Постановление ЕСПЧ от 03.07.2018
Актуально на 04.11.2026.
Как цитировать: Постановление ЕСПЧ от 03.07.2018. 39747/10. 03.07.2018. https://bukva.ai/docs/postanovlenie-3974710
«Дело „Войнов (Voynov) против Российской Федерации“ (жалоба № 39747/10) [рус., англ.]»
[неофициальный перевод] <1>
ЕВРОПЕЙСКИЙ СУД ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА
ДЕЛО «ВОЙНОВ (VOYNOV) ПРОТИВ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ» <1>
(Жалоба № 39747/10)
ПОСТАНОВЛЕНИЕ <2>
<1> Перевод с английского языка Г.А. Николаева.
<2> Настоящее Постановление вступило в силу 3 октября 2018 г. в соответствии с положениями пункта 2 статьи 44 Конвенции (примеч. редактора).
По делу «Войнов против Российской Федерации» Европейский Суд по правам человека (Третья Секция), заседая Палатой в составе:
Хелены Ядерблом, Председателя Палаты Суда,
а также при участии Стивена Филлипса, Секретаря Секции Суда,
рассмотрев дело в закрытом заседании 5 июня 2018 г.,
вынес следующее Постановление в последнюю упомянутую дату:
ПРОЦЕДУРА
1. Дело было инициировано жалобой № 39747/10, поданной против Российской Федерации в Европейский Суд по правам человека (далее — Европейский Суд) в соответствии со статьей 34 Конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее — Конвенция) гражданином Российской Федерации Тимуром Владиславовичем Войновым (далее — заявитель) 11 июня 2010 г.
2. Интересы заявителя представлял адвокат Е. Марков, практикующий в г. Будапеште. Власти Российской Федерации первоначально были представлены Уполномоченным Российской Федерации при Европейском Суде Г.О. Матюшкиным, а затем его преемником в этой должности М.Л. Гальпериным.
3. Заявитель жаловался, в частности, на то, что его право на уважение семейной жизни было нарушено решениями властей Российской Федерации о распределении заключенных после осуждения. Он также жаловался на отсутствие эффективного внутригосударственного средства правовой защиты в этом отношении.
4. 15 апреля 2015 г. жалоба, касающаяся нарушения статей 8 и 13 Конвенции, была коммуницирована властям Российской Федерации, а в остальной части она была признана неприемлемой для рассмотрения по существу в соответствии с пунктом 3 правила 54 Регламента Европейского Суда.
ФАКТЫ
I. Обстоятельства дела
5. Заявитель родился в 1985 году и проживает в г. Орле. В настоящее время он отбывает срок лишения свободы в Исправительной колонии № ИК-7 <3> в селе Арейское Красноярского края.
<3> Так в тексте. По-видимому, имеется в виду Федеральное казенное учреждение «Исправительная колония № 7 Главного управления Федеральной службы исполнения наказаний по Красноярскому краю» (примеч. редактора).
6. Заявитель, его сожительница и мать проживали в г. Орле, когда заявитель был обвинен в преступлениях, связанных с незаконным оборотом наркотиков.
7. 2 декабря 2009 г. Федеральная служба исполнения наказаний России (далее — ФСИН) направила телеграмму в Управление ФСИН по Орловской области с указанием направлять ежемесячно по 40 человек, заключенных в следственных изоляторах и осужденных к лишению свободу в колониях строгого режима в Красноярский край. Указание действовало с 1 декабря 2009 г. до дополнительного уведомления.
8. 7 декабря 2009 г. Советский районный суд г. Орла признал заявителя виновным в совершении преступлений, связанных с незаконным оборотом наркотиков, и приговорил его к лишению свободы на 12 лет в колонии строгого режима. 2 февраля 2010 г. Орловский областной суд, рассмотрев жалобу, оставил приговор без изменения.
9. На основании указания ФСИН России от 2 декабря 2009 г. в неустановленную дату Управление ФСИН по Орловской области решило с учетом переполненности учреждений исполнения наказания в Орловской области, что вопрос о том, в какое конкретное учреждение необходимо направить заявителя, должно решить Управление ФСИН по Красноярскому краю. Последнее направило заявителя в Исправительную колонию № ИК-7 строгого режима в селе Арейское Красноярского края (расположенную примерно в 4 200 км от г. Орла) для отбытия наказания. Заявитель содержался там с 20 апреля 2010 г.
10. Заявитель неоднократно просил органы, ответственные за исполнение наказания, перевести его в учреждение, расположенное ближе к г. Орлу, чтобы он мог поддерживать свои семейные связи в период отбытия наказания.
11. 12 ноября 2010 г. ФСИН России отклонила ходатайство заявителя, уведомив его, что в соответствии со статьей 81 Уголовно-исполнительного кодекса Российской Федерации (далее — УИК РФ) в отсутствие исключительных обстоятельств осужденные должны отбывать срок лишения свободы в одном и том же исправительном учреждении и что в деле заявителя отсутствовали исключительные обстоятельства. Она отметила следующее:
«[ч]то касается поддержания социальных связей осужденного, право на свидание и получение передач, а также право на переписку и телефонные звонки реализуются в соответствии с действующим законодательством об исполнении наказаний и не зависят от места отбытия наказания».
12. Заявитель возбудил гражданское разбирательство против Управления ФСИН по Орловской области, требуя выплаты компенсации материального ущерба и морального вреда, причиненных решением о его переводе в исправительное учреждение Красноярского края в нарушение его права, предусмотренного частью первой статьи 73 УИК РФ, на отбытие наказания по месту проживания, что оказало отрицательное влияние на возможность поддержания семейных и социальных связей.
13. 3 августа 2012 г. Заводской районный суд г. Орла отклонил его требование о компенсации ущерба со ссылкой на часть вторую статьи 73 УИК РФ и на Определение Конституционного Суда Российской Федерации № 1700-О-О. Заводской районный суд г. Орла пришел к выводу, что решение Управления ФСИН по Орловской области было законным, поскольку с декабря 2009 года по февраль 2010 года исправительные учреждения Орловской области были переполнены. Он также отметил, что ответчик действовал в соответствии с указаниями ФСИН России. Заводской районный суд г. Орла не рассмотрел довод заявителя относительно трудностей в поддержании семейных связей по причине удаленности его места жительства от исправительного учреждения. Представляется, что заявитель не обжаловал это решение.
14. С июля 2011 года по октябрь 2013 года сожительнице заявителя шесть раз предоставлялись длительные семейные свидания с ним в Исправительной колонии № ИК-7. В 2014 году она родила от заявителя дочь. Во время содержания в Исправительной колонии № ИК-7 заявитель получал посылки, разговаривал по телефону со своей матерью и сожительницей.
II. Соответствующие законодательство Российской Федерации и правоприменительная практика, международные материалы
15. Часть 4 статьи 15 Конституции Российской Федерации гласит:
«4. Общепризнанные принципы и нормы международного права и международные договоры Российской Федерации являются составной частью ее правовой системы. Если международным договором Российской Федерации установлены иные правила, чем предусмотренные законом, то применяются правила международного договора».
16. Положения главы 25 Гражданского процессуального кодекса Российской Федерации (далее — ГПК РФ) (с изменениями от 15 сентября 2015 г.) кратко изложены, в частности, в Постановлении Большой Палаты Европейского Суда по делу «Роман Захаров против Российской Федерации» (Roman Zakharov v. Russia), жалоба № 47143/06, §§ 92 - 100 <1>, ECHR 2015).
<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2016. № 6 (примеч. редактора).
17. Законодательство Российской Федерации и правоприменительная практика относительно распределения заключенных для отбытия наказаний, а также соответствующие документы Совета Европы кратко приведены в Постановлении Европейского Суда по делу «Полякова и другие против Российской Федерации» (Polyakova and Others v. Russia) от 7 марта 2017 г., жалоба № 35090/09 и три другие жалобы <1>, §§ 44 - 59).
<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2018. № 8 (примеч. редактора).
18. Недавно Конституционный Суд Российской Федерации отказал в принятии к рассмотрению жалобы, поданной осужденным А., оспаривавшим конституционность части четвертой статьи 73 и части второй статьи 81 УИК РФ как нарушающих право заключенных и членов их семей на уважение семейной жизни. Конституционный Суд Российской Федерации в соответствующих частях Определения от 28 марта 2017 г. № 599-О <1> указал следующее:
<1> Имеется в виду Определение Конституционного Суда Российской Федерации «Об отказе в принятии к рассмотрению жалобы гражданина Асташина Ивана Игоревича на нарушение его конституционных прав частью четвертой статьи 73 и частью второй статьи 81 Уголовно-исполнительного кодекса Российской Федерации» (примеч. редактора).
«...Статья 55 (часть 3) Конституции Российской Федерации допускает возможность ограничения федеральным законом прав человека и гражданина в качестве средства защиты основ конституционного строя, нравственности, здоровья, прав и законных интересов других лиц, обеспечения обороны страны и безопасности государства. Такие ограничения, в частности, могут быть связаны с применением к лицам, совершившим преступления, уголовного наказания в качестве меры государственного принуждения...»
Устанавливая в качестве одного из видов наказания лишение свободы, государство действует как в своих интересах, так и в интересах общества и его членов. Исполнение этого наказания изменяет привычный ритм жизни человека, его отношения с окружающими людьми и имеет определенные морально-психологические последствия, ограничивая тем самым не только его права и свободы как гражданина, но и его права как личности, что связано с противоправным поведением виновного и обусловливается необходимостью ограничения его естественного права на свободу в целях защиты нравственности, прав и законных интересов других лиц...
Положения [части четвертой статьи 73 УИК РФ] направлены на индивидуализацию наказания и дифференциацию условий его отбывания с учетом характера преступления, его опасности... интенсивности, причин и иных обстоятельств его совершения, а также данных о лице, его совершившем, и тем самым создают предпосылки для достижения целей наказания... [таких как]... восстановление социальной справедливости, исправление осужденного и предупреждение совершения новых преступлений...
При этом в силу пункта 8 [Инструкции о порядке направления осужденных к лишению свободы для отбывания наказания, их перевода из одного исправительного учреждения в другое, а также направления осужденных на лечение и обследование в лечебно-профилактические и лечебные исправительные учреждения]... осужденные за преступления, предусмотренные перечисленными в части четвертой статьи 73 УИК Российской Федерации статьями уголовного закона, как правило, направляются для отбывания наказания в пределах субъекта Российской Федерации, где они были осуждены; в случае невозможности содержания таких лиц по месту осуждения они направляются для отбывания наказания в другой субъект Российской Федерации по решению ФСИН России...
Соответственно, действующее правовое регулирование не предполагает произвольного определения места отбывания осужденным наказания и корреспондирует положениям международных правовых актов, регламентирующих права осужденных, в частности Европейским пенитенциарным правилам (2006 год), согласно которым заключенные должны по возможности направляться для отбытия наказания в расположенные вблизи от дома или мест социальной реабилитации пенитенциарные учреждения... [Международно-правовые нормы] имеют рекомендательный характер и подлежат реализации при наличии необходимых экономических и социальных возможностей...
Данные положения [части второй статьи 81 УИК РФ] предусмотрены законодателем в рамках его полномочий, не выходят за пределы конституционно допустимых ограничений прав и свобод граждан и соотносятся с принципами дифференциации и индивидуализации исполнения наказаний, рационального применения мер принуждения и средств исправления осужденных...
Таким образом, оспариваемые нормы не могут расцениваться как нарушающие права заявителя, а потому его жалоба как не отвечающая критерию допустимости, закрепленному в Федеральном конституционном законе «О Конституционном Суде Российской Федерации», не может быть принята Конституционным Судом Российской Федерации к рассмотрению...».
ПРАВО
I. Предполагаемые нарушения статей 8 и 13 Конвенции
19. Заявитель жаловался на нарушение его права на уважение семейной жизни вследствие отсутствия практических возможностей для свиданий в колонии, связанных с решением распределить его в удаленное исправительное учреждение и отказов в его ходатайствах о переводе в другое учреждение. Он ссылался на статью 8 Конвенции, которая в соответствующих частях предусматривает следующее:
«1. Каждый имеет право на уважение его... семейной жизни...»
2. Не допускается вмешательство со стороны публичных властей в осуществление этого права, за исключением случаев, когда такое вмешательство предусмотрено законом и необходимо в демократическом обществе в интересах национальной безопасности и общественного порядка, экономического благосостояния страны, в целях предотвращения беспорядков или преступлений, для охраны здоровья или нравственности или защиты прав и свобод других лиц».
20. Он также жаловался на отсутствие в его распоряжении эффективных внутригосударственных средств правовой защиты в связи с нарушением статьи 8 Конвенции, как того требует статья 13 Конвенции, которая гласит:
«Каждый, чьи права и свободы, признанные в... Конвенции, нарушены, имеет право на эффективное средство правовой защиты в государственном органе, даже если это нарушение было совершено лицами, действовавшими в официальном качестве».
A. Доводы сторон
1. Власти Российской Федерации
21. Власти Российской Федерации утверждали, что заявитель располагал эффективными средствами правовой защиты в отношении его жалобы на основании статьи 8 Конвенции. Не сообщая подробностей или примеров из судебной практики, они ссылались на главу 25 ГПК РФ, которая в период, относившийся к обстоятельствам настоящего дела, установила порядок оспаривания действий и бездействия государственных органов. По мнению властей Российской Федерации, заявитель должен был прибегнуть к указанному средству правовой защиты, но не возбудил соответствующее гражданское разбирательство в судах государства-ответчика. Власти Российской Федерации заключили, что жалоба заявителя должна быть признана неприемлемой для рассмотрения по существу в связи с неисчерпанием внутренних средств правовой защиты в соответствии с пунктом 1 статьи 35 Конвенции.
22. Власти Российской Федерации также считали, что шестимесячный срок для подачи жалобы заявителя на нарушение статьи 8 Конвенции начал течь в дату принятия решения ФСИН относительно его перевода за пределы «домашнего» региона в целях отбывания наказания. Это решение было единовременным актом, соответственно, предполагаемое нарушение не могло рассматриваться как длящаяся ситуация.
23. Власти Российской Федерации указали, что статья 81 УИК РФ с перечислением оснований для перевода осужденного в иное исправительное учреждение, включая «другие исключительные обстоятельства», не содержала исчерпывающий перечень таких обстоятельств, поскольку было бы «фактически невозможно предвидеть все жизненные ситуации, которые могли сделать необходимым перевод осужденного». Следовательно, предполагаемое вмешательство в право на уважение личной или семейной жизни может также послужить основанием для перевода заключенного в другое исправительное учреждение.
24. Власти Российской Федерации также отмечали, что заявитель был переведен в Исправительную колонию № ИК-7 Красноярского края в его собственных интересах с учетом необходимости избежания перенаселенности. Органы власти Российской Федерации не могли допустить возникновение ситуации, при которой фундаментальное право заявителя, предусмотренное статьей 3 Конвенции, было бы нарушено для защиты его семейных ценностей. Власти Российской Федерации подчеркивали, что часть вторая статьи 73 УИК РФ предусматривала исключение из общего правила распределения в случаях невозможности направить осужденного в исправительное учреждение, расположенное в «домашнем» регионе.
25. В соответствии с Определением Конституционного Суда Российской Федерации от 16 декабря 2010 г. № 1700-О-О часть вторая статьи 73 УИК РФ не противоречила международному праву, поскольку Европейские пенитенциарные правила являлись лишь рекомендацией. Кроме того, власти Российской Федерации ссылались на доктрину Конституционного Суда Российской Федерации об «осознании последствий», согласно которой лицо, совершающее преступление, должно ожидать последствий для семейной жизни.
26. Власти Российской Федерации подчеркивали, что заявитель воспользовался своим правом на длительные семейные свидания шесть раз и поддерживал свои семейные связи за счет телефонных переговоров и переписки по почте.
27. Власти Российской Федерации пришли к выводу, что требования статей 8 и 13 Конвенции в настоящем деле нарушены не были.
2. Заявитель
28. В ответ на довод властей Российской Федерации о неисчерпании внутригосударственных средств правовой защиты заявитель указал, что он не располагал эффективными средствами правовой защиты в отношении предполагаемого нарушения статьи 8 Конвенции вопреки требованиям статьи 13 Конвенции. Заявитель подчеркивал, что Европейский Суд ранее указывал, что наличие средств правовой защиты должно быть достаточно определенным не только в теории, но и на практике. Заявитель утверждал, что он пытался использовать разные способы оспаривания решения ФСИН на национальном уровне.
29. Заводской районный суд г. Орла отклонил гражданско-правовое требование заявителя о возмещении ущерба, а также о признании решения Управления ФСИН по Орловской области незаконным. Суд, в краткой форме указав, что орган, ответственный за исполнение наказаний, действовал в соответствии с законом, не осуществил анализ пропорциональности оспариваемой меры. Так же как этот иск, жалоба в соответствии с главой 25 ГПК РФ была бы бесперспективной, поскольку суды государства-ответчика толковали законодательство Российской Федерации строго формально. Власти Российской Федерации не привели каких-либо примеров успешного обжалования в соответствии с главой 25 ГПК РФ решений ФСИН относительно географического распределения заключенных. Они также не представили примеры успешных ходатайств в соответствии со статьей 81 УИК РФ о переводе осужденных в другое исправительное учреждение в связи с невозможностью семейных свиданий в отдаленной колонии. Заявитель, кроме того, провел аналогию с практикой признания Европейским Судом того, что жалоба в соответствии с главой 25 ГПК РФ не считается эффективным средством правовой защиты в отношении жалоб на условия содержания под стражей, отсутствия медицинской помощи в период содержания под стражей или иных аспектов отбытия наказания в виде лишения свободы. В целом заявитель жаловался на то, что он не имел в своем распоряжении эффективных внутригосударственных средств правовой защиты в связи с нарушением статьи 8 Конвенции, как того требует статья 13 Конвенции.
30. Заявитель также утверждал, что решение ФСИН о его переводе в Исправительную колонию № ИК-7 в Красноярском крае породило длящуюся ситуацию для целей применения правила шестимесячного срока для подачи жалобы.
31. Что касается существа его жалобы на нарушение статьи 8 Конвенции, заявитель отмечал, что расстояние между местом жительства его семьи в г. Орле и Исправительной колонией № ИК-7 в Красноярском крае составляло примерно 4 200 км. Поскольку расстояние было столь велико, заявителя не могли регулярно посещать его мать и сожительница. Последняя была единственным человеком, посещавшим его несколько раз. Ей приходилось совершать трудную поездку на поезде, самолете и такси, стоимость которых была равна среднемесячной зарплате в г. Орле. Забеременев, сожительница заявителя более не могла посещать его. Он не видел свою дочь, родившуюся в 2014 году. Невозможность встретиться с матерью, сожительницей, ребенком и другими родственниками оказывала сильное негативное воздействие на заявителя. С учетом вышеизложенного заявитель полагал, что решение ФСИН о его направлении в Исправительную колонию № ИК-7 являлось вмешательством в его право на уважение личной и семейной жизни.
32. По мнению заявителя, это вмешательство не было «предусмотрено законом», поскольку власти Российской Федерации не доказали, что ФСИН исполнила требование части второй статьи 73 УИК РФ, применимой в период, относившийся к обстоятельствам настоящего дела, о том, что осужденный должен быть направлен в регион, находящийся недалеко от места его жительства. Кроме того, его перевод не преследовал законную цель избежания переполненности мест содержания под стражей, как утверждали власти Российской Федерации, поскольку Исправительная колония № ИК-7 была переполнена. Наконец, вмешательство не отвечало требованию пропорциональности, так как власти Российской Федерации не объяснили, почему заявитель не был направлен в регион, находящийся недалеко от места его жительства, и ФСИН не учла его интересы в сохранении семейных связей во время его содержания под стражей. Система географического распределения заключенных, действовавшая в Российской Федерации, не обеспечила ему меру правовой защиты от произвольного вмешательства со стороны публичных властей. Статья 81 УИК РФ исключала возможность того, что решение о переводе в отдаленную колонию будет пересмотрено по истечении какого-либо периода и проведения требуемого сопоставления интересов.
33. Следовательно, заявитель считал, что было нарушено его право на уважение личной и семейной жизни.
B. Мнение Европейского Суда
1. Приемлемость жалобы для рассмотрения по существу
34. С учетом возражения властей Российской Федерации о неисчерпании внутригосударственных средств правовой защиты (см. выше § 21) Европейский Суд полагает, что данный вопрос тесно связан с существом жалобы заявителя на то, что он не располагал эффективным средством правовой защиты в отношении его жалобы на предполагаемое нарушение его права на уважение семейной жизни. Соответственно, Европейский Суд считает необходимым отложить рассмотрение возражения властей Российской Федерации до рассмотрения существа жалобы на нарушение статьи 13 Конвенции (см. для сравнения Постановление Европейского Суда по делу «Ананьев и другие против Российской Федерации» (Ananyev and Others v. Russia) от 10 января 2012 г., жалобы № 42525/07 и 60800/08 <1>, § 70).
<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2012. № 8 (примеч. редактора).
35. Что касается возражения властей Российской Федерации относительно несоблюдения правила шестимесячного срока (см. выше § 22), Европейский Суд уже указывал, что жалоба на основании статьи 8 Конвенции относительно отсутствия эффективной возможности поддержания семейных и социальных связей в ходе лишения свободы в удаленном исправительном учреждении (при отсутствии эффективного средства правовой защиты) должна быть подана в течение шести месяцев после окончания содержания в этом учреждении (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Полякова и другие против Российской Федерации», § 66). Учитывая, что заявитель подал свои жалобы в период его содержания в Исправительной колонии № ИК-7 Красноярского края, возражение властей Российской Федерации должно быть отклонено.
36. Европейский Суд также считает, что жалоба заявителя в отношении права на уважение семейной жизни и отсутствия эффективных внутригосударственных средств правовой защиты не является явно необоснованной по смыслу подпункта «a» пункта 3 статьи 35 Конвенции. Он также отмечает, что эта часть жалобы не является неприемлемой по каким-либо иным основаниям.
37. Таким образом, Европейский Суд признает жалобы заявителя на перевод в отдаленное исправительное учреждение и на предполагаемое отсутствие эффективного внутреннего средства правовой защиты в этом отношении приемлемыми для рассмотрения по существу и откладывает до рассмотрения по существу возражение властей Российской Федерации относительно предполагаемого неисчерпания внутригосударственных средств правовой защиты.
2. Существо жалобы
(a) Исчерпание внутригосударственных средств правовой защиты и предполагаемое нарушение статьи 13 Конвенции
38. Европейский Суд напоминает, что статья 13 Конвенции гарантирует доступность на внутригосударственном уровне средства правовой защиты, обеспечивающего соблюдение конвенционных прав и свобод, независимо от того, в какой форме они могут обеспечиваться. Объем обязательств в соответствии со статьей 13 Конвенции различается в зависимости от характера жалобы заявителя в соответствии с Конвенцией. Тем не менее средство правовой защиты, предусмотренное статьей 13 Конвенции, должно быть «эффективным» как практически, так и на законодательном уровне. Эффективность средства правовой защиты в значении статьи 13 Конвенции не зависит от определенности благоприятного исхода для заявителя (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Хлаифия и другие против Италии» (Khlaifia and Others v. Italy), жалоба № 16483/12, § 268, ECHR 2016 (извлечения)). С учетом выводов в отношении статьи 8 Конвенции, сделанных Европейским Судом в упоминавшемся выше Постановлении по делу «Полякова и другие против Российской Федерации» (§ 122), он полагает, что имелась «доказуемая жалоба» и что, таким образом, должна быть применена статья 8 Конвенции в значении его прецедентной практики.
39. Власти Российской Федерации утверждали в Европейском Суде, что глава 25 ГПК РФ являлась эффективным средством правовой защиты в отношении жалобы заявителя на нарушение статьи 8 Конвенции (см. выше § 21). Заявитель в свою очередь настаивал на том, что предлагаемое средство правовой защиты было неэффективным и что по делу было допущено нарушение требований статьи 13 Конвенции (см. выше § 29).
40. Европейский Суд отмечает, что власти Российской Федерации не предоставили судебное решение, свидетельствующее о том, что лицо, затронутое решением ФСИН о географическом распределении заключенных, могло защитить свое право с использованием предложенного средства правовой защиты, то есть что обращение в суд в соответствии с главой 25 ГПК РФ повлекло надлежащее рассмотрение требований заявителя в соответствии со статьей 8 Конвенции. Власти Российской Федерации также не дали объяснение тому, почему они не привели такие примеры.
41. Европейский Суд отмечает, что он много раз анализировал эффективность механизма, установленного главой 25 ГПК РФ, как средства правовой защиты в различных контекстах, таких как условия предварительного заключения (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Ананьев и другие против Российской Федерации», §§ 107 - 112), неисполнение окончательных решений судов государства-ответчика (см. Постановление Европейского Суда по делу «Бурдов против Российской Федерации (N 2)» (Burdov v. Russia) (N 2), жалоба № 33509/04 <1>, § 103, ECHR 2009) и содержание под стражей в целях экстрадиции (см. Постановление Европейского Суда по делу «Гафоров против Российской Федерации» (Gaforov v. Russia) от 21 октября 2010 г., жалоба № 25404/09 <2>, § 169). Во всех этих делах Европейский Суд не признавал жалобу в соответствии с главой 25 ГПК РФ эффективным внутригосударственным средством правовой защиты.
<1> См.: Российская хроника Европейского Суда. 2009. № 4 (примеч. редактора).
<2> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2011. № 11 (примеч. редактора).
42. Европейский Суд также отмечает, что заявители в упоминавшемся выше Постановлении Европейского Суда по делу «Полякова и другие против Российской Федерации» возбудили гражданское разбирательство в соответствии с главой 25 ГПК РФ, а именно согласно ее статьям 254 и 258, действовавшим в период, относившийся к обстоятельствам настоящего дела, оспаривая решения ФСИН в соответствующих делах. Однако суды государства-ответчика отклонили их требования в краткой форме, сославшись на позицию ФСИН, выраженную в возражениях на требования, согласно которым законодательство Российской Федерации не предусматривало возможность пересмотра решения о географическом распределении осужденных по соображениям, связанным с правом на уважение семейной жизни (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Полякова и другие против Российской Федерации», §§ 12, 24, 32 и 40). Не предпринималось каких-либо попыток сопоставить интересы заявителей с интересами государства. Европейский Суд отмечает в этой связи, что в соответствии с последовательной прецедентной практикой эффективным средством правовой защиты, требуемым статьей 13 Конвенции, является то, в котором национальный орган, рассматривающий дело, должен рассмотреть существо жалобы на основании Конвенции. В делах, затрагивающих статью 8 Конвенции, это означает, что соответствующий орган власти должен провести сопоставление и рассмотреть, отвечало ли вмешательство в права заявителей неотложной общественной необходимости, и было ли оно пропорционально преследуемым правомерным целям, то есть составляло ли оно оправданное ограничение их прав (см. Постановление Европейского Суда по делу «C.G. и другие против Болгарии» (C.G. and Others v. Bulgaria) от 24 апреля 2008 г., жалоба № 1365/07, § 62, с дополнительными ссылками). В упоминавшемся выше Постановлении Европейского Суда по делу «Полякова и другие против Российской Федерации» (§ 116) Европейский Суд отметил, что законодательство Российской Федерации, регулирующее географическое распределение осужденных, в толковании судов государства-ответчика не позволяло лицу добиться судебной проверки пропорциональности решения ФСИН возникающим интересам в поддержании семейных и социальных связей.
43. С учетом узких пределов проверки судов государства-ответчика в разбирательстве в соответствии с главой 25 ГПК РФ Европейский Суд не считает, что такое разбирательство, будь оно возбуждено, являлось бы адекватным способом защиты заявителем своего права на уважение семейной жизни (см., mutatis mutandis, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «C.G. и другие против Болгарии», § 63). Европейский Суд считает безуспешную попытку заявителя потребовать возмещения вреда, причиненного решением Управления ФСИН по Орловской области (см. выше § 13), надлежащей в этом контексте, поскольку Заводской районный суд г. Орла счел, что данное управление действовало законно при принятии решения о направлении заявителя в Красноярский край без упоминания его семейного положения или трудностей, с которыми он столкнется при поддержании семейных отношений. Власти Российской Федерации не предполагали, что мотивировка судов страны и выводы относительно законности оспариваемой меры были бы иными лишь потому, что разбирательство было бы возбуждено в соответствии с главой 25 ГПК РФ.
44. Европейский Суд напоминает в отношении бремени ответственности, что государство-ответчик, ссылающееся на неисчерпание средств правовой защиты, обязано указать Европейскому Суду с достаточной ясностью такие средства защиты и продемонстрировать, что в период, относившийся к обстоятельствам настоящего дела, они являлись эффективными и доступными как в теории, так и на практике. Доступность средства правовой защиты, которое предположительно существовало, включая его пределы и применение, должна быть ясно установлена и подтверждена или дополнена практикой или прецедентной практикой. Данная прецедентная практика должна быть в принципе сформирована и относиться к периоду до подачи жалобы с учетом исключений, которые могут быть оправданы особыми обстоятельствами дела (см. Решение Большой Палаты Европейского Суда по делу «Гергина против Румынии» (Gherghina v. Romania) от 9 июля 2015 г., жалоба № 42219/07, § 88, с дополнительными ссылками).
45. В отсутствие какого-либо конкретного приведенного властями Российской Федерации примера успешного процесса в соответствии с главой 25 ГПК РФ относительно предполагаемого нарушения права на уважение семейной жизни, вытекающего из решения ФСИН по поводу географического распределения осужденных, или любой структурной причины, которая указывала бы, что даже без конкретных примеров средство правовой защиты могло быть «эффективным», Европейский Суд не считает, что предлагаемое средство правовой защиты способствовало бы требуемому обсуждению вопросов семейной жизни по делу. В связи с этим Европейский Суд полагает, что способность средства правовой защиты, предложенного властями Российской Федерации для обеспечения эффективного возмещения за предполагаемое нарушение статьи 8 Конвенции, не установлена с достаточной степенью определенности (см., mutatis mutandis, Постановление Европейского суда по делу «Мустафа Сезгин Танрыкулу против Турции» (Mustafa Sezgin Tanrýkulu v. Turkey) от 18 июля 2017 г., жалоба № 27473/06, § 29).
46. Европейский Суд учитывает тот факт, что ранее он неоднократно устанавливал, что статья 13 Конвенции не может быть истолкована как требующая наличия средства правовой защиты во внутригосударственном законодательстве, поскольку иначе Европейский Суд предъявлял бы к государствам-участникам требование инкорпорировать Конвенцию в национальное законодательство (см. Постановление Европейского Суда по делу «Эплби и другие против Соединенного Королевства» (Appleby and Others v. United Kingdom, жалоба № 44306/98, § 56, ECHR 2003-VI, Постановление Европейского Суда по делу «Островар против Республики Молдова» (Ostrovar v. Moldova) от 13 сентября 2005 г., жалоба № 35207/03, § 113, Постановление Европейского Суда по делу «I.G. и другие против Словакии» (I.G. and Others v. Slovakia) от 13 ноября 2012 г., жалоба № 15966/04, § 156, и Постановление Европейского Суда по делу «Сабо и Виши против Венгрии» ( Szabó and Vissy v. Hungary) от 12 января 2016 г., жалоба № 37138/14 <1>). Однако суть жалобы заявителя состоит в отсутствии значимых способов возмещения, предоставленных ему государством-ответчиком в отношении его конкретной ситуации, то есть перевода в Исправительную колонию № ИК-7 в Красноярском крае и последующего содержания там, которые отрицательно сказались на его способности вести семейную жизнь.
<1> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2016. № 7 (примеч. редактора).
47. В связи с этим Европейский Суд полагает, что разбирательство в соответствии с главой 25 ГПК РФ не являлось эффективным средством правовой защиты, которое требовало исчерпания в контексте настоящего дела. Кроме того, с учетом того, что суд Российской Федерации не рассмотрел довод заявителя относительно его трудностей в поддержании семейных связей в разбирательстве о возмещении вреда, которое возбудил заявитель (см. выше § 13), такое разбирательство также не предоставляло ему эффективное внутригосударственное средство правовой защиты (см. выше § 43).
48. С учетом вышеизложенного Европейский Суд отклоняет возражение властей Российской Федерации о неисчерпании внутригосударственных средств правовой защиты и считает, что заявитель не располагал эффективным средством правовой защиты в связи с его жалобами по статье 8 Конвенции в нарушение статьи 13 Конвенции.
(b) Статья 8 Конвенции
49. Неотъемлемой частью права заключенного на уважение семейной жизни является разрешение властями или при необходимости оказание помощи ему или ей поддерживать контакты с его или ее близкими родственниками, и что в отношении семейных свиданий статья 8 Конвенции требует от государств принимать во внимание интересы осужденного и его родственников, а также членов семьи. Европейский Суд также устанавливал, что помещение осужденного в конкретное исправительное учреждение может потенциально поднять вопрос в соответствии со статьей 8 Конвенции, если его последствия для личной и семейной жизни заявителя выходят за рамки «обычных» тягот и ограничений, присущих самому понятию «лишение свободы» (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Полякова и другие против Российской Федерации», § 81, с дополнительными ссылками).
50. Европейский Суд уже проводил анализ правовой системы Российской Федерации в контексте географического распределения осужденных (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Полякова и другие против Российской Федерации», §§ 90 - 115) и заключил, что последняя не предоставляет адекватную правовую защиту против возможных злоупотреблений и что части вторая и четвертая статьи 73 УИК РФ и статья 81 УИК РФ не отвечали требованию «качества закона» (см. ibid., §§ 117 - 118).
51. Объяснения властей Российской Федерации по настоящему делу не убеждают Европейский Суд в необходимости отхода от вышеизложенных выводов. Кроме того, Определение Конституционного Суда Российской Федерации от 28 марта 2017 г. № 599-О (см. выше § 18) свидетельствует о том, что подход национальных органов к толкованию законодательства Российской Федерации не изменился после вынесения упоминавшегося выше Постановления Европейского Суда по делу «Полякова и другие против Российской Федерации». Европейский Суд заключает, что вмешательство в право заявителя на уважение личной жизни, таким образом, не было предусмотрено законом по смыслу пункта 2 статьи 8 Конвенции.
52. Таким образом, имело место нарушение статьи 8 Конвенции.
II. Применение статьи 41 Конвенции
53. Статья 41 Конвенции гласит:
«Если Суд объявляет, что имело место нарушение Конвенции или Протоколов к ней, а внутреннее право Высокой Договаривающейся Стороны допускает возможность лишь частичного устранения последствий этого нарушения, Суд, в случае необходимости, присуждает справедливую компенсацию потерпевшей стороне».
A. Ущерб
1. Материальный ущерб
54. Заявитель требовал выплаты 4 000 евро, которые составляют приблизительные расходы в связи с поездками его сожительницы из г. Орла в Исправительную колонию № ИК-7. Он не предоставил каких-либо документов для подтверждения своих расчетов.
55. Европейский Суд отмечает, что требования заявителя в отношении материального ущерба не подтверждаются доказательствами, и отклоняет их.
2. Моральный вред
56. Заявитель также требовал выплаты 50 000 евро в качестве компенсации морального вреда, утверждая, что он испытал нравственные страдания, разочарование и чувство несправедливости вследствие предполагаемого нарушения статьи 8 Конвенции.
57. Власти Российской Федерации полагали, что статья 41 Конвенции должна быть применена в соответствии с прецедентной практикой Европейского Суда.
58. Европейский Суд отмечает, что настоящее дело имеет близкое сходство с упоминавшимся выше его Постановлением по делу «Полякова и другие против Российской Федерации», поскольку нарушения статьи 8 Конвенции, установленные в этих делах, вытекают из одной и той же проблемы качества законодательства Российской Федерации. С учетом характера установленных нарушений в отношении заявителя и отмечая, что ему должен был причинен моральный вред, который не может быть компенсирован только установлением факта нарушения, Европейский Суд присуждает заявителю 6 000 евро в качестве компенсации морального вреда, а также любой налог, подлежащий начислению на указанную выше сумму.
B. Судебные расходы и издержки
59. Заявитель также требовал выплаты 30 евро в качестве компенсации понесенных им почтовых расходов. Он не предоставил подтверждающие документы в этом отношении. Заявитель также требовал выплаты 1 970 евро в качестве компенсации судебных расходов и издержек, понесенных при разбирательстве дела в Европейском Суде в связи с гонорарами его адвоката, представив ведомость 16-часовой работы по часовой ставке 120 евро, и 50 евро в качестве административных расходов, не подтвержденных какими-либо документами.
60. В соответствии с прецедентной практикой Европейского Суда заявитель имеет право на возмещение расходов и издержек только в той части, в которой они были действительно понесены, являлись необходимыми и разумными по размеру. В настоящем деле с учетом предоставленных ему документов и изложенных выше критериев Европейский Суд отклоняет его требование о компенсации почтовых расходов и считает разумным присудить заявителю 850 евро, а также любой налог, обязанность уплаты которого может быть возложена на заявителя в связи с указанной выше суммой <1>.
<1> Исправлено 11 сентября 2018 г., когда было добавлено: «Эта сумма должна быть перечислена на банковский счет представителя заявителя».
C. Процентная ставка при просрочке платежей
61. Европейский Суд полагает, что процентная ставка при просрочке платежей должна определяться исходя из предельной кредитной ставки Европейского центрального банка плюс три процента.
-
объявил жалобу приемлемой для рассмотрения по существу и отложил возражение властей Российской Федерации относительно предполагаемого неисчерпания внутренних средств правовой защиты до рассмотрения дела по существу;
-
постановил, что имело место нарушение статьи 13 Конвенции и отклонил возражение властей Российской Федерации о неисчерпании внутригосударственных средств правовой защиты;
-
постановил, что имело место нарушение статьи 8 Конвенции;
(a) власти государства-ответчика обязаны в течение трех месяцев со дня вступления настоящего Постановления в силу в соответствии с пунктом 2 статьи 44 Конвенции выплатить заявителю следующие суммы, подлежащие переводу в валюту государства-ответчика по курсу, действующему на день выплаты:
(i) 6 000 (шесть тысяч) евро, а также любой налог, подлежащий начислению на указанную сумму, в качестве компенсации морального вреда;
(ii) 850 (восемьсот пятьдесят) евро в качестве компенсации судебных расходов и издержек, а также любой налог;
(b) с даты истечения указанного трехмесячного срока и до момента выплаты на эту сумму должны начисляться простые проценты, размер которых определяется предельной кредитной ставкой Европейского центрального банка, действующей в период неуплаты, плюс три процента;
Совершено на английском языке, уведомление о Постановлении направлено в письменном виде 3 июля 2018 г. в соответствии с пунктами 2 и 3 правила 77 Регламента Европейского Суда.
В соответствии с пунктом 2 статьи 45 Конвенции и пунктом 2 правила 74 Регламента Суда к настоящему Постановлению прилагается отдельное особое мнение судьи Марии Элосеги.
Исправлено 11 сентября 2018 г. в соответствии с правилом 81 Регламента Европейского Суда.
ОТДЕЛЬНОЕ ОСОБОЕ МНЕНИЕ СУДЬИ МАРИИ ЭЛОСЕГИ
1. Я согласна со всем настоящим Постановлением по делу «Войнов против Российской Федерации», и Европейский Суд разрешил его единогласно. В своем отдельном особом мнении я попытаюсь более глубоко проанализировать § 42 настоящего Постановления, чтобы показать то, что власти Российской Федерации не смогли продемонстрировать. Как Европейский Суд указывает в § 42 настоящего Постановления: «Не предпринималось каких-либо попыток сопоставить интересы заявителей с интересами государства». Для Европейского Суда тест пропорциональности является инструментом обеспечения конвенционных прав. Это не конец сам по себе, а метод сопоставления конвенционных прав в равновесии, где имеются конфликтующие интересы сторон, чтобы удостовериться в том, имелось ли или нет нарушение права или было ли оправданно вмешательство в права лица.
2. Я полагаю, что для большей нормативности, что касается нашего теста сопоставления для установления пропорциональности, мы могли бы ожидать, что власти и суды Российской Федерации произвели уравновешивание относительно следующих мер <1>: пригодность или адекватность, необходимость и пропорциональность stricto sensu <2> (о трехсоставном тесте пропорциональности см. особое мнение судьи Паоло Пинто де Альбукерке в Постановлении Большой Палаты Европейского Суда по делу «Швейцарское движение раэлитов против Швейцарии» (Mouvement raëlien suisse v. Switzerland), жалоба № 16354/06, ECHR 2012 (извлечения)).
<1> См.: Robert Alexy's Weight Formula in: Alexy R. The Absolute and the Relative Dimension of Constitutional Rights // Oxford Journal of Legal Studies (2016). P. 1 — 17.
<2> Stricto sensu (лат.) — в узком смысле (примеч. переводчика).
3. Первая мера означает, что соответствующий орган должен провести сопоставление, что касается оправдания вмешательства в права заявителя, а именно пригодности меры, преследующей правомерную цель. Вторая мера теста пропорциональности состоит в исследовании необходимости принятых действий. В настоящем деле власти Российской Федерации должны были оправдать наличие конкретной причины для выбора отдаленной тюрьмы <3>. Например, при некоторых обстоятельствах это могло быть оправдано по причине опасности заключенного или по соображениям безопасности.
<3> Здесь и далее так в тексте. Автор данного мнения ошибочно считает Исправительную колонию № ИК-7 тюрьмой (примеч. переводчика).
4. Что касается третьей меры, пропорциональности stricto sensu, эта часть теста может быть дополнительно разделена на три стадии. На первой стадии было бы необходимо исследовать значение и серьезность преследования цели избежания переполненности тюрьмы. Мы могли бы приписать этой цели государства умеренное значение, поскольку она является организационной целью, хотя она может быть важна для цели защиты порядка и безопасности в тюрьмах. На второй стадии мы могли бы проанализировать право заключенного иметь семейную жизнь в соответствии со статьей 8 Конвенции. Интенсивность вмешательства была бы серьезной, если бы власти Российской Федерации не разрешали осуществление этого права (о защите семейной жизни заключенных в Российской Федерации см. совместное совпадающее особое мнение судей Пауло Пинто де Альбукерке и Ксении Туркович в Постановлении Большой Палаты Европейского Суда по делу «Хорошенко против Российской Федерации» (Khoroshenko v. Russia), жалоба № 41418/04 <4>, ECHR 2015). На третьей стадии мы должны сравнить результаты первых двух стадий, чтобы понять, оправдывает или нет переполненность в некоторых тюрьмах решение направить заявителя в Исправительную колонию № ИК-7 за 4 200 километров от его дома.
<4> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2015. № 9 (примеч. редактора).
5. Также следует рассмотреть вопрос о том, могло ли государство достичь ту же цель альтернативной мерой, а именно выбрать тюрьму, которая находилась ближе к дому заявителя, приняв во внимание право заявителя на семейную жизнь. Фактом является то, что это большое расстояние является серьезным вмешательством в его право на поддержание семейных и социальных связей. Следовательно, после анализа пропорциональности возможно заключить, что правомерная цель властей Российской Федерации в обеспечении лучшей организации тюрем могла быть достигнута за счет менее серьезного вмешательства в фундаментальное право заявителя. В данном случае переполненность некоторых исправительных учреждений не оправдывает решение о направлении заявителя за 4 200 километров от его дома. В этом конкретном деле власти Российской Федерации адекватно не провели сравнение права заявителя на семейную жизнь, ограничение которого не является пропорциональным и оправданным в данном деле.
6. Кроме того, принимая во внимание эмпирические и нормативные допущения, эмпирический факт заключается в том, что Исправительная колония № ИК-7 также была переполнена, а в отношении норм Европейский Суд в § 42 настоящего Постановления, in fine, указал:
«Европейский Суд отметил, что законодательство Российской Федерации, регулирующее географическое распределение осужденных, в толковании судов государства-ответчика не позволяло лицу добиться судебной проверки пропорциональности решения ФСИН возникающим интересам в поддержании семейных и социальных связей».
7. В заключение следует отметить, что могла быть принята другая мера, а именно найдено исправительное учреждение, которое находилось бы ближе к дому заявителя, при достижении той же цели, и это было бы менее губительно для его права на семейную жизнь.
(Application no. 39747/10)
<*> This judgment will become final in the circumstances set out in Article 44 § 2 of the Convention. It may be subject to editorial revision.
In the case of Voynov v. Russia,
The European Court of Human Rights (Third Section), sitting as a Chamber composed of:
and Stephen Phillips, Section Registrar,
Having deliberated in private on 5 June 2018,
Delivers the following judgment, which was adopted on that date:
PROCEDURE
1. The case originated in an application (no. 39747/10) against the Russian Federation lodged with the Court under Article 34 of the Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms («the Convention») by a Russian national, Mr Timur Vladislavovich Voynov («the applicant»), on 11 June 2010.
2. The applicant was represented by Mr E. Markov, a lawyer practising in Budapest. The Russian Government («the Government») were represented by Mr G. Matyushkin, Representative of the Russian Federation to the European Court of Human Rights, and then by his successor in that office, Mr M. Galperin.
3. The applicant alleged, in particular, that his right to respect for family life had been violated on account of the Russian authorities' decisions on his allocation to a post-conviction detention facility. He also complained of the lack of effective remedies available at the national level.
4. On 15 April 2015 the complaints under Articles 8 and 13 of the Convention were communicated to the Government and the remainder of the application was declared inadmissible pursuant to Rule 54 § 3 of the Rules of Court.
THE FACTS
I. The circumstances of the case
5. The applicant was born in 1985 and lives in Oryol. He is currently serving his sentence in IK-7 in the village of Areyskoye, Krasnoyarsk Region.
6. The applicant, his partner and his mother were living in Oryol when the applicant was charged with drug-related crimes.
7. On 2 December 2009 the Federal Penal Authority («Федеральная служба исполнения наказаний», «the FSIN») of Russia sent a telegram to the FSIN department for the Oryol Region («the Oryol FSIN») instructing the latter to send each month up to forty people detained in remand prisons and sentenced to a term of imprisonment in a strict-regime facility to the Krasnoyarsk Region. The instruction was valid as of 1 December 2009 until further notice.
8. On 7 December 2009 the Sovetskiy District Court of Oryol convicted the applicant of drug-related crimes and sentenced him to twelve years' imprisonment in a strict-regime post-conviction detention facility. On 2 February 2010 the Oryol Regional Court upheld the conviction on appeal.
9. Acting on the basis of the FSIN of Russia's instruction of 2 December 2009, on an unspecified date the Oryol FSIN decided, in view of the overcrowding in the post-conviction detention facilities in the Oryol Region, that the issue of which particular facility the applicant would be transferred to should be resolved by the FSIN department for the Krasnoyarsk Region («the Krasnoyarsk FSIN»). The latter allocated the applicant to IK-7, a strict-regime post-conviction detention facility in the village of Areyskoye, Krasnoyarsk Region (about 4,200 km from Oryol), to serve his sentence. The applicant has been detained there since 20 April 2010.
10. The applicant has repeatedly asked the penal authorities at different levels to transfer him to a detention facility located closer to Oryol so that he could effectively maintain family ties while serving his sentence.
11. On 12 November 2010 the FSIN of Russia rejected the applicant's request, informing him that, under Article 81 of the Code on the Execution of Sentences («the CES»), in the absence of exceptional circumstances convicts were to serve their prison term in its entirety in the same detention facility, and that there were no such exceptional circumstances in the applicant's case. They noted as follows:
«[a]s regards maintaining the convict's social ties, the right to receive visits and parcels as well as the right to correspondence and phone calls should be realised in accordance with the laws on execution of sentences in force and does not depend on the place in which he is serving the sentence.»
12. The applicant brought civil proceedings against the Oryol FSIN, claiming compensation for pecuniary and non-pecuniary damage caused by their decision to transfer him to a penal facility in the Krasnoyarsk Region in breach of his right, under Article 73 § 1 of the CES, to serve his prison sentence in his home region, which had adversely affected his capacity to maintain his family and social ties.
13. On 3 August 2012 the Zavodskoy District Court of Oryol dismissed the claims for damages with reference to Article 73 § 2 of the CES and Ruling No. 1700-O-O of the Constitutional Court of Russia. The court held that the Oryol FSIN's decision had been lawful because between December 2009 and February 2010 the penal facilities in the Oryol Region had been overcrowded. It also noted that the defendant had acted in accordance with the FSIN of Russia's instructions. The court did not address the applicant's argument regarding his difficulties in maintaining family ties because of the distance between his family home and the detention facility. It appears that the applicant did not appeal against the judgment.
14. Between July 2011 and October 2013 the applicant's partner made long-term family visits to IK-7 on six occasions. In 2014 she gave birth to the couple's daughter. While in IK-7, the applicant received a number of parcels and phone calls from his mother and partner.
II. Relevant domestic law and practice and council of europe materials
15. Article 15 § 4 of the Constitution of the Russian Federation reads as follows:
«4. Universally recognised principles and norms of international law and international treaties of the Russian Federation form a constituent part of its legal system. Where an international treaty of the Russian Federation sets rules that are distinct from those established by [domestic] law, the rules of the international treaty shall prevail.»
16. The provisions of Chapter 25 of the Russian Code of Civil Procedure («CCP») (repealed as of 15 September 2015) were summarised, in particular, in Roman Zakharov v. Russia [GC], no. 47143/06, §§ 92-100, ECHR 2015).
17. The domestic law and practice governing the geographic distribution of prisoners, as well as the relevant Council of Europe documents, were summarised in Polyakova and Others v. Russia (nos. 35090/09 and 3 others, §§ 44-59, 7 March 2017).
18. More recently, the Constitutional Court of Russia dismissed as inadmissible an application lodged by a convicted prisoner, A., contesting the constitutionality of Articles 73 § 4 and 81 § 2 of the CES as violating the right of prisoners and their families to respect for family life. Its Ruling No. 599-O of 28 March 2017 reads, in so far as relevant, as follows:
«Article 55 § 3 of the Constitution of the Russian Federation provides for a possibility to impose restrictions on human rights by federal law as a means of defending the foundations of the constitutional order, and the morals, health, rights and lawful interests of others, and of ensuring the country's defence and State security. Such restrictions, in particular, may be related to imposing on people who have committed a crime a criminal penalty as a measure of State coercion...»
Setting deprivation of liberty as one of the measures of punishment, the State acts in its own interests as well as in those of society and its members. Serving such punishment changes the usual rhythm of life of a person [and] his relations with people surrounding him and has certain moral and psychological consequences, thus limiting not only his rights and freedoms as a citizen, but [also] his rights as a person. This is connected with the unlawful behaviour of a culprit and is conditioned by the need to restrict his natural right to liberty with a view to defending the morals, rights and lawful interests of others.
The rules of [Article 73 § 4 of the CES] are aimed at individualisation of punishment and differentiation of the conditions under which a sentence is served, taking into account the nature of the crime, its dangerousness... intensity, causes and other circumstances in which it has been committed, as well as information regarding the person who has committed it. They thus create grounds for achieving the aims of punishment... [such as] restitution of social justice, correction of the convict and prevention of the commission of new crimes.
At the same time, pursuant to point 8 of the [Ministry of Justice's Instruction on Allocation of Prisoners]... those convicted for the crimes listed in Article 73 § 3 of the CES... shall as a rule be sent to serve their sentence within the [territory of a] subject of the Russian Federation where they have been sentenced; if it is impossible to detain such people where they have been sentenced, they shall be sent to serve their sentence in another subject of the Russian Federation by decision of the FSIN of Russia...
Accordingly, the legal provisions in force do not imply that the place where a convict will serve his sentence is determined arbitrarily. They correspond to the international legal norms, in particular, the European Prison Rules 2006, under which detainees should where possible be sent to serve their sentence at penal facilities located in the vicinity of their home or places of social rehabilitation. [The international legal norms] are recommendatory in character and should be implemented subject to the availability of the requisite economic and social opportunities...
The rules [of Article 81 § 2 of the CES] have been set by the legislator within its powers, do not exceed the limits of constitutionally permissible restrictions on the rights and freedoms of citizens. [They] correspond to the principles of differentiation and individualisation of serving sentences, the rational application of measures of coercion and means of correction of convicts.
Therefore the contested norms may not be regarded as violating the applicant's rights, and his application does not meet the criterion of admissibility and may not be accepted by the Constitutional Court of the Russian Federation for examination.»
THE LAW
I. Alleged violations of Articles 8 and 13 of the Convention
19. The applicant alleged a violation of his right to respect for family life on account of the lack of practical opportunities for prison visits stemming from the decision to allocate him to a remote penal facility and his subsequent inability to obtain a transfer elsewhere. He relied on Article 8 of the Convention, which reads, in so far as relevant, as follows:
«1. Everyone has the right to respect for his... family life...»
2. There shall be no interference by a public authority with the exercise of this right except such as is in accordance with the law and is necessary in a democratic society in the interests of national security, public safety or the economic well-being of the country, for the prevention of disorder or crime, for the protection of health or morals, or for the protection of the rights and freedoms of others.»
20. The applicant further complained that he had not had at his disposal effective domestic remedies in respect of the alleged violation of Article 8, in breach of Article 13 of the Convention, which reads as follows:
«Everyone whose rights and freedoms as set forth in [the] Convention are violated shall have an effective remedy before a national authority notwithstanding that the violation has been committed by persons acting in an official capacity.»
A. The parties' submissions
1. The Government
21. The Government submitted that the applicant had had effective domestic remedies at his disposal in respect of the alleged violation of Article 8. Without providing any details or examples of judicial practice, they referred to Chapter 25 of the CCP which at the material time had set out the procedure for challenging acts and omissions of State agencies. In the Government's view, the applicant should have had recourse to the said remedy, but had failed to institute the relevant civil proceedings before the national courts. They concluded that the application should be declared inadmissible for non-exhaustion of domestic remedies under Article 35 § 1 of the Convention.
22. The Government further asserted that the six-month time-limit for the applicant's complaint under Article 8 of the Convention had started running on the date of the FSIN's decision to transfer him outside his «home» region to serve his sentence. That decision had been an instantaneous act; accordingly, the alleged violation could not be regarded as a continuous situation.
23. The Government stated that Article 81 of the CES listing the grounds for transfer of a prisoner to another detention facility, including «other exceptional circumstances», did not contain an exhaustive list of such circumstances because it would be «virtually impossible to envision all situations in life that may make the convict's transfer necessary». Accordingly, an alleged interference with the right to private or family life might also give grounds for transferring a prisoner to another detention facility.
24. The Government further stated that the applicant had been allocated to IK-7 in the Krasnoyarsk Region in his own interests, in view of the need to avoid overcrowding. The Russian authorities could not allow a situation where the applicant's fundamental right under Article 3 of the Convention would be breached in order to protect his family values. They noted that Article 73 § 2 of the CES provided for an exception to the general distribution rule in cases where it was impossible to allocate a prisoner to a detention facility located in the «home» region.
25. According to the Constitutional Court's Ruling 1700-O-O of 16 December 2010, Article 73 § 2 was compatible with international law, given that the European Prison Rules were merely recommendations. Moreover, the Government referred to the Constitutional Court's doctrine of «awareness of the consequences», according to which a person committing a crime should expect repercussions on his family life.
26. The Government pointed out that the applicant had made use of his right to a long-term family visit on six occasions and had maintained his family ties by means of phone calls and postal correspondence.
27. The Government concluded that there had been no violations of Articles 8 and 13 of the Convention in the present case.
2. The applicant
28. In reply to the Government's non-exhaustion plea, the applicant stated that he had not had at his disposal effective domestic remedies in respect of the alleged violation of Article 8, in breach of Article 13 of the Convention. The applicant pointed out that the Court had previously ruled that the existence of remedies must be sufficiently certain not only in theory but also in practice; he submitted that he had attempted to use different avenues to challenge the FSIN's decision at national level.
29. The Zavodskoy District Court of Oryol had dismissed the applicant's civil claims for damages, in which he had asked the court to acknowledge the Oryol FSIN's decision as unlawful. The court had succinctly argued that the penal authority had acted in accordance with the law, but had failed to provide any analysis of the proportionality of the contested measure. Similarly to that civil action, a complaint under Chapter 25 of the CCP would be devoid of any prospects of success as the domestic courts interpreted the domestic law in a strictly formal manner. The Government had failed to provide any examples of successful challenges, under Chapter 25 of the CCP, of the FSIN's decisions on the geographic distribution of prisoners. Nor had they provided examples of successful requests, under Article 81 of the CES, for transfer to another detention facility on account of the inability to receive family visits in a remote facility. The applicant also drew a parallel with the Court's practice of acknowledging that a complaint under Chapter 25 of the CCP would not be considered an effective remedy in respect of complaints concerning conditions of detention, lack of medical assistance in detention, or other aspects of serving a prison sentence. In sum, he insisted that he had not had at his disposal effective domestic remedies in respect of the alleged violation of Article 8, as required by Article 13 of the Convention.
30. The applicant further submitted that the FSIN's decision to transfer him to IK-7 in the Krasnoyarsk Region had given rise to a continuous situation for the purposes of the six-month rule.
31. As to the merits of his Article 8 complaint, the applicant submitted that the distance between his family home in Oryol and IK-7 in the Krasnoyarsk Region was approximately 4,200 kilometres. Because the distance was so great, the applicant had been unable to receive regular visits from his mother and partner. The latter had been the only person who had visited him several times; she had had to take a strenuous journey by train, plane and taxi that had cost her the equivalent of the average monthly wage in Oryol. Following her pregnancy, the applicant's partner had no longer been in a position to visit him. He had never seen his daughter, who was born in 2014. The inability to see his mother, partner, baby and other relatives had had a profound adverse impact on the applicant. Accordingly, he considered that the FSIN's decision to place him in IK-7 amounted to an interference with his right to respect for private and family life.
32. In the applicant's view, this interference had not been «in accordance with the law» as the Government had failed to prove that the FSIN had fulfilled the requirement of Article 73 § 2 of the CES applicable at the material time that a prisoner must be allocated to a region adjacent to the home one. Furthermore, his transfer had not pursued a legitimate aim of avoiding overcrowding as claimed by the Government, because IK-7 had been overcrowded. Lastly, the interference had not met the proportionality requirement, as the Government had not explained why the applicant had not been placed in a region adjacent to his home one and the FSIN had not taken into account his interests in maintaining family ties while in detention. The Russian system of geographic distribution of prisoners had not provided him with a measure of legal protection against arbitrary interference by the public authorities. Article 81 of the CES precluded any possibility of having the decision on his transfer to a remote detention facility reassessed after a lapse of time and of having the requisite balancing exercise carried out.
33. The applicant concluded that his right to respect for private and family life had been violated.
B. The Court's assessment
1. Admissibility
34. Taking note of the Government's non-exhaustion plea (see paragraph 21 above), the Court considers that the issue of non-exhaustion of domestic remedies in this case is closely linked to the merits of the applicant's complaint that he did not have at his disposal an effective remedy regarding the alleged violation of his right to respect for family life. Thus, the Court finds it necessary to join the Government's objection to the merits of the complaint under Article 13 of the Convention (see Ananyev and Others v. Russia, nos. 42525/07 and 60800/08, § 70, 10 January 2012).
35. As to the Government's objection regarding the failure to comply with the six-month rule (see paragraph 22 above), the Court has already found that a complaint under Article 8 of the Convention concerning the impossibility of effectively maintaining family and social ties during imprisonment in a remote penal facility must (unless an effective remedy was available) be submitted within six months of the end of the detention in that facility (see Polyakova and Others, cited above, § 66). Considering that the applicant introduced his complaint while serving his sentence in IK-7 in the Krasnoyarsk Region, the Government's objection must be dismissed.
36. The Court further considers that the applicant's complaints concerning the right to respect for family life and the existence of effective domestic remedies are not manifestly ill-founded within the meaning of Article 35 § 3 (a) of the Convention. No other ground for declaring them inadmissible has been established.
37. The Court thus declares the applicant's complaints about his allocation to a remote penal facility and the alleged absence of an effective domestic remedy in this respect admissible and joins to the merits the Government's objection relating to the alleged non-exhaustion of domestic remedies.
2. Merits
(a) Exhaustion of domestic remedies and alleged violation of Article 13 of the Convention
38. The Court reiterates that Article 13 of the Convention guarantees the availability at national level of a remedy to enforce the substance of the Convention rights and freedoms in whatever form they may happen to be secured. The scope of the Contracting States' obligations under Article 13 varies depending on the nature of the applicant's complaint. However, the remedy required by Article 13 must be «effective» in practice as well as in law. The «effectiveness» of a «remedy» within the meaning of Article 13 does not depend on the certainty of a favourable outcome for the applicant (see, with further references, Khlaifia and Others v. Italy [GC], no. 16483/12, § 268, ECHR 2016 (extracts)). In view of its findings concerning Article 8 of the Convention in Polyakova and Others (cited above, § 122), it considers that the applicant has an «arguable complaint» under Article 8 within the meaning of the Court's case-law.
39. The Government argued before the Court that Chapter 25 of the CCP constituted an effective remedy in respect of the applicant's complaint under Article 8 of the Convention (see paragraph 21 above). The applicant, in turn, insisted that the suggested remedy was ineffective and that there had been a violation of Article 13 of the Convention (see paragraph 29 above).
40. The Court notes that the Government have not submitted any judicial decision showing that a person affected by the FSIN's decision concerning the geographic distribution of prisoners had been able to protect his or her rights by using the remedy suggested, that is, where recourse to a court under Chapter 25 of the CCP had led to a proper assessment of the applicant's claims under Article 8 of the Convention. They have likewise failed to provide an explanation as to why they could not submit any such examples.
41. The Court observes that it has on many occasions analysed the effectiveness of the mechanism set out in Chapter 25 of the CCP as a remedy in a variety of contexts, such as conditions of pre-trial detention (see Ananyev and Others, cited above, §§ 107-12), non-enforcement of final domestic judgments (see Burdov v. Russia (no. 2), no. 33509/04, § 103, ECHR 2009), and detention pending extradition (see Gaforov v. Russia, no. 25404/09, § 169, 21 October 2010). In all those instances the Court refused to accept a complaint under Chapter 25 of the CCP as an effective domestic remedy.
42. The Court further notes that the applicants in the case of Polyakova and Others had brought civil proceedings under Chapter 25 of the CCP, namely, its Articles 254 and 258, as in force at the material time, challenging the FSIN's decisions in their respective cases. However, the domestic courts had rejected their claims in a summary fashion, referring to the FSIN's position expressed in objections to the claims, according to which domestic law did not provide for an opportunity to obtain a review of the decision on the geographic distribution of prisoners on account of considerations pertaining to the right to respect for family life (cited above, §§ 12, 24, 32 and 40). No attempts at balancing the claimants' interests against those of the State had been made. The Court observes in this connection that, in accordance with its established case-law, the effective remedy required by Article 13 of the Convention is one where the domestic authority examining the case has to consider the substance of the Convention complaint. In cases involving Article 8 of the Convention, this means that the authority has to carry out a balancing exercise and examine whether the interference with the applicants' rights answered a pressing social need and was proportionate to the legitimate aims pursued, that is, whether it amounted to a justifiable limitation of their rights (see, with further references, C.G. and Others v. Bulgaria, no. 1365/07, § 62, 24 April 2008). In Polyakova and Others (cited above, § 116) the Court found that Russian domestic law governing the geographical distribution of prisoners as interpreted by the domestic courts did not enable an individual to obtain a judicial review of the proportionality of the FSIN's decision to his or her vested interests in maintaining family and social ties.
43. Given the narrow scope of review by the domestic courts in proceedings under Chapter 25 of the CCP, the Court does not accept that such proceedings, had they been instituted, would have provided an avenue whereby the applicant could adequately vindicate his right to respect for family life (see, mutatis mutandis, C.G. and Others v. Bulgaria, cited above, § 63). It considers the applicant's unsuccessful attempt to claim compensation for damage caused by the Oryol FSIN's decision (see paragraph 13 above) relevant in this context, as the Zavodskoy District Court found that the Oryol FSIN had acted lawfully when deciding to send the applicant to the Krasnoyarsk Region without making any reference to his family situation or to the difficulties he would have in maintaining family ties. The Government do not suggest that the domestic courts' reasoning and findings as regards the lawfulness of the impugned measure would have been different in any way merely because the proceedings before it were initiated under Chapter 25 of the CCP.
44. The Court reiterates that, as regards the burden of proof, it is incumbent on the Government claiming non-exhaustion to satisfy the Court that the remedy was an effective one, available in theory and in practice at the relevant time. The availability of a remedy said to exist, including its scope and application, must be clearly set out and confirmed or complemented by practice or case-law. Such case-law must in principle be well established and date back to the period before the application was lodged, subject to exceptions which may be justified by the particular circumstances of the case (see, with further references, Gherghina v. Romania (dec.) [GC], no. 42219/07, § 88, 9 July 2015).
45. In the absence of any concrete example given by the Government of successful litigation under Chapter 25 of the CCP regarding an alleged violation of the right to respect for family life stemming from the FSIN's decision concerning the geographic distribution of prisoners, or any structural reason which would indicate that, even without specific examples, the remedy could have been «effective», the Court is not satisfied that the suggested remedy would have brought about the required discussion of the family life issues in the case. It thus considers that the capacity of the remedy suggested by the Government to provide effective redress for the alleged violation of Article 8 of the Convention has not been established with a sufficient degree of certainty (see, mutatis mutandis, Mustafa Sezgin Tanrýkulu v. Turkey, no. 27473/06, § 29, 18 July 2017).
46. The Court is mindful of the fact that it has previously found on a number of occasions that Article 13 cannot be interpreted as requiring a remedy against the state of domestic law, as otherwise the Court would be imposing on Contracting States a requirement to incorporate the Convention into domestic law (see Appleby and Others v. the United Kingdom, no. 44306/98, § 56, ECHR 2003-VI; Ostrovar v. Moldova, no. 35207/03, § 113, 13 September 2005; I.G. and Others v. Slovakia, no. 15966/04, § 156, 13 November 2012; and Szabó and Vissy v. Hungary, no. 37138/14, § 93, 12 January 2016). However, the thrust of the applicant's complaint is the absence of any meaningful avenues of redress open to him at the national level in respect of his particular situation, that is, his transfer to and subsequent detention in IK-7 in the Krasnoyarsk Region, which adversely affected his capacity to enjoy family life.
47. The Court thus considers that the proceedings under Chapter 25 of the CCP were not an effective remedy to be exhausted in the context of the present case. Furthermore, given that the domestic court did not address the applicant's argument regarding his difficulties in maintaining family ties in the proceedings for compensation of damages that the applicant pursued (see paragraph 13 above), such proceedings did not provide him with an effective domestic remedy either (see paragraph 43 above).
48. In view of the above, the Court dismisses the Government's objection as to the non-exhaustion of domestic remedies and finds that the applicant did not have at his disposal an effective domestic remedy for his grievances under Article 8, in breach of Article 13 of the Convention.
49. It is an essential part of a prisoner's right to respect for family life that the authorities enable him or her, or if need be assist him or her, to maintain contact with his or her close family, and that, on the issue of family visits, Article 8 of the Convention requires States to take into account the interests of the convict and his or her relatives and family members. Placing a convict in a particular penal facility may raise an issue under Article 8 of the Convention if its effects on his or her private and family life go beyond the «normal» hardships and restrictions inherent in the very concept of imprisonment, in particular, in view the geographical situation of remote penal facilities and the realities of the transport system (see, with further references, Polyakova and Others, cited above, § 81).
50. The Court has already analysed the Russian domestic legal system in the context of the geographic distribution of prisoners (ibid., §§ 90-115) and concluded that the latter did not afford adequate legal protection against possible abuses, and that Article 73 §§ 2 and 4 and Article 81 of the CES did not satisfy the «quality of law» requirement (ibid., §§ 117-18).
51. There is nothing in the Government's submissions regarding the present case to convince the Court to depart from the above findings. Moreover, Ruling No. 599-O of 28 March 2017 of the Constitutional Court of Russia (see paragraph 18 above) demonstrates that the national authorities' approach to the interpretation of domestic law in this field has not evolved since the delivery of the Polyakova and Others judgment. The Court thus concludes that the interference with the applicant's right to respect for family life in the present case was not «in accordance with the law» within the meaning of Article 8 § 2 of the Convention.
52. Therefore, there has been a violation of Article 8 of the Convention.
II. Application of Article 41 of the Convention
53. Article 41 of the Convention provides:
«If the Court finds that there has been a violation of the Convention or the Protocols thereto, and if the internal law of the High Contracting Party concerned allows only partial reparation to be made, the Court shall, if necessary, afford just satisfaction to the injured party.»
A. Damage
1. Pecuniary damage
54. The applicant claimed 4,000 euros (EUR), being the approximate costs of his partner's travel from Oryol to IK-7. He did not submit any documents to substantiate the claim.
55. The Court observes that the applicant's claim under the head of pecuniary damage is not supported by any documentary evidence and dismisses it.
2. Non-pecuniary damage
56. The applicant further claimed EUR 50,000 in respect of non-pecuniary damage, submitting that he had sustained mental suffering, frustration and feelings of injustice as a consequence of the alleged violation of Article 8 of the Convention.
57. The Government submitted that Article 41 of the Convention should be applied in accordance with the Court's case-law.
58. The Court observes that the present case bears close similarities to that of Polyakova and Others as the violations of Article 8 of the Convention found in the two cases originate from the very same issue with the quality of the Russian domestic law. Having regard to the nature of the violations found in respect of the applicant, and noting that he must have suffered non-pecuniary damage which cannot be compensated for by mere findings of violations, the Court awards the applicant EUR 6,000 in respect of non-pecuniary damage, plus any tax that may be chargeable.
B. Costs and expenses
59. The applicant claimed EUR 30 as postal expenses incurred by him. He did not provide any supporting documents in this respect. He further claimed EUR 1,970 as costs and expenses incurred before the Court for his lawyer's fees, submitting a time-sheet for sixteen hours' work at an hourly rate of EUR 120, and EUR 50 in administrative expenses, unsupported by any documentation.
60. According to the Court's case-law, an applicant is entitled to the reimbursement of costs and expenses only in so far as it has been shown that these have been actually and necessarily incurred and are reasonable as to quantum. In the present case, regard being had to the documents in its possession and the above criteria, the Court rejects the claim for postal expenses and considers it reasonable to award the sum of EUR 850 for the proceedings before the Court.
C. Default interest
61. The Court considers it appropriate that the default interest rate should be based on the marginal lending rate of the European Central Bank, to which should be added three percentage points.
FOR THESE REASONS, THE COURT, UNANIMOUSLY
1. Declares the application admissible and joins the Government's objection as to the alleged non-exhaustion of domestic remedies to the merits;
2. Holds that there has been a violation of Article 13 of the Convention and dismisses the Government's objection as to the alleged non-exhaustion of domestic remedies;
(a) that the respondent State is to pay the applicant, within three months of the date on which the judgment becomes final, in accordance with Article 44 § 2 of the Convention, the following amounts, to be converted into the currency of the respondent State at the rate applicable at the date of settlement:
(i) EUR 6,000 (six thousand euros), plus any tax that may be chargeable, in respect of non-pecuniary damage;
(ii) EUR 850 (eight hundred and fifty euros), plus any tax that may be chargeable, in respect of costs and expenses;
(b) that from the expiry of the above-mentioned three months until settlement, simple interest shall be payable on the above amount at a rate equal to the marginal lending rate of the European Central Bank during the default period, plus three percentage points;
5. Dismisses the remainder of the applicant's claim for just satisfaction.
Done in English, and notified in writing on 3 July 2018, pursuant to Rule 77 §§ 2 and 3 of the Rules of Court.
President
Registrar
In accordance with Article 45 § 2 of the Convention and Rule 74 § 2 of the Rules of Court, the separate opinion of Judge Elósegui is annexed to this judgment.
CONCURRING OPINION OF JUDGE ELÓSEGUI
1. I agree with the whole judgment in the case of Voynov v. Russia and the Court has decided it unanimously. My concurring opinion seeks to analyse, in greater depth, paragraph 42 of the judgment in order to show what the Russian Government have failed to demonstrate. As the Court says in paragraph 42: «No attempts at balancing the claimants' interests against those of the State had been made». For the Court, the proportionality test is a tool to secure the protection of Convention rights. It is not an end in itself, but a method for weighing Convention rights in the balance where there are conflicting interests between the parties, to ascertain whether or not there has been a violation of a right, or if an interference by the State with an individual's rights has been justified.
2. I suggest that in order to be more prescriptive, as regards our balancing test to establish proportionality, we could expect the Russian authorities and domestic Russian courts to perform a balancing exercise respecting the following steps <1>: suitability or adequacy, necessity, and proportionality stricto sensu (on the tripartite proportionality test, see the separate opinion of Judge Pinto de Albuquerque in Mouvement raëlien suisse v. Switzerland [GC], no. 16354/06, ECHR 2012 (extracts)).
<1> See Robert Alexy's Weight Formula in ALEXY, R., «The Absolute and the Relative Dimension of Constitutional Rights», Oxford Journal of Legal Studies, (2016), pp. 1-17.
3. The first step means that the authority has to carry out a balancing exercise as regards the justification for the interference with the applicant's rights, namely the suitability of the measure in pursuit of a legitimate aim. The second step of the proportionality test is to examine the necessity of the measure. In the present case, the Government had to justify the existence of a specific reason to choose a faraway prison. For instance, in some circumstances this could be justified because of the dangerousness of the prisoner or for security reasons.
4. Going to the third step, proportionality stricto sensu, this part of the test can further be divided into three stages. In the first stage, it would be necessary to examine the weight and gravity of the goal of avoiding prison overcrowding. We could attribute to this goal of the State a moderate degree of weight because it is an organisational aim, although it may be important for the purpose of protecting order and security in prisons. In the second stage, we could analyse the right of the prisoner to have a family life under Article 8 of the Convention. The intensity of the interference will be serious if the Government do not allow the fulfilment of this right (on the protection of family life of prisoners in Russia, see the joint concurring opinion of Judges Pinto de Albuquerque and Turkoviæ in Khoroshenko v. Russia [GC], no. 41418/04, ECHR 2015). In the third stage, we have to weigh up the results of the first two stages to see whether or not the overcrowding in some prisons justifies the decision to send the applicant to IK-7 prison 4,200 kilometres from his home.
5. Also it has to be examined whether the State could attain the same goal with an alternative measure, namely choosing a prison that is closer to the applicant's home, taking into account the applicant's right to family life. The fact is that this great distance is a serious interference with his right to maintain family and social ties. Consequently, it is possible to conclude, after an analysis of the proportionality, that the legitimate aim of the Government to ensure better organisation of prisons could be fulfilled through a less severe interference with a fundamental right of the applicant. Here the overcrowding in some prisons does not justify the decision to send the applicant 4,200 kilometres away from his home. In this concrete case, the Government have not adequately weighed in the balance the applicant's right to a family life, the limitation of which is not proportionate and is not justified in this case.
6. Moreover, taking into account the empirical and normative assumptions, the empirical fact is that the IK-7 prison had also been overcrowded; and in relation to the norms, as the Court has said at the end of paragraph 42:
«The Court found that Russian domestic law governing the geographical distribution of prisoners as interpreted by the domestic courts did not enable an individual to obtain a judicial review of the proportionality of the FSIN's decision to his or her vested interests in maintaining family and social ties.»
7. In conclusion, a different measure could have been taken, namely to find a prison that was closer to the applicant's home while fulfilling the same goal; this would have been less injurious to his right to family life.