвенции. Власти во многих случаях признавали газ безвредным и полагали, что отсутствует «прямая причинная связь» между смертью заложников и газом. Сходный довод был приведен властями Российской Федерации в их объяснениях относительно приемлемости и существа жалобы (см. § 180 Решения от 18 марта 2010 г. о приемлемости и § 194 настоящего Постановления). Если газ действительно был безвредным, а гибель заложников была вызвана естественными причинами, нет никаких оснований для рассмотрения Европейским судом этого вопроса на основании статьи 2 Конвенции.

199. Европейский суд напоминает в этом отношении свою практику, подтверждающую стандарт доказывания «вне всякого разумного сомнения» при оценке доказательств (см. Постановление Европейского суда по делу «Авшар против Турции» (Avsar <*> v. Turkey), жалоба № 25657/94, § 282, ECHR-2001). Такое доказывание может следовать из совокупности достаточно прочных, ясных и согласующихся выводов или аналогичных неопровергнутых фактических презумпций. В этом контексте при получении доказательств должно приниматься во внимание поведение сторон (см. Постановление Европейского суда от 18 января 1978 г. по делу «Ирландия против Соединенного Королевства» (Ireland v. United Kingdom), Series A, № 25, p. 65, § 161). Европейский суд сознает субсидиарный характер своих функций и учитывает необходимость проявлять осторожность при принятии на себя роли суда первой инстанции, устанавливающего факты, когда это не представляется неизбежным с учетом обстоятельств конкретного дела (см. Решение Европейского суда от 4 апреля 2000 г. по делу «Маккерр против Соединенного Королевства» (McKerr v. United Kingdom), жалоба № 28883/95). Тем не менее, когда заявитель ссылается на статьи 2 и 3 Конвенции, Европейский суд обязан осуществлять особенно тщательную проверку (см. с соответствующими изменениями Постановление Европейского суда от 4 декабря 1995 г. по делу «Рибич против Австрии» (Ribitsch v. Austria), Series A, № 336, § 32, и упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Авшар против Турции», § 283), даже если определенные национальные разбирательства и расследования уже имели место.

---

<*> Правильнее {Avsar} <**> (прим. переводчика).

<**> Здесь и далее по тексту слова на национальном языке набраны латинским шрифтом и выделены фигурными скобками.

200. Европейский суд столкнулся с противоречащими друг другу оценками событий 23 — 26 октября 2002 г. Особенно важно, что Европейский суд не имеет информации о точном составе газа. Даже на национальном уровне формула газа не была раскрыта спецслужбами судам и следственным органам. Европейский суд признает, что могут существовать правовые основания для сохранения формулы газа в тайне. Тем не менее Европейский суд имеет достаточно материалов, чтобы сделать выводы о составляющих газа, по крайней мере, для рассмотрения жалоб заявителей.

201. Официальное объяснение массовой гибели заложников 26 октября 2002 г. сводилось к тому, что погибшие были ослаблены осадой или имели серьезные заболевания. Официальные эксперты в своих заключениях отмечали, что «прямая причинная связь» между гибелью 125 человек и применением газа отсутствовала и что газ был лишь одним из многочисленных факторов, которые привели к трагическому исходу (см. § 99 настоящего Постановления). Европейский суд не будет ставить под вопрос промежуточные выводы национальных экспертов по медицинскому состоянию каждого потерпевшего. В то же время Европейский суд полагает, что с общими выводами заключения экспертов применительно ко всем погибшим заложникам (за исключением убитых террористами) трудно согласиться. Неправдоподобно, что 125 человек различных возрастов и физического состояния умерли одновременно в одном и том же месте в результате различных существовавших до этого проблем со здоровьем. Равным образом, массовая гибель заложников не может быть приписана условиям, в которых они содержались три дня, в течение которых никто из них не умер, несмотря на продолжительное лишение еды и воды, неподвижность, психологический стресс и так далее. Власти Российской Федерации сами признали, что было невозможно предвидеть действие газа, и полагали, что некоторых людских потерь невозможно было избежать (см. § 194 настоящего Постановления). Это означает, что газ не был «безвредным», поскольку «безвредность» предполагает отсутствие серьезных неблагоприятных последствий.

2. Статус жертвы нескольких заявителей

204. Прежде чем начать свой анализ, Европейский суд должен приступить к выяснению статуса жертвы нескольких заявителей. Во-первых, как следует из документов в деле Чернецовой и других, один из заявителей, Олег Валерьевич Матюхин, не являлся одним из заложников и не утратил никого из близких родственников во время событий 23 — 26 октября 2002 г. Как выяснилось, его имя было включено в список заявителей, потому что его жена, Екатерина Владимировна Матюхина, одна из заложниц, подверглась действию газа, однако выжила. При данных обстоятельствах Европейский суд полагает, что только Матюхина лично может рассматриваться как «жертва» предполагаемого нарушения статьи 2 Конвенции в значении статьи 34 Конвенции. Имя Матюхина, следовательно, должно быть исключено из числа заявителей в настоящем деле.

205. Во-вторых, несколько заявителей, которые утратили своих супругов 26 октября 2002 г., не регистрировали свои брачные отношения официально. В частности, это относится к Елене Акимовой (утратила И. Финогенова), Светлане Генераловой (утратила В. Бондаренко) и Светлане Губаревой (утратила С.А. Букера). Как следует из доводов заявителей, указанные выше заявители имели фактические супружеские отношения со своими погибшими супругами. Это обстоятельство не оспаривалось государством-ответчиком. В особом контексте настоящего дела Европейский суд полагает возможным признать, что данные лица имеют статус жертв, чтобы жаловаться на гибель своих супругов на основании статьи 2 Конвенции на равных основаниях с заявителями, состоявшими в официальных супружеских отношениях с погибшими заложниками (см. Решение Европейского суда от 18 мая 1999 г. по делу «A.V. против Болгарии» (A.V. v. Bulgaria), жалоба № 41488/98).

3. Общие принципы

4. Применимый стандарт тщательности расследования

210. Как правило, любое использование летальной силы должно быть не более чем «абсолютно необходимым» для достижения одной или нескольких целей, изложенных в подпунктах «a» - «c» статьи 2 Конвенции. Такая формулировка указывает, что проверка необходимости должна быть более строгой и нуждается в более убедительных доводах, чем при обычной проверке, применяемой при оценке того, являются ли действия государства «необходимыми в демократическом обществе» в соответствии с пунктами 2 статей 8 - 11 Конвенции. Следовательно, применение силы должно быть строго соразмерным достижению допустимых целей (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Макканн и другие против Соединенного Королевства», § 148 - 149, см. также Постановление Европейского суда от 14 декабря 2000 г. по делу «Гюль против Турции» ({Gul} v. Turkey), жалоба № 22676/93, § 77 и 78).

211. Тем не менее Европейский суд может иногда отступать от строгого стандарта «абсолютной необходимости». Как показывают дела «Осман против Соединенного Королевства», «Макарадзис против Греции» и «Майорано и другие против Италии» (упоминавшиеся выше), его применение может быть просто невозможным, когда конкретные аспекты ситуации находятся вне сферы компетенции Европейского суда и где власти вынужденно сильно ограничены во времени или их контроль над ситуацией минимальный.

212. Европейский суд остро сознает трудности, возникающие перед государством при защите его населения от терроризма, и не оспаривает сложности этой проблемы (см. Постановление Большой палаты по делу «Рамирес Санчес против Франции» (Ramirez Sanchez v. France), жалоба № 59450/00, § 115, ECHR 2006-...). В особом российском контексте терроризм со стороны многочисленных сепаратистских движений на Северном Кавказе представляет собой большую угрозу национальной и общественной безопасности уже более 15 лет, и борьба с терроризмом является легитимной целью российских властей.

213. Хотя захват заложников, к сожалению, является распространенным явлением в последние годы, масштабы кризиса 23 — 26 октября 2002 г. превысили все, что было до этого, и создали действительно исключительную ситуацию. Проблема затрагивала жизни нескольких сотен заложников, террористы были хорошо вооружены, подготовлены и преданы своему делу, и, что касается военного аспекта штурма, никакие предварительные меры не могли быть приняты. Захват заложников был неожиданным для властей (см. противоположный пример в Постановлении Европейского суда от 24 февраля 2005 г. по делу «Исаева против Российской Федерации» (Isayeva v. Russia), жалоба № 57950/00, § 180 и последующие), поэтому военные приготовления для штурма необходимо было проводить быстро и в полной тайне. Необходимо отметить, что власти не контролировали ситуацию внутри здания. При таких обстоятельствах Европейский суд признает, что национальные власти должны были принимать сложные и мучительные решения. Европейский суд готов признать за властями пределы усмотрения, по крайней мере, в военных и технических аспектах рассматриваемой ситуации, несмотря на то, что некоторые решения, принятые властями, могут спустя время выглядеть небезупречными.

214. В отличие от этого последующие этапы проведения операции могут стать предметом для тщательного рассмотрения Европейским судом. Это особенно относится к таким этапам, когда отсутствовали серьезные ограничения по времени и власти контролировали ситуацию.

215. Подобный подход Европейский суд уже применял, например, в упоминавшемся выше в деле «Исаева против Российской Федерации», § 180 и последующие. В этом деле Европейский суд постановил, что «с учетом конфликта в Чеченской Республике в период, относящийся к обстоятельствам дела, [антиповстанческие] меры предположительно могли включать применение армейских частей, вооруженных боевым оружием, включая военную авиацию и артиллерию». Это не помешало выводу Европейского суда о том, что Конвенция была нарушена в части неизбирательного применения тяжелого вооружения военными, уклонения от воспрепятствования проникновения чеченских повстанцев в село, необеспечения ими безопасности «гуманитарного коридора» и так далее. Тем не менее, соглашаясь, что применение армии в подобных конфликтах было оправданным, Европейский суд проводит четкую линию между стратегическими политическими альтернативами (применение военной силы в Чеченской Республике), которые выходят за пределы сферы компетенции Европейского суда, и другими аспектами ситуации, которые Европейский суд мог рассматривать.

216. Европейский суд не считает, что настоящее дело тождественно делу «Исаева против Российской Федерации», напротив, существуют значительные различия между этими двумя делами. Таким образом, в настоящем деле захват заложников стал неожиданностью для властей, заложники сами по себе были в более уязвимом положении по сравнению с гражданскими лицами в деле «Исаева против Российской Федерации», и выбор средств (газа) властями был менее опасным, чем в деле «Исаева против Российской Федерации» (бомбы). Европейский суд намерен принять тот же методологический подход, что и в деле «Исаева против Российской Федерации», и применять различный уровень контроля к различным аспектам рассматриваемой ситуации.

5. Применение силы

a) Решение о штурме

217. Европейский суд напоминает, что применение силы может быть оправдано основаниями, приведенными в пункте 2 статьи 2 Конвенции, а именно подпунктом «a» для защиты любого лица от противоправного насилия, подпунктом «b» для осуществления законного задержания или предотвращения побега лица, заключенного под стражу на законных основаниях, или подпунктом «c» для подавления в соответствии с законом бунта или мятежа.

218. Заявитель <*> утверждал, что реальное намерение властей не имело ничего общего с этими законными целями. Они утверждали в своих объяснениях, что главной целью властей было уничтожить террористов, а не спасти заложников. Европейский суд принимает к сведению фразу в решении прокурора, указавшего, что применение силы было направлено на предотвращение «умаления престижа России на международной арене». Однако этого недостаточно, чтобы согласиться с доводом о недобросовестности. Все указывает на то, что одной из главных забот властей было спасение жизни заложников. В своем дальнейшем анализе Европейский суд будет исходить из того, что в настоящем деле власти преследовали одновременно три законные цели, установленные в пункте 2 статьи 2 Конвенции, и что «защита любого лица от противоправного насилия» была приоритетной, как это предусматривает статья 2 Закона о борьбе с терроризмом.

---

<*> Так в оригинале. По-видимому, заявители (прим. переводчика).

219. Вопрос заключается в том, могли ли эти цели быть достигнуты другими, менее радикальными средствами. Заявители утверждали, что было возможно разрешить кризис с захватом заложников мирным способом, и никто бы не погиб, если бы власти пошли на переговоры. При анализе этой жалобы Европейский суд должен принять во внимание информацию, доступную властям во время событий. Европейский суд напоминает, что применение силы представителями государства может быть оправдано, если оно было основано на добросовестном убеждении, которое при наличии надлежащих оснований воспринимается как действительное в момент событий, даже если впоследствии оно оказывается ошибочным (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Макканн и другие против Соединенного Королевства», § 200).

220. Европейский суд напоминает, что в принципе нет никакой необходимости применения летальной силы, «когда известно, что лицо, которое должно быть арестовано, не угрожает жизни или здоровью и не подозревается в совершении преступления, связанного с насилием» (см. Постановление Большой палаты по делу «Начова и другие против Болгарии» (Nachova and Others v. Bulgaria), жалобы № 43577/98 и 43579/98, § 95, ECHR 2005-VII). Европейский суд напоминает, что ситуация в настоящем деле была совершенно иной: угроза со стороны террористов была реальной и очень серьезной. Власти знали, что многие террористы ранее участвовали в вооруженном сопротивлении российским частям в Чеченской Республике, имели хорошую подготовку, были хорошо вооружены и преданы своему делу (см. противоположный пример в упоминавшемся выше Постановлении Европейского суда по делу «Андронику и Константину против Кипра», § 183, в котором Европейский суд подчеркивал, что захвативший заложников не был «закоренелым преступником»), что взрыв устройств, установленных в главном зале, мог уничтожить всех заложников, и что террористы были готовы привести эти устройства в действие, если их требования не будут выполнены.

221. Действительно, террористы не привели бомбы в действие после того, как газ был применен, хотя некоторые из них какое-то время находились в сознании. Тем не менее следует считать умозрительным предположение о том, что они не выполнили своих угроз из гуманных соображений, возможно, они были просто дезориентированы или не получили четких указаний. В любом случае власти не могли знать со всей уверенностью, выполнят ли террористы свои угрозы в действительности и приведут ли они в действие бомбы. В итоге власти могли разумно заключить, что существовала реальная и серьезная угроза жизни заложников и что применение летальной силы рано или поздно было бы неизбежным.

222. Нельзя исключить, что дальнейшие переговоры завершились бы освобождением еще нескольких заложников, таких как, например, иностранные граждане, дети и пожилые люди и так далее. Заявители упорно приводили этот довод, утверждая, что угроза жизням заложников не была неминуемой. Однако возникает слишком много сомнений по этому поводу. Неизвестно, были ли готовы главари террористов делать уступки, так как их поведение и заявления говорили о противоположном.

223. Также важно отметить требования террористов в обмен на освобождение заложников. Европейский суд не будет строить предположения в принципе, необходимо ли всегда вести переговоры с террористами и «выкупать» жизни заложников в обмен на деньги или исполнение их требований. Многочисленные доводы заявителей ставят под сомнение все антитеррористические операции и выходят далеко за рамки компетенции Европейского суда, который не имеет полномочий указывать государствам-участникам лучшую политику в разрешении подобных кризисов: вести ли с террористами переговоры и делать ли уступки или сохранять твердость и требовать безоговорочной капитуляции. Разработка жестких правил по данному вопросу может серьезно повлиять на преимущественное право властей при переговорах с террористами. При обстоятельствах данного конкретного дела очевидно, что большинство требований террористов были нереальными для исполнения. Так, среди прочего, террористы требовали полного вывода воинских частей Российской Федерации с территории Чеченской Республики. Хотя они впоследствии согласились на частичный отвод войск (см. показания Яв. в § 38 настоящего Постановления), при данных обстоятельствах это было бы равносильно фактической потере контроля над частью российской территории.

224. В любом случае нельзя сказать, чтобы власти не пытались вести переговоры. Некоторые формы переговоров проводились. По крайней мере, террористам была дана возможность сформулировать свои требования, чтобы иметь время реагировать на ситуацию и «уменьшить ее накал». Действительно, в переговорах не участвовал никто из политических лидеров высшего уровня. В то же время нет никаких доказательств того, что их участие привело бы ситуацию к мирному разрешению, учитывая природу требований, выдвинутых террористами (см. для сравнения упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Андронику и Константину против Кипра», § 184).

225. На основании имеющихся данных невозможно заключить, действительно ли лица, убитые террористами, подверглись расправам, как, видимо, полагают власти Российской Федерации, или они были убиты за сопротивление террористам или потому что террористы сочли их «шпионами». Вместе с тем во время событий большинство участвовавших в переговорах лиц могли вполне обоснованно воспринимать угрозу расстрелов как реальную.

226. В итоге ситуация выглядела очень тревожной. Хорошо вооруженные, преданные своему делу сепаратисты захватили заложников и выдвинули нереальные для исполнения требования. Первые дни переговоров не принесли никаких видимых результатов, вдобавок гуманитарная ситуация (физическое и психологическое состояния заложников) ухудшалась и делала заложников еще более уязвимыми. Европейский суд заключает, что существовала реальная серьезная и непосредственная угроза массовой гибели людей и что власти имели все основания полагать, что вооруженное вторжение будет «меньшим злом». Таким образом, решение властей прекратить переговоры и штурмовать здание при данных обстоятельствах не противоречит статье 2 Конвенции.

b) Решение о применении газа

227. Согласившись с тем, что применение силы было оправданно в принципе, Европейский суд теперь рассмотрит следующий вопрос, а именно были ли адекватными средства, привлеченные спецслужбами (газ).

228. Европейский суд прежде всего напоминает, что во многих делах он рассматривал правовую или регулятивную основу, созданную для применения летальной силы (см. упоминавшиеся выше Постановление Европейского суда по делу «Макканн и другие против Соединенного Королевства», § 150, и Постановление Большой палаты по делу «Макарадзис против Греции», § 56 - 59). Такой же подход отражен в упоминавшихся выше Основных принципах, принятых ООН (см. § 162 настоящего Постановления), которые указывают, что нормы и правила по применению силы должны быть достаточно подробными и должны предписывать, в частности, разрешенные типы оружия и боеприпасов.

229. Правовая основа для применения газа в настоящем деле остается невыясненной: хотя законодательство предусматривает применение оружия и специального снаряжения и средств против террористов (как следует из статьи 11 Закона о борьбе с терроризмом, см. § 157 настоящего Постановления), оно не разъясняет, какие типы оружия и боеприпасов могут быть применены и при каких обстоятельствах. Кроме того, законодательство предусматривает, что особые технические приемы антитеррористических операций должны сохраняться в тайне (см. § 156 настоящего Постановления). Точная формула газа не была раскрыта властями. Следовательно, Европейский суд не может установить, относился ли данный газ к «обычному оружию», и определить правила его применения. При данных обстоятельствах Европейский суд готов признать, что применение газа было разовым решением, не предусмотренным в правилах или инструкциях для правоохранительных органов.

232. В то же время в настоящем деле газ, примененный российскими спецслужбами, хотя и опасный, не был направлен на убийство, в отличие, например, от бомб или ракет. Изложенный в деле «Исаева против Российской Федерации» общий принцип относительно неизбирательного применения тяжелого вооружения в антитеррористических операциях должен быть подтвержден, но он был сформулирован в другом фактическом контексте, когда российские власти использовали авиабомбы, чтобы уничтожить группу повстанцев, которая скрывалась в селе, полном гражданских лиц. Несмотря на то, что газ в настоящем деле был применен против группы, состоявшей из заложников и террористов, и хотя газ был опасен и даже потенциально смертельно опасен, он не был применен «неизбирательно», поскольку оставлял заложникам высокие шансы на выживание, что зависело от эффективности спасательной операции властей. Заложники в настоящем деле не находились в той же безвыходной ситуации, что и пассажиры в захваченном террористами самолете.

233. Заявители далее утверждали, что газ не оказал желаемого эффекта в отношении террористов и вместе с тем вызвал много случаев смерти среди заложников. Другими словами, они считали, что газ принес больше вреда, чем пользы. При рассмотрении данной жалобы Европейский суд должен оценить, могло ли применение газа предотвратить взрыв.

234. Власти Российской Федерации не комментировали утверждение заявителей о том, что газ не привел к немедленной потере сознания всех террористов. Заявители истолковали этот факт в том смысле, что газ был в любом случае бесполезным. Доказательства показывают, что газ не имел мгновенного действия. Однако выводы, сделанные заявителями из этого обстоятельства, слишком умозрительны. Факты дела приводят к противоположному выводу: все указывает на то, что газ оказал свое действие на террористов и повлек потерю сознания большинства из них, даже если и не мгновенно, но и взрыва не последовало. Европейский суд приходит к выводу, что применение газа могло способствовать освобождению заложников и уменьшению опасности взрыва, даже если оно и не устранило эту угрозу полностью.

235. Другой довод заявителей заключался в том, что концентрация газа была неправильно рассчитана и что угроза жизни и здоровью заложников при его применении превышала выгоду от его использования. Европейский суд уже установил, что газ был опасен и, более того, потенциально смертельно опасен. Власти Российской Федерации утверждали, что дозировка газа была рассчитана на основании «физического состояния среднего человека». Европейский суд отмечает, что даже этой дозировки было недостаточно, чтобы усыпить всех находившихся в зале: после его распыления в зрительном зале некоторые из заложников оставались в сознании и покидали здание самостоятельно. В любом случае Европейский суд не в состоянии оценить вопрос о дозировке газа. Однако он примет его во внимание при оценке других аспектов дела, таких как длительность его воздействия и адекватность последующей медицинской помощи.

236. В итоге Европейский суд заключает, что применение газа во время штурма не было при данных обстоятельствах непропорциональной мерой и в качестве таковой не нарушало статью 2 Конвенции.

6. Операция по спасению и эвакуации

237. Приведенный выше вывод не препятствует исследованию Европейским судом вопроса о том, являлась ли последующая спасательная операция спланированной и проводилась ли она в соответствии с позитивными обязательствами властей на основании статьи 2 Конвенции, а именно приняли ли власти все необходимые меры предосторожности, чтобы свести к минимуму действие газа на заложников, скорейшим образом эвакуировать их и оказать им необходимую медицинскую помощь (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Макканн и другие против Соединенного Королевства», § 146 - 150 и § 194, упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Андронику и Константину против Кипра», § 171, 181, 186, 192 и 193, и Постановление Европейского суда от 9 октября 1997 г. по делу «Хью Джордан против Соединенного Королевства» (Hugh Jordan v. United Kingdom), жалоба № 24746/95, § 102 — 104, ECHR 2001-III). Многие обстоятельства в этом отношении оспаривались сторонами. Европейский суд напоминает в этой связи, что его возможности по установлению фактов являются ограниченными. Поэтому в соответствии с принципом субсидиарности Европейский суд предпочитает ссылаться, где это возможно, на выводы компетентных национальных органов. Тем не менее при этом Европейский суд не отказывается полностью от своих полномочий контроля. Если обстоятельства конкретного дела того требуют, особенно, если смерть потерпевших доказуемо связана с применением летальной силы властями, Европейский суд может предпринять новую оценку доказательств (см. Постановление Европейского суда от 17 декабря 2009 г. по делу «Голубева против Российской Федерации» (Golubeva v. Russia), жалоба № 1062/03, § 95, см. также с необходимыми изменениями Постановление Европейского суда от 2 ноября 2006 г. по делу «Матко против Словении» (Matko v. Slovenia), жалоба № 43393/98, § 100, и упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Имакаева против Российской Федерации», § 113). Европейский суд далее напоминает, что «в ситуации, когда лица были ранены или убиты... в месте, находящемся под исключительным контролем властей государства, и на первый взгляд имеются данные о том, что государство может быть к этому причастно, бремя доказывания может также перейти к государству-ответчику, поскольку данные события, возможно, полностью или в большей части относятся к исключительному ведению властей. Если они далее не смогли раскрыть ключевые документы для того, чтобы Европейский суд мог установить факты или иным образом обеспечить удовлетворительное и убедительное объяснение, могут быть сделаны соответствующие выводы» (см. Постановление Большой палаты по делу «Варнава и другие против Турции» (Varnava and Others v. Turkey), жалобы № 16064/90 и так далее, § 184, ECHR 2009-...). Как следует из приведенной цитаты, Европейский суд может сделать негативные выводы, если государство-ответчик не раскрывает важнейших доказательств в ходе разбирательства дела в Европейском суде, как оно должно было сделать в соответствии с прежним подпунктом «a» пункта 1 статьи 38 Конвенции (в настоящее время статья 38 Конвенции, в которой предусматривается, что государства должны предоставить все необходимые средства, чтобы сделать возможным надлежащее и эффективное рассмотрение жалоб — см. Постановление Большой палаты по делу «Танрыкулу против Турции» ({Tanrikulu} v. Turkey), жалоба № 23763/94, § 70, ECHR 1999-IV, и Постановление Европейского суда по делу «Тимурташ против Турции» ({Timurtas} v. Turkey), жалоба № 23531/94, § 66 и 70, ECHR 2000-VI).

238. Более того, даже если государство раскрывает все имеющиеся доказательства, этого все еще может быть недостаточно для обеспечения «удовлетворительного и убедительного» объяснения смерти потерпевшего. В целом доверие Европейского суда к доказательствам, полученным в результате национального расследования, и фактам, установленным в рамках национальных разбирательств, во многом будет зависеть от качества национального следственного процесса, его тщательности, последовательности и так далее (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Голубева против Российской Федерации», § 96, и Постановление Европейского суда по делу «Маслова и Налбандов против Российской Федерации» (Maslova and Nalbandov v. Russia), жалоба № 839/02, § 101 и последующие, ECHR 2008-... (извлечения), см. также Постановление Европейского суда от 29 мая 2008 г. по делу «Бетаев и Бетаева против Российской Федерации» (Betayev and Betayeva v. Russia), жалоба № 37315/03, § 74, Постановление Европейского суда от 24 февраля 2005 г. по делу «Исаева и другие против Российской Федерации» (Isayeva and Others v. Russia), жалобы № 57947/00, 57948/00 и 57949/00, § 179 и последующие).

239. Однако при этом Европейский суд отмечает, что он не всегда делает негативные выводы из отсутствия проведения эффективного расследования властями, см., например, Постановление Европейского суда от 24 февраля 2005 г. по делу «Хашиев и Акаева против Российской Федерации» (Khashiyev and Akayeva v. Russia), жалобы № 57942/00 и 57945/00, Постановление Европейского суда по делу «Лулуев и другие против Российской Федерации» (Luluyev and Others v. Russia), жалоба № 69480/01, ECHR 2006-... (извлечения), и Постановление Европейского суда от 10 января 2008 г. по делу «Зубайраев против Российской Федерации» (Zubayrayev v. Russia), жалоба № 67797/01, § 83.

240. Возвращаясь к настоящему делу, Европейский суд, во-первых, отмечает, что расследование в части халатности властей было прекращено и не привело к судебному разбирательству в полном объеме (в отличие, например, от недавнего Постановления Большой палаты от 24 марта 2011 г. по делу «Джулиани и Гаджо против Италии» (Giuliani and Gaggio v. Italy), жалоба № 23458/02). При таких обстоятельствах Европейский суд должен рассмотреть выводы расследования относительно эффективности спасательной операции с большой осторожностью, но не отметая их полностью.

241. Во-вторых, Европейский суд принимает к сведению отчеты Департамента здравоохранения, Центра медицины катастроф и свидетельские показания нескольких высокопоставленных чиновников в сфере здравоохранения и ликвидации чрезвычайных ситуаций. Эти отчеты и свидетельские показания характеризуют спасательную операцию как в целом успешную, быструю и хорошо скоординированную (см., например, § 56, 55, 67 и 119 настоящего Постановления). Эти структуры и должностные лица, бесспорно, являются «компетентными органами», чей анализ ситуации заслуживает внимания. В то же время данные структуры и должностные лица непосредственно участвовали в планировании и координации спасательной операции и, таким образом, могли и не быть действительно нейтральными в своих оценках. Их свидетельства необходимо внимательно сравнить с другими материалами дела, а именно показаниями спасателей и медиков, работавших на месте происшествия, экспертными заключениями, документами и так далее.

242. В-третьих, Европейский суд учитывает объяснения властей Российской Федерации, представленные в ответ на вопросы Европейского суда, адресованные им в ходе разбирательства о приемлемости жалобы. Европейский суд просил государство-ответчика ответить на несколько весьма конкретных вопросов, касавшихся, в частности, планирования и координации спасательной операции, хронологии событий, инструкций, даваемых медикам и спасателям, специального оборудования, которое они имели в своем распоряжении, конкретных следственных действий, предпринятых после событий и так далее. Однако большинство из вопросов, поставленных Европейским судом, остались без ответа. Доводы властей Российской Федерации по существу жалобы в значительной степени повторяли их объяснения по вопросу приемлемости жалобы, были слишком обобщенными и не касались никаких конкретных фактических вопросов.

a) Планирование медицинской помощи и эвакуации

243. Учитывая вышеизложенное и в соответствии с дифференцированным подходом, упомянутым в § 216 настоящего Постановления, Европейский суд полагает, что планирование спасательной операции и управление ею, в частности организация медицинской помощи потерпевшим и их эвакуация, могут быть подвергнуты более тщательному рассмотрению, нежели «политические» и военные аспекты операции. Европейский суд отмечает, прежде всего, что спасательная операция не была неподготовленной: власти имели два дня, чтобы отреагировать на ситуацию и произвести особые приготовления. Во-вторых, в этом аспекте (эвакуация и медицинская помощь) властям следовало руководствоваться заранее составленным планом преодоления чрезвычайной ситуации, не связанной с конкретным кризисом. В-третьих, они имели некоторый контроль над ситуацией снаружи здания, где разворачивались основные действия по спасению (в отличие от ситуации внутри здания, которое находилось в руках террористов). Наконец, чем более предсказуемой является опасность, тем больше обязательство защищать от нее: ясно, что власти в этом случае всегда действовали исходя из того, что заложники, возможно, были серьезно травмированы (взрывом или газом) и, таким образом, большое число людей, нуждающихся в медицинской помощи, не стало неожиданным. Европейский суд полагает, что при таких обстоятельствах он может подвергнуть спасательную операцию, в части, в которой она касалась эвакуации и медицинской помощи заложникам, более подробному исследованию.

244. Власти Российской Федерации не предоставили документов, содержащих полное описание плана эвакуации, потому что или этот план никогда не существовал, или потому, что он был уничтожен. Однако, если такой письменный план и не существовал, некоторые приготовления были сделаны (см. § 15 настоящего Постановления и последующие). В частности, 1) спасатели были размещены вокруг театра, 2) было увеличено количество мест в нескольких больницах, 3) две или три специальные медицинские бригады были сосредоточены поблизости, 4) в городские больницы были завезены дополнительные средства, 5) были вызваны дополнительно медики и прикреплены к больницам, которые должны были принимать заложников в первую очередь, 6) станции «скорой помощи» были предупреждены о возможном массовом использовании машин «скорой помощи», 7) врачи на месте получили инструкции по сортировке пострадавших на основании тяжести их состояния.

245. Все меры, по-видимому, были основаны на предположении о том, что в случае обострения ситуации большинство пострадавших будут иметь ранения от огнестрельного оружия или взрыва (см., например, § 67 и последующие настоящего Постановления). Европейский суд рассмотрит, действительно ли первоначальный план предусматривал достаточные меры предосторожности.

246. Представляется, что первоначальный план эвакуации предполагал участие сотен врачей, спасателей и другого персонала для оказания помощи заложникам, тогда как было сделано слишком мало для координации работы этих различных служб.

247. Во-первых, положения первоначального плана для взаимодействия на месте происшествия между многочисленными службами, участвовавшими в спасательной операции (МЦЭМП, Центром медицины катастроф, врачами обычных бригад «скорой помощи», врачами городских больниц, службой спасения, сотрудниками специального подразделения, обычными работниками милиции и так далее), выглядят неэффективными. Европейский суд признает, что каждая служба имела свое собственное звено управления, средства связи, формы протоколов и так далее. Однако отсутствие какой-либо централизованной координации на месте происшествия было отмечено многочисленными свидетелями (см., например, § 83, 85, 86, и 89 настоящего Постановления). Власти Российской Федерации не указали, сколько координаторов (если они имелись) было задействовано, действительно ли все сотрудники были осведомлены о своем месте, функциях, действиях и так далее. Видеозапись эвакуации создает впечатление, что каждый участник действовал по собственной инициативе, по крайней мере, вначале. Взаимодействие между сотрудниками выглядело случайным, никакого четкого разделения между задачами представителей многочисленных служб и даже внутри одной службы не было видно. Только один или двое человек осуществляли то, что может быть описано как «координация» у входа в театр, но они, вероятно, относились к военизированным подразделениям. Далее, нет никакой информации о том, как инструкции из оперативного штаба попадали к координаторам на месте происшествия в режиме реального времени и от координаторов к сотрудникам на месте происшествия и как отчеты о ситуации собирались и направлялись обратно в оперативный штаб.

248. Во-вторых, первоначальный план эвакуации, по-видимому, не содержал каких-либо инструкций относительно того, как представители различных спасательных служб должны были обмениваться информацией о пострадавших и состоянии их здоровья. Несколько врачей, допрошенных в ходе следствия, сообщили, что они не знали, какой вид лечения пострадавшие уже получили — они были вынуждены принимать решения на основании того, что они видели (см., например, § 56, 57 и 93 настоящего Постановления). Поскольку известно, что многие люди не получили никакой медицинской помощи вообще, не исключено, что многие получали инъекции более одного раза, что могло само по себе представлять опасность. Судя по всему, пострадавшие, которые получили инъекции, не были каким-либо образом отмечены, чтобы отделить их от тех, кто не получил инъекции.

249. В-третьих, неясно, какая очередность задач была установлена для медиков. Власти Российской Федерации утверждали, что в соответствии с первоначальным планом медицинский персонал должен быть разделить пострадавших на четыре группы в зависимости от тяжести их состояния. Однако такое разделение на видеозаписи не усматривается: тела людей клали на землю, по-видимому, в случайном порядке, и многие свидетели подтвердили, что в действительности никакого разделения не было (см., например, § 83, 90 и 91 настоящего Постановления) или что оно было неэффективным, поскольку погибшие помещались в те же автобусы, что и живые люди (см. § 90 и 93 настоящего Постановления). Далее, цель такой сортировки сама по себе неочевидна. Власти Российской Федерации не указывали, действительно ли после сортировки, если таковая имела место, преимущество отдавалось наиболее серьезным случаям или тем пострадавшим, чьи шансы выжить были выше. Цель сортировки не была указана: Европейский суд не может, таким образом, определить, должна ли она была проводиться для обеспечения равномерного распределения нагрузки среди больниц или для того, чтобы наиболее серьезно пострадавшие были отправлены в ближайшие (или лучше подготовленные) больницы. Особенно важно то, что власти Российской Федерации не объяснили, каким образом информация о соответствующих «категориях» каждого пострадавшего доводилась до врачей «скорой помощи», врачей в городских автобусах и больницах. Европейский суд поставил эти вопросы перед властями Российской Федерации, но не получил ответов. Материалы национального расследования также не разъясняют данных вопросов. Европейский суд заключает, что этот аспект спасательной операции не был тщательно продуман и что на практике «сортировка» либо отсутствовала или была бессмысленной.

250. В-четвертых, хотя первоначальный план предусматривал массовую перевозку пострадавших в городских автобусах, он не предусматривал оказания медицинской помощи в этих автобусах. Многие свидетели указывали на нехватку медицинского персонала и оборудования в автобусах, перевозивших потерпевших: иногда только один парамедик находился в автобусе, перевозившем 22 пострадавших в критическом состоянии, иногда сопровождение медиками автобусов вообще отсутствовало (см. § 82, 84, 90 и 92 настоящего Постановления). Хотя отсутствует точная информация о том, сколько времени требовалось для доставки пострадавших в больницы (некоторые сведения могут быть получены в § 115 настоящего Постановления), ясно, что отсутствие медицинского персонала в автобусах само по себе может являться негативным фактором.

251. Наконец, все говорит о том, что отсутствовал четкий план для распределения пострадавших среди различных больниц. Количество мест для приема в нескольких больницах действительно было увеличено, но бригады «скорой помощи» и водители автобусов не знали, куда доставлять людей (см., например, § 86 и 87 настоящего Постановления). В результате направление пострадавших в больницы было более или менее случайным: так, четыре или пять автобусов следовали за машинами «скорой помощи», и все они прибыли в один и тот же пункт назначения, Городскую больницу № 13, почти одновременно. Эта больница приняла 213 пострадавших от газа в течение 30 минут (см. § 51 настоящего Постановления), многих в критическом состоянии. Европейский суд не имеет точной информации о том, сколько врачей и парамедиков находились в больнице, поскольку власти Российской Федерации не ответили на вопрос Европейского суда об этом. Однако, зная о размерах больницы, составе бригад «скорой помощи» и числе плановых пациентов, находившихся там (см., например, § 57 и последующие), скорее всего, медицинская помощь большинству из этих 213 пострадавших оказывалась с серьезным опозданием. В то же время ближайшая к театру больница, находившаяся в 20 м от здания, приняла значительно меньше пациентов, чем планировалось (см. § 20 и 50 настоящего Постановления).

252. В итоге первоначальный план спасения и эвакуации заложников был сам по себе неудовлетворительным во многих аспектах.

253. Европейский суд уже отметил, что первоначальный план был основан на предположении о том, что заложники будут ранены взрывом или выстрелами из огнестрельного оружия. Таким образом, дополнительные бригады врачей в больницах состояли в основном из хирургов, а не токсикологов (см. § 54 настоящего Постановления), помощь которых приобрела важнейшее значение вследствие применения газа. Спасатели и врачи подтвердили, что они не получали конкретных указаний, какую помощь оказывать пострадавшим, не говоря уже о людях, отравленных опиатными средствами. Все они готовились работать на месте взрыва (см. § 67 и последующие настоящего Постановления). Отдельные меры, которые планировались первоначально, даже причиняли ущерб эффективности спасательной операции. Например, несколько человек сказали, что тяжелые грузовики и бульдозеры, размещенные поблизости, препятствовали нормальному движению машин «скорой помощи» (см. § 56 настоящего Постановления). Европейский суд далее рассмотрит вопрос о том, как первоначальный план спасательной операции исполнялся с учетом развития кризиса с заложниками, в частности применения газа в момент штурма.

254. Заявители утверждали, что отсутствие информации о применении газа причиняло ущерб эффективности операции. Действительно, большинство медиков сообщили, что не были предупреждены о возможном применении газа и узнали об этом прямо на месте происшествия от их коллег и после наблюдения симптомов потерпевших (см., например, § 67 - 70, 72, 74, 80, и 83 - 85 настоящего Постановления). Остается неясным, в какой момент ФСБ проинформировала спасателей и медиков о газе. Все говорит о том, что этого не произошло, пока эвакуация почти не завершилась.

255. Первый вопрос заключается в том, действительно ли отсутствие информации о газе, его составе и возможном оказании помощи при отравлении сыграло какую-либо негативную роль. Несколько высокопоставленных врачей и должностных лиц утверждали, что информация о газе и предполагаемом лечении ничего бы не дала и что принятые предварительные меры были уместны при любых обстоятельствах, касались ли они взрыва или газовой атаки (см., например, § 55 настоящего Постановления). Тем не менее это мнение спорно, особенно в связи с показаниями врачей, участвовавших в операции, многие из которых высказывали противоположное мнение (см., например, § 85 и 89 настоящего Постановления). В любом случае, даже если подготовка врачей была достаточной для выбора надлежащего оказания помощи на месте происшествия, этого нельзя сказать в отношении спасателей и сотрудников специального подразделения. Так, видеозаписи демонстрируют, что некоторые (большинство) пострадавших были положены на пол «лицом вверх», что увеличивало опасность удушения от рвоты или распухшего языка. Это подтверждалось несколькими спасателями (см. § 68 настоящего Постановления), в противоположность тому, о чем говорили должностные лица системы здравоохранения в своих отчетах (см. § 46 настоящего Постановления). То же верно в отношении размещения пострадавших в городских автобусах, которые перевозили их в различные больницы (положение пострадавших в автобусах видно на видеозаписях). Европейский суд заключает, что отсутствие информации о газе могло сыграть негативную роль и увеличить смертность среди заложников (см. также § 119 настоящего Постановления).

256. Второй вопрос касался того, почему информация о газе не была предоставлена соответствующим службам ранее. Официальное расследование об этом ничего не сообщает. Учитывая общее положение, Европейский суд готов предположить, что ФСБ опасалась утечки информации и не хотела ставить под угрозу всю операцию информированием врачей относительно того, что им следует ожидать. По крайней мере, секретность — единственный возможный довод для непредоставления информации медикам о применении газа.

257. Европейский суд признает, что спецслужбы лучше могут оценить угрозу утечки информации, особенно когда, как в настоящем деле, они находятся в положении «все или ничего». Европейский суд не критикует руководящее звено спецслужб за уклонение от раскрытия подробностей штурма медикам заранее, то есть когда было принято решение или была проведена техническая подготовка. Однако трудно понять, почему эта информация не могла быть предоставлена спасателям и медикам незадолго до применения газа или хотя бы сразу после него. Европейский суд отмечает в этой связи, что массовая эвакуация заложников из главного зала театра началась, по крайней мере, через 1 час 20 минут после того, как газ был распылен, если не позже, так как точный момент, когда газ был применен, неизвестен. Таким образом, власти уже имели 90 минут, чтобы принять дополнительные меры, подготовить соответствующие медикаменты или дать более конкретные указания медикам, или иначе скорректировать план в зависимости от обстоятельств, но за это время ничего не было сделано.

258. Еще один вопрос заключался в том, почему массовая эвакуация началась так поздно. Европейский суд отмечает, что большинство потерявших сознание заложников продолжало подвергаться действию газа и оставалось без медицинской помощи более часа. Как следует из материалов дела, эффект газа зависел от длительности его действия: чем дольше заложники находились в заполненном газом зрительном зале без медицинской помощи, тем больше могло быть пострадавших (см. § 119 настоящего Постановления). Продолжительное действие газа было, таким образом, фактором, вероятно, увеличившим смертность среди заложников. Европейский суд не имеет никаких объяснений данной задержки.

259. Следующий аспект связан с предполагаемым отсутствием лекарственных препаратов и специального оборудования для оказания помощи пострадавшим на месте происшествия и в ходе перевозки. Заключения вскрытия показывают, что большинство смертей приходится на 8 — 8.30 (см. § 48 и 95 настоящего Постановления). Это означает, что относительно большое число пострадавших скончались вскоре после их поступления в больницу или незадолго до этого, по пути туда. Следовательно, они были еще живы, когда их выносили из главного зала театра. Если исходить из этого, вопрос о скорой медицинской помощи на месте происшествия становится решающим.

---

261. Возможно, существовала и другая поддерживающая терапия в дополнение к налоксону. Видеозаписи показывают, что спасатели применяли «искусственное дыхание» или «массаж сердца» в отношении потерявших сознание заложников, лежавших на полу. Однако никакого специального оборудования (кислородных масок и так далее) не видно. Неясно, какой другой род «симптомного лечения», о котором упоминали власти Российской Федерации, существовал или мог существовать при данных обстоятельствах.

262. Заявители указывали на другие предполагаемые пробелы в спасательной операции, а именно задержки при перевозке и неподготовленность городских больниц для оказания помощи в таком большом количестве случаев одновременно. Европейский суд полагает, однако, что аспектов, рассмотренных выше, достаточно для выводов.

c) Выводы

263. Не представляется возможным установление Европейским судом обстоятельств смерти каждого погибшего заложника: где они находились в момент начала операции, насколько сильным было воздействие газа, которому они подверглись, наличие у них «сопутствующих факторов» (стресс, обезвоживание, хронические заболевания и так далее), какого рода медицинская помощь была оказана им на месте, в какое время они были доставлены в больницу, а также какая медицинская помощь была оказана им в соответствующей больнице и так далее.

264. Кроме того, то, что является верным в отношении большинства заложников, может не относиться к каждому конкретному случаю как таковому. К примеру, жалоба на предполагаемое неоказание медицинской помощи не будет иметь смысла, если заложник погиб еще до прибытия медиков. Европейский суд также не может исключить, что некоторым из погибших заложников медицинская помощь была оказана в числе первых, но они скончались, так как были ослаблены или больны или же вследствие «удара судьбы, редкого и непредвиденного стечения обстоятельств» (см. упоминавшееся выше Постановление Большой палаты по делу «Джулиани и Гаджо против Италии», § 192).

265. Иными словами, в настоящем деле отсутствует целый ряд существенных фактических подробностей. Принимая это во внимание, Европейский суд подчеркивает, что к его функции не относится разрешение вопроса об индивидуальной ответственности лиц, принимавших участие в подготовке и координации спасательной операции (см. упоминавшееся выше Постановление Большой палаты по делу «Джулиани и Гаджо против Италии», § 182). Европейский суд должен ответить на вопрос о соблюдении государством своих международных обязательств, установленных Конвенцией, а именно обязательства «принять все осуществимые меры предосторожности при выборе средств и методов проведения специальной операции с целью исключить или хотя бы свести к минимуму вероятность случайной гибели гражданского населения» (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Эрги против Турции»).

266. Европейский суд признает, что некоторая степень хаоса неизбежна в ситуациях такого рода. Он также признает необходимость сохранения в тайне некоторых аспектов специальных операций. Тем не менее при данных обстоятельствах спасательная операция, имевшая место 26 октября 2002 г., не была надлежащим образом подготовлена, в частности, вследствие недостаточного обмена информацией между различными службами, запоздалого начала эвакуации, отсутствия надлежащей координации деятельности различных служб на месте событий, отсутствия надлежащей медицинской помощи и медицинской техники на месте событий, а также неудовлетворительного обеспечения. Европейский суд приходит к выводу, что государство нарушило свои позитивные обязательства, предусмотренные статьей 2 Конвенции.

7. Эффективность расследования

268. Европейский суд напоминает, что статья 2 Конвенции содержит позитивное обязательство процессуального характера: оно подразумевает проведение определенной формы эффективного официального расследования гибели в результате применения силы властями (см. с необходимыми изменениями упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Макканн и другие против Соединенного Королевства», § 161, и Постановление Европейского суда от 19 февраля 1998 г. по делу «Кая против Турции» (Kaya v. Turkey), Reports 1998-I, § 105).

269. Европейский суд отмечает, что не каждое расследование должно обязательно быть успешным или приводить к заключениям, совпадающим с оценкой событий заявителя. Тем не менее оно в принципе должно вести к установлению фактов дела и, если доводы жалобы подтверждаются, к установлению и наказанию виновных (см. Постановление Европейского суда по делу «Махумут Кая против Турции» (Mahmut Kaya v. Turkey), жалоба № 22535/93, § 124, ECHR 2000-III, см. также Постановление Европейского суда по делу «Пол и Одри Эдвардс против Соединенного Королевства» (Paul and Audrey Edwards v. United Kingdom), жалоба № 46477/99, § 71, ECHR 2002-II).

270. Чтобы быть «эффективным», расследование должно соответствовать нескольким основным требованиям, сформулированным в прецедентной практике Европейского суда по статьям 2 и 3 Конвенции: оно должно быть тщательным (см. Постановление Европейского суда от 28 октября 1998 г. по делу «Ассенов и другие против Болгарии» (Assenov and Others v. Bulgaria), § 103 и последующие, Reports 1998-VIII, см. также с необходимыми изменениями упоминавшееся выше Постановление Большой палаты по делу «Салман против Турции», § 106, ECHR 2000-VII, упоминавшееся выше Постановление Большой палаты по делу «Танрыкулу против Турции», жалоба № 23763/94, § 104 и последующие, ECHR 1999-IV, и упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Гюль против Турции», жалоба № 22676/93, § 89), оперативным (см. Постановление Большой палаты по делу «Лабита против Турции» (Labita v. Turkey), жалоба № 26772/95, § 133 и последующие, ECHR 2000-IV, упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Тимурташ против Турции», § 89, Постановление Европейского суда от 9 июня 1998 г. по делу «Текин против Турции» (Tekin v. Turkey), § 67, Reports 1998-IV, и Постановление Европейского суда от 18 октября 2001 г. по делу «Инделикато против Италии» (Indelicato v. Italy), жалоба № 31143/96, § 37), и независимым (см. Постановление Большой палаты по делу «Оур против Турции» ({Ogur} v. Turkey), жалоба № 21954/93, § 91 - 92, ECHR 1999-III, см. также Постановление Европейского суда от 20 июля 2004 г. по делу «Мехмет Эммин Юксел против Турции» (Mehmet Emin {Yuksel} v. Turkey), жалоба № 40154/98, § 37, и Постановление Европейского суда от 27 июля 1998 г. по делу «Гюлеч против Турции» ({Gulec} v. Turkey), § 80 — 82, Reports 1998-IV), а материалы и выводы расследования должны быть достаточно доступными для родственников потерпевших (см. Постановление Большой палаты по делу «Оур против Турции» ({Ogur} v. Turkey), жалоба № 21594/93, § 92, ECHR 1999-III, и Постановление Европейского суда от 6 ноября 2008 г. по делу «Хаджиалиев и другие против Российской Федерации» (Khadzhialiyev and Others v. Russia), жалоба № 3013/04, § 106), в той мере, какой это не умаляет серьезно ее эффективности.

271. Конкретно требование «тщательного расследования» означает, что власти должны всегда предпринимать серьезные попытки выяснить, что произошло, и не должны ссылаться на поспешные или необоснованные выводы с целью прекращения расследования или в качестве основания для своих решений. Власти должны принять доступные им разумные меры для обеспечения доказательств, связанных с происшествием, включая, в частности, показания свидетелей и заключения судебно-медицинской экспертизы и так далее. Любой недостаток в расследовании, умаляющий возможность установления причины травм или личности виновного, может не соответствовать этому стандарту (см. в числе многих примеров Постановление Европейского суда от 26 января 2006 г. по делу «Михеев против Российской Федерации» (Mikheyev v. Russia), жалоба № 77617/01, § 107 и последующие, и упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Ассенов и другие против Болгарии», § 102 и последующие).

272. Наконец, выводы следствия должны основываться на тщательном, объективном и беспристрастном анализе всех относимых элементов. Уклонение от очевидной линии в значительной степени умаляет способность следствия установить обстоятельства дела и виновных (см. Постановление Европейского суда от 5 ноября 2009 г. по делу «Колевы против Болгарии» (Kolevi v. Bulgaria), жалоба № 1108/02, § 201). Тем не менее природа и степень тщательности, которая соответствует минимальному порогу эффективности расследования, зависят от обстоятельств конкретного дела. Они должны быть оценены на основании относимых фактов и с учетом практических реалий следственной деятельности (см. Постановление Европейского суда от 1 декабря 2009 г. по делу «Велча и Мазэре против Румынии» (Velcea and Mazare v. Romania), жалоба № 64301/01, § 105).

273. Настоящее дело явно относится к категории дел, в которых власти должны провести расследование обстоятельств смерти погибших. Таким образом, имела место причинная связь между использованием летальной силы со стороны спецслужб и смертью заложников. Действие газа явилось основной причиной гибели заложников, имелись основания предполагать, что некоторые заложники погибли вследствие неэффективности спасательной операции. Хотя захват заложников сам по себе не может быть поставлен в вину властям, проведение спасательной операции относилось к исключительной компетенции властей (здесь Европейский суд проводит параллель со спецоперациями, проводимыми российскими военнослужащими на территории Чеченской Республики и турецкими спецслужбами в Юго-Восточной Турции — см. Постановление Европейского суда по делу «Аккум против Турции» (Akkum v. Turkey), жалоба № 21894/93, § 211, ECHR 2005-II (извлечения), Постановление Европейского суда от 4 октября 2007 г. по делу «Гойгова против Российской Федерации» (Goygova v. Russia), жалоба № 74240/01, § 88 - 96, и Постановление Европейского суда от 23 октября 2008 г. по делу «Магомед Мусаев и другие против Российской Федерации» (Magomed Musayev and Others v. Russia), жалоба № 8979/02, § 85 - 86). Кроме того, рассматриваемые события «в целом или в большей степени относятся к сфере исключительной компетенции властей» — так что заявители практически не имели возможности осуществить сбор доказательств независимо от властей. При данных обстоятельствах власти были обязаны провести эффективное официальное расследование, чтобы предоставить «удовлетворительное и убедительное» объяснение причин смерти заложников и установить степень ответственности властей за их смерть.

274. Европейский суд подчеркивает, что не будет рассматривать вопрос о расследовании террористического акта как такового. В данной части расследование представляется достаточно полным и успешным. Так, были установлены личности террористов и их пособников, обстоятельства захвата заложников, исследованы взрывные устройства и огнестрельное оружие, которые использовались террористами; по крайней мере, одно лицо (сообщник террористов, находившийся за пределами здания) предстало перед судом, и ему был вынесен обвинительный приговор. Вопрос заключается в том, было ли расследование столь же успешным в части анализа действий самих властей в период кризиса с захватом заложников.

275. Европейский суд учитывает, что уголовное дело было возбуждено в соответствии со статьями 205 («Террористический акт») и 206 («Захват заложника») Уголовного кодекса. Халатность властей не подпадает под действие этих статей. Следовательно, с самого начала и на всем своем протяжении расследование было ограничено очень узкими рамками. Это подтверждается и планами действий, представленными следователем (см. § 33 и 34 настоящего Постановления), в которых речь шла главным образом о самом террористическом акте, а не о действиях властей в ситуации захвата заложников.

276. Хотя расследование формально еще не окончено, органы прокуратуры неоднократно принимали решение об отсутствии состава преступления, халатности в действиях властей. Первое такое решение было вынесено в ответ на заявление члена российского парламента Нмт. спустя чуть более месяца после рассматриваемых событий. Учитывая масштаб данного дела, вряд ли было возможно провести хоть сколько-нибудь значимое расследование по жалобе на халатность властей за такой короткий срок. Впоследствии вопрос о халатности властей неоднократно выносился на рассмотрение следствия (см., в частности, Постановление от 16 октября 2003 г., § 98 настоящего Постановления), однако поспешность, с которой было вынесено первое решение, имеет существенное значение.

277. Европейский суд признает, что следствие не оставалось пассивным и все-таки рассмотрело некоторые вопросы, связанные с подготовкой и проведением спасательной операции. Доказательства, собранные в этой связи, будут проанализированы ниже. При этом по целому ряду других вопросов расследование было явно неполным. Прежде всего, ФСБ так и не раскрыла формулу газа национальным органам следствия, несмотря на соответствующий запрос (см. § 101 настоящего Постановления), хотя в состав следственной группы входили сотрудники ФСБ, которыми являлось и большинство экспертов по делу, а значит, по крайней мере, теоретически, им можно было доверить такую информацию.

278. Например, следственная группа не пыталась допросить всех членов оперативного штаба (за исключением одной — двух второстепенных фигур, таких как Ястр. и Сл., руководитель Департамента здравоохранения) и сотрудников ФСБ, принимавших участие в подготовке операции, в частности, тех, кто отвечал за принятие решения об использовании газа, расчет его дозы и установку соответствующих устройств. Сотрудники специального подразделения (которые принимали непосредственное участие в штурме здания), работники и их руководители также не были допрошены (за исключением одного, который сам пострадал от действия газа). Водители городских автобусов, журналисты и другие «случайные» свидетели (например, «диггеры», которые предположительно помогали ФСБ в установке баллонов с газом) также не были допрошены.

279. Европейский суд удивлен тем фактом, что, как пояснили власти Российской Федерации, все рабочие документы оперативного штаба уничтожены (см. § 169 настоящего Постановления). По мнению Европейского суда, указанные документы могли бы стать основным источником информации о планировании и проведении спасательной операции (особенно с учетом того факта, что большинство членов оперативного штаба не были допрошены). Власти Российской Федерации не указали, когда были уничтожены указанные документы, почему, по чьему распоряжению и на каком правовом основании. В результате никто не знает, когда было принято решение об использовании газа, сколько времени имели власти для исследования возможных побочных эффектов его воздействия и почему остальным службам, принимавшим участие в спасательной операции, так поздно сообщили об использовании газа (более подробно по этим вопросам см. ниже). Даже если предположить, что некоторые из указанных документов могли содержать секретную информацию, уничтожение абсолютно всех документов, включая те из них, в которых содержались данные об общей подготовке операции, распределении функций между членами оперативного штаба, снабжении, способах координации деятельности различных служб, принимавших участие в операции, и так далее, не было оправданным.

280. В частности, следователи не пытались установить ряд обстоятельств, которые, по мнению Европейского суда, были важными и имели решающее значение для разрешения вопроса о халатности властей. Например, следственная группа не установила, сколько врачей было на дежурстве в день штурма в каждой больнице, принимавшей участие в спасательной операции, какого рода предварительный инструктаж был проведен с работниками «скорой помощи» и водителями городских автобусов по вопросу о том, куда надлежит перевозить потерпевших. Следствие не установило личности всех должностных лиц, координировавших действия врачей, спасателей и военнослужащих на месте происшествия, а также какого рода инструктаж был с ними проведен. Не было установлено, почему массовая эвакуация заложников началась спустя два часа после начала штурма, а также сколько времени потребовалось для ликвидации террористов и нейтрализации взрывных устройств.

281. Наконец, следственная группа не была независимой: хотя ее возглавлял представитель прокуратуры Москвы, а контроль за ее деятельностью осуществляла Генеральная прокуратура, в состав следственной группы входили представители правоохранительного органа, который нес непосредственную ответственность за подготовку и проведение спасательной операции, а именно ФСБ (см. § 31 настоящего Постановления). Эксперты по взрывным устройствам являлись сотрудниками ФСБ (см. § 45 настоящего Постановления). Важные судебно-медицинские экспертизы тел погибших заложников и их медицинских документов были поручены лаборатории, непосредственно подчиненной Департаменту здравоохранения Москвы (см. § 95 и последующие настоящего Постановления). Глава указанного Департамента (Сл.) нес личную ответственность за организацию медицинской помощи заложникам и, следовательно, не являлся незаинтересованным лицом. В итоге члены следственной группы и эксперты, на заключения которых в значительной степени опирался главный следователь, имели конфликт интересов, и это было настолько явным, что уже сам конфликт мог свести на нет эффективность следствия и достоверность его выводов.

282. Другие элементы следственного процесса также, возможно, достойны внимания (такие как ограничение доступа родственников потерпевших к материалам дела и отсутствие у них возможности ставить вопросы перед официально назначенными экспертами и свидетелями). Однако Европейский суд не рассматривает эти аспекты разбирательства отдельно. Он имеет достаточные доказательства, чтобы заключить, что расследование предположительной халатности властей не было ни тщательным, ни независимым и, соответственно, не «эффективным». Европейский суд заключает, что в этой части имело место нарушение позитивного обязательства государства-ответчика по статье 2 Конвенции.

II. Другие жалобы

283. На основании статьи 6 Конвенции заявители в деле Чернецовой и других далее жаловались, что их требования не были удовлетворены национальным судом, потому что они не были способны получить от властей необходимые документы и информацию, и суд отказался рассмотреть конкретные доказательства, которые заявители готовы были представить. Они также жаловались на недостаток времени, которое им дали для ответа на устные заявления ответчиков. Далее, на основании статьи 13 Конвенции, заявители в деле Финогенова и других жаловались на то, что не обладали эффективными средствами правовой защиты, позволявшими им защищать свои права на основании статьи 2 Конвенции и получить надлежащую компенсацию.

284. По мнению Европейского суда, при таких обстоятельствах отсутствие возможности у заявителей получить компенсацию в гражданском судопроизводстве было в первую очередь связано с отсутствием эффективного и тщательного уголовного расследования фактов дела и только в меньшей степени было связано с отказом в приобщении к делу доказательств истцов, содействии в получении доказательств со стороны ответчика или предоставления им большего времени для возражений на доводы ответчиков. Таким образом, с учетом своих выводов с точки зрения процессуального аспекта статьи 2 Конвенции Европейский суд полагает, что нет необходимости разрешать требования заявителей на основании статей 6 и 13 Конвенции.

III. Применение статьи 41 Конвенции

285. Статья 41 Конвенции предусматривает:

«Если Европейский суд объявляет, что имело место нарушение Конвенции или Протоколов к ней, а внутреннее право Высокой Договаривающейся Стороны допускает возможность лишь частичного устранения последствий этого нарушения, Европейский суд, в случае необходимости, присуждает справедливую компенсацию потерпевшей стороне».

A. Ущерб

286. Заявители в обоих делах требовали возмещения морального вреда в суммах, указанных в Приложении. В поддержку своих требований представители заявителей указали информацию об их родственных связях с непосредственными потерпевшими (в дополнение к тем заявителям, которые лично находились среди заложников) и, где это было необходимо, сведения об их финансовой ситуации, поскольку некоторые заявители утратили своих кормильцев. Заявители основывали свои расчеты на следующих критериях: 1) моральные страдания тех, кто утратил своих близких родственников, 2) моральные и физические страдания тех, кто являлся заложником (включая длительную подверженность отравлению газом), 3) моральные страдания, связанные с неэффективностью официального расследования и неравенством во время гражданского судопроизводства, в котором они принимали участие. Кроме того, некоторые заявители требовали дополнительной компенсации за потерю кормильца (или потенциального кормильца).

287. Власти Российской Федерации утверждали, что требования являются чрезмерными. Они указывали, что заявителям не может быть присуждена компенсация за то, что они были захвачены в заложники, поскольку власти не несли ответственности за этот факт. Что касается потери близких родственников, власти Российской Федерации утверждали, что многие заявители уже получили компенсацию по данному основанию на национальном уровне. Что касается потери потенциального кормильца, власти Российской Федерации считали, что эти требования являлись предположительными, тогда как Европейский суд может присуждать компенсацию только за фактические финансовые потери.

288. Европейский суд согласен с властями Российской Федерации в том, что требования заявителей, связанные с потерей кормильцев, носят предположительный характер и не подтверждены документально. Следовательно, Европейский суд не будет присуждать каких-либо сумм по данному основанию. В то же время Европейский суд согласен с заявителями в том, что они должны были испытать физические и моральные страдания в результате потери их близких родственников и, что касается заявителей, которые являлись бывшими заложниками, что они также страдали вследствие неадекватной операции по спасению и эвакуации. Отсутствие тщательного и независимого расследования событий 23 — 26 октября 2002 г. могло создать дополнительные страдания у заявителей. Эта ситуация требует возмещения морального вреда на основании статьи 41 Конвенции.

289. Европейский суд установил два нарушения статьи 2 Конвенции в настоящем деле, однако оба они касались неисполнения государством-ответчиком своих позитивных обязательств. Необходимо также отметить, что власти применили газ, пытаясь спасти заложников, и что летальная сила была в принципе направлена против террористов, а не заложников. Кроме того, большинство бывших заложников <*> и родственников потерпевших получили конкретные компенсационные выплаты на национальном уровне. Европейский суд примет эти факты для оценки суммы компенсации на основании статьи 41 Конвенции. Оценивая указанные обстоятельства на справедливой основе и с учетом всех доказательств и информации, имеющихся в наличии, Европейский суд присуждает заявителям суммы, приведенные в Приложении, а также любой налог, подлежащий начислению на данные суммы.

---

B. Судебные расходы и издержки

290. Заявители в деле Чернецовой и других требовали возмещения расходов на адвокатов в сумме 115986 евро. Эта сумма складывалась на основе максимальных ставок, установленных в Российской Федерации для адвокатов, умноженных на 1244 полных дня работы, которые предположительно потратили Трунов, Айвар и несколько других адвокатов. Адвокаты также представили множество подтверждающих документов, включая письма от многих заявителей, в которых они просили Трунова и Айвар представлять их бесплатно, пока заявители не будут способны покрыть расходы по разбирательству дела в Европейском суде.

291. Заявители в деле Финогенова и других указали, что не имеют средств оплатить судебные расходы, понесенные ими в ходе разбирательства на национальном уровне и в Европейском суде. Они представили расчет судебных расходов, основанный на следующих ставках: 60 евро в час за письменные процедуры в Европейском суде, 100 евро за каждый день слушания в суде на национальном уровне, 60 евро в час за подготовку ходатайств, заявлений и изучение документов на национальном уровне. В итоге они требовали 8400 евро для К. Москаленко и 9540 евро для О. Михайловой. В подтверждение заявители предоставили копии двух «ордеров» (документ адвокатского образования, подтверждающий, что конкретный адвокат назначен для представления интересов клиента) от 7 мая 2003 г., на имя К. Москаленко. Они также предоставили письма от заявителей, в которых эти заявители просили К. Москаленко и О. Михайлову представлять их интересы бесплатно, пока заявители не получили бы возможности покрыть расходы в разбирательстве в Европейском суде.

292. Кроме того, двое заявителей в деле Финогенова и других, Бурбан-Мишурис и Губарева, которые являются иностранными гражданами и проживают за границей, требовали возмещения транспортных и командировочных расходов, а также расходов на почтовые услуги и перевод (2713 долларов США и 12427 долларов США соответственно), понесенных в связи с участием в разбирательствах в национальных судах.

293. Власти Российской Федерации утверждали, что заявители не представили подтверждающих сумму расходов и издержек документов, и что, следовательно, их требования являются необоснованными.

294. Европейский суд должен, во-первых, установить, действительно ли судебные расходы и издержки, указанные представителями заявителей, были понесены, а, во-вторых, являлись ли они необходимыми и разумными по размеру (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Макканн и другие против Соединенного Королевства», § 220, Постановление Большой палаты по делу «Муши против Италии» (Musci v. Italy), жалоба № 64699/01, § 150, ECHR 2006-V (извлечения)). Что касается юридических расходов, Европейский суд отмечает, что две группы юристов (Трунов и Айвар в деле Чернецовой и других и К. Москаленко и О. Михайлова в деле Финогенова и других) представляли заявителей и на национальном уровне, и в Европейском суде. Этот факт не оспаривался властями Российской Федерации. Из больших по размеру и детализированных исков заявителей явно следует, что со стороны их адвокатов была проделана огромная юридическая работа.

295. В то же время сумма, требуемая Труновым и Айвар, выглядит чрезмерной, особенно учитывая, что фактическая ситуация и правовые доводы заявителей, которых они представляли, являются практически идентичными. Расчеты, представленные К. Москаленко и Михайловой, более обоснованы (см. Постановление Европейского суда от 2 октября 2008 г. по делу «Акулинин и Бабич против Российской Федерации» (Akulinin and Babich v. Russia), жалоба № 5742/02, § 73, см. также Постановление Европейского суда от 8 апреля 2010 г. по делу «Абдурашидова против Российской Федерации» (Abdurashidova v. Russia), жалоба № 32968/05, § 122). Однако Европейский суд полагает, что эти суммы в отношении юридических гонораров должны быть уменьшены, поскольку некоторые жалобы заявителей были объявлены неприемлемыми или не было установлено нарушений Конвенции, и это относится к обеим группам заявителей.

296. Принимая во внимание представленные ему материалы и информацию, Европейский суд присуждает заявителям (совместно) следующие суммы в части судебных расходов и издержек, понесенных в Европейском суде, а также любой налог, обязанность уплаты которого может быть на них возложена в связи с указанными суммами: 8000 евро для возмещения расходов Михайловой, 7000 евро для покрытия расходов К. Москаленко, 7500 евро для возмещения расходов Трунова и 7500 евро для возмещения расходов Айвар. Общая сумма возмещения юридических расходов, таким образом, составляет 30000 евро.

297. Что касается возмещения транспортных, почтовых и переводческих услуг, понесенных Бурбан-Мишурис и Губаревой, Европейский суд, рассмотрев подтверждающие документы, представленные ими, заключает, что эти расходы были действительно понесены. Европейский суд, однако, полагает, что настоящее дело не требовало их продолжительного пребывания в России или многочисленных поездок, учитывая, что обе заявительницы имели адвокатов, представлявших их в национальных судах и других государственных органах. С учетом вышеизложенного Европейский суд полагает надлежащим возместить каждой заявительнице расходы, связанные с одним продолжительным пребыванием в России, так же как их почтовые и переводческие расходы. Принимая во внимание представленные заявителями документы, Европейский суд присуждает 2000 евро Бурбан-Мишурис и 2000 евро Губаревой в возмещение их транспортных расходов, а также любой налог, обязанность уплаты которого может быть на них возложена в связи с указанными суммами.

C. Процентная ставка при просрочке платежей

НА ОСНОВАНИИ ИЗЛОЖЕННОГО СУД ЕДИНОГЛАСНО:

1. постановил, что О. Матюхин не может продолжать участие в настоящем разбирательстве вместо своей жены;

2. постановил, что Акимова, Генералова и Губарева являются «жертвами» для целей статьи 34 Конвенции в связи со смертью их супругов (И. Финогенова, Б. Бондаренко и С.А. Букера соответственно);

3. постановил, что по делу требования статьи 2 Конвенции в части решения властей разрешить кризис с захватом заложников силой и с применением газа нарушены не были;

4. постановил, что имело место нарушение статьи 2 Конвенции в части неадекватного планирования и проведения спасательной операции;

5. постановил, что имело место нарушение статьи 2 Конвенции в части отсутствия эффективного расследования спасательной операции со стороны властей;

6. постановил, что нет необходимости выносить решения отдельно по другим требованиям заявителей;

7. постановил, что:

a) государство-ответчик обязано в течение трех месяцев со дня вступления настоящего Постановления в силу в соответствии с пунктом 2 статьи 44 Конвенции выплатить заявителям следующие суммы, подлежащие переводу в рубли по курсу, который будет установлен на день выплаты (суммы заявителям, являющимся иностранными гражданами, должны быть выплачены в евро):

i) суммы, указанные в Приложении, а также любой налог, подлежащий начислению на указанные суммы, в качестве компенсации морального вреда;

ii) 2000 евро (две тысячи евро) Бурбан-Мишурис и 2000 евро (две тысячи евро) Губаревой в качестве компенсации транспортных расходов, а также любой налог, обязанность уплаты которого может быть на них возложена в связи с указанными суммами;

iii) 30000 евро (тридцать тысяч евро), а также любой налог, обязанность уплаты которого может быть на них возложена в связи с указанными суммами, заявителям совместно, в качестве компенсации судебных расходов и издержек (сумма должна быть распределена между адвокатами заявителей, как указано в § 296 настоящего Постановления);

b) с даты истечения указанного трехмесячного срока и до момента выплаты на эти суммы должны начисляться простые проценты, размер которых определяется предельной кредитной ставкой Европейского центрального банка, действующей в период неуплаты, плюс три процента;

8. отклонил оставшуюся часть требований заявителей о справедливой компенсации.

Совершено на английском языке, уведомление о Постановлении направлено в письменном виде 20 декабря 2011 г. в соответствии с пунктами 2 и 3 правила 77 Регламента Суда.

Секретарь Секции Суда Серен НИЛЬСЕН

Приложение

№ п/п	Имя заявителя	Имя непосредственной жертвы	Год рождения	Требование о возмещении морального вреда (евро)	Присужденная компенсация (евро)	Гражданство
1	Аистова Евгения Львовна	Утратила сына Д.И. Родионова	1960	240000	26400	Российская Федерация
2	Акимова Елена Геннадьевна	Утратила гражданского мужа И.А. Финогенова, была заложницей	1974	480000	28600	Российская Федерация
3	Алякина Ольга Александровна	Утратила отца А.Ф. Алякина	1983	200000	13200	Российская Федерация
4	Алякина Алла Кузьминична	Утратила мужа А.Ф. Алякина	1950	200000	13200	Российская Федерация
5	Апшев Тимур Хасенович	Утратил сестру С.Х. Апшеву, опекает несовершеннолетнюю дочь погибшей сестры	1967	240000	26400	Российская Федерация
6	Бессонова Анна Андреевна	Утратила мужа А.А. Митрофанова	1973	240000	26400	Российская Федерация
7	Бочков Сергей Леонидович	Утратил сына А.С. Бочкова	1950	240000	26400	Российская Федерация
8	Бондаренко Нора Петровна	Утратила сына В.В. Бондаренко	1940	360000	13200	Российская Федерация
9	Бондаренко Виктор Григорьевич	Утратил сына В.В. Бондаренко	1938	360000	13200	Российская Федерация
10	Бурбан (Лобазова) Елена Леонидовна	Утратила мужа Г.М. Бурбана, была заложницей	1979	480000	28600	Украина
11	Бурбан-Мишурис Любовь Григорьевна	Утратила сына Г.М. Бурбана	1939	360000	8800	США
12	Бурбан Марк Наумович	Утратил сына Г.М. Бурбан	1939	240000	8800	США
13	Чернецова Зоя Павловна	Утратила сына Д.А. Чернецова	1954	360000	26400	Российская Федерация
14	Финогенов Павел Алексеевич	Утратил брата И.А. Финогенова	1974	180000	8800	Российская Федерация
15	Фролова Лариса Николаевна	Утратила сына и невестку - Е.В. Фролова и В.В. Фролову	1945	480000	52800	Российская Федерация
16	Генералова Светлана Николаевна	Утратила гражданского мужа В.В. Бондаренко, была заложницей	1967	480000	39600	Российская Федерация
17	Горохолинский Сергей Александрович	Утратил жену Ю.Е. Горохолинскую, был заложником	1968	480000	39600	Российская Федерация
18	Гринберг Екатерина Вячеславовна	Утратила мать Е.А. Якубенко	1975	240000	26400	Российская Федерация
19	Громович Сергей Владимирович	Не утратил родственников, был заложником	1977	360000	13200	Российская Федерация
20	Губарева Светлана Николаевна	Утратила гражданского мужа С.А. Букера и свою дочь А. Летяго, была заложницей	1957	840000	66000	Казахстан
21	Гуняшева Ольга Владимировна	Не утратила родственников, была заложницей	1971	360000	13200	Российская Федерация
22	Карпов Иван Сергеевич	Утратил брата А.С. Карпова	1982	180000	8800	Российская Федерация
23	Карпов Сергей Николаевич	Утратил сына А.С. Карпова	1954	240000	8800	Российская Федерация
24	Карпова Татьяна Ивановна	Утратила сына А.С. Карпова	1946	240000	8800	Российская Федерация
25	Хазиев Тукай Валиевич	Утратил сына Т.Т. Хазиева	1947	360000	26400	Российская Федерация
26	Хомонтовский Михаил Юрьевич	Не утратил родственников, был заложником	1971	360000	13200	Российская Федерация
27	Храмцов Александр Федорович	Утратил отца Ф.И. Храмцова	1975	180000	8800	Российская Федерация
28	Храмцова Ирина Федоровна	Утратил отца Ф.И. Храмцова	1982	180000	8800	Российская Федерация
29	Храмцова Валентина Ивановна	Утратила мужа Ф.И. Храмцова	1955	120000	8800	Российская Федерация
30	Худовекова Элеонора Васильевна	Не утратила родственников, была заложницей	1962	360000	13200	Российская Федерация
31	Киселева Людмила Васильевна	Утратила мужа А.В. Киселева, была заложницей	1945	480000	39600	Российская Федерация
32	Колецкова (Удовицкая) Анна Александровна	Не утратила родственников, была заложницей	1983	360000	13200	Российская Федерация
33	Коняхин Алексей Юрьевич	Не утратил родственников, был заложником	1971	360000	13200	Российская Федерация
34	Коврижкин Анатолий Иванович	Утратил дочь С.А. Кунову, опекун несовершеннолетнего сына погибшей дочери	1938	540000	26400	Российская Федерация
35	Кутукова Нина Федоровна	Утратила сына И.А. Финогенова	1937	360000	8800	Российская Федерация
36	Курбатов Владимир Васильевич	Утратил несовершеннолетнюю дочь К.В. Курбатову	1959	240000	13200	Российская Федерация
37	Курбатова Наталия Николаевна	Утратила несовершеннолетнюю дочь К.В. Курбатову	1960	240000	13200	Российская Федерация
38	Любимов Николай Алексеевич	Не утратил родственников, был заложником	1931	360000	13200	Российская Федерация
39	Маленко Виктор Иванович	Утратил дочь Н.В. Маленко	1951	240000	26400	Российская Федерация
40	Матюхина Екатерина Владимировна	Не утратила родственников, была заложницей	1978	360000	13200	Российская Федерация
41	Миловидов Дмитрий Эдуардович	Утратил несовершеннолетнюю дочь Н.Д. Миловидову	1963	420000	13200	Российская Федерация
42	Миловидова Ольга Владимировна	Утратила несовершеннолетнюю дочь Н.Д. Миловидову	1966	240000	13200	Российская Федерация
43	Пантелеева (Щетко) Виктория Евгеньевна	Утратила мужа Д.В. Пантелеева	1979	200000	26400	Российская Федерация
44	Парамзин Виталий Сергеевич	Не утратил родственников, был заложником	1982	360000	13200	Российская Федерация
45	Пономаренко Эдуард Николаевич	Не утратил родственников, был заложником	1969	360000	13200	Российская Федерация
46	Рябцева Александра Александровна	Не утратила родственников, была заложницей	1983	360000	13200	Российская Федерация
47	Рыбачок Людмила Викторовна	Утратила сына П.С. Синельникова	1947	240000	26400	Российская Федерация
48	Сенченко Вячеслав Николаевич	Утратил брата С.Н. Сенченко	1975	120000	26400	Российская Федерация
49	Шальнов Алексей (несовершеннолетний был представлен А.Б. Шальновым)	Не утратил родственников, был заложником	1957	360000	13200	Российская Федерация
50	Шальнова Ольга Александровна	Не утратила родственников, была заложницей	1957	180000	13200	Российская Федерация
51	Сидоренков Петр Ильич	Утратил сына Ю.П. Сидоренкова	1929	360000	26400	Российская Федерация
52	Симонов Дмитрий Владимирович	Утратил сына Д.Д. Симонова	1960	240000	26400	Российская Федерация
53	Солодова Ольга Евгеньевна	Утратила мужа Г.Л. Солодова	1973	200000	26400	Российская Федерация
54	Толмачева Галина Александровна	Утратила сына А.А. Толмачева	1938	360000	26400	Российская Федерация
55	Троицкий Сергей Станиславович	Не утратил родственников, был заложником	1964	360000	13200	Российская Федерация
56	Волков Николай Александрович	Утратил дочь Е.Н. Волкову	1955	240000	26400	Российская Федерация
57	Якубенко Александр Вячеславович	Утратил мать Е.А. Якубенко	1978	120000	26400	Российская Федерация
58	Егорова Светлана Игоревна	Не утратила родственников, была заложницей	1982	360000	13200	Российская Федерация
59	Емакова Юлия Владимировна	Не утратила родственников, была заложницей	1977	360000	13200	Российская Федерация
60	Юфтяев Евгений Александрович	Утратил жену Н.А. Юфтяеву	1962	120000	13200	Российская Федерация
61	Юфтяева Екатерина Евгеньевна	Утратила мать Н.А. Юфтяеву	1984	200000	13200	Российская Федерация
62	Забалуев Михаил Петрович	Утратил сына А.М. Забалуева	1959	240000	26400	Российская Федерация
63	Жиров Олег Александрович	Утратил жену Н.В. Жирову	1964	120000	26400	Королевство Нидерланды

EUROPEAN COURT OF HUMAN RIGHTS

FIRST SECTION

CASE OF FINOGENOV AND OTHERS v. RUSSIA (Applications Nos. 18299/03 and 27311/03)

---

<*> This judgment will become final in the circumstances set out in Article 44 § 2 of the Convention. It may be subject to editorial revision.

In the case of Finogenov and Others v. Russia

The European Court of Human Rights (First Section), sitting as a Chamber composed of:

Nina {Vajic}, President,

Anatoly Kovler,

Peer Lorenzen,

Elisabeth Steiner,

Khanlar Hajiyev,

Linos-Alexandre Sicilianos,

Erik {Mose}, judges,

and {Soren} Nielsen, Section Registrar,

Having deliberated in private on 29 November 2011,

Delivers the following judgment, which was adopted on the last-mentioned date:

PROCEDURE

1. The case originated in two applications (Nos. 18299/03 and 27311/03) against the Russian Federation lodged with the Court under Article 34 of the Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms («the Convention»). The first application was lodged by Mr Pavel Alekseyevich Finogenov and six other people, the second application was lodged by Ms Zoya Pavlovna Chernetsova and fifty-six other people («the applicants») on 26 April 2003 and 18 August 2003 respectively. The names of the applicants are listed in the annex (with minor modifications concerning Mr O. Matyukhin — see paragraph 204 below).

2. The applicants in the first application were represented before the Court by Ms K. Moskalenko and Ms O. Mikhaylova, lawyers practising in Moscow. The applicants in the second application were represented before the Court by Mr Trunov and Ms Ayvar, lawyers practising in Moscow. The respondent Government were represented in both cases by Mr P. Laptev and Ms V. Milinchuk, former Representatives of the Russian Federation at the European Court of Human Rights, and subsequently by Mr G. Matyushkin, the Representative of the Russian Federation at the European Court of Human Rights.

3. The applicants in both cases alleged, in particular, that during the hostage crisis in Moscow on 23 — 26 October 2002 the authorities had applied excessive force, which had resulted in the death of their relatives who were being held hostage by the terrorists in the Dubrovka theatre. Some of the applicants were themselves among the hostages and suffered serious damage to their health and psychological trauma as a result of the authorities' actions. The applicants further claimed that the authorities had failed to plan and conduct the rescue operation in such a way as to minimise the risks for the hostages. They claimed that the criminal investigation into the authorities' actions had been ineffective, and that the applicants had had no effective remedies to complain about that fact. Finally, the applicants in the case of Chernetsova and Others complained of the difficulties they encountered in the civil proceedings concerning compensation for damage suffered by them.

4. By a decision of 18 March 2010, the Court declared the applications partly admissible. On the same date the Chamber decided to join the proceedings in the applications (Rule 42 § 1).

5. The applicants and the Government each filed further written observations (Rule 59 § 1) on the merits and replied in writing to each other's observations.

THE FACTS

I. The circumstances of the case

A. Hostage-taking

8. On the evening of 23 October 2002 a group of terrorists belonging to the Chechen separatist movement (over 40 people), led by Mr B., armed with machine-guns and explosives, took hostages in the «Dubrovka» theatre in Moscow (also known as the «Nord-Ost» theatre, from the name of a musical comedy which was formerly performed there). For three days more than nine hundred people were held at gunpoint in the theatre's auditorium. In addition, the theatre building was booby-trapped and eighteen suicide bombers were positioned in the hall among the hostages. Another group of terrorists occupied the theatre's administrative premises.

9. Over the following days several journalists and public figures were allowed to enter the building and talk to the terrorists. The terrorists demanded the withdrawal of Russian troops from the Chechen Republic and direct negotiations involving the political leadership of the federal authorities and the separatist movement. Following those talks the terrorists released several hostages and accepted some food and drinking water for the remainder, while continuing to insist on their demands.

10. It appears that some of the hostages managed to maintain occasional contact with the outside world through their mobile telephones. Some even managed to talk to journalists.

11. The Government claimed that hostages who tried to escape or resist were shot by the terrorists. Thus, in the night of 23 — 24 October 2002 Ms R. asked the terrorists to release the hostages. She was taken out of the auditorium and executed by an unknown terrorist. Mr Vl., one of the hostages, was wearing a military uniform. He was shot by one of the terrorists on 25 October 2002. On the same day Mr V. was first beaten by the terrorists in the theatre auditorium and then taken out and executed. Mr G., who witnessed this, tried to escape, but the terrorists fired and wounded him, and he was then taken out, beaten and executed. While firing at Mr V., the terrorists wounded another hostage, Mr Z., who later died in hospital.

12. The applicants indicated that Mr V., Mr Vl. and Ms R. had not been in the building during the show, but entered it sometime later at their own initiative. They referred to the statements by several former hostages, in particular Ms Gubareva and Ms Akimova. They also relied on the conclusions of the investigator in the report of 16 October 2003, stating that Ms R., Mr Vl. and Mr V. had penetrated the building from the outside. As to Mr G., he was amongst the hostages from the very beginning, but the investigator had failed to establish where, when and in what circumstances he had been shot.

13. On 25 October 2002 FSB officers apprehended Mr Talkhigov, an alleged accomplice of the terrorists, who had spoken to them by telephone and had given them information about the situation outside the theatre.

14. On the same day the director of the FSB made a public statement on television following a meeting with President Putin. He promised to keep the terrorists alive if they released the hostages.

B. Preliminary plan of the rescue operation

15. At 9.33 p.m. on 23 October 2002 the local branch of the All-Russia Centre for Disaster Medicine received information about the hostage-taking.

16. Shorty afterwards the authorities created a «crisis cell» (operativniy shtab, literally «operative headquarters») under the command of Mr P., the deputy head of the Federal Security Service («the FSB»). The crisis cell was located in the premises of War Veterans Hospital No. 1, situated in the vicinity of the theatre building. It included representatives of various State services and organisations.

17. As follows from the materials submitted by the parties, the Federal Rescue Service was responsible for the evacuation of the hostages and for clearing away rubble if the building collapsed. From 24 October 2004 several teams of rescue workers were stationed in the vicinity of the theatre building. The Rescue Service placed various heavy machines, such as bulldozers, excavators, cranes, dump trucks, etc., about 400 metres from the theatre building.

18. The Moscow Centre for Urgent Medical Treatment (MCUMT), and the All-Russia Centre of Disaster Medicine (Zashchita) at the Ministry of Health of the Russian Federation were in charge of medical assistance to the hostages and their relatives. Mr Sl., the Head of the Public Health Department of the City of Moscow and a member of the crisis cell, coordinated the efforts of the MCUMT, Zashchita, ambulance teams, and city hospitals. The MCUMT was functioning in crisis mode, so all of its workers were permanently on duty.

19. From 24 October 2002 five ambulances and one brigade of MCUMT medics with a special medical bus were permanently on duty near the theatre. According to the Government's submissions, «2 — 3 teams of the Zaschita Centre and 2 — 4 ambulances were permanently stationed in the vicinity of the theatre building». Another brigade of MCUMT medics and psychologists provided aid to the relatives of the hostages in the building of Professional School No. 194. In aggregate the psychologists examined 606 cases and ordered eight hospitalisations.

20. The patients of the War Veterans Hospital (the medical facility closest to the theatre) were re-located to other hospitals, which were not supposed to take part in the rescue operation. The staff of the War Veterans Hospital was reinforced with surgeons and emergency physicians from the Sklifosovskiy and Botkin Hospitals. Two additional reanimation units and six theatres for surgery were made available. By 26 October 2002 the admission capacity of the War Veterans Hospital had been increased to 300 — 350 beds. According to the Government's submissions, «515 persons were relocated from the War Veterans Hospital to other city hospitals».

21. Heads of the city hospitals concerned with the evacuation plan, ambulance stations and other relevant medical services were summoned for a briefing and required to secure reinforcement of staff on duty and an emergency work regime. The authorities designated several hospitals which would admit the hostages. The hospitals were divided into three priority groups. The Government did not explain how those three priority groups were defined. Besides War Veterans Hospital No. 1 (the closest), those were City Hospitals Nos. 1, 7 and 13 (the next closest hospitals), City Hospitals Nos. 15, 23, 33, 53, 64, 68, 79, the Research Institute of Emergency Medical Treatment, the Sklifosovskiy and Botkin Hospitals, and Children's Hospitals Nos. 9, 13, and 20. Between 24 and 26 October 2002 Mr Ev., the Chief Emergency Physician of Moscow City, visited some of those hospitals and checked whether they were ready to admit hostages. He had been instructed by the crisis cell to check whether the hospitals were ready to accept patients with missile and explosion wounds. The hospital officials were required to free up wards for the hostages, to ensure that the hospital staff were ready to arrive at short notice and that additional equipment, emergency treatment rooms and medical supplies and bandages were prepared. The admission capacity of most of the hospitals was increased. Thus, Hospital No. 13 reported that it was prepared to admit up to 150 patients, including 50 in a critical state. Hospital No. 7 reported that it was prepared to admit up to 200 patients. There is no information about the admission capacity of the other hospitals, but it appears that it too was increased. The MCUMT brigades were informed which hospitals were designated to participate in the rescue operation, and how many places they would have available for the hostages.

C. Storming and the rescue operation

22. In the early morning of 26 October 2002, at about 5 — 5.30 a.m., the Russian security forces pumped an unknown narcotic gas into the main auditorium through the building's ventilation system. The applicants insisted that both the terrorists and the hostages were capable of smelling and seeing the gas. A few minutes later, when the terrorists controlling the explosive devices and the suicide bombers in the auditorium lost consciousness under the influence of the gas, the special squad stormed the building. Most of the suicide bombers were shot while unconscious; others tried to resist but were killed in the ensuing gunfire.

23. Soon afterwards Mr Ign., a member of the crisis cell with responsibility for public relations, made a statement to the press. He informed journalists that the terrorists had executed two hostages and wounded several more and that, in response, the special squad had stormed the building and killed some terrorists and arrested others. He did not mention the use of the gas.

24. As a result of the operation the majority of the hostages were released (over 730 people). The exact number is unknown since, following their release, not all of the hostages reported to the authorities. However, a large number of hostages were affected by the gas; according to information gathered by the investigative authorities by the end of 2002, 129 hostages died: 102 died on the spot (114 according to the report of 31 December 2002), including three persons who were shot, 21 died in the course of evacuation and transportation to hospital, and six persons died in the emergency rooms of various hospitals. These figures were later adjusted or revised — see paragraph 11 above and paragraph 48 below, see also the conclusions of the official investigation summarised in paragraph 99. Apparently, the discrepancy in figures is mainly due to the fact that different methods for calculating the number of victims were applied by various State authorities and that not all the necessary information (cause of death, time of death, etc.) was put on record in the hospitals and/or morgues. Many of those who survived continue to suffer from serious health problems. For instance, one of the applicants, Ms Gubareva, who was amongst the hostages, was taken in an unconscious state to the intensive therapy unit of City Hospital No. 7, where she underwent treatment until 28 October 2002. A week later she was hospitalised again. The applicant Khudovekova, who was also amongst the hostages, has lost her hearing ability. The applicants submitted medical records in respect of several former hostages from hospitals where they underwent medical treatment after their release.

25. The applicants alleged that the evacuation of hostages from the theatre building had been chaotic: the semi-naked bodies of unconscious hostages were piled up on the ground outside the building, where the temperature was 1.8 °C, according to a report by the Moscow Meteorological Bureau. Some of them died simply because they were laid on their backs and subsequently suffocated on their own vomit or because their tongues were blocking their airways. According to the applicants, there were not enough ambulances, so the hostages were transported to hospitals in ordinary city buses without the accompaniment of medical staff and without any assistance from traffic police to facilitate their quick arrival at the hospitals. The medical staff in the hospitals were not equipped to receive so many victims, had not been informed of the properties of the narcotic gas used by the security forces and did not have appropriate equipment. In the first days after the events no information was provided about the number of victims, their names and the places where they had been taken. The victims' relatives had to call the city morgues to find out where the corpses were being kept.

26. The authorities disputed that view. According to the Government, at 5.39 p.m. the crisis cell informed the ambulance stations involved in the operation that 100 reserve ambulance teams should be prepared for the evacuation of the hostages. At 5.48 — 5.55 p.m. 458 ambulance teams received an order to go to the scene. In addition, 21 corpse carriers were dispatched. All medics who were on duty in the vicinity of the theatre were ordered to gather at the main entrance to the theatre. At 6.09 — 6.14 a.m. ambulances started to arrive, so the medics who were already there received reinforcement. The coordination of the medics on the spot was assured by the head of the Moscow branch of the Centre for Disaster Medicine. The victims were divided into several groups on the ground near the main entrance to the theatre, depending on their condition. Medical assistance to the victims had been adequate: those in a serious conditions received «symptomatic therapy» including artificial lung ventilation. The witnesses who showed signs of an emetic reflex were placed face down. Injections of Nalaxone were given by the special squad officers within the building. Information about those who had already received injections was transmitted by the special squad officers to the medics. Those who had not been injected with Nalaxone in the building received it after the evacuation. Nalaxone was on the list of pharmaceuticals recommended for the ambulances and Disaster Medicine teams. The victims were transported in the ambulances and city buses accompanied by the ambulances; those victims who were in a coma or in other grave condition were transported in the ambulances. The evacuation was fully completed one hour and fifteen minutes after the liberation of the hostages. All victims were dispatched to city hospitals Nos. 1, 7, 13, 15, 23, 33, 53, 64, 68, 79, Botkin Hospital, Sklifosovskiy Hospital, the War Veterans Hospital, Filatov Paediatric Hospital, Saint Vladimir Paediatric Hospital and hospitals Nos. 38 and 84 of the Ministry of Health of the Russian Federation. Most of the victims were transported to War Veterans Hospital No. 1 and city hospital No. 13, which were the closest medical institutions. In the reception halls of the hospitals all the victims were divided into four groups, depending on the gravity of their condition. Hospitals immediately received reinforcement from the leading medical schools, and the best specialists in toxicology and psychiatry were sent there.

D. The criminal investigation

30. On 23 October 2002 the Moscow City Prosecutor's Office («the MCPO») opened a criminal investigation into the events of 23 — 26 October 2002. The case was attributed No. 229133. The prosecution qualified the facts as «a terrorist act» and «hostage-taking» (Articles 205 and 206 of the Criminal Code).

31. On 24 October 2002 the MCPO formed an investigation team which included officials working in the Prosecutor's Office, the FSB, and the Ministry of the Interior (police). The investigation team was headed by investigator K. from the MCPO. On the same day a judge of the Lefortovo District Court, at the request of the investigator, ordered the wiretapping of a telephone line which had allegedly been used by an accomplice of the terrorists. Also on the same day, a judge of the Moscow City Court authorised the wiretapping of a number of other telephone lines allegedly used by the terrorists.

32. On various dates in 2002 — 2003 the applicants (as well as the relatives of other victims) were given the status of injured parties. In that capacity they obtained access to certain materials of the case file, namely the medical files of the victims to whom they were related. Despite their requests, however, they were not allowed to make copies of those materials in the case file or to disclose their content to third persons, including independent medical experts. Furthermore, the applicants were not allowed to contact the experts who had examined the bodies.

33. On 17 December 2002 investigator K. requested the MCPO to extend the time-limit for the investigation in case No. 229133. The request contained a further action plan for the investigative team; the plan included measures to obtain further details of the terrorist attack itself, an examination of the explosives and the bodies of the deceased hostages, identification of the terrorists, and so on. The plan did not include consideration of the rescue operation as such.

34. On 29 January 2003 investigator K. proposed a new action plan for the «concluding stage of the investigation». The plan provided for further investigative measures aimed at identification of the dead terrorists and their possible accomplices, examination of explosives and firearms used by them, questioning of the victims and examination of objects found on the scene of the crime. According to the action plan, by that time 60 rescue workers and 60 medical workers had been questioned, 600 medical histories of the victims had been obtained, and 129 post-mortem examinations had been carried out. The investigator ordered that an additional expert examination be conducted into the cause of death of 125 victims (those who had not died of bullet wounds). The investigator also ordered that additional witnesses be questioned. However, it appears that the purpose of that questioning had no relation to the rescue operation itself.

35. At the admissibility stage the Government produced some documents from case No. 229133. The documents include witness statements by those who participated in the negotiations with the terrorists; witness statements from several former hostages; witness statements from the officials from the public health service and rescue service who had been involved in the rescue operation; witness statements from the head doctors of the hospitals which admitted the former hostages; witness statements from the field personnel directly involved in the evacuation of and medical assistance to the hostages (rescue workers, medics from the Moscow Centre MCUMT, medics from the ambulances, medics in the city hospitals). The questioning was carried out by investigators from the Ministry of the Interior, the MCPO and the FSB. The Government also produced a report on the examination of the explosive devices used by the terrorists, a report by the Public Health Department on the organisation of medical aid to the hostages, a summary of the medical records of the deceased hostages, results of forensic medical examinations of the deceased hostages, copies of official correspondence and decisions by the investigative bodies, and some other documentary evidence. Following the decision by the Court on admissibility of the case the Government submitted further documents from case No. 229133 and several other «parallel» investigations related to the terrorists and their accomplices. The documents produced by the Government, in so far as relevant and readable, are summarised below.

1. Witness statements by the negotiators

36. Mr Asl., a Duma Deputy and an ethnic Chechen, testified that he had spoken with the terrorists in the theatre building. According to Mr Asl.'s testimony, the leader of the terrorists told him that he was prepared to die; he was very nervous and was not open to dialogue.

37. Mr Yastr., another State official, testified that Mr B., the leader of the terrorists, had proposed to the authorities that several hostages be released in exchange for a partial withdrawal of Russian troops from Chechnya. He had also requested that the relatives of the victims organise a public march on Red Square in support of the withdrawal of the Russian troops. He had further requested that the federal authorities appoint a representative for talks with the separatists, someone who would be entitled to take political decisions. Among such persons he had named Mr Kz., the former commander of the federal troops in Chechnya.

38. Mr Yav., a Duma Deputy, testified that the terrorists had initially demanded the immediate withdrawal of Russian Federation troops from Chechnya, but they had then put forward other demands with regard to the federal forces, namely that the latter stop using artillery and air raids and cease «clean-up operations», and that direct telephone negotiations be organised between President Putin and Mr Maskhadov, the president of the separatist government. The terrorists had told Mr Yav. that they were prepared to die, and that they knew that they would not leave the city alive. Mr Yav. understood that if the requirements of the terrorists were not met, they would have been prepared to start executing the hostages.

39. Ms Plt., a journalist, testified that «Abu-Bakr» (another leader of the terrorists) put forward the following demands: the withdrawal of federal troops from any district of the Chechen Republic, and a public statement by President Putin that he would stop the hostilities. The terrorists had agreed to accept food and water; some time afterwards food and water had been supplied.

2. Witness statements by former hostages

40. The investigators questioned 737 former hostages about the situation in the main auditorium of the theatre where they had been held. The materials of the case file contain a memo prepared by the investigator recapitulating their testimonies. In addition, the parties submitted several full-text written testimonies by the former hostages. These documents, to the extent that they are relevant, can be summarised as follows.

41. Most of the hostages testified that there had been 40 — 60 terrorists in the theatre building. Initially the terrorists allowed those hostages who had mobile phones to call their relatives and ask them to hold a «peace rally» against the war in Chechnya and require the Government not to storm the building. Later the terrorists confiscated the mobile phones, threatening execution for non-compliance.

42. On 25 October 2002 one of the hostages, a young man, tried to escape from the auditorium and started to run; the terrorists fired at him, wounding him in the head, then took him outside and executed him. While shooting at the escapee, the terrorists seriously wounded another person. At a certain point one of the leaders of the terrorists ordered the shooting of another person whom he considered to be an agent of the security forces, and who had penetrated the building from the outside.

43. It is clear from the witnesses' statements that most of them took the terrorists' threats seriously. Some of them, however, noted that they feared storming by the security forces more than the terrorists themselves.

44. When the gas penetrated the auditorium Mr B. (the leader of the terrorists) ordered that the windows be smashed for better ventilation. Those terrorists who were in the auditorium started to shoot around; they appeared to be aiming at the windows. The women terrorists sitting among the public did not try to blow up the explosives; they covered their faces with handkerchiefs and lay on the floor with the hostages. Within 10 minutes most of the people in the auditorium were unconscious.

3. Examination of the explosive devices

4. Report of the Public Health Department

46. On 20 November 2002 Mr Sl., the Head of the Public Health Department of the City of Moscow, submitted a report concerning the organisation of the evacuation of and medical assistance to the hostages. The report stated that five ambulances and two MCUMT teams had been dispatched to the scene immediately; in addition, city hospitals took measures to free places in preparation for the eventual arrival of hostages. At about 5.55 a.m. on 26 October 2002 458 medical emergency teams were sent to the site of the events. The hostages were evacuated by the rescue workers and the special squad officers in the «face-up» position. Coordination of the evacuation was ensured by the workers of the Zashchita (Protection) Centre of the Ministry of Health of the Russian Federation. The first 20 ambulance brigades arrived at the scene at 6.09 — 6.14 a.m.

47. In view of the victims' symptoms, they were given injections of Nalaxone, an «antagonist of narcotic analgesics». These injections were administered within the theatre building by the special squad officers. However, the efficiency of Nalaxone was low when applied to those who had been in a state of hypoxia for a long time. The rescue workers had been instructed to turn the victims face down if they showed signs of vomiting. There was sufficient Nalaxone available to the doctors, since it was part of the standard first-aid kit of an emergency team. Mr Sl. further testified that the majority of the hostages received an injection of Nalaxone inside the building. The injections had been administered by the officers of the special squad; the officers informed the medics which hostages had not received an injection; that group then received an injection from the medical emergency teams. Victims in a coma were transported in the ambulances; the others were transported in city buses, but always accompanied by medics.

48. Most of the victims had been dispatched to War Veterans Hospital (No. 1) and City Hospital No. 13. The evacuation of 770 hostages had taken 1 hour and 15 minutes. Only 6 people died in hospital. 114 people were already dead on arrival at the hospitals. The report concluded that the efforts of the various services participating in the evacuation and medical assistance to the victims had been well-coordinated, and that the evacuation operation had been efficient and adequate.

5. Examination of medical records

49. On 27 November 2002 Ms Usm., one of the investigators, analysed the medical records of the surviving hostages and drew up a report containing information on the timing of the hostages' arrival at various Moscow hospitals. That report did not include statistics on the deceased hostages.

50. According to the report, on 26 October 2002 War Veterans Hospital No. 1 admitted 53 patients in the period between 6.30 and 7 a.m., 20 patients between 7 and 7.30 a.m., 10 patients between 7.30 and 8 a.m., and 6 patients after 8 a.m.

51. City Hospital No. 13 admitted three patients between 7.15 and 8 a.m. (two of them arrived «on their own», one was brought in an ambulance); 213 patients arrived between 8 and 8.30 a.m. (153 arrived «on their own», apparently in buses; 60 — in ambulances); between 8.30 and 9 a.m. the hospital admitted 21 patients (ten arrived in ambulances); between 9 and 9.30 a.m. the hospital admitted 27 patients (nine arrived in ambulances); between 9.30 and 10 a.m. the hospital admitted 20 patients (one arrived in an ambulance); and after 10 a.m. the hospital admitted 45 patients (one arrived in an ambulance).

52. City Hospital No. 7 admitted eight patients between 7 and 8 a.m. (all brought in ambulances); 16 patients between 8 and 8.30 a.m. (six were brought in ambulances); 13 patients arrived between 8.30 and 9 a.m. (five were brought in ambulances), eight arrived between 9 and 9.30 a.m. (two were brought in ambulances); 15 arrived between 9.30 and 10 a.m. (one was brought in an ambulance); and 17 arrived after 10 a.m.

53. City Hospital No. 1 admitted nine patients between 7 and 8 a.m. (all were brought in ambulances), and 19 between 8.30 and 9 a.m. (12 in ambulances).

6. Statements by public health officials and chief doctors

54. Witness Ev., the Chief Emergency Physician of Moscow City, testified that as from 23 October 2002 he had been responsible for preparing War Veterans Hospital No. 1 to receive hostages. He had checked the staffing situation: the hospital had received support staff from other medical institutions, including surgeons and emergency physicians from the Sklifosovskiy Hospital. He had also verified the necessary equipment. Eight emergency operating tables had been prepared. On 24 and 25 October 2002 he had checked the readiness of City Hospitals Nos. 7, 13 and 53. The two hospitals (Nos. 7 and 13) had been prepared to admit up to 70 patients in a critical state. However, there was no decision as to the exact number of hostages to be dispatched to each hospital. He had learned about the storming of the building at 6 a.m. from the mass media. At 7.20 a.m. he arrived at the Sklifosovskiy Hospital, where he started to prepare additional emergency teams to be sent to the site of the events. At 10 a.m. he arrived at the War Veterans Hospital. By that time the victims had already been divided into several groups and the doctors had identified the most serious cases. He examined the victims personally; in most cases they were suffering from cardiac and respiratory insufficiency, aggravated by dehydration, «aeleontropic» (sic) disorder, a high level of ferments and «myoglobin», and shock. He had learned from the mass media that the security forces had used gas. The victims had received, in the first place, artificial lung ventilation, cardiac support, etc. Two or three hours later he had left for Hospital No. 13, which had admitted a large number of the victims. As to the possible treatment, he testified that it had been difficult to prepare any antidote in advance, given the situation of the hostages at the time of the storming of the building. Nalaxone was a specific antidote for opiate drugs and was widely used from the beginning of the operation. The fact that the victims were suffering from opiate poisoning had been evident from their symptoms. However, the use of Nalaxone had not been effective, as it had not produced any tangible positive results.

55. Witness Ks., director of the MCUMT, stated that the information about the storming of the building was received by her on 26 October 2002 at 5.30 a.m. That information was immediately transmitted to several city hospitals. At 5.37 a.m. she received an order to mobilise 100 ambulances from the nearest medical emergency units. At 5.50 a.m. the MCUMT received information about the storming. The third MCUMT brigade (No. 6813) was ordered to move to the area near the theatre. That brigade was supposed to indicate the route for the ambulances. Ks. herself stayed in the hospital. At 7.02 a.m. the third brigade received an order to approach the theatre building and to start the evacuation. The mass evacuation of hostages started at 7 — 7.05 a.m. in ambulances and city buses. The evacuation ended at 8.15 a.m. As a result of their training the emergency teams were well prepared for such situations, and they had all the necessary drugs, including Nalaxone. On the whole, the evacuation and medical assistance to the victims were well organised. Since there was a risk of explosion, it was impossible to treat the hostages near the building. The lack of information about the formula of the gas was irrelevant in the circumstances, and there had been no need to use military medics.

56. Witness N., another official from the MCUMT, testified that he had been on duty from 25 October 2002. He had not received any special briefing; however, he had information about the plan for evacuation of the hostages. On 26 October 2002 at 2 or 3 a.m. he had participated in the evacuation of two wounded people from the theatre building to the nearest hospital. At 5.45 a.m., after the beginning of the operation, he ordered that 20 ambulances be positioned a few blocks away from the theatre. At 6 a.m. he was informed that the building had been cleared of the terrorists and that the ambulances could start the evacuation. They had arrived on site at 7.05 a.m. Circulation near the building had been hindered by the heavy trucks which had been blocking the road. Witness N. had been responsible for placing the hostages in the city buses and dispatching them to the hospitals under the convoy of escort vehicles. The first examination had shown that the victims had suffered from gas poisoning; immediate assistance had consisted in removing the hostages from the building, opening their breathing passages, injecting Cardiomin and restoring normal heart and lung functions.

57. Witness Krt., the chief doctor of War Veterans Hospital No. 1 (which was the closest to the theatre) testified, inter alia, that on the eve of the storming they had received a machine for artificial lung ventilation. However, they anticipated that the hostages would have «traumatic injuries». The hospital had had about 300 — 350 beds available, with a potential of 600 beds. The ground floor of the hospital had been allocated for emergency treatment, operating tables had been arranged and the doctors had prepared «materials for bleeding patients». When the first victims started arriving at the hospital, it was unclear what had happened to them as most were unconscious. However, it was irrelevant whether or not there was information about the kind of the gas to which they had been exposed.

58. Witness Skh, the chief emergency physician of City Hospital No. 1, testified that the first patients had been delivered to his hospital at 7.15 a.m. by ambulance. At about 8 a.m. a city bus had arrived with 32 victims. All of them had signs of acute respiratory insufficiency: they were unconscious, their external respiration was deficient and they had yellowish skin (cyanosis). The victims had been escorted by two uniformed men with machineguns, and a man in plain clothes with a video camera. The victims had been sitting or lying on the floor of the bus; bodies were piled on top of each other. Mr Skh. had taken five persons out of the bus himself; then other people had arrived and the people were taken into the hospital. Six out of the thirty-two were already dead. Mr Skh. described them.

59. Witness Ar., the chief doctor of Hospital No. 13, testified that on 26 October 2002 he had arrived at work at about 7.20 a.m. The first ambulance with the victims was already there. The main arrival of victims had been at 7.45 a.m., when 47 ambulances, each carrying two-three people, and five buses with victims arrived at the hospital. It was later established that the hospital had admitted 356 former hostages, including 35 who had been in a state of clinical or biological death when they arrived at the hospital. Twenty out of those 35 people had been at a stage where it was too late to carry out any reanimation procedures. In his opinion, it was immaterial whether the medics were informed about the gas used during the operation. He confirmed that there had been some stock of Nalaxone in the hospitals but it had been insufficient, so on 26 October 2002 they had received further supplies — about 100 doses.

60. Witness Kz., chief emergency doctor of Hospital No. 13, testified that they had been prepared for the arrival of hostages; however, they had not been informed of any eventual diagnosis they might face. The victims who had arrived at his hospital had received artificial lung ventilation, oxygen masks, etc. The doctors had no information about the gas used by the security forces, but realised that the victims had been exposed to a narcotic gas and so decided to use Nalaxone as an antidote.

61. Witness Kn., the head of the emergency treatment unit of Hospital No. 13, testified that two of the hostages admitted to her hospital had been in a state of clinical death. At the same time, she noted that «there were no corpses» (in the buses transporting the victims).

62. Witness Af., the chief doctor at Hospital No. 7, stated that they had had enough staff to treat the hostages. They had not received any additional drugs as the hospital pharmacy had had sufficient amounts of medicine. The first ambulances had arrived at the hospital at about 7.15 a.m., and continued to arrive for about 45 minutes. Af. himself had not seen any signs of medical intervention on the victims' bodies. People had been in a very weak state. 14 hostages had died, but it was hard to say whether the deaths had occurred during transportation or after their admission to hospital. 30 minutes after the first ambulance arrived, a doctor on duty at the City Health Department had called him and said that «Nalaxone was on its way to the hospital».

63. Witness Rm., the chief emergency physician at Hospital No. 7, testified that 50 — 70 minutes after the arrival of the first victims someone from the hospital's administration office had told the medics that they should use Nalaxone. There had been about 40 dozes of the medicine in stock. 14 people died in the hospital within 30 minutes. 40 minutes later the hospital had received more Nalaxone. Nobody had died afterwards, except for one woman who had died 3 days later of a heart attack.

64. Witness Ks., the chief paramedic at Hospital No. 7, testified that on 26 October 2002 they had admitted 98 victims. All of the victims had been treated; the medical staff administered injections in their arms.

65. Witness Ksh., head of the toxicology unit at the Sklifosovskiy Hospital, testified that the victims had been transported to the hospital in ambulances. She had learned that the hostages were suffering from gas poisoning. The victims received ordinary treatment: they had not been subjected to any special procedures and the doctors had mainly tried to stop the hypoxia. Witness Ksh. also confirmed that the knowledge of the exact formula of the gas would not have helped the doctors. A statement in similar terms had been given by Mr Vd., an emergency toxicologist at the Sklifosovskiy Hospital.

66. Witness Bgr, deputy Chief Doctor at Main Military Hospital No. 1, testified that she had seen no signs of medical intervention on the victims. Ms Mkhl., head of the emergency treatment unit of the War Veterans Hospital No. 1 testified that there had been no stock of Nalaxone in their hospital.

7. Statements by rescue workers

67. Witness Chz. was the head of the rescue service of the Moscow City Administration. He stated that he had participated in the planning of the rescue operation. However, he had not been informed of the possible use of gas; he instructed his staff to intervene in the event of an explosion. He stated that the evacuation of the hostages had been well-organised.

68. Witness Chs., another rescue service official, confirmed that the rescue workers had been expecting an explosion and had been equipped accordingly (bulldozers, cranes, etc.). At 6 a.m. he received an order to start evacuation of the hostages. He had participated personally in the evacuation. They had carried victims face down in order to avoid suffocation by the tongue. On the way to the exit the medics gave injections to the victims, and the victims were then loaded into the buses. Mr Chs. also said that he had not known that gas had been used and had not smelled any gas in the building.

8. Statements by ordinary doctors and paramedics

72. Witness Vlk., a doctor from the MCUMT, noted that he had not received any information about the situation at the scene, that the ambulances had been used as escort vehicles for the city buses, and that on-the-spot coordination had been organised by the MCUMT people. There had been no appropriate place on the ground to sort the victims, and the circulation of the ambulances had been slow. The rescue workers and doctors had had to take into account the risk of an explosion and the overall complexity of the situation. Absence of information about the gas, and the lack of doctors and paramedics in the city buses transporting victims to the hospitals, had played a negative role, the witnesses said.

73. Witness Kr., a doctor from the MCUMT, testified that he had participated in the evacuation of the hostages. He had arrived at the scene at 7.02 a.m.; clinical examination of the victims had shown that they were suffering from poisoning by opiate drugs. When his team arrived at the theatre building, they saw that the special squad officers, firemen and rescue workers had already started evacuating people from the building. The victims had been placed in buses; each bus had an ambulance as an escort vehicle. Mr Kr. had dispatched two or three city buses to the hospitals. Those hostages who had been able to sit had been placed in the upright position (about 20 people in each bus); others had been put on the floor (about 10 or 12 people in each bus). The latter group had included several dead people. At a certain point Mr Sl., the Head of the Moscow City Public Health Department, informed him by walkie-talkie that they should use Nalaxone. Mr Kr. noted further that the evacuation of the hostages had been somehow hindered by the «absence of traffic routes for the vehicles». At the same time he concluded that the overall organisation of the evacuation of the hostages had been satisfactory.

74. Witness Vl., a doctor from the MCUMT, testified that he had arrived at the theatre with his team at 7.13 a.m. According to Mr Vl., he had not had a predetermined procedure for action, but had organised the evacuation and coordination with other services «on the spot». Not all of the buses which had transported the victims had a sufficient number of medical staff inside to accompany the victims. Some of the buses had only one paramedic. From his testimony it was unclear whether the buses had escort vehicles. Mr Vl. also noted difficulties in the circulation of the ambulances and buses near the theatre. The efficiency of the medical assistance had been undermined by the lack of information about the gas used and by the risk of explosion.

75. Witness A. entered the theatre building shortly after all the terrorists had been killed. He testified that he had seen special squad officers evacuating unconscious hostages from the auditorium to the ground outside the building. There the hostages had been placed on the ground near the entrance, where the doctors inspected their eyes with hand-torches and provided first aid, namely the administration of injections in the buttocks.

76. Witness Mkh., a doctor in the emergency treatment unit in Hospital No. 13, testified that when he approached the hospital at 7.45 a.m. he had seen the buses at the entrance. He also confirmed that he had not seen any corpses among the victims admitted to the hospital. He described the medical procedures he had used to unblock the victims' airways.

77. Witness Zb., a doctor in Hospital No. 13, testified that she had arrived at work on 26 October 2002 at 8.05 — 8.10 a.m. By that time the buses with the hostages had already arrived. She had examined a number of patients; six were dead. The necessary records had been drawn up in the evening of that day, so the time of death had been indicated approximately, based on the time of the patient's arrival at the hospital.

81. The investigators also questioned the doctors who had worked in the nearest ambulance cells (ambulance stations) or at the scene of the events on 26 October 2002. Witness Pch., senior doctor in an ambulance cell, testified that she had not been at the scene of the events, but, in her opinion, the absence of information about the gas applied in the course of the operation had not adversely affected the efficiency of the medics working there: they had acted on the basis of «the clinical presentation (poisoning by an unknown gas and other acute conditions)». It had been enough to perform «cardio- and lung-resuscitation operations» and apply antidotes, which had been available to the doctors. She testified that there had been no problems with the circulation of the ambulances and buses. The presence of military medics had been unnecessary. A statement in similar terms was given by Ms Kr., another doctor from the ambulance cell.

82. Witness Fd., a doctor in another ambulance, testified that he had accompanied 40 victims in one of the city buses on their way to Hospital No. 13. Somebody from the MCUMT had given him 10 ampoules of Nalaxone and told him that he should give injections.

83. Witness Scht., a doctor in an ambulance, testified that necessary medical assistance had been rendered to the victims in a timely manner. He did not know who had been responsible for the oversight of the work of various ambulance teams on the spot. He also testified that the doctors had been unaware of the content of the gas, so they had been unable to apply any specific methods of treatment to the victims. Among the negative factors which had affected the efficiency of the rescue operation, Mr Scht. noted the transportation of the victims in the city buses, lack of information about the possible diagnosis and the gas used by the security forces, or at least about the pharmaceutical group it belonged to, and a failure to sort the victims on the basis of their medical condition.

84. Witness Fds., an ambulance doctor, testified that he had been in an ambulance located at the parking area near the building. At 8 a.m. he arrived to the scene and took two people to Hospital No. 7 in his vehicle. They had not been informed about the use of the gas, and had not applied any special methods of treatment or any medicine. They had administered oxygen to the victims. Mr Fds. testified that there had been no problem with the circulation of the vehicles, but that there had been not enough medics to accompany the city buses which transported the hostages. The exact name of the gas had been irrelevant, but it would have been helpful if the doctors had known the content of the gas.

85. Witness Chr., an ambulance doctor, testified that when he had seen the first victims he realised that they were suffering from an overdose of opiates and applied Nalaxone, but had not applied any other special medicine. He stated that he had not known who was overseeing the actions of the medics at the scene. He also said, that, in his opinion, the lack of information about the gas used and possible antidotes played a negative role.

86. Witness Krg., a ambulance doctor, testified that at about 7.20 a.m. they had arrived at the theatre building, where their vehicle had waited for some time in the queue of other ambulances. When it was their turn to take a patient on board, somebody had opened the rear door and had placed two unconscious bodies inside the ambulance. Ms Krg. asked where she should deliver those people, but had received the reply: «Anywhere!» She also asked who was responsible for the rescue operation, but the rescue workers had not known. Both victims had been in a state of grave narcotic intoxication; she had given them oxygen inhalations and lung ventilation.

87. Witness Sfr., an ambulance paramedic, testified that she had not been told where to transport the victims loaded in her ambulance by the rescue workers. She had to take the decision independently. She then decided to take them to Hospital No. 23, since she knew how to get there. She also testified that she had not been warned about her possible participation in the rescue operation and had not been given any specific instructions about the methods of treatment to be applied to the hostages.

88. Witness Krl., who worked as a car dispatcher in the ambulance cell, testified that on 26 October 2002 he had been responsible for equipping and dispatching ambulances. At 8.15 a.m. he had received an instruction to increase the stock of Nalaxone in the ambulances.

89. Witness Msv., an ambulance doctor, said that there had been nobody at the entrance of the building to coordinate and direct the doctors' work; there had been no place to treat the victims near the building, and the hostages had been transported in the buses without being accompanied by medical staff. He said that the ambulances had been able to circulate freely. Mr Msv. noted that the lack of information about the type of the gas used by the FSB had played a negative role.

90. Witness Nds., an ambulance paramedic, noted that the victims had not been sorted, and dead people had been placed in the buses alongside those still alive. Most of the buses had not been accompanied by doctors. Corpses had been loaded into the ambulances. That testimony was confirmed by Mr Knkh., another ambulance doctor. The latter also testified that he had not seen any coordinator on the scene organising the work of the rescue teams and doctors. He also noted that it would have been better if the medics had had some information about the gas. In his words, he had not been warned about his possible participation in the rescue operation before he had received the order to go to the theatre. He had received no specific instructions about procedures to follow or about any particular medical treatment to be applied to the hostages.

91. Witness Osp., a paramedic working in an ambulance, testified that the first hostages had been taken out of the building by soldiers, then the rescue workers started to put victims in the city buses and ambulances, without any preliminary sorting. He had not seen anybody coordinating the evacuation of and medical assistance to the hostages, although he had seen people from the Emergency Situations Ministry and the MCUMT. He noted that the name of the gas applied during the operation had been immaterial. He also testified that he had not been warned about his possible participation in the rescue operation in advance, and had received no specific instructions.

92. Witness Blk., a paramedic working in an ambulance, testified that she had been asked by a rescue worker to travel in a city bus with the 22 hostages placed there. She had not been given any medical equipment or drugs. On the way to the hospital the bus had stopped at each red light. She had only been able to give indirect cardiac massage or «mouth-to-mouth» artificial respiration. A journalist from MK (a newspaper) had entered the bus with her; she had learned from him that gas had been used. Before the entrance to the hospital the bus was stopped by the security guards of the hospital. One hostage was dead on arrival at the hospital.

9. Other evidence; results of the forensic medical examination of the victims

94. The investigators questioned an officer working in the public relations office of the FSB, Mr Al. He told the investigator that he had not participated in the planning of the operation. However, at about 6.30 — 6.40 a.m. on the morning of 26 October 2002 he had entered the theatre building on the order of his superiors. He had not smelled any gas in the auditorium because he had the flu. He had seen that the hostages were unconscious; their skin had been bluish. Special squad officers had been taking the hostages out of the auditorium and taking them to the ground floor of the building. On the ground floor medics had taken care of the victims: they had checked their eyes and given injections in the buttocks. The doctors had been wearing blue uniforms. Mr Al. toured the building, since he had had to take photos of the terrorists' corpses. Shortly afterwards, when he returned to the main auditorium, the evacuation of the hostages had already ended. Mr Al. concluded that it had been done very quickly. Mr Al. had made a video recording of the auditorium, but only when the hostages had been removed.

95. In January — February 2003 the Bureau of Forensic Examinations of the City of Moscow Health Department, at the request of the MCPO, examined the materials of the case file, namely the medical files of the deceased victims and the witness statements which described the process of evacuating the hostages. Those reports indicate that the exact time of death was not always recorded by the medical staff of the ambulances or hospitals, but was established later as a result of the post-mortem examination. In most cases the post-mortem examination showed that death occurred on 26 October 2002 between 6 a.m. and 8 or 9 a.m. Where the medical file contained an entry with the exact time of the death (not all of the reports contained information about the time of death), the results were as follows: four people died before 7.29 a.m., seven people died between 7.30 and 7.59 a.m., twenty-four people died between 8 and 8.29 a.m., thirteen people died between 8.30 and 8.59 a.m., and twelve people died after 9 a.m.

96. The above forensic medical examination reports also contained information about the resuscitation procedures applied to the hostages. However, in 58 cases the reports mentioned that «there was no information about the provision of medical aid [to the victim]» (according to the applicants, this figure varied from 68 to 73). In over 15 cases the doctors discovered traces of intravenous injections in the victims' arms, whereas in other cases the doctors testified that the diseased victims had received assisted lung ventilation, cardiac massage and similar resuscitation procedures. In many cases the reports stated that the patient had been admitted to hospital in a critical state, with almost no breath or pulse. The medical files of 17 people contained an entry that «no chronic diseases were detected».

97. In their general conclusions the doctors of the Bureau of Forensic Examinations of the City of Moscow Health Department established that most of the deceased hostages had suffered from various chronic diseases and pathologies which, together with physical and mental exhaustion and other negative factors related to the three days of captivity, had exacerbated the effects of the gas. The doctors concluded that the gas had had an «indirect effect» at best, and that the victims had died as a result of a coincidence of factors.

E. Intermediate conclusions of the criminal investigation

«... the multi-factor nature of the causes of death excludes a direct causal link... between the effects of [the gas] and the death [of the hostages]. In this case the link is only indirect, since there are no objective grounds to conclude that, in the absence of the other factors named above, the application of [the gas] would have led to [the] death [of the hostages].»

100. As a result of the attack, forty terrorists were killed — either because they resisted and fired back at the special squad officers, or because there was a real danger that they would activate the explosive devices which they had planted in the building. According to the MCPO, the decision to storm the building was justified in the emergency circumstances, and necessitated by the need to release the hostages and to prevent an explosion which could have caused the death of 912 hostages and «the erosion of the prestige of Russia on the international arena». As a result, the prosecution refused to initiate a criminal investigation into the actions of the State authorities during the crisis.

101. The exact formula of the gas used in the course of the rescue operation has not been made public. According to a reply from the FSB of 3 November 2003, the security forces used a «special mixture based on derivatives of phentanyl». However, more precise information about this gas and its effects remain undisclosed, even to the investigative authorities, for reasons of national security.

102. As to the investigation into the terrorist attack itself, it was decided to discontinue criminal prosecution of the forty terrorists killed on 26 October 2002. At the same time the investigation continued in respect of other presumed terrorists, in particular Mr Talkhigov, and the time-limits for completing that investigation have been repeatedly extended. On 27 January 2003 the proceedings in respect of Mr Talkhigov were severed from case No. 229133. On 22 April 2003 the case was transmitted to the trial court (case No. 229136). The applicants claimed that they learned of this from the press. The applicants requested the Zamoskvoretskiy District Court of Moscow to allow their participation in the proceedings in the capacity of victims. However, this was refused on the ground that the case had already been transferred to the court. The Moscow City Court upheld that decision. On 20 June 2003 Mr Talkhigov was found guilty of aiding and abetting the terrorist attack by the Moscow City Court. He was sentenced to eight and a half years' imprisonment. On 9 September 2003 the conviction was upheld by the Supreme Court of Russia.

F. Materials produced by the applicants concerning the rescue operation

1. «Amateur» video recording produced by the applicants

105. The first video recording (disc No. 1) shows the central entrance to the theatre building. The recording is made from an upper-floor window of one of the buildings across the street, from a distance of about two hundred metres.

According to the timing information on the video, the recording starts at 9.35 p.m. There is no date, but apparently it is the evening of 25 October 2002. It shows a group of people coming out of the building. The applicants explained that those people were five Azeri hostages released by the terrorists.

At 11.23 p.m. a lone figure enters the building. Again, the applicants explained that this was Mr Vl. entering the building.

At 11.49 p.m. a man in red approaches the building but then returns to the point where the security forces are stationed.

At 2.05 a.m. (the early morning of 26 October 2002) two ambulances approach the building. The medics enter the building and then return carrying a body on a stretcher (2.15 a.m.), then another (2.17 a.m.). At 2.18 a.m. the ambulances leave the car park. According to the applicants, the doctors evacuated Ms St., who had been wounded by an accidental shot during the incident with Mr G., and Mr Z. The ambulances arrived two hours after the terrorists requested them.

At 5.33 a.m. the sound of shooting can be heard from the building. Two minutes afterwards there is an explosion in the foyer of the theatre.

At 6.46 a.m. the first three hostages come out of the building; a special squad officer helps one of them to walk. They are conveyed to an off-road vehicle parked on the car-park. No ambulance can be seen at this point.

At 6.51 a.m. a hostage comes out by himself.

At 6.52 a.m. another group of uniformed men enter the building; they are not wearing helmets. At the same time, special squad officers drag out an unconscious body by the hands and place it on the stairs just outside the main doors (6.51.32). An officer carries a woman in red on his shoulder.

At 6.53 a.m. an officer approaches the man who was earlier left on the stairs of the building and drags him away. It appears that this person's hands are handcuffed or tied behind his back. A woman in uniform with fair hair approaches them. She holds an object in her hand which looks like a handgun or something similar. She points it at the person prostrated on the floor (6.53.27 — 41), then other uniformed men bend over the body and push it closer to the wall.

More hostages come out of the building, and others are carried out by the officers. The first ambulance appears at the scene at 6.57 a.m. Then three rescue-service vehicles appear. People in yellow uniforms come out of the vehicles and enter the building through the main entrance. Within a few seconds new rescue-service vehicles arrive; more rescue workers enter the building, and some of them carry out unconscious bodies. It appears that some of those bodies have already been lying on the floor of the foyer, some of them face up (6.52.37). The recording ends here.

The next recording (No. 2) is made from the same position and starts a few seconds after the end of the first recording. It shows the beginning of the mass evacuation of hostages (7 a.m.). Rescue workers and special squad officers carry unconscious people out of the building. Most of the bodies are carried by their hands and legs, some of them are carried face down, others face up. A person near the entrance seems to be coordinating the actions of the rescue workers and showing them where to take the hostages.

At 7.05 a.m. the camera zooms out over the parking area. From this point the image becomes quite blurred. There are no ambulances on the parking area; then one vehicle arrives. At 7.06 a.m. more ambulances start to arrive from the left, led by the rescue-service vehicles.

By 7.11 a.m. over a dozen bodies have been placed on the stairs outside the entrance. Several rescue workers are examining them and manipulating the bodies, but it is impossible to see what they are doing. It appears that some of workers are giving heart massage. In the meantime the evacuation continues.

By 7.20 a.m. city buses appear on the parking area. The number of people in front of the building and in the foyer reaches its peak at about 7.30 a.m.

At 7.33 a.m. a person in a rescue worker's uniform appears to give an injection to one of the victims lying on the floor.

In the following minutes several ambulances and buses leave the scene, while others arrive. The ambulances move slowly, but they do not seem to be completely blocked, or at least not for any length of time.

By 7.55 a.m. there are hundreds of people on the staircase of the building: special squad officers, rescue workers, police officers, medics, etc.

At 8.03 a.m. a line of city buses waiting for their turn can be seen on the car park. The evacuation of the victims continues, although at a slower rate.

The next episode starts at 8.58 a.m. It appears that by this time the mass evacuation of hostages is over. Nevertheless, several ambulances arrive at the parking area at 9.30 a.m. At 9.35 a.m. the military armoured cars start to leave the scene.

2. The film made by the Moscow City Rescue Service

106. The applicants also produced a copy of the film made by the Moscow City Rescue Service, on three discs. It showed pictures of the evacuation of the hostages, interviews with doctors, public officials and former hostages. On minute 37 of the recording (disc No. 2 of the film) it shows a city bus with unconscious people sitting upright in the seats. It also shows the cordon line, and the passage of the ambulances and city buses through it.

107. The three discs contain extracts from the recording made by the rescue service. It appears that the recording was made from a different angle than the recording described above, and was of a better quality. However, only parts of the recording are available. The most relevant parts are on disc No. 3, starting from the 46th minute of the recording. It appears that this minute corresponds to 6.50 a.m. on the «amateur» video recording described above. It can be seen that more than a dozen unconscious bodies are lying on the ground in front of the theatre entrance in the face-up position (48th minute of the recording and onwards). From the 51st minute the recording shows the inside of the main auditorium. It shows rescue workers and officers of the special squad who are evacuating unconscious people. They are not wearing gas masks. The litter on the floor between the rows of chairs includes empty packs of juice.

108. The tape also contains a number of interviews with former hostages, doctors, and officials. One of the former hostages in the hospital told the interviewers that the terrorists had planned to liberate all foreign citizens at 8 a.m.

3. Reports by Dr Mark Wheelis, PhD, and Dr Martin Furmanski, MD

109. In 2007 one of the applicants commissioned an expert examination of the lethality of the gas used by the Russian security forces. The examination was carried out by Dr Mark Wheelis, PhD, a microbiologist, and a professor at the University of California in Davis, the United States. In his report dated 12 March 2007 Dr Wheelis concluded as follows:

«... Significant numbers of fatalities among the hostages inside the Dubrovka theatre should have been anticipated. Fatalities were certain to occur from two distinct mechanisms. First, fatalities and permanent injury should have been anticipated from direct toxic effects of the chemical agent. Although the Russian Federation has not identified the agent, they have said it is a member of the phentanyl class of synthetic opioids. Several of these are in medical use as analgesics for severe chronic pain, and as anaesthetics, and it is known that the margin between the effective dose for unconsciousness and the lethal dose is very small. Death is usually by respiratory depression. Phentanyl is also known as a drug of abuse, and many fatalities have been recorded among recreational users. Since all known phentanyls have similar, and very narrow, safety margins, fatalities from respiratory depression should have been anticipated.»

Second, even if the chemical agent itself was safe, fatalities should have been anticipated as a result of asphyxiation from airway obstruction consequent upon sudden collapse from a seated or standing position. Some lethality or permanent injury should also have been anticipated as a result of aspiration of vomit, as vomiting is a common side effect of opioids.

I make no judgment on the wisdom of using an anaesthetic compound under the circumstances faced by the Russian Federation during this tragic event. However the decision to employ the agent should certainly have considered the likelihood of significant numbers of deaths among the hostages as a result, and should have recognized the necessity for immediate medical intervention to minimize them.»

110. The same applicant also asked for an evaluation of the autopsy report on his son. The examination of the report was carried out by Dr Martin Furmanski, who is a toxicologist practicing in the United States and a specialist on chemical weapons. On 22 February 2007 Dr Furmanski submitted a report. He agreed that the applicant's son had died as a result of «acute respiratory and cardiac insufficiency... caused by the action of the unidentified chemical substance» (quote from the autopsy report). At the same time Dr Furmanski considered that there had been no reduced oxygen in the theatre, at least to a biologically significant degree.

111. Further, in his view, many of the «multi-factor» findings that the official report cited could not have contributed to the victim's death, because they are agonal changes seen only after the body had suffered terminal circulatory collapse as a result of a failure to breathe because of the effects of the special substance. In his opinion, pre-existing conditions would not have contributed significantly to the lethal effects of the special substance. Of the findings that existed prior to the introduction of the special substance, none would have significantly affected the victim's chance of survival. Even the most severe of those findings (the erosive gastritis and loss of only 200 cc of blood), would not have been sufficient to compromise his blood pressure or circulation, particularly as he was confined and did not need to exert himself.

112. Dr Furmanski claimed further that some of the alleged pre-existing conditions could not be verified from the available record, and even if present would have been trivial. He compared the forensic histological study of 15 November 2002 and a repeat study report, and concluded that their findings were contradictory. He noted that the «repeat histological study» contained similar findings to the other two autopsy cases which were provided for his examination, namely the finding of chronic encephalitis and chronic meningitis. He said that these were very uncommon diseases, and it was a rare coincidence that three persons attending the same theatre on the same date suffered from them. Dr Furmanski further challenged the conclusions of the report concerning the fatty changes discovered in the victim's liver: he concluded that the victim's liver had not been compromised by fatty change, and, even assuming so, the function of the liver was unimportant to the effect of Phentanyl and its related compounds on the human body.

113. Dr Furmanski further stated that the effects of the Phentanyl family of drugs are well known. At moderate doses those drugs suppress pain, and at high doses they cause a sleep-like state, and at higher doses they cause a coma. All opiates also suppress the urge to breathe in a dose-dependent way. When unconscious the breathing may slow below the point that is needed to maintain sufficient oxygen in the blood to sustain normal body functioning. Even if breathing continues at a reduced rate, the relaxation caused by opiates can cause the neck and tongue to become limp and result in an occlusion of the airway. This positional asphyxia is a particular risk if the recipient is sitting upright. In addition, when opiates (and particularly Phentanyl-type drugs) are given rapidly, it causes muscular rigidity, and this can stop breathing entirely. The spasm of rigidity can result in violent pitching of the trunk. Such a forward pitching might well have caused a blow to the forehead from the theatre seat ahead.

114. Dr Furmanski noted that the clinical picture of no «medical» deaths for three days, and then scores within minutes of the release of the special substance strongly implicated the special substance in the subsequent deaths and disabilities. The report concluded that «the findings of [the victim's] autopsy are fully consistent with a death caused solely by an overdose of an opiate such as Phentanyl or a related derivative, received from an aerosol delivery during the special operation».

4. Press interviews and other submissions

116. Another participant in the events, Dmitri (who gave only his first name), stated in an interview with Sobesednik that he was an ambulance doctor. At about 5.30 a.m. he had received an order to go to the theatre. However, his vehicle had been stopped at the cordon by police because they had not yet received an order to let the ambulances through. This had delayed them for ten minutes. The traffic near the theatre had also been slow because of the heavy machines parked there. Some of the hostages had already been taken out of the building. An open box with syringes and Nalaxone was lying nearby. Somebody shouted: «Everyone, give injections!» Those hostages who had received injections were not identified by a mark: as a result, some of them had received two or three shots of Nalaxone, which was a fatal dose. There had been no time to carry out artificial respiration because of the risk of explosion. His car had transported eight unconscious people to the War Veterans Hospital, but it had been difficult to get close to the entrance because of the vehicles parked on the street. 500 beds were ready in the hospital, but the medical staff had not been prepared to cope with such a flow of patients. As a result, that hospital had admitted only 120 patients. In the meantime, the special squad officers had been piling up bodies in the city buses. The bus drivers, mostly from outside Moscow, had not known where to go. When the first ambulance arrived at the Sklifosovskiy Hospital, there had been nobody to meet the ambulance team and dispatch the patients to the appropriate departments. V. Mkh., the head of the Digger-Spas group, testified that one person had been mistakenly taken for dead.

117. Mr Sng., in an interview with Komsomolskaya Pravda, submitted that he had seen that the bodies in the two buses which arrived at the Sklifosovskiy Hospital were piled up on the floor. In another interview published in the same newspaper, witnesses Mr Shb. and Mr Krb. described the conditions of transportation of the victims. Both were drivers of the buses used to transport the hostages to the hospitals. They stated that, in spite of all the efforts to clear up the area, traffic near the building had been slow, especially because of the ambassadors' cars parked on the streets. Once the bodies were loaded in the bus, policemen had told the drivers to follow the ambulance. When the buses arrived at the Sklifosovskiy Hospital, the hospital did not have enough staff to take the bodies out of the buses immediately. They had first taken care of the people brought in the ambulances, then of those in the buses.

118. One of the former hostages, Ms Gubareva, described the conditions in the main auditorium of the theatre. In particular, she submitted that the female suicide bombers had never left the auditorium. One of them, who had been sitting nearby, always had a detonation device in her hands. She told Ms Gubareva that the biggest explosive device would be sufficient to «blow up three auditoriums like this one». Another former hostage, Ms Akimova, confirmed that the suicide bombers had not let the detonators out of their hands. Witness Ms Zhirova stated that her relatives had been held in the theatre. She testified about the role of Mr Talkhigov, who had established contact with the leader of the terrorists. Ms Karpova, who had also had relatives among the hostages, said that the first official account of the operation had been very optimistic; there had been no information about any victims. Both she and Mr Kurbatov, whose daughter died in the theatre, testified how difficult it had been to receive any information about the former hostages. Similar testimony was given by Mr Milovidov.

5. Report by the All-Russia Centre of Disaster Medicine

119. The applicants produced a report prepared by the All-Russia Centre of Disaster Medicine at the Ministry of Public Health (Zashchita). The Centre's experts noted that the use of phentanyl had been justified in the circumstances. They described the medical effects of phentanyl and its possible side-effects. The experts also noted that phentanyl could be dangerous for people suffering from asthma, hyper-reaction, arterial and brain hypertension, hypoxia, and respiratory distress. The report noted that the majority of the deceased hostages suffered from different pathologies which led to their death. The report further stated that the various services (rescue workers, medics) involved in the rescue operation had acted in a coordinated manner. Almost all the victims had received injections of Nalaxone; all the victims in a critical state had been transported in ambulances and had received artificial respiration and «syndrome therapy». The report noted, inter alia, that the effectiveness of the medical aid had been lowered by the following negative factors: (1) no information on the use of a chemical substance (2) absence of a «specific antidote» for the chemical substance used; (3) problems with simultaneous evacuation of the victims outside the building; (4) impossibility of using stretchers inside the building; (5) problems with the circulation of ambulances near the building. The report also noted the high concentration of the gas, which had led to instantaneous death [in some cases].

G. Criminal-law complaints by the applicants and third parties

1. Criminal-law complaint by Mr Nmt.

120. On an unspecified date Mr Nmt., a Member of Parliament, requested the MCPO to conduct an inquiry into the process of evacuation of and medical assistance to the hostages. He alleged that the authorities had acted negligently, and that it would have been possible to avoid human losses by more adequate first aid to the gas victims on the spot and in the hospitals. Mr Nmt. submitted materials in his possession to the investigation team, namely a report by an expert team set up by the SPS political party, and several video recordings made at the scene of the events immediately after the building had been cleared of the terrorists (copies of the report and video recordings were submitted to the Court by the applicants).

121. On 2 December 2002 the MCPO refused to entertain the investigation. Investigator I. noted that the documents produced by Mr Nmt. were not properly signed or certified, and that they were tainted with various procedural informalities. As to the video recordings, they had been made from such a distance that it was impossible to reach any decisive conclusions. Nevertheless, based on those videotapes the investigator concluded that «the victims had been transported in different postures, particularly „on their backs“, and they had been placed before the entrance of the building pending further medical assistance. [The videotape showed] that the victims received injections or assisted respiration. There was no evidence that there had been any hindrance to the circulation of the transport by which the former hostages had been evacuated».

122. Investigator I. further related the testimony of several witnesses (see below, the outline of the witness testimony collected by the investigative team). The investigator established that neither Ms Ks, the director of the MCUMT, nor Mr Sl., the Head of the Health Department, had been aware of the time and methods of the rescue operation; they had not been informed about the intended use of the gas due to secrecy considerations. However, in the circumstances, and given the information available to them, they had acted in the best possible way. Most of the people (114 persons) had died in the theatre building; only a few had died in hospital. The investigator concluded that the above officials, as well as other State officials responsible for medical assistance to the hostages, were not guilty of negligence.

2. Criminal-law complaint by Mr Finogenov

123. On 29 March 2003 Mr Finogenov, one of the applicants, complained to the General Prosecutor's Office (the GPO) about the conduct of the investigation proceedings. He sought a more thorough examination of the cause of his brother's death and the death of his brother's {fiancee}.

124. On an unspecified date Mr Finogenov asked the MCPO to disclose the post-mortem medical examination reports on the bodies of his brother and his {fiancee}, in order to conduct an alternative medical examination of the causes of their death. By a letter of 8 April 2003 the MCPO refused to give permission for disclosure.

125. On 10 June 2003 Mr Finogenov asked the MCPO to enlarge the scope of the investigation and examine the lawfulness and expediency of the use of gas by the security forces. On 15 June 2003 he repeated his request for disclosure of the post-mortem examination reports. On 23 June 2003 the MCPO refused to investigate the conduct of the operation by the security forces and to give permission for disclosure of medical reports.

126. On 26 July 2003 Mr Finogenov again complained to the GPO about the inadequacy of the investigation. He maintained, in particular, that the investigator had refused to examine the course of the rescue operation, specifically the use of a potentially lethal gas, and the failure to provide assistance to the hostages after their release. He also complained that he had no access to the materials of the case and that he was unable to participate effectively in the proceedings. The applicant's complaint had been referred by the GPO to the MCPO without an examination on the merits. The applicant challenged before the courts the refusal of the GPO to entertain his complaint, but the court ruled that Mr Finogenov's petition was not a proper criminal-law complaint which would require an inquiry. That judgment was upheld on appeal by the Moscow City Court on 19 January 2004.

127. On 13 October 2003 Mr Finogenov asked the prosecution authorities to allow him to participate in Mr Talkhigov's case as an injured party, but this was refused on 23 October 2003. The investigator noted that the case against Mr Talkhigov (No. 229136) had been severed from the «main» criminal case (No. 229133) in which the applicant had victim status. The investigator further noted that Mr Talkhigov had not caused any harm to the applicant; furthermore, the Moscow City Court was considering whether it was possible to allow the relatives of the deceased hostages to participate in Mr Talkhigov's trial.

128. On 14 October 2003 Mr Finogenov asked the MCPO to obtain information from the FSB, which had coordinated the rescue operation, about the nature and content of the gas used by the authorities. On 28 October 2003 he received a reply in which he was advised that «the information on the concentration and content of the gas... is not relevant for establishing the cause of death of the hostages».

131. On 30 May 2005 the Zamoskvoretskiy District Court dismissed Mr Finogenov's application. The court established that the investigative actions had been carried out in conformity with the law and that all of the relevant evidence had been collected. The investigator had «fully and objectively» assessed the actions of the security forces and the medical staff during the crisis.

132. On 13 July 2005 the Moscow City Court upheld the judgment of 30 May 2005. The City Court confirmed that the MCPO's decisions, contested by the applicant, «were in conformity with the law of criminal procedure, contained reasons, were taken by an authorised official and were based on evidence collected during the investigation».

3. Criminal-law complaint by Ms Gubareva

133. On 8 May 2003 Ms Gubareva asked the GPO to provide her with copies of medical documents relevant to the death of her relatives. However, the request was refused on the ground that, according to the law, an injured party could obtain access to the materials of a case only after the investigation had been closed.

134. On 23 October 2003 the applicant complained to the GPO about the inadequacy of the investigation carried out by the MCPO. This complaint was forwarded to the MCPO which, by letter of 21 November 2003, informed the applicant that on 17 October 2003 it had been decided not to prosecute the officials who had planned and participated in the rescue operation.

135. On 12 October 2004 the applicant lodged a criminal-law complaint with the Zamoskvoretskiy District Court of Moscow, seeking to obtain a more thorough investigation into the conduct of the rescue operation. In particular, she claimed that the investigation had failed to address the following allegations:

(a) lack of medical assistance to the hostages, and the circumstances of their evacuation from the theatre;

(b) thefts of the personal belongings of several hostages;

(c) poisoning of the hostages by an unknown gas;

(d) unlawful use of that gas by the security forces;

(e) killing of the unconscious terrorists;

(f) inactivity of the MCPO, responsible for the investigation;

(g) inaccurate medical examination carried out by the Forensic Bureau of the Public Health Department of the Moscow City administration.

4. Criminal-law complaint by Mr Kurbatov and Ms Kurbatova

138. On 29 May 2003 Mr Kurbatov asked the MCPO to carry out an additional investigation measure aimed at establishing certain facts relevant to the death of his daughter. On 5 June 2003 he was informed that all necessary investigative actions had been carried out and that he would be given access to the materials of the investigation once it had been completed.

139. On 26 June 2003 the applicant repeated his request for information. On 1 July 2003 the investigator in charge of the case informed him that his daughter had died in the theatre building; however, no further information or supporting documents were provided.

140. On 5 February 2004 the applicant asked the prosecution authorities to examine the circumstances of his daughter's death more thoroughly. He claimed that his daughter's death had been caused by the unknown gas employed by the security forces. On 8 April 2004 he received a reply from the MCPO advising him that the expert examination, carried out earlier, had not established a causal link between the effects of the gas and the death of the hostages.

141. On 26 May 2004 the above two applicants lodged a criminal-law complaint with the Zamoskvoretskiy District Court of Moscow, seeking to obtain a more thorough investigation into the conduct of the rescue operation. On 20 September 2004 the Zamoskvoretskiy District Court of Moscow dismissed the applicants' complaint. The applicants appealed, but on 29 November 2004 the Moscow City Court upheld the District Court's judgment.

5. Criminal-law complaint by Mr Burban and Ms Burban-Mishuris

142. On an unspecified date the two applicants lodged a criminal-law complaint with the Zamoskvoretskiy District Court. They complained about the prosecuting authorities' refusal to pursue the examination of the facts of the case in respect of the planning and conduct of the rescue operation. On 8 December 2005 the Zamoskvoretskiy District Court dismissed the applicants' complaint. The court held that the investigation had been thorough, that the investigation team had gathered all possible evidence in accordance with the law, that they had been subjected to unbiased and comprehensive examination and that the investigative team's conclusions were well-founded and lawful. The court further held that it had no power to examine the effectiveness of the investigation and the alleged failure of the prosecuting authorities to inquiry into certain factual aspects of the events, namely to establish the liability of the medical staff and the special squad officers who had been involved in the rescue operation. On 24 April 2006 that decision was upheld by the Moscow City Court.

H. Compensation payments and subsequent civil proceedings

143. In the aftermath of the events of 23 — 26 October 2002 the Moscow City Administration paid the victims of the terrorist attack «compassionate compensation»: the survivors received 50,000 Russian roubles (RUB) and the relatives of the deceased hostages received RUB 100,000. In addition, the City Administration covered certain funeral expenses and paid a certain amount for the property lost during the rescue operation.

1. Civil proceedings concerning compensation before the Tverskoy District Court

144. On an unspecified date in 2002 some of the applicants who were Russian nationals contacted the Moscow City Administration in order to obtain compensation for non-pecuniary damage (moralniy vred) caused by the terrorist attack. They referred to section 17 of the Suppression of Terrorism Act of 25 July 1998, which provided that the damage caused by a terrorist attack should be compensated by the authorities of the federal constituency where the attack took place. However, the authorities refused to indemnify the applicants.

145. In November 2002 a group of the applicants who were Russian nationals brought civil proceedings against the City Administration before the Tverskoy District Court of Moscow. The applicants claimed that the 1998 Act imposed on the city authorities an obligation to compensate damage caused by a terrorist attack. They also maintained that the rescue operation had been inexpedient, that the actions of the authorities had been inept, that the hostages had not been properly evacuated from the building and had not received the necessary medical aid on the spot and in the hospitals. As a result, the applicants had been injured or lost relatives.

146. In the course of the preliminary hearings the applicants challenged the judge on the ground that the courts in Moscow were funded from the budget of the City Administration, the defendant in their civil case. This practice, they claimed, contradicted federal law and created dependence of the courts {vis-a-vis} the Moscow City authorities. They asked that the case be transferred to the Moscow City Court.

148. Judge Grb. examined those motions and dismissed almost all of them. Thus, she refused to withdraw from the case; she also refused to call the witnesses suggested by the applicants and to obtain the evidence sought by them; from the record of the hearing it appears that the judge considered it irrelevant. Finally, she prohibited any video- and audio-recording of the trial.

149. The hearings on the merits were held on 22 and 23 January 2003. In the course of the hearing many applicants testified about the circumstances of the rescue operation. The defendants made oral pleadings. The applicants, as plaintiffs, requested the adjournment of the case in order to prepare their arguments in reply to those of the defendants, but the court granted an adjournment of only a few hours. The next day the applicants repeated the request for adjournment, but it was refused.

150. On 23 January 2003 the Tverskoy District Court dismissed the applicants' claims in full. On 28 April 2003 the Moscow City Court upheld that judgment. The courts found that, as a general rule, damage should be compensated by the tortfeaser (Article 151 of the Civil Code). Under Article 1064 of the Civil Code civil liability for tort could be imposed on a third person (not the tortfeaser) if this was directly stipulated by the law. However, the court found that the 1998 Act did not specifically provide for compensation of non-pecuniary damage by the State for an act of terrorism in the absence of fault on the part of the State authorities.

151. The court also refused to award damages for the allegedly inadequate planning and conduct of the rescue operation. It found that the Moscow authorities had defined a list of measures to be implemented in order to prevent terrorist attacks and help their victims, issued the necessary regulations to that end and created entities dealing with such situations. The court referred to the case-law of the European Court of Human Rights, namely the judgment in McCann and Others v. the United Kingdom (27 September 1995, Series A No. 324). It noted that the use of lethal force might be justified under Article 2 of the Convention where it was based on an honest belief which could have been regarded as valid at the time. To hold otherwise would be to impose an unrealistic burden on the State and its law-enforcement personnel in the execution of their duty, perhaps to the detriment of their lives and those of others.

152. The court finally noted that the criminal investigation into the events of 23 — 26 October 2002 was still pending, that the causal link between those events and the death of the applicants' relatives had not yet been established, and the liability of those in charge of the rescue operation had not yet been established by any court decision.

153. As a result, all of the applicants' complaints were dismissed. The court of appeal upheld the findings of the district court as to the merits of the case and did not establish any breach of the procedure by the lower court, without, however, giving any detailed analysis of the procedural complaints of the plaintiffs.

154. In the following months the Tverskoy District Court issued a number of similar judgments in respect of other applicants. Those judgments were upheld by the Moscow City Court on appeal. As appears from the motion lodged by the applicants' lawyer on 10 December 2003, the applicants challenged the Moscow City Court, claiming that it was also partial because of the funding it received from the defendant. However, the Moscow City Court dismissed that argument.

2. Civil proceedings concerning compensation before the Basmanniy District Court

II. Relevant domestic law

156. The Suppression of Terrorism Act of the Russian Federation (Law No. 130-FZ, hereinafter also called Anti-Terrorism Act) of 1998 (in force until 1 January 2007) establishes basic principles in the area of fight against terrorism, including those concerning coordination of efforts of various law-enforcement and other State agencies. Section 2 of the Act establishes, inter alia, that:

(a) priority should be given to the interests of people endangered by a terrorist act,

(b) the State should make minimal concessions to terrorists,

(c) the State should keep secret, to the maximum extent possible, the technical methods of anti-terrorist operations and not disclose the identity of those involved in them.

Section 3 of the Act defines terrorism as follows:

«... violence or the threat of its use against physical persons or organisations, and also destruction of (or damage to) or the threat of destruction of (or damage to) property and other material objects which creates danger to people's lives, causes significant loss of property or entails other socially dangerous consequences, perpetrated with the aim of violating public safety, intimidating the population or exerting pressure on State bodies to take decisions favourable to the terrorists or to satisfy their unlawful pecuniary and/or other interests; an attempt on the life of a State or public figure, committed with the aim of halting his or her State or other political activity or in revenge for such activity; or an attack on a representative of a foreign State or an official of an international organisation who is under international protection, or on the official premises or means of transport of persons under international protection, if this act is committed with the aim of provoking war or of straining international relations.»

157. Section 11 of the Act provides that the operative headquarters, the inter-agency body responsible for a given anti-terrorist operation, may use the resources of other branches of the federal government in the anti-terrorist operation, including «weapons and [other] special-purpose hardware and means» (oruzhiye and spetsialniye sredstva). Section 13 of the Act defines the legal regime in the zone of an anti-terrorist operation (identity checks, right of security forces to enter premises and search persons, etc.).

158. Section 14 of the Act permits negotiation with terrorists if this can save lives. However, it is prohibited to examine any demands from terrorists concerning the handing over to them of any persons, weapons or other dangerous objects, or any political demands.

159. Section 17 of the Act establishes that the damage caused by a terrorist act should be compensated by the authorities of the federal constituency where the attack took place. The damage caused to foreign nationals by a terrorist act should be compensated from the federal budget.

160. Section 21 establishes exemption from liability for damage caused to the life, health and property of terrorists, as well as to other legally-protected interests, in the course of conducting an anti-terrorist operation, in accordance with and within the limits established by the legislation. That exemption covers servicemen, experts and other persons engaged in the suppression of terrorism.

III. Relevant international and comparative law

162. The Basic Principles on the Use of Force and Firearms by Law Enforcement Officials, Adopted by the Eighth United Nations Congress on the Prevention of Crime and the Treatment of Offenders (Havana, Cuba, 27 August to 7 September 1990), provide, inter alia, that «law-enforcement agencies shall adopt and implement rules and regulations on the use of force and firearms against persons by law-enforcement officials».

163. The Basic Principles further encourage law-enforcement agencies to develop «a range of means as broad as possible and equip law enforcement officials with various types of weapons and ammunition that would allow for a differentiated use of force and firearms. These should include the development of non-lethal incapacitating weapons for use in appropriate situations, with a view to increasingly restraining the application of means capable of causing death or injury to persons». At the same time «the development and deployment of non-lethal incapacitating weapons should be carefully evaluated in order to minimize the risk of endangering uninvolved persons, and the use of such weapons should be carefully controlled.» Whenever the lawful use of force and firearms is unavoidable, law-enforcement officials must, in particular, «ensure that assistance and medical aid are rendered to any injured or affected persons at the earliest possible moment», and ensure that arbitrary or abusive use of force and firearms by law-enforcement officials is punished as a criminal offence under their law. The Basic Principles also stipulate that «exceptional circumstances such as internal political instability or any other public emergency may not be invoked to justify any departure from these basic principles».

164. On 15 February 2006 the German Constitutional Court declared the Aviation Security Act, insofar as it authorised the armed forces to shoot down, by the direct use of armed force, aircraft that are intended to be used as weapons in crimes against human lives, unconstitutional.

THE LAW

I. Alleged violation of Article 2 of the Convention

165. Under Articles 2 and 3 of the Convention the applicants in both cases complained that their relatives had suffered and died as a result of storming conducted by the Russian security forces. Those applicants who had been among the hostages also claimed their lives had been put at risk or had been damaged by it. They also complained that the investigation had been ineffective. The Court will examine these complaints under Article 2 of the Convention which provides:

«1. Everyone's right to life shall be protected by law...»

2. Deprivation of life shall not be regarded as inflicted in contravention of this article when it results from the use of force which is no more than absolutely necessary:

(a) in defence of any person from unlawful violence;

(b) in order to effect a lawful arrest or to prevent the escape of a person lawfully detained;

(c) in action lawfully taken for the purpose of quelling a riot or insurrection.»

A. The applicants' submissions

1. Use of lethal force

167. The applicants claimed that the requirements of the terrorists had not been unrealistic and that, contrary to what the authorities had always suggested, those requirements could have been met. The applicants further indicated that no high-level political figures had been involved in the negotiations with the terrorists. The «negotiators» who had participated in the talks with the terrorists were just well-known politicians and journalists who had volunteered to transmit the terrorists' message to the authorities. However, the Russian leadership always declared that talks with the terrorists were not permissible under any circumstances. The applicants referred to several public statements by the then President Putin and the then Minister of Defence Ivanov to that end. The main concern of the authorities during the whole crisis was to avoid «erosion of the prestige of Russia on the international arena», as it was put in one of the investigator's decisions. The terrorists' «readiness to die» was merely a declaration which should not have been taken seriously. Or, if it was taken seriously, it should have deterred the authorities from the storming, and not prompted it.

168. The alleged «executions of hostages», which the authorities used as a pretext for the storming, concerned those persons who had tried to penetrate the building from the outside and who had thus been perceived by the terrorists as spies. Mr G. had been killed for having resisted the terrorists, so his death had not been an «execution» either. In any event, he was shot in the evening of 25 October 2002 and carried away in an ambulance at 2 a.m. the following morning, i.e. long before the storming. No other incidents took place before the storming. «Executions» had thus been merely an excuse for the start of the operation. On the contrary, the terrorists had been prepared to continue releasing the hostages: thus, the first (and the biggest) group of children had been released on 23 October 2002, unconditionally and before any talks with the authorities. Two other groups of children had been released on 24 and 25 October 2002. Fourteen foreign nationals had been released before the storming. The hostages had had at their disposal water and juice, which was confirmed by several witnesses and by the video-recording in the main hall of the theatre.

169. As to the assessment of the risks of explosion made by the crisis cell during the siege, the Government's reference to it was unsupported, since, as the Government claimed, all documents from the crisis cell had been destroyed. As to the ex-post-facto expert examination of the explosives, the Government misinterpreted the conclusions of the experts. The theoretical risk of the ceiling's collapse existed only if all of the explosives had been concentrated in the same place in the centre of the hall and had detonated simultaneously. In reality the explosives had been dispersed in the hall, and the risk of their simultaneous detonation by way of a chain reaction was assessed by the experts between 3.7 and 14%, depending on the direction of the blasts. Some of the explosives were not connected to the activation devices or batteries had been removed from those devices. At the same time the Government failed to mention another explosive device with a system of time-lagged activation.

170. The Government failed to indicate who had taken the decision to use the gas. The Government failed to provide the Court with a list of members of the crisis cell. It is unclear whether those members were informed about the use of the gas. As follows from the statement by the Head of the Moscow Public Health Department, Mr Sl., he had been informed about the use of the gas a few minutes before the storming. The Government's assertion that the gas was not a «lethal force» is not supported by the materials of the case and contradicted their own submissions: thus, while claiming that the gas was not lethal they, at the same time, maintained that it had been impossible to foresee its possible effects. Furthermore, the Government's own description of the effects of the gas and its relation to the death of the hostages disproved their assertion that the gas was harmless. The applicants describe the effects of the phentanyl (the main components of the unknown gas), its counter-indications, etc. In particular, the sources to which the applicants referred warned against applying phentanyl to weakened patients, to very young and very old people, and especially against applying it without the possibility of providing artificial lung ventilation. The Government failed to indicate whether the gas had ever been tested before 26 October 2002.

171. According to the applicants, the former chief of the KGB military counter-intelligence department, vice-admiral Zh., warned in an interview during the siege that use of the gas might cause human losses, especially amongst asthmatics and children. The Government had at its disposal experts who could have explained to them the consequences of the use of the gas.

172. The applicants then referred to the hostage-taking crisis in Peru in 1997, when the Peruvian authorities requested an opinion from the American authorities on the use of a phentanyl-based narcotic gas during the storming. The American authorities answered in the negative, because the use of such a gas would require a simultaneous deployment of 1000 doctors in order to provide quick medical assistance to 400 hostages. Since it was impossible to organise such massive medical assistance, the Peruvian authorities decided not to use the gas.

173. The gas was visible both to the terrorists and to the hostages. However, the terrorists did not activate the explosive devices. They had actively resisted the storming squad officers, firing back from 13 machineguns and 8 handguns. That showed that, had they wished, they could have killed the hostages, but that was apparently not their intention.

174. Shortly after the storming Mr Ign., the press officer of the crisis cell, informed journalists that «several terrorists» had been arrested. However, that information was not subsequently confirmed. It follows that either the remaining terrorists had been executed after arrest or some of them had fled.

2. Rescue operation

175. The applicants maintained that the doctors were unaware of the use of the gas, of its effects and of the treatment to be applied in such a situation. Some of the rescue workers and doctors had learned about the gas only from the mass media, when the evacuation was already over. The applicants stressed that Nalaxone was in itself a dangerous drug with numerous serious side-effects. In cases of prolonged exposure to a narcotic gas such as the one used in the present case, Nalaxone could have had been applied only in combination with other medical procedures, in particular artificial lung ventilation, intubation and elimination of the lung oedema. Otherwise it was capable of exacerbating the effects of the narcotic gas.

176. The Government's assertion that the victims had been sorted into four groups depending on the gravity of their condition was not supported by any evidence, since the documents of the crisis cell had allegedly been destroyed. The drivers of the city buses and the drivers of the ambulances had not received any specific instructions on where to take the victims. In the applicants' opinion, the evacuation routes of the victims had not been prepared, many victims did not receive any assistance on the spot at all. About 60 ambulance teams had not taken part in the operation, although their participation had been originally planned.

177. Some ambulance teams had not been equipped with walkie-talkies and had thus been unable to receive information. Neither had they had sufficient medicine: thus, the standard pharmacy kit of an ambulance, to which the Government referred, included one dose of Nalaxone. There had not been a sufficient stock of Nalaxone in the hospitals. As a result, Nalaxone had been transported from a hospital in the town of Zhukovskiy in the Moscow Region. There had not been enough doctors to accompany the city buses in which the victims were transported.

178. Lack of instructions and appropriate material seriously undermined the efficiency of the medical assistance. The applicants argued that those of their number who had been personally amongst the hostages had not received adequate medical treatment. The fact that many people had died because the medics were not informed about the nature of the gas and appropriate methods of treatment had been also confirmed by interviews granted by President Putin to the press. In those interviews Putin acknowledged that many people had been put on their backs and were thus suffocated by their swollen tongues or their own vomit.

179. According to the applicants, some of the rescue workers and the special squad officers were also poisoned by the gas. In the applicants' opinion, this showed that the gas remained toxic for quite a while. Most of the hostages had been exposed to the gas for more than two hours — from 5.30 a.m., when the storming began, until at least 7.25 a.m., when the mass evacuation started. The evacuation of the hostages had still been going on 4 1/2 hours after the start of the storming. In the applicants' opinion, the data on the time of the death of the hostages contained in the medical documents was unreliable, since the time had either been recorded approximately, or not recorded at all. The applicants pointed to various inconsistencies between the medical documents and the evidence given by the doctors.

3. Criminal investigation

180. The applicants indicated that the criminal investigation had focused on the hostage taking. The authorities' actions have never been formally investigated within the criminal case. The investigations had in fact been restricted by President Putin's declaration to the mass media that «we [will] not punish anybody...». The investigators did not try to establish the circumstances of death of each hostage, the time of death and other circumstances, although it could easily have done so. The conclusions of post-mortem expert examinations in respect of the time and place of the death were unspecific and contradicted other materials in the case.

181. The investigation was not independent. Thus, 28 FSB officers had been included in the investigative team, although the very same agency had been responsible for the planning and conduct of the rescue operation. At the same time, as followed from the materials submitted by the Government, FSB officers (except for one, who had been injured by the gas) had not been questioned during the investigation.

B. The Government's submissions

186. The Government recalled that Russia is a party to the International Convention against the Taking of Hostages, Article 3 of which provides:

«The State Party in the territory of which the hostage is held by the offender shall take all measures it considers appropriate to ease the situation of the hostage, in particular, to secure his release.... »

187. The Government further referred to the CIS Model Law on Combating Terrorism adopted by the Inter-Parliamentary Assembly on 8 December 1998. In particular, under section 7 of the above Model Law, if a counter-terrorist body infringes upon the lawful interests of private persons while protecting other lawful interests, for example, protecting the life and health of other people, public order or State security, such acts cannot be regarded as criminal, provided that the counter-terrorist body has acted lawfully, the damage it prevented was greater than the damage actually caused and there was no possibility of attaining the same results by other means. Deliberate taking of life cannot be regarded as criminal where it resulted from self-defence or other extreme necessity.

188. The Government also referred to the European Convention on the Prevention of Terrorism of 27 January 1977, which contains a definition of terrorism, and to the G8 Recommendation on Counter-Terrorism of 13 June 2002. The latter document, the Government stressed, encourages the member States to adjust and modernise their counter-terrorism policies in order to react to the new challenges in this area.

189. The Government further insisted that the activities of the State bodies in the instant case had had a legitimate basis, namely the Suppression of Terrorism Act (Law No. 130-FZ) of 25 July 1998. Section 2 of the Act established the principle of predominance of interests of the individuals targeted by a terrorist act over all other considerations. The same provision established the principles of minimal concession to terrorists and minimal transparency of anti-terrorist operations, specifically with regard to the methods and tactics employed by the anti-terrorist bodies.

190. Sections 10 and 11 of the Act provide that a counter-terrorist operation is to be conducted by a crisis cell, formed by the Government of the Russian Federation. The crisis cell may use the human, technical and material resources of other State bodies involved in counter-terrorist activities. The crisis cell operates on the basis of the principle of «one-man command». Under section 12 of the Act State agents attached to the crisis cell are responsible to the head of the cell and to no one else; they cannot receive any orders from other State officials. The head of the crisis cell is appointed by the Federal Security Service or the Ministry of Interior, depending on the character of the situation. He defines the territory covered by the counter-terrorist operation and gives instructions to the personnel involved in it, including civilian personnel.

191. Section 14 of the Act establishes the principle of minimisation of the consequences of a terrorist act. The head of the crisis cell may authorise the commencement of negotiations with the terrorists. He or she appoints the persons responsible for the negotiations. However, it is forbidden to discuss the possible exchange of hostages for other people or the handing over of guns and other dangerous objects to the terrorists, and to enter into political negotiations. The President and the Government of the Russian Federation oversee the implementation of the counter-terrorist measures, whereas the GPO ensures that those measures are lawful.

192. The Government claimed that the actions of the authorities during the hostage crisis in the present case had been in full compliance with the domestic norms and international obligations of the Russian Federation. A crisis cell had been created; it had been gathering information about the situation in the theatre and about the leaders of the terrorists. Negotiations had been started, which led to the liberation of some of the hostages. The authorities had persuaded the terrorists to accept food and water for the hostages and medical assistance for the neediest ones. However, at a certain point the terrorists had interrupted the release of children and foreigners and had refused to accept any more food or water. Moreover, the terrorists had started to kill the hostages. They had shot five people in aggregate in order to demonstrate their determination to move to action. The terrorists had been dangerous criminals; their leader, Mr Sh. B. (who had not been in the theatre himself but who had planned and directed the whole operation) had been responsible for numerous terrorist attacks, including a car bombing a few days earlier. Thus, the decision to storm the building had been taken after lengthy negotiations with the terrorists, as required by Article 14 of the Suppression of Terrorism Act, when all possibilities for further negotiations had been exhausted. The choice of means had been justified by the risks posed by the possible explosion of the bombs, which would have resulted in the death of all of the hostages. One of the hostages had later testified that suicide bombers had told them that the terrorists had been prepared to die; thus the hostages themselves had not seen any other solution than the storming. The telephone calls of Mr S. (B.), one of the leaders of the terrorists, to Mr Yand., another person in the Chechen separatist movement, had been intercepted. It followed from those conversations that Mr S. (B.) had been prepared to kill the hostages and die himself if the terrorists' requirements were not met. FSB experts in explosive devices had made a preliminary assessment of the situation during the siege and had provided three alternative scenarios, and in each of them the loss of human life had been unavoidable. The ex post facto examination of the explosive devices installed by the terrorists in the theatre had confirmed that the cumulative effect of their explosions would in all likelihood have killed most of the hostages in the hall.

193. The Government then gave a detailed account of the position, type and strength of various explosive devices installed by the terrorists in the theatre. The Government concluded that the terrorists had had the necessary skills and knowledge in those matters. First, the design of the explosive devices permitted the terrorists to trigger their simultaneous activation, in particular in the case of storming (by releasing the button of the locking mechanism of the explosive device). Further, detonation of even one explosive device would in all likelihood have led to the deaths of several other suicide bombers. If that happened they would release buttons on their own explosive belts, which would then explode and produce a chain reaction of explosions. In such a scenario there was a risk of a partial collapse of the ceiling of the main hall of the building.

194. The gas used by the authorities had not been supposed to kill the terrorists but to send them to sleep, so there would be no need to use firearms during the storming. When considering various options for intervention the authorities had considered possible losses amongst the hostages, but these had been unavoidable in the circumstances. It had also been impossible to calculate the dose of the gas more precisely because of the differences in the physical condition of those in the theatre: young, physically fit terrorists, and the hostages, weakened by the siege, suffering from lack of food, fresh air, chronic diseases, some of them too old or too young to withstand the effects of the gas. As a result, the dose of the gas had been calculated on the basis of the «average person's» resistance to it. Any other approach would have undermined the efficiency of the operation, and removed the «surprise effect» of the storming. The authorities had simultaneously tried to avoid maximum damage, to neutralise the terrorists and to minimise negative consequences. Consequently, the use of the gas had been an «absolutely necessary» measure in the circumstances.

195. The Government further claimed that the deaths of the hostages could not be attributed to improper medical assistance after their release. They referred to various domestic legal acts which regulate medical assistance in mass emergency situations. All of the authorities' actions were in full compliance with those texts. When information about the hostage taking was received, the All-Russia Centre for Disaster Medicine sent medical teams to the scene, designated the medical institutions which would be involved in evacuation of and medical assistance to the hostages, gathered representatives of those institutions and briefed them, ordered an increase in the number of medics on duty in the designated hospitals, and established the procedure for urgent delivery of medicine to the hospitals in case of need.

196. After their release the victims received adequate medical assistance. The medics and rescue workers had had the necessary information, medicine and equipment to provide initial medical aid to the victims. Coordination of their actions on the spot was entrusted to the «coordinating members of the All-Russia Centre for Disaster Medicine». It was appropriate to use Nalaxone as an «antagonistic drug» (not as an antidote). The risk of explosion prevented the deployment of a full-scale «makeshift hospital» near the theatre. The territory near the theatre was thus used only for the preliminary examination of the conditions of the victims. The medics applied two procedures recommended in such situations by the World Health Organisation — syndrome-based emergency treatment and rapid hospitalisation. Evacuation of the hostages affected by the gas from the theatre building and their transportation to hospital had been quick and well-organised, the hospitals had been equipped to admit them, and, in general, the rescue operation had been conducted in the most efficient manner possible in the circumstances. Use of the city buses as a reinforcement transport was provided by the applicable protocols for emergency situations of such extent. The two hospitals which received the maximum number of hostages (War Veterans Hospital No. 1 and City Hospital No. 13) were prepared for the admission of a large number of patients; they were the closest hospitals to the theatre and it was crucial to reduce transportation time to provide efficient medical aid to the victims.

197. The Government finally noted that the actions of the rescue services were scrutinised in the course of the investigation, which concluded that those actions had been lawful and justified. For a more detailed account of the rescue operation as submitted by the Government, see paragraph 26 above.

C. The Court's assessment

1. Whether the case falls within the ambit of Article 2 of the Convention

199. The Court reiterates in this respect its jurisprudence confirming the standard of proof «beyond reasonable doubt» in its assessment of evidence (see Avsar v. Turkey, No. 25657/94, § 282, ECHR 2001). Such proof may follow from the coexistence of sufficiently strong, clear and concordant inferences or of similar unrebutted presumptions of fact. In this context, the conduct of the parties when evidence is being obtained has to be taken into account (see Ireland v. the United Kingdom, 18 January 1978, Series A No. 25, p. 65, § 161). The Court is sensitive to the subsidiary nature of its role and recognises that it must be cautious in taking on the role of a first-instance tribunal of fact, where this is not rendered unavoidable by the circumstances of a particular case (see, for example, McKerr v. the United Kingdom (dec.), No. 28883/95, 4 April 2000). Nonetheless, where allegations are made under Articles 2 and 3 of the Convention, the Court must apply a particularly thorough scrutiny (see, mutatis mutandis, Ribitsch v. Austria, 4 December 1995, Series A No. 336, § 32, and Avsar cited above, § 283) even if certain domestic proceedings and investigations have already taken place.

200. The Court is confronted with divergent accounts of the events of 23 — 26 October 2002. More specifically, the Court does not have the exact formula of the gas. Even at the domestic level that formula was not revealed by the security forces to the courts and to the investigative authorities. The Court admits that there may be legitimate reasons for keeping the formula of the gas secret. That being said, the Court has enough material to make conclusive findings about the properties of the gas, at least for the purposes of the examination of the applicants' complaints.

201. The official explanation of the mass death of the hostages on 26 October 2002 was that all the persons who had died were weakened by the siege or seriously ill. The official experts in their report concluded that there was no «direct causal link» between the death of those 125 people and the use of the gas, and that the gas was just one of many factors which led to such a tragic outcome (see paragraph 99 above). The Court will not call into question the interim conclusions of the domestic experts on the medical condition of each particular victim. However, the Court considers that the general conclusion of the expert report, if applied to all the deceased hostages (except those shot by the terrorists), is difficult to accept. It is unthinkable that 125 people of different ages and physical conditions died almost simultaneously and in the same place because of various pre-existing health problems. Equally, the mass death of hostages cannot be attributed to the conditions in which they had been held for three days, during which none of them had died, despite prolonged food and water deprivation, immobility, psychological stress, etc. Further, the Government themselves admitted that it had been impossible to foresee the effects of the gas, and had considered that some losses had been unavoidable (see paragraph 194 above). This implies that the gas was not «harmless», because «harmless» means that it does not have important adverse effects.

202. The Court accepts that the gas was probably not intended to kill the terrorists or hostages. It was therefore closer to «non-lethal incapacitating weapons» than to firearms (see in this respect the distinction made by the Basic Principles on the Use of Force and Firearms, cited in paragraph 162 above). This is an important characteristic of the gas; the Court will return to it in its further analysis. For the time being, the Court does not need to decide whether the gas was a «lethal force» or a «non-lethal weapon». As transpires from the Government's submissions, and as the events of the case clearly show, the gas was, at best, potentially dangerous for an ordinary person, and potentially fatal for a weakened person. It is possible that some people were affected more than others on account of their physical condition. Moreover, it is even possible that one or two deaths amongst the applicants' relatives were natural accidents and were not related to the gas at all. Nevertheless, it is safe to conclude that the gas remained a primary cause of the death of a large number of the victims.

203. In sum, the present case is about the use of a dangerous substance (no matter how it is described) by the authorities within a rescue operation which resulted in the death of many of those whom the authorities were trying to liberate and in mortal danger for many others (in respect of that latter group of applicants see, mutatis mutandis, Makaratzis v. Greece [GC], No. 50385/99, §§ 49 — 55, ECHR 2004-XI). The situation is thus covered by Article 2 of the Convention. The Court has now to examine whether the use of force was compatible with the requirements of this provision.

2. Victim status of several applicants

204. Before commencing its analysis the Court must proceed to clarifying the victim status of several applicants. First, as transpires from the documents in the case of Chernetsova and Others, one of the applicants, Oleg Valeryevich Matyukhin, was not personally amongst the hostages and did not lose any close relative following the events of 23 — 26 October 2002. It appears that his name was added to the list of applicants because his wife, Yekaterina Vladimirovna Matyukhina, who was amongst the hostages, had been affected by the gas but survived. In such circumstances the Court considers that only Ms Matyukhina herself can be considered a «victim» of the alleged violation of Article 2 of the Convention within the meaning of Article 34 thereof. The name of Mr Matyukhin should therefore be removed from the list of applicants in the present case.

205. Second, it appears that several applicants who lost their partners on 26 October 2002 were not officially married to them. In particular, this is the case of Yelena Akimova (lost I. Finogenov), Svetlana Generalova (lost V. Bondarenko) and Svetlana Gubareva (lost S.A. Booker). As follows from the applicants' submissions, the above applicants had de facto marital relations with their deceased partners. This fact is not contested by the respondent Government. In the specific context of the present case the Court considers it possible to recognise that those persons have victim status to complain about the death of their partners under Article 2 of the Convention on the equal footing with those applicants whose marriage with the late hostages had been officially registered (see A.V. v. Bulgaria (dec.), No. 41488/98, 18 May 1999).

3. General principles

206. Article 2 of the Convention, which safeguards the right to life and sets out the circumstances in which deprivation of life may be justified, ranks as one of the most fundamental provisions in the Convention, from which no derogation is permitted. Together with Article 3 of the Convention, it also enshrines one of the basic values of the democratic societies making up the Council of Europe. The circumstances in which deprivation of life may be justified must therefore be strictly construed (see Salman v. Turkey [GC], No. 21986/93, § 97, ECHR 2000-VII).

207. As the text of Article 2 itself shows, the use of lethal force by law-enforcement officers may be justified in certain circumstances. Nonetheless, Article 2 does not grant them carte blanche. Unregulated and arbitrary action by State agents is incompatible with effective respect for human rights. This means that, as well as being authorised under national law, policing operations must be sufficiently regulated by it, within the framework of a system of adequate and effective safeguards against arbitrariness and abuse of force (see, mutatis mutandis, Hilda {Hafsteinsdottir} v. Iceland, No. 40905/98, § 56, 8 June 2004; see also Human Rights Committee, General Comment No. 6, Article 6, 16th Session (1982), § 3)), and even against avoidable accident.

208. When lethal force is used within a «policing operation» by the authorities it is difficult to separate the State's negative obligations under the Convention from its positive obligations. In such cases the Court will normally examine whether the police operation was planned and controlled by the authorities so as to minimise, to the greatest extent possible, recourse to lethal force and human losses, and whether all feasible precautions in the choice of means and methods of a security operation were taken (see Ergi v. Turkey, 28 July 1998, Reports 1998-IV, § 79; see also McCann and Others v. the United Kingdom, 27 September 1995, Series A No. 324, §§ 146 — 50, § 194; Andronicou and Constantinou v. Cyprus, 9 October 1997, Reports 1997-VI, § 171, §§ 181, 186, 192 and 193, and Hugh Jordan v. the United Kingdom, No. 24746/95, §§ 102 — 04, ECHR 2001-III).

209. The authorities' positive obligations under Article 2 of the Convention are not unqualified: not every presumed threat to life obliges the authorities to take specific measures to avoid the risk. A duty to take specific measures arises only if the authorities knew or ought to have known at the time of the existence of a real and immediate risk to life and if the authorities retained a certain degree of control over the situation (see, mutatis mutandis, Osman v. the United Kingdom, 28 October 1998, § 116, Reports 1998-VIII; see also the admissibility decision of 18 March 2010 in the present case). The Court would only require a respondent State to take such measures which are «feasible» in the circumstances (see Ergi, cited above). The positive obligation in question must be interpreted in a way which does not impose an impossible or disproportionate burden on the authorities, bearing in mind the difficulties involved in policing modern societies, the unpredictability of human conduct and the operational choices which must be made in terms of priorities and resources (see Makaratzis, cited above, § 69, with further references; see also Osman, cited above, and Maiorano and Others v. Italy, No. 28634/06, § 105, 15 December 2009).

4. Standard of scrutiny to be applied

210. As a rule, any use of lethal force must be no more than «absolutely necessary» for the achievement of one or more of the purposes set out in paragraph 2 (a), (b) and (c) of Article 2 of the Convention. This term indicates that a stricter and more compelling test of necessity must be employed by the Court, if compared with that normally applicable when determining whether State action is «necessary in a democratic society» under paragraphs 2 of Articles 8 to 11 of the Convention. Consequently, the force used must be strictly proportionate to the achievement of the permitted aims (see McCann and Others, cited above, §§ 148 — 49; see also {Gul} v. Turkey, No. 22676/93, §§ 77 and 78, 14 December 2000).

211. That being said, the Court may occasionally depart from that rigorous standard of «absolute necessity». As the cases of Osman, Makaratzis, and Maiorano and Others (all cited above) show, its application may be simply impossible where certain aspects of the situation lie far beyond the Court's expertise and where the authorities had to act under tremendous time pressure and where their control of the situation was minimal.

212. The Court is acutely conscious of the difficulties faced by States in protecting their populations from terrorist violence, and recognises the complexity of this problem (see Ramirez Sanchez v. France [GC], No. 59450/00, § 115, ECHR 2006-...). In the more specific Russian context, terrorism by various separatist movements in the North Caucasus has been a major threat to national security and public safety in Russia for more than fifteen years, and fighting terrorism is a legitimate concern of the Russian authorities.

213. Although hostage taking was, sadly, a widespread phenomenon in recent years, the magnitude of the crisis of 23 — 26 October 2002 exceeded everything known before and made that situation truly exceptional. The lives of several hundred hostages were at stake, the terrorists were heavily armed, well-trained and devoted to their cause and, with regard to the military aspect of the storming, no specific preliminary measures could have been taken. The hostage-taking came as a surprise for the authorities (see, in contrast, the case of Isayeva v. Russia, No. 57950/00, §§ 180 et seq., 24 February 2005), so the military preparations for the storming had to be made very quickly and in full secrecy. It should be noted that the authorities were not in control of the situation inside the building. In such a situation the Court accepts that difficult and agonising decisions had to be made by the domestic authorities. It is prepared to grant them a margin of appreciation, at least in so far as the military and technical aspects of the situation are concerned, even if now, with hindsight, some of the decisions taken by the authorities may appear open to doubt.

214. In contrast, the subsequent phases of the operation may require a closer scrutiny by the Court; this is especially true in respect of such phases where no serious time constraints existed and the authorities were in control of the situation.

215. Such a method of analysis is not new: it has been applied, for instance, in the case of Isayeva, cited above, § 180 et seq. In that case the Court held that «given the context of the conflict in Chechnya at the relevant time, the [anti-insurgency] measures could presumably include the deployment of army units equipped with combat weapons, including military aviation and artillery». That finding did not prevent the Court from concluding that the Convention had been breached on account of the indiscriminate use of heavy weapons by the military, their failure to prevent the Chechen insurgents from entering the village, their failure to secure the safety of the «humanitarian corridor», etc. However, by accepting that the use of the army in such conflicts was justified the Court drew a clear line between the strategic political choices (use of military force in Chechnya), which were not within the Court's realm, and other aspects of the situation, which the Court was able to examine.

216. The Court does not suggest that the present case is similar to Isayeva; quite the contrary, there are major differences between these two cases. Thus, in the present case the hostage-taking came as a surprise for the authorities, the hostages themselves were in a more vulnerable position than the civilians in Isayeva, and the choice of means (gas) by the authorities was less dangerous than in Isayeva (bombs). What the Court intends to do is to adopt the same methodological approach as in Isayeva and apply different degrees of scrutiny to different aspects of the situation under examination.

5. The use of force

(a) Decision to storm

217. The Court reiterates that the use of force may only be justified on one of the grounds listed in Article 2 § 2 of the Convention, namely (a) in defence of any person from unlawful violence; (b) to effect a lawful arrest or prevent escape or (c) to quell a riot or insurrection.

218. The applicant claimed that the authorities' real intent had nothing to do with those legitimate aims. They alleged in their observations that the main goal of the authorities had been to kill the terrorists, and not to save the hostages. The Court has taken note of the phrase in the prosecutor's decision stating that the use of force was intended to prevent «the erosion of the prestige of Russia on the international arena». However, in itself it is insufficient to uphold the allegations of bad faith. Everything suggests that one of the authorities' main concerns was to preserve the lives of the hostages. The Court will base its further analysis on the assumption that in this case the authorities were pursuing simultaneously all three legitimate aims specified in Article 2 § 2 of the Convention, and that the «defence of any person from unlawful violence» was the predominant one, as provided by section 2 of the Russian Suppression of Terrorism Act.

219. The question is whether those aims could have been attained by other, less drastic, means. The applicants alleged that it had been possible to resolve the hostage crisis peacefully, and that nobody would have been killed if the authorities had pursued the negotiations. In analysing this complaint, the Court must take into account the information available to the authorities at the time of the events. The Court reiterates that use of force by State agents may be justified where it is based on an honest belief which is perceived for good reasons to be valid at the time but which subsequently turns out to be mistaken (see the McCann and Others judgment, cited above, § 200).

220. The Court reiterates that, generally speaking, there is no necessity to use lethal force «where it is known that the person to be arrested poses no threat to life or limb and is not suspected of having committed a violent offence» (see Nachova and Others v. Bulgaria [GC], Nos. 43577/98 and 43579/98, § 95, ECHR 2005-VII). The Court repeats that the situation in the present case was quite different: the threat posed by the terrorists was real and very serious. The authorities knew that many of the terrorists had earlier participated in armed resistance to the Russian troops in Chechnya; that they were well-trained, well-armed and dedicated to their cause (contrast with the case of Andronicou and Constantinou v. Cyprus, 9 October 1997, § 183, Reports 1997-VI, where the Court emphasised that the hostage-taker was not a «hardened criminal or terrorist»); that the explosion of the devices installed in the main auditorium would probably have killed all of the hostages; and that the terrorists were prepared to detonate those devices if their demands were not met.

221. It is true that the terrorists did not activate the bombs after the gas was dispersed, although some of them remained awake for some time. However, it is mere speculation to allege that they did not execute their threat out of humanitarian considerations; it is possible that they were simply disoriented or had not received clear orders. In any event, the authorities could not know with certainty whether the terrorists would in fact carry out their threats and detonate the bombs. In sum, the authorities could reasonably have concluded from the circumstances that there existed a real and serious risk for the lives of the hostages, and that the use of lethal force was sooner or later unavoidable.

222. It cannot be excluded that further negotiations would have resulted in the release of several more hostages, such as, for example, foreign citizens, adolescents or elderly people, etc. The applicants strongly relied on this argument, claiming that the risk to the hostages' lives was not imminent. However, there is too much of an assumption in this allegation. It is unknown whether the leaders of the terrorists were prepared to make concessions; their behaviour and declarations testified to the contrary.

223. It is also important to note what was demanded by the terrorists in exchange for release of the hostages. The Court will not speculate on the issue of whether, as a matter of principle, it is always necessary to negotiate with terrorists and «ransom» the lives of hostages by offering terrorists money or meeting their other requirements. The applicants' wide-ranging allegation calls into question all anti-terrorist operations, and refers to matters far beyond the competence of this Court, which is not in a position to indicate to member States the best policy in dealing with a crisis of this kind: whether to negotiate with terrorists and make concessions or to remain firm and require unconditional surrender. Formulating rigid rules in this area may seriously affect the authorities' bargaining power in negotiations with terrorists. What is clear in the circumstances of this specific case is that most of the terrorists' demands were unrealistic. Thus, among other things, the terrorists demanded the total withdrawal of Russian troops from the territory of Chechnya. Although they later agreed to a partial retreat of the troops (see the testimony by Mr Yav. in paragraph 38 above), in the circumstances this still would have been tantamount to a de facto loss of control over part of the Russian territory.

224. In any event, it cannot be said that the authorities did not try to negotiate. Some form of negotiations was conducted. At the least, the terrorists were given an opportunity to formulate their demands, to reflect on the situation and to «cool down». It is true that the negotiations did not involve anybody from the highest level of political leadership. However, there is no evidence that their involvement would have brought the situation to a peaceful solution, given the nature of the demands put forward by the terrorists (compare with the case of Andronicou and Constantinou, cited above, § 184).

225. On the basis of the information now available it is impossible to conclude whether the people shot by the terrorists were subjected to «exemplary executions», as the Government seem to suggest, or were killed for having resisted the terrorists, or because the terrorists considered them to be «spies». However, at the time of the events most of those who participated in the negotiations could have reasonably perceived the threat of executions as immediate.

227. Having accepted that the use of force was justified as a matter of principle, the Court will now move on to the next question, namely whether the means employed by the security forces (the gas) were adequate.

228. The Court reiterates, firstly, that in many previous cases it examined the legal or regulatory framework existing for the use of lethal force (see McCann and Others, § 150, and Makaratzis, §§ 56 — 59, both cited above). The same approach is reflected in the UN Basic Principles, cited above (see paragraph 162) which indicate that laws and regulations on the use of force should be sufficiently detailed and should prescribe, inter alia, the types of arms and ammunition permitted.

229. The legislative framework for the use of the gas in the present case remains unclear: although the law, in principle, allows the use of weapons and special-purpose hardware and means against terrorists (as transpires from the wording of section 11 of the Anti-Terrorism Act, see paragraph 157 above), it does not indicate what type of weapons or tools can be used and in what circumstances. Furthermore, the law requires that the specific technical methods of anti-terrorist operations be kept secret (see paragraph 156 above). The exact formula of the gas was not revealed by the authorities; consequently, it is impossible for the Court to establish whether or not the gas was a «conventional weapon», and to identify the rules for its use. In the circumstances the Court is prepared to admit that the gas was an ad hoc solution, not described in the regulations and manuals for law-enforcement officials.

230. This factor alone, however, cannot lead to a finding of a violation of Article 2 of the Convention (see, for example, Isayeva, cited above, § 199). The general vagueness of the Russian anti-terrorism law does not necessarily mean that in every particular case the authorities failed to respect the applicants' right to life. Even if necessary regulations did exist, they probably would be of limited use in the situation at hand, which was totally unpredictable, exceptional and required a tailor-made response. The unique character and the scale of the Moscow hostage crisis allows the Court to distinguish the present case from other cases where it examined more or less routine police operations and where the laxity of a regulatory framework for the use of lethal weapons was found to violate, as such, the State's positive obligations under Article 2 of the Convention (see the case of Nachova and Others, cited above, §§ 99 — 102).

231. The Court will now move to the applicants' main argument. They claimed that the gas had been a lethal weapon which was used indiscriminately against both terrorists and innocent hostages. That claim deserves the most serious consideration, since «the massive use of indiscriminate weapons... cannot be considered compatible with the standard of care prerequisite to an operation involving use of lethal force by state agents» (see Isayeva, cited above, § 191). The Court observes that the German Constitutional Court in a judgment of 15 February 2006 found incompatible with the right to life, as guaranteed by the German Constitution, a law authorising the use of force to shoot down a hijacked aircraft believed to be intended for a terrorist attack (see paragraph 164 above). It found, inter alia, that the use of lethal force against the persons on board who were not participants in the crime would be incompatible with their right to life and human dignity, as provided by the German Basic Law and interpreted in the jurisprudence of the Constitutional Court.

232. In the present case, however, the gas used by the Russian security forces, while dangerous, was not supposed to kill, in contrast, for example, to bombs or air missiles. The general principle stated in the Isayeva case, condemning the indiscriminate use of heavy weapons in anti-terrorist operations, can be reaffirmed, but it was formulated in a different factual context, where the Russian authorities used airborne bombs to destroy a rebel group which was hiding in a village full of civilians. Although the gas in the present case was used against a group consisting of hostages and hostage-takers, and although the gas was dangerous and even potentially lethal, it was not used «indiscriminately» as it left the hostages a high chance of survival, which depended on the efficiency of the authorities' rescue effort. The hostages in the present case were not in the same desperate situation as all the passengers of a hijacked airplane.

233. The applicants further maintained that the gas had not had the desired effect on the terrorists and, at the same time, had caused many deaths amongst the hostages. In other words, they claimed that the gas had done more harm than good. In addressing this claim the Court must assess whether the use of gas was capable of preventing the explosion.

234. The Government did not comment on the applicants' assertion that the gas did not render all of the terrorists immediately unconscious. The applicants inferred from this fact that the gas had been in any event useless. The evidence shows that the gas had no immediate effect. However, the inference made by the applicants from this fact is too speculative. The facts of the case point to the opposite conclusion: thus, everything shows that the gas did have an effect on the terrorists and rendered most of them unconscious, even if this was not instantaneous, and that no explosion followed. The Court draws the conclusion that the use of the gas was capable of facilitating the liberation of the hostages and reducing the likelihood of explosion, even if it did not remove that risk completely.

235. Another of the applicants' argument was that the concentration of the gas had been grossly miscalculated, and that the risks to the hostages' life and limb associated with its use outweighed the benefits. The Court has already established that the gas was dangerous and even potentially lethal. The Government claimed that the gas dosage had been calculated on the basis of an «average person's reaction». The Court notes that even that dose turned out to be insufficient to send everybody to sleep: after it had been dispersed in the auditorium some of the hostages remained conscious and left the building on their own. In any event, the Court is not in a position to evaluate the issue of the dosage of the gas. It will, however, take it into account when assessing other aspects of the case, such as the length of exposure to it and the adequacy of the ensuing medical assistance.

236. In sum, the Court concludes that the use of gas during the storming was not in the circumstances a disproportionate measure, and, as such, did not breach Article 2 of the Convention.

6. Rescue and evacuation operation

237. The above conclusion does not preclude the Court from examining whether the ensuing rescue operation was planned and implemented in compliance with the authorities' positive obligations under Article 2 of the Convention, namely whether the authorities took all necessary precautions to minimise the effects of the gas on the hostages, to evacuate them quickly and to provide them with necessary medical assistance (see McCann and Others, cited above, §§ 146 — 50 and § 194; Andronicou and Constantinou, cited above, §§ 171, 181, 186, 192 and 193; and Hugh Jordan v. the United Kingdom, No. 24746/95, §§ 102 — 04, ECHR 2001-III). Many facts related to this aspect of the case are in dispute between the parties. The Court reiterates in this respect that its fact-finding capacity is limited. As a result, and in line with the principle of subsidiarity, the Court prefers to rely, where possible, on the findings of competent domestic authorities. That being said, the Court does not completely renounce its supervising power. Where the circumstances of a particular case so require, especially where the death of a victim is arguably attributable to the use of lethal force by State agents, the Court may entertain a fresh assessment of evidence (see Golubeva v. Russia, No. 1062/03, § 95, 17 December 2009; see also, mutatis mutandis, Matko v. Slovenia, No. 43393/98, § 100, 2 November 2006; and Imakayeva v. Russia, No. 7615/02, § 113, ECHR 2006-XIII (extracts)). The Court further reiterates that «in the situation where persons are found injured or dead... in an area within the exclusive control of the authorities of the State and there is prima facie evidence that the State may be involved, the burden of proof may also shift to the Government since the events in issue may lie wholly, or in large part, within the exclusive knowledge of the authorities. If they then fail to disclose crucial documents to enable the Court to establish the facts or otherwise provide a satisfactory and convincing explanation, strong inferences may be drawn» (see Varnava and Others v. Turkey [GC], Nos. 16064/90 etc., § 184, ECHR 2009-...). As follows from this quote, the Court can make adverse inferences if the Government fails to disclose crucial evidence in the proceedings before the Court, as they were required to do under former Article 38 § 1 (a) of the Convention (now Article 38 of the Convention, which provides that States should furnish all necessary facilities to make possible a proper and effective examination of applications — see {Tanrikulu} v. Turkey [GC], No. 23763/94, § 70, ECHR 1999-IV, and {Timurtas} v. Turkey, No. 23531/94, §§ 66 and 70, ECHR 2000-VI).

238. Further, even where the State discloses all of the evidence in their possession, that evidence may still be insufficient to provide a «satisfactory and convincing» explanation of the victim's death. More generally, the Court's reliance on evidence obtained as a result of the domestic investigation and on the facts established within the domestic proceedings will largely depend on the quality of the domestic investigative process, its thoroughness, consistency, etc. (see Golubeva, cited above, § 96, and Maslova and Nalbandov v. Russia, No. 839/02, §§ 101 et seq. ECHR 2008-... (extracts); see also Betayev and Betayeva v. Russia, No. 37315/03, § 74, 29 May 2008; Isayeva and Others v. Russia, Nos. 57947/00, 57948/00 and 57949/00, §§ 179 et seq., 24 February 2005).

239. That being said, the Court stresses that it is not always in a position to draw adverse inferences from the authorities' failure to conduct an effective investigation — see, for example, the cases of Khashiyev and Akayeva v. Russia, Nos. 57942/00 and 57945/00, 24 February 2005; Luluyev and Others v. Russia, No. 69480/01, ECHR 2006-... (extracts), and the case of Zubayrayev v. Russia, No. 67797/01, § 83, 10 January 2008.

240. Turning to the present case the Court notes, first, that the investigation, insofar as it concerned the authorities' alleged negligence, was discontinued and did not end with a full-scale trial (unlike, for example, in the recent case of Giuliani and Gaggio v. Italy [GC], No. 23458/02, 24 March 2011). In such circumstances the Court must examine the conclusions of the investigation into the efficiency of the rescue operation with great caution, without, however, discarding them completely.

241. Second, the Court has taken note of the reports by the Public Health Department, the Centre for Disaster Medicine and witness testimony by several senior-level officials in the public health system and rescue service. Those reports and witness statements describe the rescue operation as generally successful, quick, and well-coordinated (see, for example, paragraphs 46, 55, 67 and 119 above). Those bodies and officials were, indisputably, «competent authorities» whose analysis of the situation is worth attention. At the same time, those structures and officials were directly involved in the planning and coordination of the rescue operation and might not be, therefore, truly neutral in their assessment. Their evidence should be carefully compared to other evidence in the case file, namely the testimony of the rescue workers and medics in the field, expert evidence, documents, etc.

242. Third, the Court has taken note of the Government's response to the Court's questions, addressed to them following its decision on admissibility. The Court requested the respondent Government to answer several very specific questions, concerning, in particular, the planning and conduct of the rescue operation, the chronology of events, the instructions given to the medics and rescue workers, any special equipment they had at their disposal, particular investigative actions taken in the aftermath of the events, etc. However, most of the questions put by the Court remained unanswered. The Government's observations on the merits repeated, to a large extent, their observations on admissibility, were very general and did not touch upon the specific factual issues.

(a) The planning of the medical assistance and evacuation

243. Having regard to the above, and in line with the differential approach described in paragraph 216, the Court considers that the planning and conduct of the rescue operation, in particular the organisation of the medical aid to the victims and their evacuation, can be subjected to a more thorough scrutiny than the «political» and military aspects of the operation. The Court notes, first of all, that the rescue operation was not spontaneous: the authorities had about two days to reflect on the situation and make specific preparations. Second, in this area (evacuation and medical assistance) the authorities should have been in a position to rely on some generally prepared emergency plan, not related to this particular crisis. Third, they had some control of the situation outside the building, where most of the rescue efforts took place (contrary to the situation within the building, which was in the hands of the terrorists). Finally, the more predictable a hazard, the greater the obligation to protect against it: it is clear that the authorities in this case always acted on the assumption that the hostages might have been seriously injured (by an explosion or by the gas), and thus the large number of people in need of medical assistance did not come as a surprise. The Court considers that in such circumstances it may subject the rescue operation, in so far as it concerned the evacuation of and medical assistance to the hostages, to closer scrutiny.

244. The Government did not produce any documents containing a comprehensive description of the plan of the evacuation, either because such a plan never existed or because it had been destroyed. However, even if such a written plan never existed, some preparations were made (see paragraphs 15 et seq.). In particular, (1) rescue workers were deployed around the theatre; (2) the admission capacity of several hospitals was increased; (3) two or three special medical teams were stationed nearby; (4) some additional equipment was installed in the city hospitals, (5) additional medics were mobilised and attached to the hospitals which were supposed to receive the hostages in the first instance; (6) ambulance stations were warned about the possible mass deployment of ambulances, (7) doctors in the field received instructions on sorting the victims on the basis of the gravity of their condition.

245. Those measures were apparently based on the assumption that in the event of an escalation of the situation most victims would be wounded by gunshot or by an explosion (see, for example, paragraphs 67 et seq. above). The Court must examine whether the original plan was in itself sufficiently cautious.

248. Second, the original evacuation plan did not appear to contain any instructions as to how information about the victims and their condition was to be exchanged between members of various rescue services. Several doctors questioned during the investigation testified that they had not known what kind of treatment the victims had already received — they had to take decisions on the basis of what they saw (see, for example, paragraphs 56, 57 and 93 above). Whereas it is clear that many people received no treatment at all, it is not excluded that some of them received injections more than once, which might in itself have been dangerous. It does not appear that the victims who received injections were somehow marked to distinguish them from those who had not received injections.

249. Third, it is unclear what order of priorities was set for the medics. The Government claimed that, as part of the original plan, the medical personnel were supposed to sort the victims into four groups, depending on the gravity of their condition. However, no such sorting could be seen on the video: the bodies were placed on the ground in a seemingly haphazard way, and many witnesses confirmed that in fact there had been no filtering (see, for example, paragraphs 83, 90 and 91 above) or that it was inefficient, since dead bodies had been placed in the same buses as people who were still alive (see paragraphs 90 and 93 above). Further, the purpose of sorting is itself unclear. The Government did not indicate whether, after the sorting, if any, priority was given to the most serious cases or to those victims whose chances of recovery were higher. The purpose of the sorting is not specified: the Court cannot thus say whether it should have been carried out to ensure even distribution of the burden amongst the hospitals or to ensure that the most serious cases were sent to the closest (or better prepared) hospitals. Most importantly, the Government did not explain how information on the respective «category» of each victim was communicated to the ambulance doctors, doctors in the city buses and in the hospitals. The Court submitted questions on those points to the Government but received no replies. The materials of the domestic investigation do not elucidate those matters. The Court concludes that this aspect of the rescue operation was not thought through, and that in practice the «sorting» was either non-existent or meaningless.

250. Fourth, although the original plan provided for the mass transportation of victims in the city buses, it did not make provision for medical assistance in those buses. Many witnesses noted a lack of medical personnel and equipment in the buses transporting victims: sometimes there was only one paramedic for a bus containing 22 victims in a critical state; sometimes there were no escorting medics in the buses at all (see paragraphs 82, 84, 90 and 92 above). Although there is no exact information about how much time was needed to transport the victims to the hospitals (some indication can be found in paragraph 115 above), it is clear that the lack of medical personnel in the buses might have been yet another negative factor.

251. Finally, everything suggests that there was no clear plan for the distribution of victims amongst various hospitals. The admission capacity of several hospitals was indeed increased, but the ambulance teams and bus drivers did not know where to take the victims (see, for example, paragraphs 86 and 87 above). As a result, the dispatching of the victims to hospitals was more or less spontaneous: thus, four or five buses followed the ambulances and all arrived at the same destination, City Hospital No. 13, almost simultaneously. That hospital received 213 victims of the gas within 30 minutes (see paragraph 51 above), many of them in a critical state. The Court has no exact information on how many doctors and paramedics were available in that hospital, since the Government failed to answer the Court's question on that point. However, bearing in mind the size of the hospital, the composition of the emergency teams and the number of regular patients who remained (see, for example, paragraphs 57 et seq.) it is very likely that medical assistance to the majority of those 213 hostages was seriously delayed. At the same time the hospital closest to the theatre, which was 20 metres from the building, admitted considerably fewer patients than planned (see paragraphs 20 and 50 above).

252. In sum, the original plan of the rescue and evacuation of the hostages was in itself flawed in many respects.

(b) Implementation of the plan

253. The Court has already noted that the original plan was prepared on the assumption that the hostages would be wounded by an explosion or gunshots. Thus, the reinforcement to hospitals consisted mostly of surgeons rather than toxicologists (see paragraph 54 above), whose assistance became critical following use of the gas. The rescue workers and doctors confirmed that they had not received any specific instructions on how to deal with poisoned individuals, let alone people poisoned by opiate drugs. They all had been preparing to work on the site of an explosion (see paragraphs 67 et seq. above). Some measures, as planned originally, were even detrimental to the efficiency of the rescue operation. For example, several people testified that the heavy trucks and bulldozers stationed nearby had prevented the ambulances from circulating normally (see paragraph 56 above). The Court will now examine how the original plan of the rescue operation was implemented in the light of the development of the victim crisis, in particular the use of the gas at the moment of storming.

254. The applicants alleged that the lack of information about the use of the gas had been detrimental to the efficiency of the operation. Indeed, most of the medics testified that they had not been aware of the eventual use of the gas and had discovered what had happened directly on the spot, from their colleagues and from observing the victims' symptoms (see, for example, paragraphs 67 — 70, 72, 74, 80, and 83 — 85 above). It is unclear at what point the FSB informed the rescue workers and medics about the gas. Everything suggests that this was not done until the evacuation was almost over.

255. The first question is whether the absence of information about the gas, its properties and possible treatment to be employed played any negative role. Several senior doctors and officials have claimed that information about the gas and the suggested treatment would have been irrelevant, and that the preliminary measures taken were valid for all circumstances, whether these concerned an explosion or a gas attack (see, for example, paragraph 55 above). However, that opinion is open to doubt, especially in view of the statements by the field doctors who participated in the operation, many of whom expressed the opposite view (see, for example, paragraphs 85 and 89 above). In any event, even if the doctors' training was sufficient to choose the appropriate treatment on the spot, this cannot be said in respect of the rescue workers and the special squad officers. Thus, the video recordings show that some (the majority) of the victims were placed on the floor in the «face-up» position, which increased the likelihood of suffocation by vomiting or from a swollen tongue. This was confirmed by several rescue workers (see paragraph 68 above), contrary to what the public health officials asserted in their reports (see paragraph 46 above). The same is true with regard to the placement of victims in the city buses which transported them to various hospitals (the position of the victims in the buses is visible on the video recordings). The Court concludes that the lack of information about the gas might have played a negative role and could have raised the mortality rate amongst the hostages (see also paragraph 119 above).

256. The second question is why information about the gas was not disclosed to the competent services earlier. The official investigation is silent on that matter. Given the overall context the Court is prepared to assume that the FSB feared a leak and did not want to undermine the whole operation by letting the doctors know what to expect. At least, secrecy is the only clear argument for not informing the medics about the use of the gas.

257. The Court acknowledges that the security forces are better placed to assess the risk of a leak, especially when, as in the present case, they are in a «win-or-lose» situation. The Court does not criticise the security forces hierarchy' for not revealing the details of the storming to the medics well in advance, i.e. when the decision was taken or technical preparations were made. However, it is difficult to see why this information could not have been given to the rescue workers and medics shortly before or at least immediately after the use of the gas. The Court notes in this respect that the mass evacuation of hostages from the main hall of the theatre started at least one hour and twenty minutes after the gas had been dispersed, if not later, since the exact moment when the gas was dispersed is unknown. Thus, the authorities had at least ninety minutes to make additional arrangements, prepare appropriate medicine or give more specific instructions to the medics, or otherwise adjust the plan to the circumstances. However, nothing was done during that period.

258. Another question is why the mass evacuation started so late. The Court notes that most of the unconscious hostages remained exposed to the gas and without medical assistance for more than an hour. As follows from the materials of the case, the effects of the gas depended on the length of exposure to it: the longer the hostages spent in the gas-filled auditorium without medical assistance, the more victims there would be (see paragraph 119 above). The prolonged exposure to the gas was thus a factor likely to increase the mortality rate amongst the hostages. The Court has no explanation for the above delay.

259. A further aspect that must be addressed is the alleged lack of medicine and special equipment for the treatment of victims on the spot and during transportation. Post-mortem reports show that most deaths occurred between 8 and 8.30 a.m. (see paragraphs 48 and 95 above). This means that a relatively large number of victims died shortly after their admission to hospital or shortly before, on the way there. Consequently, they were still alive when taken out of the main hall of the theatre. In this assumption the question of immediate medical assistance on the spot becomes crucial.

260. Again, there is very little information as to what kind of medical assistance the victims received on the spot, and when, where and by whom it was administered. From the scattered evidence the Court has before it, Nalaxone appears to be the main «antidote» for the gas in question — it is mentioned in almost every witness statement. Although the Chief Emergency Physician claimed that Nalaxone was not efficient (see paragraph 54 above), most of the other doctors referred to Nalaxone as the main substance capable of restoring breathing and cardiac activity in such circumstances (see, for example, paragraphs 55, 59, 60 and 78 above). Some Nalaxone was administered on the spot. However, a careful examination of the video recordings showing the main entrance to the theatre building reveals only one instance when a doctor (or a rescue worker) gives an injection. The injections were probably administered inside the building, but this assumption is hard to reconcile with the existing evidence: thus, many witnesses testified that there had been a shortage of Nalaxone (see, for example, paragraphs 80, 88 and 93 above). Further, as follows from the post-mortem reports, about 60 people did not have any trace of assistance when they were admitted to hospital (see paragraph 96 above). This figure concerns only the deceased hostages — the Court has no information as to how many surviving hostages received injections of Nalaxone. Whereas some witness testified that Nalaxone had been administered «in the buttocks» (see, for example, paragraph 94 above), other documents speak of an intravenous method of injection (especially medical records).

261. It is possible that another form of life-saving treatment existed in addition to Nalaxone. The video shows rescue workers conducting «assisted respiration» or «heart massage» to the unconscious hostages lying on the floor. However, no special equipment (oxygen masks, etc.) can be seen. It is unclear what other kind of «symptomatic treatment», referred to by the Government, was or could have been employed in the circumstances.

262. The applicants pointed to other alleged flaws in the rescue operation, namely the delays in transportation and unpreparedness of the city hospitals to treat so many serious cases simultaneously. The Court considers, however, that the elements analysed above are sufficient to draw conclusions.

(c) Conclusions

263. It is not possible for the Court to establish an individual story for each deceased hostage: where he or she was sitting when the operation began, how seriously he or she was affected by the gas and «concomitant factors» (stress, dehydration, chronic diseases etc.), what kind of treatment was received on the spot, at what time he or she arrived at a hospital, what kind of treatment he or she received in that hospital, etc.

264. Further, what is true in respect of the majority of the hostages may not be true in each individual case, taken alone. Thus, the alleged lack of medical aid would be irrelevant in a situation where a person had already died by the time the medics arrived. Equally, the Court cannot exclude that some of the victims were amongst those who were first to receive medical assistance but nevertheless died, because they were very weak or ill and died as a result of «a stroke of misfortune, a rare and unforeseeable occurrence» (see Giuliani and Gaggio, cited above, § 192).

265. In other words, many important factual details in this case are missing. That being said, the Court stresses that its role is not to establish the individual liability of those involved in the planning and coordination of the rescue operation (see Giuliani and Gaggio, cited above, § 182). The Court is called upon to decide whether the State as a whole complied with its international obligations under the Convention, namely its obligation to «take all feasible precautions in the choice of means and methods of a security operation mounted against an opposing group with a view to avoiding and, in any event, minimising, incidental loss of civilian life» (see Ergi, cited above).

266. The Court acknowledges that in such situations some measure of disorder is unavoidable. It also recognises the need to keep certain aspects of security operations secret. However, in the circumstances the rescue operation of 26 October 2002 was not sufficiently prepared, in particular because of the inadequate information exchange between various services, belated beginning of the evacuation, limited on-the-field coordination of various services, lack of appropriate medical treatment and equipment on the spot, and inadequate logistics. The Court concludes that the State breached its positive obligations under Article 2 of the Convention.

7. Effectiveness of the investigation

267. The applicants' final complaint under Article 2 of the Convention was that the State had failed to fulfil its positive obligation to investigate the conduct of the authorities during the hostage crisis.

(a) General principles

268. The Court reiterates that Article 2 contains a positive obligation of a procedural character: it requires by implication that there should be some form of effective official investigation when individuals have been killed as a result of the use of force by the authorities (see, mutatis mutandis, McCann and Others, cited above, § 161, and Kaya v. Turkey, 19 February 1998, Reports 1998-I, § 105).

269. The Court points out that not every investigation should necessarily be successful or come to a conclusion which coincides with the claimant's account of events; however, it should in principle be capable of leading to the establishment of the facts of the case and, if the allegations prove to be true, to the identification and punishment of those responsible (see Mahmut Kaya v. Turkey, No. 22535/93, § 124, ECHR 2000-III; see also Paul and Audrey Edwards v. the United Kingdom, No. 46477/99, § 71, ECHR 2002-II).

270. To be «effective», an investigation should meet several basic requirements, formulated in the Court's case-law under Articles 2 and 3 of the Convention: it should be thorough (see Assenov and Others v. Bulgaria, 28 October 1998, §§ 103 et seq., Reports 1998-VIII; see also, mutatis mutandis, Salman v. Turkey, cited above, § 106, ECHR 2000-VII; {Tanrikulu} v. Turkey [GC], No. 23763/94, §§ 104 et seq., ECHR 1999-IV; and {Gul} v. Turkey, No. 22676/93, § 89, 14 December 2000), expedient (see Labita v. Italy [GC], No. 26772/95, §§ 133 et seq., ECHR 2000-IV; {Timurtas} v. Turkeyc cited above, § 89; Tekin v. Turkey, 9 June 1998, § 67, Reports 1998-IV; and Indelicato v. Italy, No. 31143/96, § 37, 18 October 2001), and independent (see {Ogur} v. Turkey, [GC], No. 21954/93, §§ 91 — 92, ECHR 1999-III; see also Mehmet Emin {Yuksel} v. Turkey, No. 40154/98, § 37, 20 July 2004; and {Gulec} v. Turkey, 27 July 1998, §§ 80 — 82, Reports 1998-IV); and the materials and conclusions of the investigation should be sufficiently accessible for the relatives of the victims (see {Ogur} v. Turkey [GC], No. 21594/93, § 92, ECHR 1999-III, and Khadzhialiyev and Others v. Russia, No. 3013/04, § 106, 6 November 2008), to the extent it does not seriously undermine its efficiency.

271. More specifically, a requirement of «thorough investigation» means that the authorities must always make a serious attempt to find out what happened and should not rely on hasty or ill-founded conclusions to close their investigation or as the basis of their decisions. They must take all reasonable steps available to them to secure the evidence concerning the incident, including, inter alia, eyewitness testimony, forensic evidence, and so on. Any deficiency in the investigation which undermines its ability to establish the cause of injuries or the identity of the persons responsible will risk falling foul of this standard (see, among many authorities, Mikheyev v. Russia, No. 77617/01, §§ 107 et seq., 26 January 2006, and Assenov and Others v. Bulgaria, 28 October 1998, Reports 1998-VIII, §§ 102 et seq.).

272. Finally, the investigation's conclusions must be based on thorough, objective and impartial analysis of all relevant elements. Failing to follow an obvious line of inquiry undermines to a decisive extent the investigation's ability to establish the circumstances of the case and the identity of those responsible (see Kolevi v. Bulgaria, No. 1108/02, § 201, 5 November 2009). Nevertheless, the nature and degree of scrutiny which satisfy the minimum threshold of the investigation's effectiveness depend on the circumstances of the particular case. They must be assessed on the basis of all relevant facts and with regard to the practical realities of investigation work (see Velcea and {Mazare} v. Romania, No. 64301/01, § 105, 1 December 2009).

(b) Application to the present case

i. Whether the official investigation was «effective»

273. The present case clearly falls into the category of cases where the authorities must investigate the circumstances of the victims' deaths. Thus, there existed a nexus between the use of lethal force by the security forces and the victims' death. The gas remained the primary cause of casualties amongst the hostages, and it was legitimate to suspect that some of the victims died as a consequence of an ineffective rescue operation. Although the responsibility for the hostage taking as such cannot be attributed to the authorities, the rescue operation lay in an area within the exclusive control of the authorities (here the Court draws a parallel with the security operations by the Russian military in Chechnya or Turkish security forces in South-East Turkey — see Akkum v. Turkey, No. 21894/93, § 211, ECHR 2005-II (extracts); Goygova v. Russia, No. 74240/01, §§ 88 — 96, 4 October 2007, and Magomed Musayev and Others v. Russia, No. 8979/02, §§ 85 — 86, 23 October 2008). Finally, the events in issue «lay wholly, or in large part, within the exclusive knowledge of the authorities» in the sense that it was virtually impossible for the applicants to obtain any evidence independently from the authorities. In such circumstances the authorities were under an obligation to carry out an effective official investigation in order to provide a «satisfactory and convincing» explanation of the victims' deaths and the degree of the authorities' responsibility for it.

274. The Court stresses that it is not concerned with the investigation into the terrorist act itself. In this part the investigation appeared to be quite ample and successful. Thus, the terrorists and their supporters were identified, the circumstances of the hostage taking were established, the explosives and firearms used by the terrorists were examined, and at least one person (the terrorists' accomplice outside the building) was brought to trial and convicted. The question is whether the investigation was equally successful in examining the authorities' own actions during the hostage crisis.

275. The Court notes that the investigation was opened and continued under Articles 205 («Terrorist acts») and 206 («Hostage-taking») of the Criminal Code. Negligence by the authorities cannot be characterised under either of those two provisions. Therefore, the scope of the investigation was, from the very beginning and throughout it, defined very narrowly. This is also confirmed by the action plans prepared by the investigator (see paragraphs 33 and 34 above), which were mostly concentrated on the terrorist attack itself and not on the behaviour of the authorities during the hostage crisis.

277. The Court acknowledges that the investigator did not remain idle and did address certain questions related to the planning and conduct of the rescue operation. The evidence obtained thereby will be analysed below. That being said, in some other respects the investigation was manifestly incomplete. First and foremost, the formula of the gas has never been revealed by the FSB to the domestic investigative authorities, despite the latter's request to that end (see paragraph 101 above), although the investigative team included FSB officers and most of the experts in the case were also from the FSB, and thus, at least in theory, could have been trusted.

278. For instance, the investigative team made no attempt to question all the members of the crisis cell (with the exception of one or two secondary figures, such as Mr Yastr., or Mr Sl., the Head of the Health Department) and officers of the FSB involved in the planning of the operation, in particular those who were responsible for the decision to use the gas, calculation of its dose, and installation of the devices. Members of the special squad (those who were directly involved in the storming), officers and their head officers were not questioned either (except for one person who had himself suffered from the gas). Drivers of the city buses, journalists and other «chance» witnesses (such as «diggers» who had allegedly helped the FSB to plant the gas recipients) were not questioned either.

279. The Court is surprised by the fact that, as the Government explained, all of the crisis cell's working papers were destroyed (see paragraph 169 above). In the Court's opinion those papers could have been an essential source of information about the planning and conduct of the rescue operation (especially in a situation where most of the members of the crisis cell were not questioned). The Government did not explain when those papers were destroyed, why, on whose authority and on what legal basis. As a result, nobody knows when the decision to use the gas was taken, how much time the authorities had to evaluate the possible side-effects of the gas, and why other services participating in the rescue operation were informed about the use of the gas with such a delay (for more details on this matter see below). Even assuming that some of them might have contained sensitive information, indiscriminate destruction of all documents, including those containing information about general preparations, distribution of roles amongst members of the crisis cell, logistics, methods of coordination of various services involved in the operation, etc., was not justified.

280. Amongst others, the investigators did not try to establish certain facts which, in the Court's opinion, were relevant and even crucial for addressing the question of the authorities' alleged negligence. For instance, the investigative team did not establish how many doctors were on duty on the day of the storming in each hospital that participated in the rescue operation. They did not identify what preliminary instructions had been given to the ambulances and city buses as to where to transport the victims. They did not identify all of the officials who had coordinated the efforts of the doctors, rescue workers and military personnel on the spot, and what sort of instructions had they had received. They did not establish why the mass evacuation had started only about two hours after the start of the storming, or how much time it had taken to kill the terrorists and neutralise the bombs.

281. Lastly, the investigative team was not independent: although it was headed by an official from the Moscow City Prosecutor Office's, and supervised by the General Prosecutor's Office, it included representatives of the law-enforcement agencies which had been directly responsible for the planning and conduct of the rescue operation, namely the FSB (see paragraph 31 above). Experts in explosive devices were from the FSB (see paragraph 45 above). The key forensic examinations of the victims' bodies and their medical histories were entrusted to a laboratory that was directly subordinate to the Moscow City Public Health Department (see paragraphs 95 et seq. above). The head of that Department (Mr Sl.) was personally responsible for the organisation of medical aid to the victims and was therefore not disinterested. In sum, the members of the investigative team and the experts whose conclusions were heavily relied on by the lead investigator had conflicts of interests, so manifest that in themselves those conflicts could have undermined the effectiveness of the investigation and the reliability of its conclusions.

282. Other elements of the investigative process are probably also worthy of attention (such as the limited access to the materials of the case by the victims' relatives, and their inability to formulate questions to the officially appointed experts and examine witnesses). However, the Court does not need to examine these aspects of the proceedings separately. It has sufficient evidence to conclude that the investigation into the authorities' alleged negligence in this case was neither thorough nor independent, and, therefore, not «effective». The Court concludes that there was a breach of the State's positive obligation under Article 2 of the Convention on this account.

II. Other complaints

283. Under Article 6 of the Convention the applicants in the case of Chernetsova and Others further complained that they had lost their cases before the domestic court because they had been unable to obtain the necessary documents and information from the authorities and the court had refused to examine certain items of evidence which the applicants had been ready to produce. They also complained of the insufficient time given to them to react to the defendants' oral pleadings. Further, under Article 13 of the Convention the applicants in the case of Finogenov and Others complained that they did not have effective remedies enabling them to protect their rights under Article 2 and to receive appropriate compensation.

284. In the Court's opinion, in the circumstances the applicants' inability to obtain compensation within civil proceedings was, in the first place, related to their inability to obtain an effective and thorough criminal investigation into the facts of the case, and only to a lesser extent was it related to the civil court's failure to admit the plaintiffs' evidence, assist them in obtaining that evidence from the defendant or provide them with more time to react to the defendant's arguments. Thus, bearing in mind its findings under the procedural limb of Article 2 of the Convention, the Court considers that it does not need to decide separately on the applicants' complaints under Articles 6 and 13 of the Convention.

III. Application of Article 41 of the Convention

285. Article 41 of the Convention provides:

«If the Court finds that there has been a violation of the Convention or the Protocols thereto, and if the internal law of the High Contracting Party concerned allows only partial reparation to be made, the Court shall, if necessary, afford just satisfaction to the injured party.»

A. Damage

286. The applicants in both cases claimed non-pecuniary damage in the amounts indicated in the attached table. In support of those claims the applicants' representatives provided information about their relation to the immediate victims (in addition to those applicants who were personally amongst the hostages), and, where necessary, particulars of their financial situation, since some of the applicants had lost their breadwinners. The applicants based their calculations on the following criteria: (1) the moral suffering of those who had lost a close relative, (2) the moral and physical suffering of those who had been amongst the hostages (including lasting effects of the gas poisoning), (3) the moral suffering related to the inefficiency of the official investigation and inequity of the civil proceedings in which they had taken part. In addition, some of the applicants claimed additional compensation for the loss of a breadwinner (or potential breadwinner).

287. The Government claimed that the amounts claimed were excessive. They further indicated that the applicants should not be compensated for the hostage taking itself since the authorities were not responsible for that fact. As to the loss of close relatives, the Government indicated that many applicants had already received compensation for that factor at national level. As regards the loss of a potential breadwinner, the Government maintained that this claim is very speculative, whereas the Court may only award compensation for actual financial losses.

288. The Court agrees with the Government that the applicants' claims related to the loss of breadwinners are either too speculative or not supported by evidence. Consequently, the Court will not award anything under this head. At the same time the Court agrees with the applicants that they must have suffered physical and moral pain as a result of the loss of their close relatives, and, as regards the applicants who were former hostages, that they also suffered from the consequences of the inadequate rescue and evacuation operation. The applicants' inability to obtain a thorough and independent investigation into the events of 23 — 26 October 2002 must have created an additional stress for them. This situation calls for an award of non-pecuniary damages under Article 41 of the Convention.

289. The Court found two breaches of Article 2 of the Convention in the present case; however, both concern non-respect of the State's positive obligations. It should also be noted that the authorities used the gas while trying to help the hostages and that the lethal force was, in principle, directed against the terrorists, not the hostages. Furthermore, the former hostages and the relatives of the victims received certain compensatory payments at domestic level. The Court takes those facts into account in defining its award under Article 41 of the Convention. Making its assessment on an equitable basis, and in view of all evidence and information available to it, the Court awards the applicant the amounts listed in the annex, plus any tax that may be chargeable on them.

B. Costs and expenses

290. The applicants in the case of Chernetsova and Others claimed lawyers' fee in the amount of 115,986 euros (EUR). That amount was calculated on the basis of the maximum rates established in Russia for legal aid lawyers multiplied by the 1244 full days of work allegedly spent by Mr Trunov, Ms Ayvar and several other lawyers working in their office. The lawyers also produced various supporting documents, including letters from a number of applicants in which they asked Mr Trunov and Ms Ayvar to represent them free of charge until the applicants were able to cover legal expenses in the proceedings before the European Court.

291. The applicants in the case of Finogenov and Others indicated that they had no means to pay for the legal fees incurred in connection with the proceedings at the domestic level and in the proceedings before the Court. They submitted a calculation of legal fees based on the following rates: EUR 60 per hour for the written procedure before the Court; EUR 100 per day for every court hearing at the domestic level; EUR 60 per hour for the preparation of the motions, pleadings and study of case documents at the domestic level. In sum, they claimed EUR 8,400 for Ms Moskalenko and EUR 9,540 for Ms Mikhaylova. In support the applicants produced copies of two «orders» (a document issued by a bar association confirming that a particular lawyer is entitled to represent a client) dated 7 May 2003, in the name of Ms Moskalenko. They also produced letters from the applicants in which those applicants asked Ms Moskalenko and Ms Mikhaylova to represent them free of charge until the applicants were able to cover legal expenses in the proceedings before the European Court.

292. In addition, two applicants in the case of Finogenov and Others, Ms Burban-Mishuris and Ms Gubareva, who are foreign citizens and lived abroad, claimed reimbursement of transportation and per diem costs, as well as postal and translation expenses (2,713 United States dollars (USD) and USD 12,427 respectively), incurred in connection with their participation in the domestic proceedings in Russia.

293. The Government maintained that the applicants had failed to submit supporting documents to prove the amount of their costs and expenses, and that, consequently, their claims were unsubstantiated.

294. The Court has to establish first whether the costs and expenses indicated by the applicants' representatives were actually incurred and, second, whether they were necessary and reasonable as to the quantum (see McCann and Others, cited above, § 220; Musci v. Italy [GC], No. 64699/01, § 150, ECHR 2006-V (extracts)). Insofar as the legal costs are concerned, the Court observes that the two legal teams (Mr Trunov and Ms Ayvar for the applicants in the case of Chernetsova and Others, and Ms Moskalenko and Ms Mikhaylova in the case of Finogenov and Others) had represented the applicants both at the domestic level and before the European Court of Human Rights. That fact is not contested by the Government. It is clear from the length and detail of the pleadings submitted by the applicants that a great deal of legal work was carried out on their behalf.

296. Having regard to all materials and information in its possession, the Court makes to the applicants (jointly) the following awards in respect of costs and expenses incurred before the Court, plus any tax that may be chargeable to them: EUR 8,000 to cover Ms Mikhaylova's fees, EUR 7,000 to cover Ms Moskalenko's fees, EUR 7,500 to cover Mr Trunov's fees and EUR 7,500 to cover Ms Ayvar's fees. The overall amount of legal fees awarded is therefore EUR 30,000.

297. As to the transportation, postal and translation expenses incurred by Ms Burban-Mishuris and Ms Gubareva, the Court, having examined the supporting documents submitted by them, concludes that those expenses were actually incurred. The Court, however, considers that the present case did not require their prolonged personal presence in Russia or many trips, given that both applicants had lawyers who represented them before the domestic courts and other competent authorities. In view of the above the Court considers it appropriate to reimburse each applicant the expenses related to one long-term stay in Russia, as well as their postal and translation expenses. Having regard to the documents submitted by the applicants the Court awards EUR 2,000 to Ms Burban-Mishuris and EUR 2,000 to Ms Gubareva in reimbursement of their travel expenses, plus any tax that may be chargeable to the applicants on those amounts.

C. Default interest

298. The Court considers it appropriate that the default interest should be based on the marginal lending rate of the European Central Bank, to which should be added three percentage points.

FOR THESE REASONS, THE COURT UNAIMOUSLY

1. Holds that Mr O. Matyukhin has no standing to continue the present proceedings in the stead of his wife;

2. Holds that Ms Y. Akimova, Ms S. Generalova, and Ms S. Gubareva may claim to be «victims» for the purposes of Article 34 of the Convention in relation to the deaths of their partners (Mr I. Finogenov, Mr V. Bondarenko, and Mr S.A. Booker respectively);

3. Holds that there has been no violation of Article 2 of the Convention on account of the decision by the authorities to resolve the hostage crisis by force and to use the gas;

4. Holds that there has been a violation of Article 2 of the Convention on account of the inadequate planning and conduct of the rescue operation;

5. Holds that there has been a violation of Article 2 of the Convention on account of the authorities' failure to conduct an effective investigation into the rescue operation;

6. Holds that there is no need to decide separately on other complaints by the applicants;

7. Holds

(a) that the respondent State is to pay the applicants, within three months from the date on which the judgment becomes final in accordance with Article 44 § 2 of the Convention, the following amounts, to be converted into Russian Roubles at the rate applicable at the date of settlement (the amounts to the applicants who are foreign nationals must be paid in euros):

(ii) EUR 2,000 to Ms Burban-Mishuris and EUR 2,000 to Ms Gubareva in reimbursement of their travel expenses, plus any tax that may be chargeable to the applicants on those amounts.

(iii) EUR 30,000 (thirty thousand euros), plus any tax that may be chargeable to the applicants jointly, in respect of legal costs and expenses (to be distributed amongst the applicants' lawyers as indicated in paragraph 296 above);

(b) that from the expiry of the above-mentioned three months until settlement simple interest shall be payable on the above amounts at a rate equal to the marginal lending rate of the European Central Bank during the default period plus three percentage points;

8. Dismisses the remainder of the applicants' claim for just satisfaction.

Done in English, and notified in writing on 20 December 2011, pursuant to Rule 77 §§ 2 and 3 of the Rules of Court.

Nina {VAJIC} President

{Soren} NIELSEN Registrar

Annex

N	Name of Applicant	Name of the immediate victim	Year of birth	Non- pecuniary damage claimed (EUR)	Non- pecuniary damage awarded (EUR)	Nat.
1	Aistova Yevgeniya Lvovna	Lost her son, Rodionov D.I.,	1960	240,000	26,400	RUS
2	Akimova Yelena Gennadyevna	Lost her partner, Finogenov I.A. Was a hostage herself	1974	480,000	28,600	RUS
3	Alyakina Olga Aleksandrovna	Lost her father, Alyakin A.F.	1983	200,000	13,200	RUS
4	Alyakina Alla Kuzminichna	Lost her husband, Alyakin A.F.	1950	200,000	13,200	RUS
5	Apshev Timur Khasenovich	Lost his sister Apsheva S.Kh. Cares for a minor daughter of his late sister	1967	240,000	26,400	RUS
6	Bessonova Anna Andreyevna	Lost her husband, Mitrofanov A.A.	1973	240,000	26,400	RUS
7	Bochkov Sergey Leonidovich	Lost his son, Bochkov A.S.	1950	240,000	26,400	RUS
8	Bondarenko Nora Petrovna	Lost her son, Bondarenko V.V.	1940	360,000	13,200	RUS
9	Bondarenko Viktor Grigoryevich	Lost his son, Bondarenko V.V.	1938	360,000	13,200	RUS
10	Burban (Lobazova) Yelena Leonidovna	Lost her husband, Burban G.M. Was a hostage herself	1979	480,000	28,600	UKR
11	Burban-Mishuris Lyubov Grigoryevna	Lost her son, Burban G.M.	1939	360,000	8,800	USA
12	Burban Mark Naumovich	Lost his son, Burban G.M.	1939	240,000	8,800	USA
13	Chernetsova Zoya Pavlovna	Lost her son, Chernetsov D.A.	1954	360,000	26,400	RUS
14	Finogenov Pavel Alekseevich	Lost his brother, Finogenov I.A.	1974	180,000	8,800	RUS
15	Frolova Larisa Nikolayevna	Lost her son and daughter-in-law, Frolov E.V. and Frolova V.V.	1945	480,000	52,800	RUS
16	Generalova Svetlana Nikolayevna	Lost her partner, Bondarenko V.V. Was a hostage herself	1967	480,000	39,600	RUS
17	Gorokholinskiy Sergey Aleksandrovic	Lost his wife, Gorokholinskaya Yu.Ye. Was a hostage himself	1968	480,000	39,600	RUS
18	Grinberg Yekaterina Vyacheslavovna	Lost her mother, Yakubenko Ye. A.	1975	240,000	26,400	RUS
19	Gromovich Sergey Vladimirovich	Did not lose relatives Was a hostage himself	1977	360,000	13,200	RUS
20	Gubareva Svetlana Nikolayevna	Lost her partner, Booker S.A., and her daughter, Letyago A. Was a hostage herself	1957	840,000	66,000	KAZ
21	Gunyasheva Olga Vladimirovna	Did not lose relatives Was a hostage herself	1971	360,000	13,200	RUS
22	Karpov Ivan Sergeyevich	Lost his brother, Karpov A.S.	1982	180,000	8,800	RUS
23	Karpov Sergey Nikolayevich	Lost his son, Karpov A.S.	1954	240,000	8,800	RUS
24	Karpova Tatyana Ivanovna	Lost her son, Karpov A.S.	1946	240,000	8,800	RUS
25	Khaziyev Tukay Valiyevich	Lost his son, Khaziyev T.T.	1947	360,000	26,400	RUS
26	Khomontovskiy Mikhail Yuryevich	Did not lose relatives Was a hostage himrself	1971	360,000	13,200	RUS
27	Khramtsov Aleksandr Fedorovich	Lost his father, Khramstov F.I.	1975	180,000	8,800	RUS
28	Khramtsova Irina Fedorovna	Lost her father, Khramstov F.I.	1982	180,000	8,800	RUS
29	Khramtsova Valentina Ivanovna	Lost her husband, Khramstov F.I.	1955	120,000	8,800	RUS
30	Khudovekova Eleonora Vasilyevna	Did not lose relatives Was a hostage herself	1962	360,000	13,200	RUS
31	Kiseleva a Lyudmila Vasilyevna	Lost her husband, Kiselev A.V. Was a hostage herself	1945	480,000	39,600	RUS
32	Koletskova (Udovitskaya) Anna Aleksandrovna	Did not lose relatives Was a hostage herself	1983	360,000	13,200	RUS
33	Konyakhin Aleksey Yuryevich	Did not lose relatives Was a hostage himself	1971	360,000	13,200	RUS
34	Kovrizhkin Anatoliy Ivanovich	Lost his daughter, Kunova S.A.; is the guardian of a minor son of his late daughter	1938	540,000	26,400	RUS
35	Kutukova Nina Fedorovna	Lost her son, Finogenov I.A.	1937	360,000	8,800	RUS
36	Kurbatov Vladimir Vasiliyevich	Lost his minor daughter, Kurbatova K.V.	1959	240,000	13,200	RUS
37	Kurbatova Natalia Nikolayevna	Lost her minor daughter, Kurbatova K.V.	1960	240,000	13,200	RUS
38	Lyubimov Nikolay Alekseyevich	Did not lose relatives Was a hostage himself	1931	360,000	13,200	RUS
39	Malenko Viktor Ivanovich	Lost his daughter, Malenko N.V.	1951	240,000	26,400	RUS
40	Matyukhina Yekaterina Vladimirovna	Did not lose relatives Was a hostage herself	1978	360,000	13,200	RUS
41	Milovidov Dmitriy Eduardovich	Lost a minor daughter, Milovidova N.D.	1963	420,000	13,200	RUS
42	Milovidova Olga Vladimirovna	Lost a minor daughter, Milovidova N.D.	1966	240,000	13,200	RUS
43	Panteleyeva (Schetko) Viktoriya Yevgenyevna	Lost her husband, Panteleyev D.V.	1979	200,000	26,400	RUS
44	Paramzin Vitaliy Sergeyevich	Did not lose relatives Was a hostage himself	1982	360,000	13,200	RUS
45	Ponomarenko Eduard Nikolayevich	Did not lose relatives Was a hostage himself	1969	360,000	13,200	RUS
46	Ryabtseva Aleksandra Aleksandrovna	Did not lose relatives Was a hostage herself	1983	360,000	13,200	RUS
47	Rybachok Lyudmila Viktorovna	Lost her son, Sinelnikov P.S.	1947	240,000	26,400	RUS
48	Senchenko Vyacheslav Nikolayevich	Lost his brother, Senchenko S.N.	1975	120,000	26,400	RUS
49	Shalnov Aleksey (a minor, represented by Shalnov A.B.)	Did not lose relatives Was a hostage himself	1957	360,000	13,200	RUS
50	Shalnova Olga Aleksandrovna	Did not lose relatives Was a hostage herself	1957	180,000	13,200	RUS
51	Sidorenkov Petr Ilyich	Lost his son, Sidorenkov Yu.P.	1929	360,000	26,400	RUS
52	Simonov Dmitriy Vladimirovich	Lost his son, Simonov D.D.	1960	240,000	26,400	RUS
53	Solodova Olga Yevgenyevna	Lost her husband, Solodov G.L.	1973	200,000	26,400	RUS
55	Tolmacheva Galina Aleksandrovna	Lost her son, Tolmachev A.A.	1938	360,000	26,400	RUS
56	Troitskiy Sergey Stanislavovich	Did not lose relatives Was a hostage himself	1964	360,000	13,200	RUS
57	Volkov Nikolay Aleksandrovich	Lost his daughter, Volkova Ye.N.	1955	240,000	26,400	RUS
58	Yakubenko Alexandr Vyacheslavovich	Lost his mother, Yakubenko Ye.A.	1978	120,000	26,400	RUS
59	Yegorova Svetlana Igorevna	Did not lose relatives Was a hostage herself	1982	360,000	13,200	RUS
60	Yemakova Yuliya Vladimirovna	Did not lose relatives Was a hostage herself	1977	360,000	13,200	RUS
61	Yuftyayev Yevgeniy Aleksandrovich	Lost his wife, Yuftyaeva N.A.	1962	120,000	13,200	RUS
62	Yuftyayeva Yekaterina Yevgenyevna	Lost her mother, Yuftyaeva N.A.	1984	200,000	13,200	RUS
63	Zabaluyev Mikhail Petrovich	Lost his son, Zabaluyev A.M.	1959	240,000	26,400	RUS
64	Zhirov Oleg Aleksandrovich	Lost his wife, Zhirova N.V.	1964	120,000	26,400	NLD

---