Статья 8Постановление ЕСПЧ от 26.03.2013

ПРОЦЕДУРА

1. Дело было инициировано жалобой № 33234/07, поданной против Литовской Республики в Европейский Суд по правам человека (далее — Европейский Суд) в соответствии со статьей 34 Конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее — Конвенция) гражданкой Литовской Республики Лоретой Валюльенэ (далее — заявительница) 11 июля 2007 г.

2. Интересы заявительницы представлял Г. Мицкевичюс (H.Mickevièius) , директор неправительственной организации «Институт мониторинга прав человека». Власти Литовской Республики (далее также — власти государства-ответчика) были представлены в Европейском Суде Э. Балтутитэ (E.Baltutytë) , Уполномоченным Литовской Республики при Европейском Суде по правам человека.

3. Заявительница утверждала, что государство не смогло защитить ее от актов домашнего насилия. Она также жаловалась на то, что уголовное дело, которое она возбудила, было безрезультатным, учитывая, что виновный в нападении не был наказан.

4. 7 марта 2011 г. жалоба заявительницы была коммуницирована властям Литвы. Было также решено одновременно решить вопрос о приемлемости жалобы для ее рассмотрения по существу и рассмотреть дело по существу (пункт 1 статьи 29 Конвенции).

5. 1 сентября 2011 г. власти Литвы представили Европейскому Суду одностороннее заявление <3> с признанием факта нарушения статьи 8 Конвенции. 5 июня 2012 г. одностороннее заявление властей государства-ответчика было рассмотрено Европейским Судом, который решил не принимать его.

---

<3> Государство-ответчик вправе выступить по делу с односторонним заявлением, в котором оно признает факт нарушения прав заявителя, дает согласие на выплату справедливой компенсации и само определяет ее сумму. Европейский Суд, со своей стороны, вправе принять такое заявление, утвердить его в случае согласия и закрыть дело (примеч. редактора).

ФАКТЫ

I. Обстоятельства дела

6. Заявительница родилась в 1976 году и проживает в г. Паневежисе (Panevëþys) .

7. Заявительница указала, что с 3 января по 4 февраля 2001 г. она была пять раз избита своим сожителем J.H.L., гражданином Бельгии. Она утверждала, что он ее душил, таскал за волосы, бил по лицу, пинал по спине и другим частям тела.

8. Телесные повреждения заявительницы были зафиксированы судебно-медицинскими экспертизами, результаты которых были следующими:

(i) заключение от 5 января 2001 г. относительно телесных повреждений, полученных 3 и 4 января: подкожная гематома на левой голени и бедре;

(ii) заключение от 8 января относительно телесных повреждений, полученных 7 января: царапина на правой щеке и плече;

(iii) заключение от 30 января относительно телесных повреждений, полученных 29 января: синяки на правом глазу и щеке, левом виске, голени и царапина на левой голени;

(iv) заключение от 7 февраля относительно телесных повреждений, полученных 4 февраля: подкожная гематома на лице.

Каждый раз эксперты приходили к выводу, что телесные повреждения были незначительными и не вызывали каких-либо краткосрочных проблем со здоровьем (lengvi kûno sužalojimai , nesukëlæ trumpalaikio sveikatos sutrikimo).

A. Предварительное расследование предполагаемых телесных повреждений

9. 14 февраля 2001 г. заявительница обратилась с заявлением в Паневежский апилинковый суд <1> о возбуждении дела в порядке частного обвинения. Она указала, что J.H.L. избил ее пять раз, и представила следующее подробное изложение событий:

---

<1> Апилинка (лит. apilinka) — низшая административно-территориальная единица Литвы. В судебной системе Литвы апилинковые суды как суды первой инстанции рассматривают основную массу дел (примеч. редактора).

«Я живу с J.H.L. с 1996 года. Недавно он начал издеваться надо мной и избивать меня.»

3 января 2001 г., примерно в 20.00, я пришла домой и увидела, что J.H.L. был пьян, он выламывал половую плитку. Я пожаловалась на то, как он вел себя, и он начал дергать меня за одежду. Я пригнулась, и тогда он ударил меня ногой в бок и по ягодицам, попытался задушить меня и таскал за волосы. Когда он успокоился, я ушла в другую комнату.

На следующее утро, 4 января 2001 г., примерно в 9.00, J.H.L сказал, что, если я не хочу больше жить с ним и не буду вести себя так, как он хочет, то он вышвырнет все вещи из квартиры, а потом заставит меня заплатить за все, что я сделала. Он рассердился, когда я предложила все обсудить, и снова начал пинать и бить меня. Он несколько раз ударил меня в разные части тела. После этого он ушел, а я пошла к своей подруге G.V. Она увидела, что я избита, и я рассказала ей обо всем, что произошло.

7 января 2001 г., около в 17.30, я пришла домой и увидела, что J.H.L. снова пьян. Он начал ругать меня за то, что я обращалась за медицинской помощью по поводу моих травм, и сказал, что он хочет, чтобы я ушла. Затем он позвонил в полицию. Позже, после того, как сотрудники полиции ушли из квартиры, не предприняв никаких действий (они попросили меня прийти в отделение полиции на следующий день), J.H.L. разозлился и вытолкал меня из квартиры на лестничную клетку и ударил меня по лицу. Услышав шум, B. и J., соседи из квартир № 51 и 52, вышли на лестничную площадку и увидели происходящее.

29 января 2001 г., примерно в 18.30, я вернулась из школы, и J.H.L. разозлился из-за того, что наши отношения ухудшаются (я не жила в квартире, так как пыталась избежать какой-либо конфронтации), и он снова начал избивать меня: ударил меня по лицу, в живот и другие части тела, стукнул меня по голове. Когда он, наконец, перестал меня избивать, я зашла в квартиру моей подруги J.V. Она живет в этом же доме в квартире № 34.

4 февраля 2001 г., около 20.00, когда я была дома, пьяный J.H.L. разозлился, потому что я попросила его экономить электричество (я плачу за электричество, поскольку квартира оформлена на мое имя, как и договор с поставщиком электроэнергии), и ударил меня по лицу. После этого он заблокировал дверь, чтобы я не могла уйти. Из-за того, что я боялась, что он сильнее изобьет меня, мне пришлось покинуть квартиру через окно. Это, по-видимому, видела (или, по крайней мере, слышала) неизвестная мне девушка, навещавшая J.H.L. После бегства из квартиры я пошла в квартиру № 48 мой соседки R., откуда позвонила в полицию. Моя соседка из квартиры № 47 видела, что я была избита. Я не знаю ее фамилии.

Я обратилась за медицинской помощью к судебно-медицинским экспертам по поводу нанесенных мне травм, которые ими были классифицированы как легкие телесные повреждения».

10. В своем иске в суд заявительница утверждала, что неоднократные акты насилия в отношении нее составляли состав преступления в виде причинения легких телесных повреждений согласно части третьей статьи 116 Уголовного кодекса Литовской Республики в редакции, действовавшей в период времени, относящийся к делу (далее — старый Уголовный кодекс). Она просила суд возбудить уголовное дело в отношении J.H.L., чтобы ему предъявили обвинение и наказали в соответствии с вышеупомянутой нормой этого кодекса. Заявительница предоставила список, содержащий имена и адреса пятерых соседей, которых она хотела вызвать в суд в качестве свидетелей. Она также просила суд предоставить ей доказательства Паневежской городской полиции о причиненном ей насилии. Наконец, заявительница представила медицинское заключение о ее травмах.

11. В мае 2001 года Паневежская городская полиция уведомила заявительницу о том, что «в ответ на жалобу от 9 марта 2001 г. сообщаем, что по поводу ваших личных разногласий с J.H.L. мы советуем вам обратиться в Паневежский апилинковый суд для возбуждения дела частного обвинения».

12. Когда 8 мая 2001 г. ее спросили о конфликтах с J.H.L., заявительница рассказала следователю по уголовным делам, что она жила с J.H.L. в Бельгии в течение трех лет, с 1996 по 1999 год. В 2000 году она вернулась в Литву, и J.H.L. навещал ее там. В 2000 году она продала ему половину доли в своей квартире на улице Статыбиникю, 22-46, в г. Паневежисе. В начале 2001 года, после того, как она не захотела дальше поддерживать отношения с J.H.L., он начал оскорблять ее и пригрозил «изуродовать ей лицо» и причинить вред здоровью. Угрозы продолжали поступать регулярно. Заявительница признала в обращении к суду, что она не сообщала об этих угрозах в полицию, поскольку сотрудники полиции посоветовали бы ей подать гражданский иск против J.H.L. Заявительница также пояснила, что воспринимала угрозы всерьез.

13. 21 января 2002 г. судья Паневежского апилинкового суда направил жалобу заявительницы прокурору г. Паневежиса, распорядившись начать предварительное расследование и рассмотреть дело без промедления. Разъясняя необходимость уголовного преследования, судья отметил, что J.H.L. несколько раз не являлся в суд.

14. В своих комментариях в ответ на замечания властей государства-ответчика о приемлемости жалобы и по существу дела заявительница предоставила Европейскому Суду копию электронного сообщения от 12 июня 2001 г. (на голландском языке), направленного Y.L., который, по-видимому, является сыном J.H.L., как представляется, на адрес заявительницы. В электронном сообщении указано следующее:

«...Я приду за тобой, и тогда посмотрим, что из этого выйдет. Одно я могу сказать тебе, [что] ты можешь забыть свою жизнь и жизнь своего друга, я могу обещать это тебе. Закажи себе инвалидную коляску. Мои друзья и я достанем тебя, и ты увидишь, что такое настоящие бандиты, не то, что в Литве. Отец делал все для тебя, а теперь посмотрите-ка. Думаешь, мы можем просто оставить все как есть? Ты грязная уличная потаскушка».

15. 1 февраля 2002 г. следователь решил провести в отношении J.H.L. расследование по обвинению в систематическом причинении легких телесных повреждений заявительнице (часть третья статьи 116 старого Уголовного кодекса).

16. Согласно рапорту от 11 декабря 2002 г., подготовленному D.D., следователем полиции, сотрудников полиции вызывали в квартиру заявительницы и J.H.L. два раза, а именно 7 января и 4 февраля 2001 г. Заявительница рассказала полицейским, что J.H.L. оскорблял ее и пытался выгнать из квартиры. В обоих случаях J.H.L. был предупрежден сотрудниками полиции. Следователь отметила, что в этих двух случаях заявительница ничего не сообщила полицейским о своих травмах. Заявительница написала заявление в полицию 15 января 2001 г., в котором указала, что J.H.L. ругался на нее и не пускал в квартиру, но она не упомянула о физических травмах.

17. В 2002 году J.H.L. было предъявлено обвинение в том, что он умышленно и систематически причинял заявительнице легкие телесные повреждения. Расследование приостанавливалось и возобновлялось много раз, поскольку J.H.L. не являлся в суд и скрывался от правосудия. Каждый раз, когда расследование приостанавливалось, заявительница подавала жалобу.

18. В декабре 2002 года следователь полиции D.D. пришла к выводу, что не имеется достаточных доказательств вины J.H.L. в причинении побоев заявительнице. На основании жалобы заявительницы прокурор отменил это постановление ввиду того, что предварительное расследование было недостаточно тщательным.

19. 21 января 2003 г. следователь полиции D.D. вновь решила прекратить предварительное расследование, сочтя, что отсутствуют убедительные доказательства того, что J.H.L. совершил преступления против заявительницы и что все средства для установления истины уже были исчерпаны. Следователь отметила, что в месячный срок, в течение которого насилие предположительно имело место, полицию вызывали в квартиру только дважды, чтобы разобраться в «семейных ссорах», и что в своих заявлениях в полицию заявительница не сообщала, что J.H.L. физически нападал на нее. Она только жаловалась, что он на нее кричал и отказался пускать ее в квартиру, совладельцами которой они являлись. Следователь не исключила возможности того, что заявительница инициировала уголовное расследование, поскольку между ней и J.H.L. были нерешенные финансовые споры.

Постановление следователя было оставлено прокурором в силе 10 февраля 2003 г.

Заявительница обжаловала эти два решения, и 9 февраля 2004 г. вышестоящий прокурор возобновил производство по делу на том основании, что «уголовное расследование не было [достаточно] тщательным».

20. Постановлением от 17 марта 2004 г. прокуратура г. Паневежиса удовлетворила просьбу заявительницы отстранить (nušalinti) следователя D.D. от ведения дела ввиду сомнений в ее беспристрастности. Прокурор также отметил, что расследование уголовного дела производится с задержками (tyrimas buvo vilkinamas).

21. 10 июня 2005 г. прокурор постановил, что в ходе предварительного расследования «было установлено», что заявительницу душили, наносили ей удары и пинали пять раз в январе — феврале 2001 года в квартире, расположенной на улице Статыбиникю, 22-46, в г. Паневежисе. В результате ей были причинены легкие телесные повреждения. Прокурор далее указал, что «J.H.L. обвиняется в совершении этих уголовно наказуемых деяний». Тем не менее он решил прекратить предварительное расследование на том основании, что в 2003 году закон был изменен, и уголовное преследование в отношении причинения легких телесных повреждений должно осуществляться потерпевшими в порядке частного обвинения. Прокурор также пришел к выводу, что отсутствуют основания для проведения публичного уголовного преследования, поскольку на дело не распространяется действие статьи 409 нового Уголовно-процессуального кодекса (см. § 36 настоящего Постановления), то есть прокурор не счел преступление имеющим «общественную значимость». Соответственно, необходимые меры должна принять сама заявительница и обратиться в суд, чтобы возбудить дело частного обвинения в отношении J.H.L.

22. Заявительница обжаловала это постановление, утверждая, что четыре года назад она уже обращалась в правоохранительные органы по поводу ее травм и в то время возбудила дело частного обвинения. Однако судья передал ее заявление в прокуратуру, которая инициировала проведение предварительного расследования. Расследование продолжалось и после 1 мая 2003 г., когда вступил в силу новый Уголовно-процессуальный кодекс. Эти обстоятельства привели заявительницу к убеждению, что прокурор продолжал уголовное преследование по данному делу. Учитывая, что прокурор ждал два года, прежде чем информировать заявительницу о том, что он не будет преследовать J.H.L., его позицию было трудно понять. Что касается заявительницы, то такое решение нарушало принцип, согласно которому преступления должны быть незамедлительно расследованы и преступнику должно быть назначено справедливое наказание. Если прокурор решил, что дело частного обвинения было процедурой, которой надо было следовать в деле заявительницы, тогда он должен был немедленно информировать об этом заявительницу сразу же после изменения Закона 1 мая 2003 г. В результате уголовное дело явно затянулось в ущерб интересам заявительницы, так как виновный оставался без наказания до этого дня, и заявительница не сумела привлечь его к ответственности. Наконец, она утверждала, что приближалось окончание срока исковой давности уголовного преследования J.H.L. (см. § 34 настоящего Постановления).

23. Постановлением от 19 июля 2005 г. заместитель прокурора г. Паневежиса отклонил жалобу заявительницы.

24. Заявительница подала жалобу в Паневежский апилинковый суд, вновь указывая, что приближался установленный законом крайний срок для предъявления обвинения J.H.L. Если она была бы вынуждена вновь возбудить уголовное дело, то приговор был бы отсрочен.

25. 15 сентября 2005 г. Паневежский апилинковый суд оставил без изменения постановление прокуратуры, отклонив жалобу заявительницы. Суд отметил, что согласно статье 409 нового Уголовно-процессуального кодекса прокурор имеет право, но не обязанность начать предварительное расследование. В материалах дела отсутствовала какая-либо информация, которая указывала бы на то, что дело представляет общественный интерес или что потерпевшая не могла защитить свои права с помощью частного обвинения. Постановление было окончательным и не подлежало обжалованию.

B. Производство по делу частного обвинения

26. 28 сентября 2005 г. заявительница обратилась с жалобой в Паневежский апилинковый суд, описывая пять эпизодов насилия, которые имели место с 3 января по 4 февраля 2001 г., и требуя привлечения J.H.L. к ответственности в порядке частного обвинения за причинение легких телесных повреждений. Она не упоминала каких-либо других случаев жестокого обращения, физического или психологического.

27. На основании заключений судебно-медицинской экспертизы и показаний заявительницы в судебном заседании Паневежский апилинковый суд решил, что действия J.H.L. в соответствии с частью первой статьи 140 нового Уголовного кодекса составляли состав преступления в виде причинения легких телесных повреждений. Суд указал, что срок давности судебного преследования этих преступлений был один год. Соответственно, постановлением от 15 декабря 2005 г. суд отказал в удовлетворении ходатайства заявительницы на том основании, что уголовное преследование по делу невозможно ввиду истечения срока давности.

28. Заявительница обжаловала постановление, утверждая, что преступник останется безнаказанным, что нарушит ее права, гарантированные Конвенцией, но она не уточнила, какое именно положение Конвенции будет нарушено.

29. 4 января 2006 г. Паневежский окружной суд дал новое толкование уголовно-процессуальным нормам, касающимся установленных законом сроков давности для уголовного преследования конкретных преступлений, и указал, что по делу заявительницы срок исковой давности составляет пять лет, поэтому суд удовлетворил жалобу заявительницы.

30. 21 февраля 2006 г. Паневежский апилинковый суд вновь отказался начать предварительное расследование на основании дела частного обвинения, поскольку последняя дата, на которую заявительнице была причинена травма J.H.L., была 4 февраля 2001 г., что означало, что установленный законом пятилетний срок давности уголовного преследования был превышен.

31. Заявительница обжаловала это постановление суда, подчеркивая, что, хотя она подала заявление в суд об уголовном преследовании J.H.L. сразу же после того, как была избита, производство по уголовному делу продолжалось годами из-за ошибок и бездействия со стороны прокуратуры и судов. В результате преступник не был привлечен к ответственности прокуратурой по собственной инициативе и попытки заявительницы продолжить производство по ее заявлению о преступлении против него были безрезультатными.

32. Вступившим в законную силу постановлением от 8 февраля 2007 г. Паневежский окружной суд отклонил жалобу заявительницы, указав, что любое уголовное преследование стало невозможным ввиду истечения срока давности. Вышестоящий суд отметил, что заявительница возбудила дело частного обвинения в 2001 году. В 2002 году суд передал дело в органы прокуратуры для проведения инициируемого ею расследования по обвинениям, выдвинутым в отношении J.H.L. В результате законодательных изменений, внесенных в 2003 году, прокурор не мог продолжать расследование. Паневежский окружной суд также отметил, что 28 сентября 2005 г. заявительница возбудила дело частного обвинения в отношении одних и тех же событий. Однако из-за пятилетнего срока давности уголовное преследование уже было невозможным.

II. Соответствующее законодательство Литвы и практика его применения

33. Часть первая статьи 140 Уголовного кодекса Литовской Республики, вступившего в силу с 1 мая 2003 г. (далее — новый Уголовный кодекс), устанавливает уголовную ответственность за причинение легких телесных повреждений. Данное преступление наказывается общественными работами или лишением свободы сроком до одного года.

До 1 мая 2003 г. ответственность за преступление, состоящее в умышленном причинении легких телесных повреждений, предусматривалась частью первой статьи 116 старого Уголовного кодекса. Если преступление совершалось систематически, то оно наказывалось лишением свободы на срок до трех лет (часть третья статьи 116).

34. Часть первая статьи 95 Уголовного кодекса Литовской Республики в редакции, действовавшей в период, относящийся к обстоятельствам дела, предусматривала, что уголовное преследование не может осуществляться в случае, если малозначительное (nesunkus) умышленное преступление было совершено более пяти лет назад.

35. После изменений, внесенных 1 мая 2003 г., статья 407 нового Уголовно-процессуального кодекса предусматривает, что уголовное дело по обвинению в совершении таких преступлений, как причинение легких телесных повреждений, может быть возбуждено только по заявлению потерпевшего. Если потерпевший обращается с данным заявлением, то он становится частным обвинителем (часть первая статьи 408).

36. В соответствии с частью первой статьи 409 нового Уголовно-процессуального кодекса прокурор имеет право возбудить уголовное дело по факту преступлений, как правило, расследуемых в порядке частного обвинения, таких как причинение легких телесных повреждений, если преступление имеет общественную значимость (то есть если раскрытие преступления отвечает общественным интересам) или при наличии важных причин, по которым потерпевший не может защищать свои права.

37. 26 мая 2011 г. Сейм Литовской Республики принял Закон о защите от домашнего насилия (Apsaugos nuo smurto artimoje aplinkoje ástatymas ), который вступил в силу 15 декабря 2011 г. Этот закон устанавливает, что его целью является защита лиц от домашнего насилия. Вред, который такое насилие наносит обществу, означает, что в интересах государства оперативно реагировать на угрозы домашнего насилия, принимать профилактические меры, применять меры защиты и оказывать надлежащую помощь. В законе также признается, что домашнее насилие является нарушением прав и свобод человека (статья 1 указанного закона). Что касается мер, которые необходимо принимать полиции, то закон предусматривает, что при получении уведомления о случае домашнего насилия по прибытии на место происшествия или, будучи очевидцами происшествия, сотрудники полиции должны составить рапорт о факте домашнего насилия и начать предварительное расследование. Жертва в таком случае не обязана подавать жалобу (пункт 1 статьи 7 указанного закона).

38. Гражданский кодекс Литовской Республики предусматривает, что в случаях, когда лицу причиняется телесное повреждение, то есть когда оно получает травму или его здоровью причиняется вред каким-либо другим способом, лицо, виновное в причиненном вреде, должно возместить пострадавшему лицу весь ущерб, включая моральный вред (статья 6.283).

III. Соответствующие нормы международного права и международные документы

39. В 1979 году Генеральная Ассамблея Организации Объединенных Наций приняла Конвенцию о ликвидации всех форм дискриминации в отношении женщин. Литва ратифицировала эту конвенцию 18 января 1994 г. Она ратифицировала Факультативный протокол к данной конвенции 5 августа 2004 г. Комитет по ликвидации дискриминации в отношении женщин 8 января 2008 г. принял Заключительные замечания по Литве. Комитет принял к сведению различные усилия властей Литвы по борьбе с насилием в отношении женщин, в том числе с домашним насилием, включая принятие Национальной стратегии по борьбе с насилием в отношении женщин, ряда поправок в Уголовный кодекс, создание сети кризисных центров для оказания поддержки жертвам насилия и расширение в 2008 году специализированной непрерывной (24 часа в сутки) помощи по телефону для женщин, подвергшихся побоям по всей стране. Тем не менее Комитет по ликвидации дискриминации в отношении женщин по-прежнему обеспокоен широким распространением насилия в отношении женщин в Литве, в частности, домашнего насилия, и отсутствием отдельного закона о домашнем насилии. Комитет также обеспокоен тем, что подобная ситуация может привести к насилию, которое будет рассматриваться как частный вопрос, в этом случае последствия отношений между потерпевшей и преступником не будут восприниматься полицией и медицинскими работниками, соответствующими органами власти и обществом в целом. Комитет по ликвидации дискриминации в отношении женщин, таким образом, настоятельно призвал власти Литвы принять всеобъемлющие законодательные и другие меры в целях искоренения всех форм насилия в отношении женщин, включая домашнее насилие. Он также рекомендовал властям Литвы безотлагательно разработать и принять специальный закон о домашнем насилии в отношении женщин, который предусматривал бы компенсацию вреда и правовую защиту, и установил срок для его принятия (пункты 74 и 75 Заключительных замечаний).

40. Общенациональное исследование, проведенное в 1999 году среди 1 010 женщин, выявило, что в течение жизни 42% от состоящих в официальном или гражданском браке женщин в возрасте от 18 до 74 лет, проживающих в Литве, подвергались физическому нападению или угрозам физического насилия со стороны своих партнеров (Генеральная Ассамблея ООН. «Углубленное исследование, посвященное всем формам насилия в отношении женщин: доклад Генерального секретаря ООН» (In-depth study on all forms of violence against women: report of the Secretary-General), 6 июля 2006 г.). Аналогичным образом, статистические данные опроса, проведенного в 2000 году Комитетом ООН по вопросам гендерного равенства и расширения прав и возможностей женщин, демонстрировали, что в своей жизни 32,7% женщин в Литве подвергались физическому насилию со стороны своих сожителей.

41. 5 мая 2011 г. Советом Европы была принята Конвенция о предотвращении и борьбе с насилием в отношении женщин и домашним насилием. В настоящее время конвенция подписана 28 государствами — членами Совета Европы и ратифицирована тремя. Конвенция еще не вступила в силу и не была подписана Литвой. Одна из целей Конвенции заключается в защите женщин от всех форм насилия и предупреждении, уголовном преследовании и искоренении насилия в отношении женщин и домашнего насилия.

ПРАВО

I. Предполагаемое нарушение статей 3 и 8 Конвенции

42. Ссылаясь на статьи 6 и 13 Конвенции, заявительница жаловалась на то, что внутригосударственные власти не расследовали неоднократные акты домашнего насилия в отношении нее и не привлекли виновного к ответственности. Она также жаловалась на то, что производство по уголовному делу было чрезмерно длительным.

43. Европейский Суд, который имеет большой опыт в отношении правовой квалификации фактов дела, считает, что вышеуказанные жалобы должны быть рассмотрены исключительно в контексте статей 3 и 8 Конвенции, которые гласят:

«Статья 3»

Никто не должен подвергаться ни пыткам, ни бесчеловечному или унижающему достоинство обращению или наказанию...

1. Каждый имеет право на уважение его личной... жизни...».

A. Доводы сторон

1. Заявительница

44. Заявительница жаловалась на то, что применение органами власти процессуальных норм, а также способ, которым уголовно-правовые механизмы были реализованы в настоящем деле в отношении ее жалоб на посягательства на ее физическую неприкосновенность, были недостаточными и нарушали ее права, гарантированные статьями 6 и 13 Конвенции.

45. После коммуницирования ее жалобы властям государства-ответчика заявительница уточнила свои требования, заявив о нарушении статей 3 и 8 Конвенции.

46. Заявительница утверждала, что ее жалобы должны быть рассмотрены в соответствии со статьей 3 Конвенции, указывая, что жестокое обращение, которому она подвергалась, достигло минимального уровня суровости, требуемого прецедентной практикой Европейского Суда (см. Постановление Европейского Суда по делу «Опуз против Турции» (Opuz v. Turkey), жалоба № 33401/02, § 161, ECHR 2009). В этом отношении она утверждала, что реальное физическое насилие, которому она подвергалась несколько раз, не было незначительным. Ее били по лицу, ягодицам и другим частям тела, хватали за горло, тянули за волосы, наносили удары кулаком по лицу и голове. Заявительница считала эти телесные повреждения достаточно серьезными, чтобы не считаться имеющими «чисто обычный характер», как полагали власти государства-ответчика (см. § 55 настоящего Постановления). Кроме того, факт того, что заявительница не получила долгосрочные или постоянные травмы, не означает, что жестокому обращению не удалось достичь уровня суровости, чтобы быть отнесенным к сфере действия статьи 3 Конвенции, поскольку в Постановлении по делу «Тайрер против Соединенного Королевства» (Tyrer v. United Kingdom) от 25 апреля 1978 г., § 33, Series A, № 26) Европейский Суд установил нарушение статьи 3 Конвенции, хотя «заявительница не испытала тяжелых или длительных физических последствий».

47. Отмечая попытки властей Литвы оспорить достоверность медицинских справок, предоставленных в качестве доказательств ее травм, заявительница утверждала, что ее дело отличается от дела «Бивакуа и S. против Болгарии» (Bevacqua and S. v. Bulgaria) (Постановление Европейского Суда от 12 июня 2008 г., жалоба № 71127/01, § 77), в котором Европейский Суд постановил, что справки, выданные через шесть дней после инцидента, имели меньше доказательственного значения. Однако в настоящем деле заявительница была осмотрена в течение одного — трех дней после каждого инцидента.

48. Что касается заявительницы, то вопреки утверждениям властей государства-ответчика жестокое обращение, которому она подверглась, состояло не только из посягательств на ее физическую неприкосновенность. Оно также включало в себя душевные страдания, унижение, ужас, постоянный страх, угрозы и словесные оскорбления. В этом отношении заявительница указала, что J.H.L. как-то угрожал ей, что он «отделается» от нее, если она откажется жить с ним, или сожжет квартиру вместе с ней. Кроме того, тот факт, что жестокое обращение, приравнивающееся к пыткам, бесчеловечному или унижающему достоинство обращению, распространяется не только на действия, причиняющие физическую боль или травмы, но включает в себя действия, причиняющие моральные страдания, также был признан договорами ООН и в прецедентной практике международных уголовных трибуналов.

49. Что касается продолжительности жестокого обращения, то заявительница считала, что вопреки тому, что было указано властями Литвы (см. § 58 настоящего Постановления), пять случаев насилия не могли считаться «отдельными эпизодами». Она утверждала, что инциденты, которые происходили с 3 января по 4 февраля 2001 г., представляли собой длящуюся ситуацию. Она также отмечала, что жестокое обращение со стороны J.H.L. не состояло только из этих пяти эпизодов и что его агрессивное поведение, как физическое, так и психологическое, длилось до конца марта 2001 года. В этом отношении заявительница подчеркнула, что после того, как судебное разбирательство началось в начале марта 2001 года, она вновь подверглась нападению. Она сообщила о случившемся в Паневежскую полицию 9 марта, и в полиции ей сказали, что она должна обратиться в суд по поводу любых «личных разногласий». Кроме того, 12 июня 2001 г. J.H.L. направил заявительнице письмо по электронной почте, в котором угрожал приковать ее к инвалидному креслу. Заявительница указала, что и в дальнейшем поступала корреспонденция подобного типа.

50. Обращаясь к вопросу о средствах правовой защиты, предоставляющих защиту от домашнего насилия в Литве, заявительница также подвергла критике довод властей Литвы о том, что она «могла бы использовать механизмы гражданского права» против виновного лица, возможность, которую заявительница считала только теоретической. Заявительница полагала, что последний аргумент властей Литвы был не чем иным, как попыткой умалить ответственность государства за фактическое бездействие в сфере домашнего насилия с предложением альтернативных процедур, которые являлись лишь теоретически возможными механизмами защиты прав потерпевших. Если органы государственной власти не сохраняют и не применяют на практике адекватные правовые средства и уголовно-правовые механизмы обеспечения защиты от актов насилия, потерпевшие не могут нести ответственность за то, что они не обращаются к другим способам наказания виновных и обеспечения выплаты справедливой компенсации. Ответственность за обеспечение подотчетности и гарантий против безнаказанности возложена на власти государства-ответчика, а не на жертву. Кроме того, тот факт, что существуют альтернативные процедуры, которые могли бы быть применены против преступника, не снимает с государства позитивное обязательство расследовать, преследовать и наказывать его действия в соответствии с Уголовно-процессуальным кодексом.

51. Заявительница полагала также, что она, будучи женщиной, стала жертвой гендерного насилия и, таким образом, относилась к группе «уязвимых лиц», имеющих право на более высокую степень государственной защиты. Она указала (не называя источника статистики), что в Литве, женщины — жертвы, наиболее часто подвергающиеся домашнему насилию, то есть более чем в 95% всех случаев домашнего насилия. Кроме того, около 20 женщин ежегодно погибают в результате домашнего насилия. В 2006 году 63,3% женщин признали, что подвергались домашнему насилию со стороны своих сожителей или мужей, по крайней мере, один раз. Каждый год регистрируется более 40 000 телефонных звонков в полицию в связи с жалобами на домашнее насилие. Таким образом, заявительница утверждала, Литва входит в число «ведущих» стран Европы в отношении количества инцидентов гендерного насилия. Соответственно, учитывая особую уязвимость женщин, затронутых домашним насилием, от властей государства-ответчика требуется повышенный уровень бдительности.

52. Для заявительницы ее дело наглядно демонстрирует, насколько терпимо государственные органы относятся к домашнему насилию, и что они позволяют преступникам оставаться без наказания. Она указала, что, несмотря на ее заявление о возбуждении уголовного дела в отношении J.H.L., поданное в Паневежский апилинковый суд в январе 2001 года, суд бездействовал в течение более года. В январе 2002 года данный суд направил ее заявление о преступлении районному прокурору г. Паневежиса, обязав его продолжить производство по ее делу в порядке публичного обвинения. В июне 2005 года прокурор принял решение прекратить расследование, основываясь на законодательных поправках, принятых за два года до его решения. В итоге дело было прекращено, поскольку истек срок давности уголовного преследования. Таким образом, заявительница считала, что порядок обращения с делом был очевидной иллюстрацией того, что государство не выполнило своих позитивных обязательств в соответствии со статьей 3 Конвенции. Она утверждала, что большое количество женщин сегодня по-прежнему затронуто неспособностью государственных органов серьезно воспринимать домашнее насилие как реальную угрозу жизни и их нежеланием надлежащим образом привлекать к ответственности и наказывать лиц, совершивших домашнее насилие.

53. В качестве альтернативы заявительница утверждала, что способ реализации уголовно-правовых механизмов в ее деле был настолько неэффективным, чтобы представлял собой нарушение позитивных обязательств государства по статье 8 Конвенции.

2. Власти Литвы

54. Прежде всего власти Литвы утверждали, что обращение, которому J.H.L. подверг заявительницу, не достигло минимального уровня суровости, чтобы относиться к сфере действия статьи 3 Конвенции. Соответственно, любые позитивные обязательства государства в отношении жалобы заявительницы должны рассматриваться в соответствии со статьей 8 Конвенции. Доводы властей государства-ответчика были нижеследующими.

55. Что касается тяжести травм, полученных заявительницей, и последствий обращения, которому она подверглась, то власти государства-ответчика отметили, что, как установлено судебно-медицинскими экспертами, заявительнице были причинены легкие телесные повреждения, которые не вызвали кратковременного расстройства здоровья. Кроме того, в отличие от дела «А. против Соединенного Королевства» (A. v. United Kingdom) (Постановление Европейского Суда от 23 сентября 1998 г., § 21, Reports of Judgments and Decisions 1998-VI), заявительницу избивали несильно, и обращение с ней не привело к появлению постоянных травм. Соответственно, согласно утверждениям властей Литвы, «можно сказать, что травмы, полученные заявительницей, имели обычный характер».

56. Власти государства-ответчика также, по-видимому, сомневались относительно доказательственного значения экспертных заключений, подтверждающих телесные повреждения заявительницы, подразумевая, что дело заявительницы было аналогично вышеупомянутому делу «Бивакуа и S. против Болгарии» (§ 77) в том смысле, что медицинские справки в настоящем деле были выданы через несколько дней после происшествий. Власти государства-ответчика также подвергли критике утверждение заявительницы о том, что в начале марта 2001 года она неоднократно подвергалась нападениям со стороны J.H.L., отметив, что не было ясно, действительно ли она тогда подвергалась насилию и, если да, в какой степени. То же самое можно отметить по поводу переписки с J.H.L., указанной ею в качестве доказательства, но не упомянутой заявительницей в ее жалобах, поданных внутригосударственным властям.

57. Власти государства-ответчика подчеркнули, что, как и отметила следователь в своем постановлении от 21 января 2003 г., в течение одного месяца, когда имело место предполагаемое насилие, полицию вызывали только два раза, но заявительница не выдвинула каких-либо обвинений в физическом насилии со стороны J.H.L. либо в своем заявлении в полицию или сотрудникам полиции, которые эти два раза приходили в ее квартиру. Она лишь жаловалась на то, что J.H.L. отказался пустить ее в квартиру, совладельцами которой они являлись (см. § 16 настоящего Постановления). Однако в четырех случаях заявительница сама просила экспертов-криминалистов дать заключения о предполагаемых телесных повреждениях. В этой связи необходимо отметить, что после анализа доказательств у следователя возникли определенные сомнения относительно характера разногласий между заявительницей и J.H.L., и в своем постановлении от 21 января 2003 г. следователь пришла к заключению, что уголовное дело могло быть возбуждено заявительницей из-за неразрешенных финансовых споров между ней и J.H.L. Для властей государства-ответчика последнее решение следователя также выявило расхождения в объяснениях, данных J.H.L., заявительницей и некоторыми свидетелями, о предположительно имевших место актах насилия, хотя такие расхождения являются важным аспектом при решении вопроса о применимости статьи 3 Конвенции.

58. Что касается продолжительности жестокого обращения с заявительницей, то, хотя она утверждала, что ей были причинены травмы пять раз, она не сообщила о первом инциденте в полицию. Она также не упомянула и о каком-либо физическом насилии, когда полиция была вызвана в квартиру 7 января или 4 февраля 2001 г. Кроме того, власти Литвы отмечали, что после возбуждения дела 14 февраля 2001 г. J.H.L. не причинил заявительнице других травм. В любом случае жалобы заявительницы имели отношение к пяти предполагаемым случаям жестокого обращения, которые произошли в течение примерно месяца, достаточно короткого промежутка времени. Соответственно, в противоположность обстоятельствам дела «Беганович против Хорватии» ( Beganoviæ v. Croatia) (Постановление Европейского Суда от 25 июня 2009 г., жалоба № 46423/06, § 67), и даже если предположить, что факты, приводимые заявительницей Европейскому Суду, были совершенно бесспорными, предполагаемое жестокое обращение не было преднамеренным и не применялось в один и тот же период, а состояло из «отдельных эпизодов предполагаемого насилия».

59. Власти Литвы также утверждали, что помимо уголовно-правовых способов защиты заявительница могла прибегнуть к другим средствам и механизмам реагирования на предположительно жестокое обращение. Например, она могла бы прибегнуть к другим мерам защиты, доступным ей в соответствующее время и направленным на оказание помощи жертвам домашнего насилия, например, обратившись в кризисный центр для женщин и центр поддержки семьи. Кроме того, заявительница также могла бы использовать механизмы гражданского права в отношении предполагаемого преступника, обратившись в суд с иском о возмещении ущерба, к средству правовой защиты, которое, по мнению властей государства-ответчика, «может быть еще доступно». Последнее средство правовой защиты также было актуально в отношении предположительно причиненных нравственных страданий, на которые жаловалась заявительница.

60. Отметив, что контекст «домашнего насилия» необязательно влечет за собой ответственность государства в соответствии со статьей 3 Конвенции, власти государства-ответчика полагали, что заявительница не может автоматически считается уязвимым человеком из-за своего возраста, как, например, в случае детей, или ее пола или социального статуса, в противоположность вышеупоминавшемуся Постановлению Европейского Суда по делу «Опуз против Турции». Положение женщин в Литве можно охарактеризовать как существенно отличающееся от положения женщин в Турции, учитывая, что заявительница и J.H.L. имели долевую собственность на квартиру и, более того, были деловыми партнерами. Таким образом, заявительница не была финансово зависима от J.H.L., она была образованной, независимой женщиной, владеющей собственностью. В конце концов, их отношения стали диссонировать, и заявительница вступила в близкие отношения с другим мужчиной, своим будущим мужем, с которым позже они стали жить вместе.

61. В отношении позитивных обязательств государства в соответствии со статьями 3 и 8 Конвенции власти Литвы признали, что расследование по жалобам заявительницы длилось слишком долго, и в результате дело было прекращено ввиду истечения срока давности уголовного преследования. Власти Литвы также согласились с тем, что, хотя имелись определенные объективные причины, из-за которых производство по уголовному делу затянулось, а именно международные факторы и законодательная реформа, можно сожалеть, что расследование по делу не было полным и эффективным, а лицо, виновное в совершении предполагаемого преступления, не было осуждено.

62. Наконец, власти государства-ответчика отметили, что тем временем в Литве был принят Закон о защите от домашнего насилия. Хотя власти Литвы сомневались, что обстоятельства данного дела могут рассматриваться как домашнее насилие, они признали, что может пройти некоторое время, пока законодательство в этой сфере действительно станет эффективным. Тем не менее было очень важно, чтобы все акты домашнего насилия в дальнейшем были бы квалифицированы как преступления, имеющие общественную значимость, и расследовались бы в общем порядке публичного обвинения, а не в рамках дела частного обвинения. Соответственно, государство продемонстрировало свое намерение обеспечить надлежащее реагирование на случаи домашнего насилия и обеспечить, чтобы его жертвы были бы поставлены в более выгодное процессуальное положение.

63. Принимая во внимание вышеизложенное, власти Литвы считали, что жалобы заявительницы в соответствии со статьей 3 Конвенции являются явно необоснованными.

B. Мнение Европейского Суда

1. Приемлемость жалобы

(a) Применение статей 3 и 8 Конвенции к обстоятельствам настоящего дела

64. Прежде всего Европейский Суд рассмотрит довод властей Литвы о том, что жалобы заявительницы не относятся к сфере действия статьи 3 Конвенции из-за «обычного характера» полученных ею травм.

65. Европейский Суд напоминает, что жестокое обращение должно достигнуть минимального уровня суровости, чтобы быть отнесенным к сфере действия статьи 3 Конвенции. Оценка этого минимума относительна и зависит от всех обстоятельств дела, таких как характер и контекст обращения, его продолжительность, физические и психические последствия и, в некоторых случаях, пол, возраст и состояние здоровья жертвы обращения (см. Постановление Европейского Суда по делу «Джорджевич против Хорватии» ( Ðorðeviæ v. Croatia), жалоба № 41526/10, § 94, ECHR 2012).

66. Европейский Суд считает обращение «бесчеловечным», если, inter alia <1>, оно было преднамеренным, применялось в течение нескольких часов и причинило либо телесные повреждения или глубокие физические и нравственные страдания (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Лабита против Италии» (Labita v. Italy), жалоба № 26772/95, § 120, ECHR 2000-IV). Обращение считается «унижающим достоинство», если оно вызывает у жертв чувства страха, боли и неполноценности, способно унизить и оскорбить их и, возможно, сломить их физическое или психологическое сопротивление (см. Постановление Европейского Суда по делу «Хуртадо против Швейцарии» (Hurtado v. Switzerland) от 28 января 1994 г., § 67, Series A, № 280-A, а также Постановление Европейского Суда по делу «Визер против Австрии» (Wieser v. Austria) от 22 февраля 2007 г., жалоба № 2293/03, § 36).

---

<1> Inter alia (лат.) — в числе прочего, в частности, в том числе (примеч. редактора).

67. Обращаясь к обстоятельствам настоящего дела, Европейский Суд прежде всего отмечает физическое насилие, примененное к заявительнице. Как подтвердили судебно-медицинские эксперты, в результате жестокого обращения, которому она подверглась, у заявительницы имелись подкожная гематома на левой голени и бедре, гематома на правой щеке и плече, синяк на правом глазу и щеке, левом виске и голени, ссадина на левой голени, подкожная гематома на лице. Власти государства-ответчика указали, что, по крайней мере, некоторые из этих травм не были задокументированы надлежащим образом. Однако Европейский Суд не разделяет данную точку зрения. Во-первых, и в противоположность обстоятельствам упоминавшегося выше дела «Бивакуа и S. против Болгарии», § 77, в настоящем деле судебно-медицинские эксперты осмотрели заявительницу в течение от одного до трех дней после каждого инцидента (см. § 8 настоящего Постановления). Во-вторых, эти травмы были признаны «установленными» прокурором в его постановлении о прекращении уголовного расследования 10 июня 2005 г. (см. § 21 настоящего Постановления). Аналогичный вывод, как представляется, был сделан судом по уголовным делам (см. § 27 настоящего Постановления). Хотя власти государства-ответчика утверждали, что некоторые несоответствия были отмечены в постановлении следователя от 21 января 2003 г., впоследствии прокурор отменил данное постановление как поверхностное, и расследование было возобновлено (см. §§ 19 и 20 настоящего Постановления). Исходя из этого и не имея возможности опираться на окончательное решение судов Литвы по существу жалобы заявительницы о жестоком обращении, Европейский Суд не может не заключить, что ей действительно были причинены перечисленные выше травмы.

68. Европейский Суд далее отмечает, что пять случаев насилия произошли в течение одного месяца, с 3 января по 4 февраля 2001 г. Хотя в своих обращениях в Европейский Суд заявительница утверждала, что жестокое обращение продолжалось и после того, как 14 февраля 2001 г. ею было возбуждено уголовное дело, ссылаясь в этой связи на свою жалобу в полицию г. Паневежиса от 9 марта 2001 г., Европейский Суд не может счесть ответ полиции убедительным, поскольку он не знает содержания жалобы заявительницы (см. § 11 настоящего Постановления). Европейский Суд не может принять решение о достоверности электронного сообщения, содержащего угрозу заявительнице (см. § 14 настоящего Постановления), учитывая, что на содержание указанного сообщения вообще не было обращено внимание властей Литвы. В этой связи Европейский Суд, тем не менее, отмечает, что в одной из последних жалоб на безнаказанность, а именно в ее заявлении от 28 сентября 2005 г. о возбуждении дела частного обвинения (см. § 26 настоящего Постановления), заявительница указала пять инцидентов, которые произошли с января по февраль 2001 года. Таким образом, Европейский Суд считает, что пять случаев жестокого обращения продолжались в течение определенного периода времени. Соответственно, Европейский Суд будет рассматривать эти действия как длящуюся ситуацию, которую он считает отягчающим вину обстоятельством.

69. Наконец, Европейский Суд не может упускать из виду психологический аспект предполагаемого жестокого обращения. Он отмечает, что заявительница выступила с заслуживающими доверия утверждениями о том, что в течение определенного периода она подвергалась угрозам в отношении ее физической неприкосновенности и фактически подвергалась преследованиям или нападениям в пяти случаях. Европейский Суд признает, что психологическое воздействие является важным аспектом домашнего насилия. Кроме того, в то время как при обстоятельствах настоящего дела Европейский Суд не разделяет полностью мнение заявительницы о том, что она как женщина по умолчанию относится к категории уязвимых лиц (см. обратный пример в упоминавшемся выше Постановлении Европейского Суда по делу «Джорджевич против Хорватии», § 91), Европейский Суд, тем не менее, отмечает, что, как было признано властями государства-ответчика, после принятия Закона о защите от домашнего насилия подобные преступления относятся к категории имеющих общественную значимость.

70. С учетом вышеизложенного Европейский Суд заключает, что жестокое обращение с заявительницей, в результате которого в пяти случаях ей были причинены телесные повреждения, в совокупности с ее чувством страха и беспомощности было достаточно серьезным, чтобы достичь порога тяжести согласно статье 3 Конвенции и, таким образом, поднять вопрос о позитивном обязательстве властей государства-ответчика в соответствии с этим положением Конвенции (см. Постановление Европейского Суда по делу «Миланович против Сербии» ( Milanoviæ v. Serbia) от 14 декабря 2010 г., жалоба № 44614/07, § 87).

(b) Исчерпание заявительницей внутригосударственных средств правовой защиты

71. Власти Литвы утверждали, что заявительница имела в своем распоряжении гражданско-правовые средства защиты в отношении ее жалобы на то, что лицо, допустившее домашнее насилие, остается безнаказанным. Однако Европейский Суд отмечает, что заявительница в полной мере использовала средства правовой защиты, предусмотренные уголовно-процессуальным законом. Он также считает, что вопрос, лежащий в основе настоящего дела, касается безнаказанности за домашнее насилие, и должен быть рассмотрен судами по уголовным делам. В этом отношении Европейский Суд также подтверждает, что в случае, когда имеется целый ряд внутригосударственных средств правовой защиты, которыми лицо может воспользоваться, человек имеет право выбрать средство защиты, наиболее подходящее для рассмотрения его жалобы. Иными словами, когда обращаются к тому или иному средству правовой защиты, то не требуется использовать другие средства, которые по существу имеют те же цели (см. Постановление Европейского Суда по делу «Ясинскис против Латвии» (Jasinskis v. Latvia) от 21 декабря 2010 г., жалоба № 45744/08 <1>, § 50, и цитируемые в нем примеры).

---

<1> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2015. № 8 (примеч. редактора).

(c) Заключение

72. Европейский Суд также считает, что жалоба заявительницы в части, касающейся статьи 3 Конвенции, не является явно необоснованной по смыслу пункта 3 статьи 35 Конвенции. Он также считает, что она не является неприемлемой для рассмотрения по существу по каким-либо иным основаниям. Следовательно, она должна быть объявлена приемлемой для рассмотрения по существу.

Наконец, Европейский Суд полагает, что, поскольку жалоба заявительницы в части, касающейся статьи 8 Конвенции, основана на тех же фактах, она тоже должна быть объявлена приемлемой для рассмотрения по существу.

2. Существо жалобы

73. После того, как Европейский Суд установил, что степень тяжести насилия со стороны частных лиц требует защиты в соответствии со статьей 3 Конвенции, его прецедентная практика была последовательной и ясной, и согласно ей данная статья Конвенции требует реализации адекватных уголовно-правовых механизмов (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Беганович против Хорватии», § 69, Постановление Европейского Суда по делу «M.C. против Болгарии» (M.C. v. Bulgaria), жалоба № 39272/98, § 151, ECHR 2003-XII). Вместе с тем объем позитивного обязательства государства может различаться в тех случаях, когда обращение, противоречащее статье 3 Конвенции, допускается при участии представителей государства и когда насилие совершается частными лицами. Европейский Суд отмечает в первую очередь то, что в рамках Конвенции власти Литва не могут взять на себя прямой ответственности за действия частного лица, о которых идет речь в деле.

74. Однако Европейский Суд отмечает, что даже при отсутствии какой-либо непосредственной ответственности за действия частного лица в соответствии со статьей 3 Конвенции ответственность государства может наступить в связи с обязательством, предусмотренным статьей 1 Конвенции. В этом отношении Европейский Суд повторяет, что в силу статьи 1 Конвенции Договаривающиеся Стороны обязаны обеспечивать каждому, находящемуся под их юрисдикцией, права и свободы, гарантированные в Конвенции, взятой вместе со статьей 3 Конвенции, и он требует от государств принимать меры, призванные обеспечить, чтобы лица, находящиеся в пределах их юрисдикции, не подвергались бы пыткам или бесчеловечному или унижающему достоинство обращению или наказанию, в том числе жестокому обращению со стороны частных лиц (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «A. против Соединенного Королевства», § 22).

75. Кроме того, статья 3 Конвенции требует от государств вводить в действие эффективные уголовно-правовые нормы, направленные на недопущение совершения преступлений против личности, подкрепленные правоприменительным механизмом предупреждения, пресечения и наказания нарушений таких норм, и это требование распространяется также на жестокое обращение со стороны частных лиц. Вместе с тем очевидно, что обязательство государства по статье 1 Конвенции не может толковаться как требующее от государства гарантировать посредством своей правовой системы, что бесчеловечное или унижающее достоинство обращение никогда не будет применено одним человеком против другого или что если оно будет применено, то уголовное дело обязательно должно привести к определенному наказанию. Для того, чтобы государство могло считаться ответственным, по мнению Европейского Суда, должно было доказано, что внутригосударственная правовая система и, в частности, уголовный закон, применимый в обстоятельствах дела, не предоставляют практическую и эффективную защиту прав, гарантированных статьей 3 Конвенции (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Беганович против Хорватии», § 71).

76. Следует отметить, что в задачи Европейского Суда не входит проверять, правильно ли прокуроры и внутригосударственные суды применили уголовный закон. В настоящем деле вопрос заключается не в индивидуальной уголовно-правовой ответственности, а в ответственности государства согласно Конвенции. Европейский Суд должен с уважением относиться к выбору соответствующих мер внутригосударственными судами, сохраняя при этом определенное полномочие по надзору и право вмешаться в делах явной несоразмерности тяжести деяния и результатов, полученных на внутригосударственном уровне (см. mutatis mutandis <1> Постановление Европейского Суда по делу «Николова и Величкова против Болгарии» (Nikolova and Velichkova v. Bulgaria) от 20 декабря 2007 г., жалоба № 7888/03, § 62, Постановление Европейского Суда по делу «Аталай против Турции» (Atalay v. Turkey) от 18 сентября 2008 г., жалоба № 1249/03, § 40).

---

<1> Mutatis mutandis (лат.) — с соответствующими изменениями (примеч. редактора).

77. В этой связи Европейский Суд отмечает, что обязанность государства привлекать к ответственности лиц, виновных в совершении деяний, противоречащих статье 3 Конвенции, служит главным образом для обеспечения того, чтобы акты жестокого обращения не оставались без внимания со стороны соответствующих органов и обеспечения эффективной защиты от этих актов (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Беганович против Хорватии»), § 79).

78. Что касается уголовно-правовых механизмов, предусмотренных правовой системой Литвы в связи с обязательствами государства согласно статье 3 Конвенции, то Европейский Суд отмечает, что статья 116 старого Уголовного кодекса и часть первая статьи 140 нового Уголовного кодекса определяют причинение легких телесных повреждений как уголовно наказуемое деяние. Европейский Суд далее отмечает, что до 1 мая 2003 г. такие преступления должны были расследоваться органами прокуратуры. После этой даты уголовно наказуемое причинение легких телесных повреждений преследуется только по жалобе потерпевшей стороны, которая, в свою очередь, становится частным обвинителем. Тем не менее прокурор сохраняет за собой право возбудить уголовное дело по факту причинения легких телесных повреждений, если данное преступление имеет общественную значимость или потерпевшая сторона не в состоянии защищать свои интересы (см. §§ 33, 35 и 36 настоящего Постановления). Таким образом, Европейский Суд удовлетворен тем, что в период, относящийся к обстоятельствам дела, законодательство Литвы предусматривало достаточную нормативную базу, чтобы наказывать за преступление, приписываемое заявительницей J.H.L.

79. Далее Европейский Суд рассмотрит вопрос о том, были ли оспариваемые нормы и практика, и, в частности, применение органами власти страны соответствующих процессуальных норм, а также то, каким образом уголовно-правовые механизмы были реализованы в настоящем деле, настолько ненадлежащими, что представляли собой нарушение позитивных обязательств властей государства-ответчика по статье 3 Конвенции.

80. Обращаясь к обстоятельствам настоящего дела, Европейский Суд отмечает, что еще 14 февраля 2001 г. заявительница обратилась в Паневежский апилинковый суд с заявлением о возбуждении дела частного обвинения. На основании заключений судебно-медицинской экспертизы, подготовленных сразу после каждого случая насилия, она утверждала, что J.H.L. жестоко обращался с ней в пяти отдельных случаях, описывая каждый случай в деталях. Она сообщила имена и адреса пяти свидетелей, которых она хотела вызвать в суд. Заявительница утверждала, что акты насилия по отношению к ней представляют собой преступление, предусмотренное статьей 116 старого Уголовного кодекса, то есть действия, которые причинили ей легкие телесные повреждения. В поддержку своих утверждений она предоставила в суд соответствующие медицинские документы. Европейский Суд приходит к выводу, что власти Литвы получили от заявительницы достаточно информации, чтобы подозревать, что было совершено преступление. Таким образом, Европейский Суд считает, что в то время власти были обязаны предпринять какие-либо действия по заявлению о преступлении, поданному заявительницей.

81. Действительно, из постановления Паневежского апилинкового суда от 21 января 2002 г. усматривается, что суд предпринял немедленные меры, чтобы предать J.H.L. правосудию. Однако учитывая, что последний неоднократно уклонялся от явки в суд, суд решил передать дело в прокуратуру. Соответственно, Европейский Суд считает, что до этого момента власти Литвы действовали без излишнего промедления.

82. Вместе с тем Европейский Суд отмечает, что после того, как дело было передано для публичного преследования, расследование два раза приостанавливалось из-за отсутствия доказательств. Каждый раз заявительница проявляла большой интерес к своему делу и предпринимала серьезные попытки привлечь J.H.L. к уголовной ответственности. По ее настойчивым жалобам прокуратура отменяла постановления следователя как недостаточно основательные (см. §§ 18 и 19 настоящего Постановления). Таким образом, Европейский Суд находит, что это серьезное упущение со стороны государства.

83. Европейский Суд далее отмечает, что, несмотря на то, что в мае 2003 года в Уголовно-процессуальный кодекс Литовской Республики были внесены изменения, только в июне 2005 года, то есть спустя два года после этой законодательной реформы, прокурор принял решение о возвращении дела заявительнице как дела частного обвинения, тем самым поставив ее в первоначальную ситуацию, в которой она находилась за четыре года до того, когда впервые обратилась к Паневежский апилинковый суд в феврале 2001 года. В этой связи Европейский Суд подчеркивает, что постановление прокурора было оставлено без изменения вышестоящим прокурором, а затем судом, несмотря на все предупреждения заявительницы о том, что это угрожает тем, что J.H.L. избежит наказания, учитывая, что приближался установленный законом срок давности уголовного преследования. Европейский Суд также считает заслуживающим внимания то обстоятельство, что, как выяснилось из изучения части первой статьи 409 Уголовно-процессуального кодекса, даже после реформы 1 мая 2003 г. расследование по фактам причинения легких телесных повреждений по-прежнему может проводиться прокурором, если это отвечает общественным интересам. В данном контексте Европейский Суд отмечает довод властей государства-ответчика о том, что новый Закон о защите от домашнего насилия служит для того, чтобы признать такие преступления имеющими общественную значимость и подлежащими публичному уголовному преследованию в общем порядке, а не в порядке частного обвинения.

84. Действительно, после того, как уголовное дело, возбужденное прокуратурой, было прекращено, события происходили именно так, как предсказывала заявительница. Хотя заявительница без промедления обратилась в тот же Паневежский апилинковый суд с заявлением о возбуждении дела частного обвинения, суд отклонил ее заявление на том самом основании, которого она боялась, а именно, что уголовное преследование невозможно ввиду истечения срока давности. Наконец, постановление о прекращении уголовного дела ввиду истечения срока давности было оставлено без изменения Паневежским окружным судом, в результате чего заявительница осталась в состоянии правовой неопределенности. Соответственно, все попытки заявительницы добиться возбуждения уголовного дела в отношении нападавшего на нее лица оказались тщетными.

85. Переходя к вопросу об ответственности государства в соответствии со статьей 3 Конвенции, Европейский Суд прежде всего напоминает, что в рамках Конвенции выбор средств для обеспечения соблюдения статьи 3 Конвенции в сфере отношений индивидов между собой в принципе является вопросом, относящимся к сфере усмотрения внутригосударственных органов власти при условии, что потерпевшим доступны уголовно-правовые средства защиты (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Беганович против Хорватии», § 85). Таким образом, с учетом обстоятельств настоящего дела Европейский Суд не может строить предположения о том, было ли необходимо по заявлению о преступлении, поданному заявительницей, предпринимать действия в порядке публичного уголовного преследования или путем частного обвинения, хотя власти государства-ответчика и утверждали первое (см. § 62 настоящего Постановления). В любом случае следует подчеркнуть тот факт, что обстоятельства данного дела вообще не были установлены компетентным судом. В этой связи Европейский Суд отмечает, что одна из целей применения уголовных санкций состоит в том, чтобы сдержать и удержать правонарушителя от причинения дальнейшего вреда. Однако эти цели вряд ли могут быть достигнуты без установления фактических обстоятельств дела компетентным уголовным судом. С учетом изложенного Европейский Суд не может согласиться с тем, что цель эффективной защиты от актов жестокого обращения достигается в тех случаях, когда уголовные дела прекращаются, поскольку уголовное преследование невозможно ввиду истечения срока давности, а также когда это происходит, как указано выше, в результате недостатков в действиях соответствующих государственных органов (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Беганович против Хорватии», § 85).

86. По мнению Европейского Суда, практика, о которой идет речь в настоящем деле, в совокупности с тем, как были реализованы уголовно-правовые механизмы, не обеспечили адекватной защиты заявительницы от актов насилия. Исходя из этого, Европейский Суд считает, что по делу властями государства-ответчика было допущено нарушение статьи 3 Конвенции.

87. Принимая во внимание вышеизложенное, Европейский Суд считает, что отсутствует необходимость рассматривать жалобу отдельно в контексте статьи 8 Конвенции.

88. Статья 41 Конвенции гласит:

«Если Европейский Суд объявляет, что имело место нарушение Конвенции или Протоколов к ней, а внутреннее право Высокой Договаривающейся Стороны допускает возможность лишь частичного устранения последствий этого нарушения, Европейский Суд, в случае необходимости, присуждает справедливую компенсацию потерпевшей стороне».

A. Ущерб

89. Заявительница требовала выплаты 20 000 евро в качестве компенсации морального вреда.

90. Власти Литвы считали данное требование необоснованным.

91. Европейский Суд полагает, что страдание и чувство разочарования заявительницы не могут быть компенсированы лишь признанием факта нарушения Конвенции. Вместе с тем затребованная сумма представляется чрезмерной. Оценивая обстоятельства на основе принципа справедливости, Европейский Суд присуждает заявительнице 5 000 евро в качестве компенсации морального вреда.

B. Судебные расходы и издержки

92. Заявительница также требовала выплатить ей 4 000 евро в качестве компенсации судебных расходов и издержек, понесенных в связи с рассмотрением дела в Европейском Суде. Она разбила эту сумму на 3 000 евро (за 30 часов работы по ставке 100 евро в час) за подготовку ответа на замечания властей государства-ответчика и подготовку ее доводов, что по делу властями было допущено нарушение Конвенции, и на 1 000 евро (за 10 часов работы по ставке 100 евро в час) для подготовки ее требования о выплате справедливой компенсации.

93. Власти Литвы отметили, что заявительница не представила доказательств, подтверждающих, что она фактически понесла расходы в заявленном размере. Они также указали, что заявительница не смогла предоставить копию договора о юридических услугах, чтобы доказать, что согласно договору она обязана выплатить требуемую сумму. Следовательно, требуемые суммы не могут считаться обоснованными.

94. Согласно прецедентной практике Европейского Суда заявитель имеет право на возмещение судебных расходов и издержек, если было доказано, что они были фактически понесены, были необходимы и не превышали разумных размеров. В настоящем деле, так как в распоряжении Европейского Суда нет соответствующих документов, за исключением формуляра доверенности, подписанного Г. Мицкевичюсом, и учитывая вышеуказанные критерии, Европейский Суд отклоняет требование заявительницы о компенсации судебных расходов и издержек, понесенных в связи с рассмотрением дела в Европейском Суде.

95. Европейский Суд полагает, что процентная ставка при просрочке платежей должна определяться исходя из предельной кредитной ставки Европейского центрального банка плюс три процента.

1. объявил единогласно жалобу заявительницы приемлемой для рассмотрения по существу;

2. постановил шестью голосами «за» и одним — «против», что имело место нарушение статьи 3 Конвенции;

3. постановил шестью голосами «за» и одним — «против», что отсутствует необходимость рассматривать жалобу в контексте статьи 8 Конвенции;

4. постановил единогласно, что:

(a) государство-ответчик обязано в течение трех месяцев со дня вступления настоящего Постановления в силу в соответствии с пунктом 2 статьи 44 Конвенции выплатить заявительнице 5 000 евро (пять тысяч евро), сумму, подлежащую переводу в литовские литы по курсу, действующему на день выплаты;

(b) с даты истечения указанного трехмесячного срока и до момента выплаты на эти суммы должны начисляться простые проценты, размер которых определяется предельной кредитной ставкой Европейского центрального банка, действующей в период неуплаты, плюс три процента;

5. отклонил единогласно оставшуюся часть требований заявительницы о справедливой компенсации.

Совершено на английском языке, уведомление о Постановлении направлено в письменном виде 26 марта 2013 г. в соответствии с пунктами 2 и 3 правила 77 Регламента Суда.

В соответствии с пунктом 2 статьи 45 Конвенции и пунктом 2 правила 74 Регламента Суда к настоящему Постановлению прилагаются следующие отдельные мнения <1> судей:

---

<1> Согласно правилу 74 («Содержание постановления») Регламента Суда каждый судья, принимавший участие в рассмотрении дела, имеет право приложить к постановлению Европейского Суда свое отдельное мнение, совпадающее с мнением большинства судей, либо отдельное особое мнение, либо свое «заявление о несогласии». Совпадающим мнением (concurring opinion) называют мнение, которое совпадает с мнением большинства судей по существу дела, но расходится в вопросах его обоснования, особое мнение (dissenting opinion) — мнение, которое не совпадает с мнением большинства судей (примеч. редактора).

(a) совпадающее мнение судьи Паулу Пинту де Альбукерке;

(b) особое мнение судьи Данутэ Йочиенэ.

По делу «Валюльенэ против Литвы» Европейский Суд вновь столкнулся с мучительным вопросом, касающимся домашнего насилия. Правовая важность менее тяжких форм насилия, таких как словесные оскорбления и причинение легких телесных повреждений, непризнание интересов общества в уголовном преследовании за подобную форму жестокого обращения и окончательное прекращение уголовного дела в связи с истечением срока давности уголовного преследования придают этой жалобе все признаки ведущего дела, поднимающего основополагающие вопросы правового характера, которые не были надлежащим образом рассмотрены большинством судей. При всем уважении отмечу, что большинство судей сказало слишком много в некоторых отношениях и недостаточно в других. Вот почему я голосовал за резолютивную часть постановления, но не могу согласиться с его мотивировкой.

Конвенция о ликвидации всех форм дискриминации в отношении женщин 1979 года была направлена на предотвращение дискриминации в отношении женщин в государственном и частном секторе, а не на насилие в отношении женщин <2>. В 1984 году Экономический и Социальный Совет ООН принял Резолюцию 1984/14 о насилии в семье. Основываясь на этой резолюции, через год Генеральная Ассамблея ООН приняла Резолюцию 40/36 о домашнем насилии, призывая государства в срочном порядке принять конкретные меры для того, чтобы предотвращать домашнее насилие и оказывать соответствующую помощь пострадавшим от него. В 1990 году Генеральная Ассамблея ООН приняла Резолюцию 45/114 о публичной и, при необходимости, уголовно-правовой реакции на домашнее насилие. В 1993 году Декларация Генеральной Ассамблеи ООН об искоренении насилия в отношении женщин <3> определила насилие в отношении женщин как включающее любой государственный или частный акт насилия, совершенный по половому признаку, который причиняет или может повлечь физический, сексуальный или психологический вред или страдания женщинам, включая угрозы совершения подобных актов, принуждение или произвольное лишение свободы, и призвала государства проявлять надлежащую старательность в деле предотвращения, расследования и наказания актов насилия в отношении женщин независимо от того, совершаются ли эти акты государством или частными лицами. Впервые в международном документе говорилось о насилии в отношении женщин как о нарушении прав человека и была формально закреплена клаузула о надлежащей тщательности как применимом стандарте для профилактики нарушений и защиты права женщин на физическую неприкосновенность и психологическое благополучие. В том же году Генеральная Ассамблея Организации американских государств приняла Межамериканскую конвенцию о предупреждении, наказании и искоренении насилия в отношении женщин (Belem do Para Convention), в которой изложены обязанности государств в отношении искоренения гендерного насилия <1>. В 1995 году Четвертая Всемирная конференция по положению женщин сделала ликвидацию насилия в отношении женщин одной из 12 стратегических целей и предложила конкретные меры, которые должны быть предприняты государствами и негосударственными субъектами. В 2000 году Комитет ООН по правам человека в Общем замечании № 28 о равноправии мужчин и женщин истолковал статью 3 Конвенции Международного пакта о гражданских и политических правах как требующую проактивного поведения государств, чтобы обеспечить мужчинам и женщинам равное пользование всеми правами, предусмотренными в пакте, как в государственном, так и в частном секторах, а также для оценки соблюдения статей 7 и 24 Международного пакта о гражданских и политических правах призвал государства-участников предоставлять информацию о внутригосударственном законодательстве и правоприменительной практике в отношении домашнего насилия и иных видов насилия в отношении женщин <2>. В том же году Комитет по ликвидации расовой дискриминации принял Общую рекомендацию № 25 о гендерных аспектах расовой дискриминации, признав, что некоторые формы расовой дискриминации влияют на женщин сильнее, чем на мужчин. В 2002 году в Первом международном докладе о насилии и здоровье Всемирная организация здравоохранения обсудила медицинские и экономические последствия домашнего насилия как нарушения прав человека и формы реагирования на него. В 2003 году был утвержден Дополнительный протокол о правах женщин к Африканской хартии прав человека и народов, в том числе о новых структурных или экономических формах насилия в отношении женщин, таких как неравные права в браке, полигамия, негативные кампании в средствах массовой информации, а также традиционные и религиозные практики, по которым женщины считаются гражданами второго сорта. В 2005 году Комитет по экономическим, социальным и культурным правам принял Общее замечание № 16 по вопросу о равном праве мужчин и женщин на пользование всеми экономическими, социальными и культурными правами, заявив, что насилие по признаку пола является формой дискриминации, которая препятствует возможности пользоваться правами и свободами, включая экономические, социальные и культурные права, на основе равенства, и что государства-участники должны принимать надлежащие меры по искоренению насилия в отношении мужчин и женщин и действовать с надлежащей старательностью, чтобы предотвращать, расследовать, наказывать и компенсировать акты насилия со стороны частных лиц, а также предоставлять жертвам домашнего насилия, которыми являются в основном женщины, доступ к безопасному жилью, средствам правовой защиты и возмещению физического, психического и эмоционального вреда. В своем третьем докладе от 20 января 2006 г. специальный докладчик по вопросу о насилии в отношении женщин Йакин Эртюрк (Yakin Erturk) указала, что существует норма обычного международного права, которая «обязывает государства предотвращать акты насилия в отношении женщин и реагировать на них с надлежащей старательностью» <1>. В 2008 году Совет Европейского союза принял «Руководство Европейского союза по вопросу о насилии в отношении женщин и девочек и о борьбе со всеми формами дискриминации против них». В своем первом докладе от 23 апреля 2010 г. специальный докладчик по вопросу о насилии в отношении женщин Рашида Манжу (Rashida Manjoo) отметила, что обязанность предоставлять адекватную компенсацию жертвам насилия связана с обеспечением прав женщин на доступ к уголовно-правовым и гражданско-правовым средствам правовой защиты и созданием эффективной системы защиты, поддержки и реабилитации жертв насилия <2>. Наконец, в 2011 году Комитет министров Совета Европы принял Конвенцию о предотвращении и борьбе с насилием в отношении женщин и домашним насилием, которая не только различает обе концепции, но включает в число жертв домашнего насилия любое физическое лицо, которое подвергается насильственным действиям <3>. Клаузула о надлежащей старательности предназначена служить как обязательство использования средств, а не достижения результата <1>.

---

<2> Лишь в 1989 году Комитет по ликвидации дискриминации в отношении женщин отнес насилие в отношении женщин к своему ведению. В Общей рекомендации Комитета № 12 было указано, что государства-участники обязаны защищать женщин от насилия в семье, на работе и в любой другой сфере общественной жизни и должны включать в свои периодические доклады комитету информацию на различные темы, связанные с данным вопросом. Три года спустя в Общей рекомендации № 19 комитета было подтверждено, что гендерное насилие нарушает гендерное равенство и что «полное осуществление Конвенции требует от государств принимать позитивные меры для искоренения всех форм насилия в отношении женщин». В решении от 26 января 2005 г. по жалобе «A.T. против Венгрии» (A.T. v. Hungary) (коммуникация № 2/2003) Комитет по ликвидации дискриминации в отношении женщин установил, что права потерпевшей в соответствии со статьями 5(a) и 16 Конвенции 1979 года были нарушены, поскольку после того, как ее избил бывший гражданский супруг, она не могла либо в рамках гражданского или уголовного судопроизводства, а также временно или навсегда запретить ему приходить в квартиру, в которой она и ее дети продолжали проживать. Комитет обосновывал свой вывод позитивным обязательством государства обеспечивать эффективное равенство между полами. Данное понимание вопроса было подтверждено в решениях по жалобам «Гекке против Австрии» (Goecke v. Austria) (от 6 августа 2007 г., коммуникация № 5/2005; «Фатьма Йылдырым против Австрии» (Fatma Yýldýrým v. Austria) (от 1 октября 2007 г., коммуникация № 6/2005); «V.K. против Болгарии» (V.K. v. Bulgaria) (от 17 августа 2011 г., коммуникация № 20/2008); «Сесилия Келл против Канады» (Cecilia Kell v. Canada) (от 26 апреля 2012 г., коммуникация № 19/2008); «Исату Яллоу против Болгарии» (Isatou Jallow v. Bulgaria) (от 28 августа 2012 г., коммуникация № 32/2011). Вопрос о домашнем насилии также являлся предметом многих Заключительных замечаний Комитета по ликвидации дискриминации в отношении женщин по странам (например, по Новой Зеландии, 2012 год, §§ 22 — 24, Мексике, 2012 год, §§ 11 — 12, Маврикии, 2011 год, §§ 20 — 23, Австралии, 2010 год, §§ 28 — 29).

<3> Резолюция Генеральной Ассамблеи ООН 48/104, A/48/49.

<1> В решении от 16 апреля 2001 г. по жалобе «Мария да Пенья Майя Фернандес против Бразилии» (Maria da Penha Maia Fernandes v. Brazil) (дело 12.051, доклад № 54/01) Межамериканская комиссия по правам человека установила, что власти Бразилии не проявило необходимой тщательности в предотвращении домашнего насилия и расследовании жалобы на него. Это обстоятельство является основанием для вывода об ответственности государства в силу Американской конвенции о правах человека и Межамериканской конвенции о предупреждении, наказании и искоренении насилия в отношении женщин. Совсем недавно в решении от 21 июля 2011 г. по жалобе «Джессика Ленахан (Гонзалес) и другие против Соединенных Штатов» (Jessica Lenahan (Gonzales) and Others v. United States) (дело 12.626, доклад № 80/11) комиссия указала, что Соединенные Штаты несут ответственность за систематическое нарушение своих международных обязательств по защите лиц от домашнего насилия. Межамериканский суд по правам человека также установил в своем Постановлении от 16 ноября 2009 г. по делу «Гонзалес и другие („Хлопковая плантация“) против Мексики» (Gonzales and Others («Cotton Field») v. Mexico), что власти Мексики не предотвратили и не расследовали изнасилования и убийства около 600 женщин в г. Сьюдад-Хуаресе.

<2> Таким образом, по мнению комитета, домашнее насилие может представлять собой нарушение права не подвергаться жестокому обращению в соответствии со статьей 7 Международного пакта о гражданских и политических правах. Домашнее насилие являлось предметом серьезной озабоченности комитета, что подтверждается многочисленными Заключительными замечаниями по странам, например, по Российской Федерации, 2010 год, § 10, Молдавии, 2009 год, § 16, Дании, 2008 год, § 8, Маврикии, 2005 год, § 10, Узбекистану, 2005 год, § 23, Исландии, 2005 год, § 12, Бенину, 2005 год, § 9, Албании, 2004 год, § 10, Польше, 2004 год, § 11, Марокко, 2004 год, § 28, и по Йемену, 2002 год, § 6.

<1> Стандарт «надлежащая старательность» как инструмент борьбы за ликвидацию насилия в отношении женщин. Доклад специального докладчика по вопросу о насилии в отношении женщин E/CN.4/2006/61, § 29, с цитированием в Общей рекомендации № 19 Комитета по ликвидации дискриминации в отношении женщин, § 9; Декларация об искоренении насилия в отношении женщин, пункт «c» статьи 4; Пекинская платформа действий 1995 года, § 125(b); Межамериканская конвенция о предупреждении, наказании и искоренении насилия в отношении женщин, пункт «b» статьи 7. По мнению специального докладчика, стандарт должного тщания требует, чтобы государства прибегали бы к таким же усилиям в вопросах предотвращения, расследования, наказания актов насилия в отношении женщин и обеспечения средств правовой защиты против этих актов, как и в отношении других форм насилия (§ 35).

<2> Компенсации женщинам, подвергшимся насилию. Доклад специального докладчика по вопросу о насилии в отношении женщин Комитета ООН по правам человека /14/22 (2010 год). Эта позиция соответствует общему консенсусу международного сообщества как вытекающая из Общей рекомендации № 28 Комитета по ликвидации дискриминации в отношении женщин по вопросу об основных обязательствах государств-участников согласно статье 2 Конвенции, § 34; Комитет по ликвидации дискриминации в отношении женщин, упомянутая выше Общая рекомендация № 19, § 23(t), (iii); Декларация об искоренении насилия в отношении женщин, статья 4(g); Пекинская платформа действий 1995 года, § 125 (a); Йакин Эртюрк. Доклад специального докладчика по вопросу о насилии в отношении женщин, § 83; Межамериканская конвенция о предупреждении, наказании и искоренении насилия в отношении женщин, пункты «f» и «g» статьи 7; Дополнительный протокол к Африканской хартии прав человека и народов о правах женщин, подпункт «f» пункта 2 статьи 4; Руководящие принципы Европейского союза по вопросу о насилии в отношении женщин и девочек, пункт 3.2.7.1; Конвенция Совета Европы о предотвращении и борьбе с насилием в отношении женщин и домашним насилием, статьи 20 и 23; Европейская сеть WAVE. «Больше, чем крыша над головой: обзор стандартов качества в европейских приютах для женщин». 2002 год; Заключительные замечания Комитета по правам человека по Российской Федерации, 2009 год, § 10, Молдавии, 2009 год, § 16, и по Хорватии, 2009 год, § 8, и критика отсутствия мест в приюте для жертв по делам «A.T. против Венгрии» (A.T. v. Hungary) и «Гекке против Австрии» (Goecke v. Austria).

<3> Документ Совета Европы № 210. Этот новый документ международного права имеет решающее значение в интерпретации обязательств государств-участников по Европейской конвенции по правам человека, хотя до сих пор он был ратифицирован только тремя из них, не включая государства-ответчика (для обоснования данного метода толкования см. мои отдельные мнения по делам «Де Соуза Рибейро против Франции» (De Souza Ribeiro v. France) (Постановление Большой Палаты Европейского Суда), § 10, и «Тауткус против Литвы» (Tautkus v. Lithuania), § 16). Это особенно очевидно, поскольку указанный документ был принят в связи с призывом Целевой группы Совета Европы по борьбе с насилием в отношении женщин принять юридически обязательную конвенцию, inter alia, о домашнем насилии (заключительный доклад, 2008 год) и принять ряд рекомендаций Комитетом министров Совета Европы, таких, как Рекомендация № R(85)4 о насилии в семье, Рекомендация № R(90)2 о социальных мерах, касающихся насилия в семье и Рекомендация № Rec(2002)5 от 30 апреля 2002 г. о защите женщин от насилия. Наконец, новый документ также учел прецедентную практику Европейского Суда по вопросу об имеющем принудительную силу и подлежащем рассмотрению в суде позитивном обязательстве государства по защите женщин от домашнего насилия, установленном в Постановлениях Европейского Суда по делам «Контрова против Словакии» (Kontrova v. Slovakia) (от 24 сентября 2007 г., жалоба № 7510/04); «Бивакуа и S. против Болгарии» (Bevacqua and S. v. Bulgaria) (от 12 сентября 2008 г., жалоба № 71127/01); «Бранко Томашич и другие против Хорватии» (Branko Tomašiæ and Others v. Croatia) (от 14 октября 2010 г., жалоба № 46598/08); «Опуз против Турции» (Opuz v. Turkey) (от 9 сентября 2009 г., жалоба № 33401/02); «E.S. и другие против Словакии» (E.S. and Others v. Slovakia) (от 15 декабря 2009 г., жалоба № 8227/04); «A. против Хорватии» (A. v. Croatia) (от 14 октября 2010 г., жалоба № 55164/08); «Хадждуова против Словакии» (Hajduova v. Slovakia) (от 30 ноября 2010 г., жалоба № 2660/03).

<1> Конвенция Совета Европы о предотвращении и борьбе с насилием в отношении женщин и домашним насилием, пункт 2 статьи 5, и Пояснительный доклад, § 59.

На фоне этих событий в области международного права, которые подтверждаются данными современной психологии <2>, можно сделать вывод, что домашнее <3> насилие сформировалась в качестве самостоятельного нарушения прав человека, состоящего в причинении физического, полового или психологического вреда или в угрозе причинения вреда или попытке оного, в личной или общественной жизни, со стороны интимного партнера, бывшего партнера, члена семьи или бывшего члена семьи <4>. Однако подходу к домашнему насилию с точки зрения судебного процесса в защиту прав человека грозят три сильных концептуальных препятствия, и все они очень хорошо укрепились в истории демократических обществ: уважение к защите частной жизни, терпимость по отношению к различным культурам и соблюдение прав обвиняемых. Классический подход с точки зрения защиты прав человека акцентирует внимание на нарушениях, происходящих в публичной сфере, что явно не благоприятствует жертвами домашнего насилия, так как оно часто происходит в скрытой частной сфере семьи или в других сферах близких отношений людей <5>. Что касается некоторых этнических групп, то это неблагоприятное условие усугубляется пафосным культурным релятивизмом, согласно которому к определенным традиционным практикам необходимо относиться терпимо во имя уважения к различным культурам, хотя такие практики могут являться формами дискриминации и даже жестокого обращения <6>. Кроме того, суды и ученые традиционно более внимательны к обеспечению эффективности прав обвиняемых, а не прав потерпевших при том, что общая позиция состоит в том, что первые всегда должны иметь приоритет по отношению к последним <7>.

---

<2> В отношении причин и последствий домашнего насилия, а также существующих программ профилактики, программ помощи и компенсации см., inter alia: Judd. Domestic violence sourcebook. Detroit, Omnigraphics, 2012; Preventing intimate partner and sexual violence against women: taking action and generating evidence. Geneva, World Health Organization, 2010; Walker. The battered woman syndrome. New York, Springer, 2009; Estimating the costs and impacts of intimate partner violence in developing countries: a methodological resource guide, Washington, International Center for Research on Women, 2009; McCue. Domestic Violence: A Reference Handbook, Santa Barbara, ABC-CLIO, 2008; Shipway. Domestic violence: a handbook for health professionals, London, Routledge, 2004; Violence against women: impact of violence on women's health, Ottawa, Health Canada, 2002; Tjaden and Thoennes. Extent, nature and consequences of intimate partner violence: Findings from the national violence against women survey, U.S. Department of Justice, 2000; Jacobson and Gottman. When Men Batter Women, New Insights into Ending Abusive Relationships, New York, Simon and Schuster, 1998; Jasinski and Williams (eds.). Partner Violence: A Comprehensive Review of 20 Years of Research, Thousand Oaks, CA, Sage, 1998. Европейский Суд использовал выводы современной психологии для поддержки общего европейского стандарта, например, в Постановлении по делу «M.C. против Болгарии» (M.C. v. Bulgaria) (от 4 декабря 2003 г., жалоба № 39272/98), § 164. Я также следовал подходу в своем отдельном мнении по делу «Константин Маркин против Российской Федерации» (Konstantin Markin v. Russia), § 21 (см.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2012. № 6 (примеч. редактора)).

<3> Здесь и далее текст подчеркнут/выделен авторами особых мнений (примеч. редактора).

<4> Таким образом, понятие «домашнее насилие» является более широким, чем «насилие со стороны сожителя», поскольку оно включает в себя насилие в отношении ребенка или престарелого человека или насилие со стороны любого члена семьи. Оно также включает в себя насилие, которое имеет место в формальных или неформальных партнерских отношениях, включая однополые партнерства, и после прекращения партнерства (см. Постановление Европейского Суда по делу «Калуча против Венгрии» (Kalucza v. Венгрия) (от 24 апреля 2012 г., жалоба № 57693/10), § 67). Насилие может принять форму совокупности тесно связанных между собой действий или разового инцидента. Насилие в отношении женщин явно может происходить в контексте и вне контекста домашнего насилия. Настоящее дело находится на пересечении этих двух форм насилия, то есть домашнего насилия в отношении женщин.

<5> См., например, упоминавшийся выше доклад Йакины Эртюрк, § 59.

<6> См. упоминавшийся выше доклад Йакины Эртюрк, § 66, и Пояснительный доклад к Конвенции Совета Европы о предотвращении и борьбе с насилием в отношении женщин и домашним насилием, § 216.

<7> О противоположной позиции см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Опуз против Турции», § 147: «права преступников не могут отменить права потерпевших на жизнь и их физическую и психическую неприкосновенность». Это высказывание можно найти также в упомянутом выше решении по жалобе «Фатьма Йылдырым против Австрии», § 12.1.5.

Данные препятствия могут быть преодолены только путем ломки классического разделения государственного и частного и признания позитивного обязательства государства действовать против домашнего насилия. Государства обязаны не только привлекать к ответственности предполагаемых правонарушителей и расширению прав и возможностей жертв домашнего насилия в уголовном судопроизводстве, а также не допускать, чтобы частные лица совершали или повторно совершали преступление, и обеспечивать элементарные меры социальной поддержки для жертв, такие как предоставление посттравматического ухода и убежища. Такое международное позитивное обязательство должно быть признано ввиду широкого и длительного наличия упомянутого выше консенсуса как одного из принципов обычного международного права, обязательного для всех государств. Это a fortiori <1> верно в случае насилия в отношении женщин. Домашнее насилие — это в принципе насилие в отношении женщин <2>. Все имеющиеся данные показывают по всему миру, что домашнее насилие является в подавляющем большинстве случаев насилием, совершаемым мужчинами в отношении женщин, а на насилие женщин против мужчин приходится очень малый процент домашнего насилия <3>.

---

<1> a fortiori (лат.) — с большим основанием, с большей убедительной силой; тем более (примеч. редактора).

<2> Как выразилась специальный докладчик по вопросу о насилии в отношении женщин, «даже хотя все женщины рискуют подвергнуться насилию, не все женщины одинаково восприимчивы к актам насилия» (доклад Рашиды Манжу о множественных и пересекающихся формах дискриминации и насилия в отношении женщин, A/HRC/17/26 (2011 год). Хотя особенно уязвимы женщины во время беременности, инвалидности, в период несовершеннолетия, в пожилом возрасте, в состоянии перемещенного лица, мигранта, беженки или неграмотные женщины (см. неисчерпывающий перечень в § 87 Пояснительного доклада к Конвенции Совета Европы о предотвращении и борьбе с насилием в отношении женщин и домашним насилием), любая другая женщина может быть тоже уязвимой, если она столкнется с издевательствами и жестоким партнером. Кроме того, Европейский Суд подчеркивал в общих чертах «особую уязвимость жертв домашнего насилия» с самых первых своих постановлений по вопросу о домашнем насилии (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Бивакуа и S. против Болгарии», § 65, и упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Опуз против Турции», § 132). Таким образом, я не могу согласиться с линией аргументации, представленной в § 69 настоящего Постановления.

<3> Со времени принятия Рекомендации № 19 Комитета по ликвидации дискриминации в отношении женщин было широко признано, что насилие между близкими людьми оказывает на женщин несоразмерное воздействие, демаркируя женщин как группу, нуждающуюся в проактивной государственной защите. Аналогичный вывод был сделан, например, в Углубленном исследовании Генерального секретаря ООН 2006 года, посвященном всем формам насилия в отношении женщин, а также в докладе Фонда ООН помощи детям по проблемам домашнего насилия в отношении женщин и девочек, Инносенти Дайджест, том 6, 2000 год.

Следовательно, полный полезный эффект Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод может быть достигнут только при гендерно чувствительном толковании и применении ее положений, которые принимают во внимание фактическое неравенство между женщинами и мужчинами и как оно влияет на жизнь женщин <4>. В этом свете, несомненно, что самому акту домашнего насилия присущ унизительный и оскорбительный характер для жертвы, что является именно тем, к чему стремится преступник. Физическая боль — лишь одно из планируемых последствий. Удар, пощечина или плевок также направлены на умаление достоинства партнера, демонстрируя унижение и позор <1>. Именно данный внутренний элемент унижения делает применимым статью 3 Конвенции <2>. Вменение нарушения статьи 8 Конвенции не будет иметь реального и полного смысла насилия в домашнем контексте и поэтому не будет квалифицироваться как «гендерное понимание насилия» <3>.

---

<4> Как было заявлено в 1989 году в Докладе ООН по вопросу о насилии в отношении женщин в семье и было повторено в Пекинской платформе действий 1995 года, § 118, насилие в отношении женщин является проявлением исторически сложившегося неравного соотношения сил между мужчинами и женщинами. Это неравенство усугубляется устаревшими предрассудками о роли женщины в обществе, как это неоднократно отмечалось (см., например, Общую рекомендацию № 19 Комитета по ликвидации дискриминации в отношении женщин, § 11. Межамериканская комиссия по правам человека. Доступ к правосудию для женщин — жертв насилия на Американском континенте. OEA/Ser.I/V/II, документ 68, 20 января 2007 г., § 147). Поскольку она нацелена противодействовать этому реальному фактическому неравенству, упомянутую гендерно чувствительную интерпретацию нельзя обвинить в покровительстве женщинам как стереотипной группе лиц, которые не могут защитить себя и нуждаются в государственной защите. Следовательно, данный дифференцированный правовой режим имеет «объективное обоснование» в смысле, подтвержденном в постановлении пленарного заседания Европейского Суда от 23 июля 1968 г. по «бельгийскому делу о языках» (Belgian Linguistic Case) («определенное правовое неравенство, как правило, способствует только исправлению фактического неравенства»; см. ту же базовую идею в пункте 4 статьи 4 Конвенции Совета Европы о предотвращении и борьбе с насилием в отношении женщин и домашним насилием; Общее замечание № 18 Комитета ООН по правам человека по вопросу о недискриминации, § 10; Замечание № 16 Комитета ООН по экономическим, социальным и культурным правам, §§ 7 и 8). И наоборот, гендерно слепое толкование Конвенции будет только укреплять сложившееся неравенство, которое затрагивает женщин.

<1> Как подтверждено некоторыми исследованиями, перечисленными в примечании 2 (см. с. 31 настоящего издания. — Примеч. редактора).

<2> Большинство судей упустили возможность изложить принципиальные рассуждения, вменяющие государству-ответчику нарушение статьи 3 Конвенции, а не статьи 8 Конвенции, в очередной раз предпочитая оставаться привязанным к конкретной специфике рассматриваемого дела. Но это рассуждение было столь необходимо в условиях нынешних разрозненных прецедентов. По делам «Бивакуа и S. против Болгарии», «Сандра Янкович против Хорватии» (Sandra Jankoviæ v. Croatia) и «A. против Хорватии» (A. v. Croatia) Европейский Суд установил факт нарушения статьи 8 Конвенции (телесные повреждения), равно как и по делу «Хадждуова против Словакии» (угрозы), но по делу «Опуз против Турции» он установил факт нарушения права матери заявителя, предусмотренного статьей 2 Конвенции (убийство), и права заявителя, предусмотренного статьей 3 Конвенции (телесные повреждения) и статьей 14 Конвенции во взаимосвязи со статьями 2 и 3 Конвенции, а по делу «Контрова против Словакии» нарушение статей 2 и 13 Конвенции (убийство). По делу «E.S. и другие против Словакии» Европейский Суд установил факт нарушения и статьи 3, и статьи 8 Конвенции (физическое насилие)! Наконец, дело «Калуча против Венгрии» представляется особым делом о нарушении статьи 8 Конвенции, поскольку имели место взаимно нанесенные телесные повреждения и устные оскорбления. Эти различные толкования Конвенции, очевидно, не имеют никакого значения для выплаты компенсации и других целей. Кроме того, отказавшись утвердить одностороннее заявление государства-ответчика, в котором признавался факт нарушения статьи 8 Конвенции, Европейский Суд взял на себя дополнительную обязанность обеспечить тщательное обоснование своего вывода о нарушении статьи 3 Конвенции.

<3> Это выражение использовано в пункте 3 статьи 18 Конвенции Совета Европы о предотвращении и борьбе с насилием в отношении женщин и домашним насилием. Важно отметить, что Европейский Суд защищает жертв домашнего насилия и женщин, ставших жертвами насилия, независимо от любых дискриминационных намерений нападавшего лица. Поэтому, как правило, не устанавливается дополнительно нарушение статьи 14 Конвенции в случае женщин-жертв. Тем не менее могут возникать ситуации, когда домашнее насилие и насилие в отношении женщин совершаются также с определенным дискриминационным намерением в отношении потерпевшей, например, путем опорочивания ее расы или этнического происхождения. В этих случаях будет иметь место нарушение обеих статей, 3 и 14, Конвенции.

Одним из наиболее проблематичных аспектов позитивного обязательства государства является определение точных рамок его обязанности по предотвращению нарушений прав людей и их защите. Европейский Суд в деле «Осман против Соединенного Королевства» разработал критерий, согласно которому обычно оценивается, знали ли власти или должны были знать о существовании реальной и непосредственной опасности для жизни определенного лица или лиц, проистекающей от преступных действий третьих лиц, и власти не приняли мер в рамках своих полномочий, которые при разумной оценке можно было бы ожидать, чтобы избежать этой опасности. Проще говоря, государство отвечает за неправомерные действия негосударственных субъектов, когда их действия можно было предвидеть и избежать путем осуществления государственных полномочий <4>. В центре спора в настоящем деле стоит адекватность данного стандарта в конкретной ситуации домашнего насилия. Реалистично говоря, на стадии «непосредственной опасности» жертве государству часто бывает слишком поздно вмешиваться. Кроме того, рецидивы и обострения, присущие большинству случаев домашнего насилия, делают каким-то искусственным, даже губительным требование наличия «непосредственной опасности». Хотя опасность может и не быть неизбежной, она уже серьезна, когда существует. Более строгий стандарт тщательности особенно необходим в некоторых странах, например, в Литве, где женщины сталкиваются с серьезной, продолжительной и широко распространенной проблемой домашнего насилия. Таким образом, развивающийся стандарт «надлежащей тщательности» в делах о домашнем насилии является более строгим, чем классический критерий, установленный по делу «Осман против Соединенного Королевства», поскольку обязанность действовать возникает у государственных органов, когда опасность уже есть, хотя и не является неизбежной <1>. Если государство знает или должно знать, что часть его населения, такая как женщины, неоднократно подвергается насилию и не может предупредить вред от случающегося с членами этой группы людей, когда они сталкиваются с существующей (но не неизбежно наступающей) опасностью, государство может быть признано виновным в бездействии в результате случившихся нарушений прав человека. Конструктивно ожидаемая обязанность предотвращать нарушения прав людей и защищать их является обратной стороной контекста повсеместного жестокого обращения и насилия, уже известного государственным органам.

---

<4> Постановление Европейского Суда по делу «Осман против Соединенного Королевства» (Osman v. United Kingdom) от 28 октября 1998 г., § 116, Reports 1998-VIII. Европейский Суд применял данный стандарт по делам о домашнем насилии (см., например, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Опуз против Турции», § 130, и упоминавшееся выше Постановление Европейского Суд по делу «Хадждуова против Словакии», § 50). Тот же критерий был принят на другой стороне Атлантики Межамериканским судом по правам человека (см. упоминавшееся выше Постановление Межамериканского суда по делу «Гонзалес и другие („Хлопковая плантация“) против Мексики», § 282, и Постановление Межамериканского суда от 31 января 2006 г. по делу «Резня в деревне Пуэбло Белло против Колумбии» (Massacre of Pueblo Bello v. Colombia), § 152).

<1> Утверждение о том, что государственные органы власти должны проявлять «повышенную бдительность» в связи с «особой уязвимостью жертв домашнего насилия», фигурировавшее в упоминавшемся выше Постановлении Европейского Суд по делу «Хадждуова против Словакии», § 50, по существу соответствует этому более строгому стандарту.

Вторая крупная проблема, поднятая в данном деле, это непризнание при следующих один за другим применимых режимах уголовного преследования по старому и новому (2003 года) Уголовно-процессуальному кодексу «интереса общества» в уголовном преследовании подобной формы жестокого обращения с прекращением дела ввиду истечения срока давности уголовного преследования. Европейский Суд уже отверг предположение о том, что конвенционное право на физическую неприкосновенность может быть обеспечено только уголовным преследованием во всех случаях домашнего насилия, но он не был удовлетворен законодательством Болгарии, которое допускало уголовное преследование домашнего насилия только в «исключительных случаях» <2>. В самом деле, как новая Конвенция Совета Европы о домашнем насилии, статья 55, так и предыдущая Рекомендация 2002 года, §§ 38 и 39, а также Общая рекомендация № 28 Комитета по ликвидации дискриминации в отношении женщин по вопросу об основных обязательствах государств-участников по статье 2 этой Конвенции, § 34, отдают предпочтение наказанию за публично преследуемое правонарушение, которое не полностью зависит от воли жертвы в отношении либо возбуждения дела или отзыва жалобы. Причина предельно ясна: в большинстве дел ставить жертву домашнего насилия в невыносимо затруднительное положение, связанное с тем, чтобы решить для себя, хочет ли она нанести вред семейным/близким отношениям делом частного обвинения, означает увековечение подчиненного положения жертвы, а потому и самого насилия, поскольку она явно не вольна сделать данный выбор из-за своего состояния зависимости от обидчика <3>. Иными словами, требование к жертве действовать в качестве частного обвинителя, которое отражает неправильное представление о насилии между участниками семейных/близких отношений как о «частном деле», несовместимо с вышеупомянутыми международными обязательствами по защите людей.

---

<2> Упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Бивакуа и S. против Болгарии», § 82, и Постановление Европейского Суда по делу «Сандра Янкович против Хорватии» (Sandra Jankoviæ v. Croatia) (от 5 марта 2009 г., жалоба № 38478/05), § 50. В том же духе Суд Европейского союза заключил в своем Постановлении по объединенным делам Мажетты Гуйе (Magette Gueye) и Валентина Сальмерона Санчеса (Valentin Salmeron Sanchez) (N C-483/09 и C-1/10), что обязательное вынесение запрета на контакты с семьей на минимальный срок в отношении лиц, совершающих насилие в семье, не нарушает Рамочного решения 2001/220/JHA о статусе жертв в уголовном судопроизводстве, даже если субъектам запрета противостоят жертвы.

<3> Европейский Суд уже счел, что привлечение нападавшего лица к ответственности будет отвечать интересам общества даже в случае, когда потерпевшая отзывает свою жалобу (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Опуз против Турции», § 139).

Заявительница и J.H.L. жили вместе как семейная пара с 1996 года. В 2001 году заявительница пожаловалась на то, что была избита J.H.L. в своей квартире. В 2005 году прокурор признал «установленным» тот факт, что заявительницу душили, наносили ей удары и пинали в пяти отдельных случаях в период с января по февраль 2001 года, хотя ни в одном из этих случаев ей не были причинены постоянная травма или утрата трудоспособности. Во всех случаях ее также оскорбляли и ей угрожали. Эти факты, которые, несомненно, являются нарушением физической неприкосновенности и психического благополучия заявительницы, достигли уровня тяжести, необходимого для включения в действие статьи 3 Конвенции, поскольку жестокие нападения, пережитые заявительницей, не только нарушали ее право на неприкосновенность частной жизни, а также и ее конвенционное право не подвергаться жестокому обращению, насилию и унижению.

Вопрос об ответственности государства за эти деяния должен оцениваться на фоне общего насилия по отношению к женщинам в литовском обществе <1>. Поскольку нарушение было делом рук частного лица и государственным органам было известно о существующей опасности, с которой сталкивается заявительница, на властях государства-ответчика лежит позитивное обязательство по ее защите. Фактически, по крайней мере, 7 января, 15 января и 4 февраля 2001 г., заявительница сообщала полицейским, что она подвергалась словесным оскорблениям со стороны своего партнера и что он не пускал ее в собственную квартиру <2>. Неоднократное словесное надругательство, такое как оскорбления и угрозы, является достаточной причиной, чтобы породить позитивное обязательство государства согласно статье 3 Конвенции обеспечить защиту физической и психологической целостности заявительницы. Отсутствие адекватной реакции со стороны полиции, которая только приняла к сведению инциденты, оставляет желать лучшего, нарушая требование к государству вмешиваться «проактивным путем с целью собирать доказательства» насилия <3>.

---

<1> По данным Департамента статистики Правительства Литовской Республики, 408 женщин и 69 мужчин пострадали от насилия со стороны своих супругов или сожителей в 2007 году, и 359 женщин и 60 мужчин пострадали от насилия со стороны своих супругов или сожителей в 2008 году. Эти данные свидетельствуют, что женщины являются жертвами домашнего насилия в шесть раз чаще, чем мужчины («Домашнее насилие в Южно-Балтийском регионе, Калининграде, Литве, Польше и Швеции» // Доклад проекта «Южная Балтика — зона, свободная от насилия», сентябрь 2010 года. С. 20). О доказательственной ценности статистики см. Решение Европейского Суда по жалобе «Хогендейк против Нидерландов» (Hoogendijk v. Netherlands) (от 6 января 2005 г., жалоба № 58461/00) и Постановление Европейского Суда по делу «Зарб Адами против Мальты» (Zarb Adami v. Malta) (жалоба № 17209/02), §§ 77 — 78, ECHR 2006-I. См. также Заключительные замечания Комитета по ликвидации дискриминации в отношении женщин по Литве, 2008 год, в которых выражена озабоченность в связи с высокой распространенностью насилия в отношении женщин, в частности, домашнего насилия, и в связи с недостаточным количеством кризисных центров.

<2> Еще одна жалоба была подана в полицию 9 марта 2001 г. Большинство судей указывают в § 66 настоящего Постановления, что они не могут принять эту жалобу к сведению, но в следующем параграфе они признают, что заявительница выступила с «заслуживающими доверия утверждениями» и что она подвергалась угрозам ее физической неприкосновенности.

<3> Цитируется § 280 Пояснительного доклада к Конвенции Совета Европы о предотвращении и борьбе с насилием в отношении женщин и домашним насилием.

Кроме того, имело место также процессуальное нарушение, поскольку производство по делу не только неоправданно затянулось, но еще хуже: оказалось сильно дефектным. Полицейское расследование было дважды признано недостаточным, и пришлось начинать его снова после требований компетентного прокурора. Эта недопустимая трата времени была усугублена новой задержкой в расследовании на два года, на срок, который потребовался прокурору, чтобы принять решение о прекращении расследования, и не за недоказанностью инкриминируемого преступления, а за отсутствием оснований для уголовного преследования. В действительности решение о прекращении уголовного преследования было принято только 10 июня 2005 г., несмотря на то, что его основание было уже очевидным, когда в 2003 году вступил в силу новый Уголовный кодекс. Хотя заявительница возбудила дело частного обвинения сразу после того, как окружной суд подтвердил постановление прокурора о прекращении уголовного преследования, дело было вновь прекращено ввиду применимого срока давности уголовного преследования <4>. Из-за явного риска прекращения уголовного преследования ввиду применимого срока давности уголовного преследования минимум, который в июне 2005 года предписывал общественный интерес, состоял в том, чтобы прокурор продолжал производство по делу. Неправомерное решение прокурора не продолжать уголовное преследование по делу в сочетании со сроком давности частного обвинения стало препятствием для привлечения J.H.L. к полной ответственности за его предполагаемые преступления <1>.

---

<4> Постановление апилинкового суда от 15 декабря 2005 г. было неправильным. Хотя оно было отменено окружным судом, ошибка суда вызвала дополнительные задержки в производстве по делу, которое в итоге было прекращено ввиду истечения срока давности уголовного преследования.

<1> Большинство судей воздержались в § 83 настоящего Постановления от указания, что по заявлению о преступлении, поданному заявительницей, действия должен был бы предпринять прокурор. Тем не менее большинство судей согласились с доводом властей государства-ответчика о том, что новый закон о домашнем насилии от 15 декабря 2011 г., который сделал домашнее насилие уголовно наказуемым деянием, служит для того, чтобы признать «общественную значимость» преступлений, затронутых решением прокурора 2005 года. Другими словами, большинство судей готово применить с обратной силой новый закон о домашнем насилии в ущерб интересам ответчика, но не готово сделать выводы, что это была вина прокурора и что дело было незаконно закрыто.

Бедняга Лорета, которой пришлось пережить неоднократные посягательства со стороны своего несдержанного и наглого сожителя и которую обделили правосудием! <2> Новый Закон о защите от домашнего насилия появился для нее слишком поздно. Сейчас настало время утвердить ее права человека. Принимая во внимание международные обязательства по предотвращению домашнего насилия и защите от него, критерий, установленный по делу «Осман против Соединенного Королевства», интерес общества в уголовном преследовании по делу заявительницы, невыполнение властями государства-ответчика своих обязательств, я считаю, что по делу было допущено материально-правовое и процессуальное нарушение статьи 3 Конвенции.

---

<2> Здесь я вдохновляюсь в очередной раз судьей Верховного суда США Блэкманом, который возвысил свой голос за «бедного Джошуа! Жертву неоднократных посягательств со стороны безответственного, наглого, трусливого и несдержанного отца» в своем известном особом мнении по отвратительному делу об уступке государства домашнему насилию «Де Шейни против Департамента социальных служб графства Виннебаго» (De Shaney v. Winnebago County Department of Social Services), 489 U.S. 189 (1989).

1. Насилие в отношении женщин, в частности, домашнее насилие, может быть охарактеризовано как явление общественной значимости, которое является общей проблемой не только в Литве, но и во всем мире. Многие важные меры были предприняты международными организациями (как в рамках ООН, так и в рамках Совета Европы) по борьбе с насилием в отношении женщин, включая домашнее насилие, чтобы оперативно реагировать на угрозы домашнего насилия, принимать превентивные меры в этой области и обеспечивать эффективную и надлежащую помощь жертвам таких преступлений (см. §§ 38 - 41 настоящего Постановления, см. также краткое изложение соответствующих международных материалов в Постановлении Европейского Суда по делу «Опуз против Турции» (Opuz v. Turkey) (жалоба № 33401/02), §§ 72 — 86, ECHR 2009, а также Рекомендацию № Rec(2002)5 Комитета министров Совета Европы от 30 апреля 2002 г. о защите женщин от насилия).

2. В этой Рекомендации Комитет министров рекомендовал, inter alia, государствам — членам Совета Европы, чтобы они выработали, развернули и/или при необходимости улучшили национальную политику по борьбе с насилием, направленную на выполнение следующих задач: обеспечение максимальной безопасности жертв и их защиты, помощи и поддержки, приведение в соответствие уголовного и гражданского права, а также судопроизводства, привлечение внимания общественности к данной проблеме, специальную подготовку представителей различных профессий, сталкивающихся с проблемами насилия в отношении женщин, проведение профилактической работы. Комитет министров Совета Европы призвал государства-членов рассматривать как уголовное преступление каждый акт насилия, совершенный в семье, и предусмотреть возможность принятия мер для того, чтобы, в частности, позволить судебным органам принять меры временного характера, направленные на защиту жертвы, препятствуя лицу, виновному в совершении насилия, входить в контакт с жертвой, общаться с ней или приближаться к ней, проживать в определенных местах или часто бывать в этих местах, вести обязательный протокол осуществления действий, чтобы органы полиции, организации социальной и медицинской помощи придерживались одинаковых процедур проведения действий.

3. Согласно новой Конвенции о предотвращении и борьбе с насилием в отношении женщин и домашним насилием, которая была принята Советом Европы 7 апреля 2011 г. (еще не ратифицирована Литовской Республикой), государства должны также принять необходимые законодательные и другие меры с целью гарантировать, чтобы умышленное совершение актов физического насилия против другого лица подлежало бы уголовному наказанию, а также обеспечить, чтобы эффективное расследование и судебные разбирательства в отношении всех форм насилия производились бы без неоправданной задержки и чтобы ответственные лица несли наказание (см. статьи 1, 3, 5, 35 и главу VI Конвенции 2011 года).

4. В Постановлении по делу «Бивакуа и S. против Болгарии» (от 12 июня 2008 г., жалоба № 71127/01, §§ 53, 66, 77 — 84) Европейский Суд также опирался на мнение Комиссии по правам человека Экономического и социального совета ООН (E/CN.4/2006/61, 20 января 2006 г.), в котором специальный докладчик по вопросу о насилии в отношении женщин указал, что существует норма обычного международного права, которая «обязывает государства предотвращать акты насилия в отношении женщин и реагировать на них с надлежащей старательностью». Данный вывод основан главным образом на анализе событий в судебной практике ряда международных органов, включая Европейский Суд (ссылка на Постановление Европейского Суда по делу «Осман против Соединенного Королевства» (Osman v. United Kingdom) от 28 октября 1998 г., Reports of Judgments and Decisions 1998-VIII), Межамериканский суд по правам человека (ссылка на дело «Веласкес Родригес против Гондураса» (Velasquez Rodriguez v. Honduras), Межамериканскую комиссию по правам человека (ссылка на доклад № 54/01, дело 12.051, «Мария да Пенья Майя Фернандес» (Maria da Penha Maia Fernandes) (Бразилия)) и на Комитет по мониторингу имплементации Конвенции ООН о ликвидации всех форм дискриминации в отношении женщин (ссылка на дело «A.T. против Венгрии» (A.T. v. Hungary), 2005 год).

5. Домашнее насилие является распространенным явлением и весьма чувствительным вопросом в литовском обществе (см. § 40 настоящего Постановления). Комитет по ликвидации дискриминации в отношении женщин в своих Заключительных замечаниях в отношении Литвы (8 июля 2008 г.) отметил усилия, предпринимаемые властями государства-участника для борьбы с насилием в отношении женщин, включая домашнее насилие... в том числе принятие Национальной стратегии по борьбе с насилием в отношении женщин, недавнее внесение ряда поправок в Уголовный кодекс, создание сети кризисных центров и расширение в 2008 году специализированной онлайн помощи для женщин по всей стране с непрерывным круглосуточным обслуживанием.

6. Однако комитет также отметил, что в Литве не был принят конкретный закон по борьбе с насилием в отношении женщин, предоставляющий полную и эффективную защиту жертвам, и выразил обеспокоенность в связи с высокой распространенностью насилия в отношении женщин в Литве, в частности, домашнего насилия (см. § 39 настоящего Постановления).

7. По этой причине принятие 26 мая 2011 г. Сеймом Литовской Республики Закона о защите от домашнего насилия (Apsaugos nuo smurto artimoje aplinkoje ástatymas ), который вступил в силу 15 декабря 2011 г., можно считать важным позитивным шагом в стремлении эффективно защищать людей от домашнего насилия (см. § 62 настоящего Постановления). Указанный закон признает, что домашнее насилие является нарушением прав и свобод человека (статья 1), и обеспечивает некоторую правовую основу для действий полиции, чтобы эффективно реагировать на случаи домашнего насилия. В настоящее время на жертву не возложена обязанность подавать жалобу (пункт 1 статьи 7).

8. С принятием данного закона Литва полностью одобрила рекомендацию Комитета по ликвидации дискриминации в отношении женщин о введении специального закона о домашнем насилии (см. § 39 настоящего Постановления).

9. Однако в то время, как принятие данного закона является важным шагом вперед, одного этого недостаточно для борьбы с таким деликатным и широко распространенным явлением в литовском обществе <1>. Все необходимые и надлежащие меры должны быть приняты на всех уровнях компетентными органами власти Литвы в целях эффективного применения на практике недавно принятого закона о защите от домашнего насилия. Я надеюсь, что страна примет все необходимые меры для осуждения и искоренения всех форм насилия в отношении женщин, включая домашнее насилие, в стремлении, согласно Преамбуле к Конвенции Совета Европы о предотвращении и борьбе с насилием в отношении женщин и домашним насилием 2011 года, «создать Европу, свободную от насилия в отношении женщин и домашнего насилия».

---

<1> Европейский Суд коммуницировал жалобу по другому делу, касающемуся домашнего насилия, «D.P. против Литвы» (D.P. v. Lithuania) (жалоба № 27920/08), властям Литовской Республики. См. интернет-страницу Министерства юстиции Литовской Республики: http://www.tm.lt/eztt/naujiena/154

10. Переходя к основной правовой проблеме, поднятой в настоящем деле, то есть выполнило ли государство свое позитивное обязательство в рамках Конвенции принять все необходимые меры с целью защитить заявительницу от предполагаемого постоянного домашнего насилия, по моему личному мнению, Европейский Суд неверно полагался на статью 3 Конвенции в обстоятельствах данного дела. Эта позиция Палаты Европейского Суда не поддерживается прецедентной практикой Европейского Суда, в которой дела о домашнем насилии в основном рассматриваются с точки зрения статьи 8 Конвенции.

11. Соответственно, и ссылаясь на прецедентную практику Европейского Суда в этом отношении, по моему мнению, жалоба заявительницы в связи с физическими посягательствами на нее должна была быть рассмотрена в контексте статьи 8 Конвенции и права заявительницы на уважение ее частной жизни (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Бивакуа и S. против Болгарии», §§ 66, 77 — 84, упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Сандра Янкович против Хорватии» (от 5 марта 2009 г., жалоба № 38478/05, §§ 31, 44 и 45), упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Хадждуова против Словакии» (от 30 ноября 2010 г., жалоба № 2660/03) и недавно вынесенное Постановление по делу «Калуча против Венгрии» (Kalucza v. Hungary) (от 24 апреля 2012 г., жалоба № 57693/10, §§ 13, 14, 16, 23 и 42), поскольку это понятие, как ранее признавал Европейский Суд, в различных контекстах включает в себя также физическую и психологическую неприкосновенность (см. Постановление Европейского Суда по делу «X и Y против Нидерландов» (X and Y v. Netherlands) от 26 марта 1985 г., §§ 22 и 23, Series A, № 91, Постановление Европейского Суда по делу «Костелло-Робертс против Соединенного Королевства» (Costello-Roberts v. United Kingdom) от 25 марта 1993 г., § 36, Series A, № 247-C, а также упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Сандра Янкович против Хорватии», § 45).

12. Конечно, я могу согласиться, что при конкретных обстоятельствах в определенных делах позитивные обязательства властей в рамках Конвенции могут меняться и повлечь за собой применение статей 2 и 3 Конвенции, тогда как в других делах Европейский Суд может опираться на статью 8 Конвенции отдельно или в сочетании со статьей 3 Конвенции (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Бивакуа и S. против Болгарии», § 65, в котором Европейский Суд ссылался на статью 8 Конвенции в отношении позитивного обязательства государства по защите заявительницы и ее сына от агрессивного поведения ее бывшего мужа; упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Опуз против Турции», §§ 72 — 86, в котором Европейский Суд ссылался на статьи 2, 3 и даже 14 Конвенции, что касается позитивного обязательства государства защищать людей от домашнего насилия; упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу по делу «Осман против Соединенного Королевства», §§ 128 - 130, в котором Европейский Суд применил статьи 2 и 8 Конвенции, что касается позитивного обязательства государства принимать надлежащие и соответствующие меры для защиты жизни второго заявителя и его отца от предположительной реальной и заведомой опасности).

13. В настоящем деле заявительница в формуляре своей жалобы ссылалась только на статьи 6 и 13 Конвенции. Как я уже сказала, могу согласиться, что в некоторых конкретных обстоятельствах непроведение государством расследования по факту насилия со стороны частных лиц и (или) непринятие эффективных уголовно-правовых норм, направленных на предотвращение совершения преступлений против личной неприкосновенности, могут требовать применения статьи 3 Конвенции (см. Постановление Европейского Суда по делу «Беганович против Хорватии» (от 25 июня 2009 г., жалоба № 46423/06, §§ 64 — 71, 86 — 87). Это требование также может быть отнесено к жестокому обращению со стороны частных лиц (см. Постановление Европейского Суда по делу «Шечич против Хорватии» ( Šeèiæ v. Croatia) (от 31 мая 2007 г., жалоба № 40116/02, §§ 49 - 60). В некоторых случаях может быть затронута даже статья 2 Конвенции, когда акты насилия или домашнее насилие, которые компетентные органы не смогли пресечь, привели к смерти жертвы (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Опуз против Турции»), §§ 136 и 145 — 149, в котором Европейский Суд также ссылался на статью 2 Конвенции и установил нарушение этой статьи, а также, mutatis mutandis, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Начова и другие против Болгарии» (Nachova and Others v. Bulgaria) (жалобы № 43577/98 и 43579/98, §§ 95 - 97, ECHR 2005-VII).

14. Обращаясь к обстоятельствам настоящего дела, я считаю, что посягательства на заявительницу не достигли минимального уровня суровости, чтобы на них распространялось действие статьи 3 Конвенции (см. по этому вопросу Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Лабита против Италии» (Labita v. Italy), жалоба № 26772/95, § 120, ECHR 2000-IV, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Сельмуни против Франции» (Selmouni v. France), жалоба № 25803/94, § 100, ECHR 1999-V, и для сравнения упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Беганович против Хорватии», §§ 64 — 66, 68, а также упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Опуз против Турции», §§ 9, 10, 13, 20, 23 и 161). В частности, в деле «Валюльенэ против Литвы», хотя заявительницу ее сожитель избивал пять раз, каждый раз она получала лишь незначительные расстройства здоровья, которые не вызывали кратковременных проблем со здоровьем (см. §§ 7 и 8 настоящего Постановления). Телесные повреждения, полученные заявительницей, не имели каких-либо серьезных последствий и не привели к утрате ею трудоспособности (о противоположной ситуации см. Постановление Европейского Суда по делу «Ильина и Сарулиенэ против Литвы» (Iljina and Sarulienë v. Lithuania) от 15 марта 2011 г., жалоба № 32293/05, §§ 11 и 47, в котором Европейский Суд, устанавливая факт нарушения статьи 3 Конвенции, специально учел тот факт, что судебно-медицинский эксперт признал ее нетрудоспособной на девять дней).

15. Соответственно, в конкретных обстоятельствах настоящего дела (очень незначительные травмы) я не могу согласиться с тем, что заявительница была подвергнута жестокому обращению, которое было достаточно серьезным, чтобы считаться бесчеловечным и унижающим достоинство, и, таким образом, относящимся к сфере действия статьи 3 Конвенции (см. упоминавшееся выше недавнее Постановление Европейского Суда по делу «Калуча против Венгрии», §§ 13, 14, 16, 23, 61 и 62, а также упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Бивакуа и S. против Болгарии», §§ 66, 77 — 84). На мой взгляд, с учетом конкретных обстоятельств дело должно было рассматриваться исключительно в контексте статьи 8 Конвенции, и одностороннее заявление государства-ответчика, представленное в соответствии со статьей 8 Конвенции (см. § 5 настоящего Постановления), должно было быть принято.

16. Однако Палата Европейского Суда решила рассмотреть дело в значении статьи 3 Конвенции, поэтому, на мой взгляд, сумма компенсации морального вреда в соответствии со статьей 41 Конвенции должна быть увеличена.

EUROPEAN COURT OF HUMAN RIGHTS

SECOND SECTION

CASE OF VALIULIENË v. LITHUANIA (Application no. 33234/07)

JUDGMENT <*>

(Strasbourg, 26.III.2013)

---

<*> This judgment has become final under Article 44 § 2 of the Convention. It may be subject to editorial revision.

In the case of Valiulienë v. Lithuania,

The European Court of Human Rights (Second Section), sitting as a Chamber composed of:

Guido Raimondi, President,

Danutë Joèienë ,

Dragoljub Popoviæ ,

András Sajó ,

Iºýl Karakaº ,

Paulo Pinto de Albuquerque,

Helen Keller, judges,

and Stanley Naismith, Section Registrar,

Having deliberated in private on 19 February 2013,

Delivers the following judgment, which was adopted on that date:

1. The case originated in an application (no. 33234/07) against the Republic of Lithuania lodged with the Court under Article 34 of the Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms («the Convention») by a Lithuanian national, Ms Loreta Valiulienë («the applicant»), on 11 July 2007.

2. The applicant was represented by Mr H.Mickevièius , the director of a non-governmental organisation Human Rights Monitoring Institute. The Lithuanian Government («the Government») were represented by their Agent, Ms E.Baltutytë .

3. The applicant alleged that the State had failed to protect her from acts of domestic violence. She also complained that the criminal proceedings she had instituted had been futile, given that the perpetrator of the crimes had been left unpunished.

4. On 7 March 2011 the application was communicated to the Government. It was also decided to rule on the admissibility and merits of the application at the same time (Article 29 § 1).

5. On 1 September 2011 the Government presented the Court with a unilateral declaration, acknowledging a violation of Article 8 of the Convention. On 5 June 2012 the Government's unilateral declaration was examined by the Court, which decided not to accept it.

6. The applicant was born in 1976 and lives in Panevëþys .

7. The applicant stated that between 3 January and 4 February 2001, she had been beaten up on five occasions by her live-in partner, J.H.L., a Belgian citizen. She submitted that she had been strangled, pulled by the hair, hit in the face and kicked in the back and in other parts of her body.

8. The applicant's injuries were documented by forensic expert examinations, the results of which were as follows:

(i) report of 5 January 2001 concerning injuries sustained on 3 and 4 January: hypodermic bruising on the left hip and thigh;

(ii) report of 8 January concerning injuries sustained on 7 January: a scrape on the right cheek and brachium;

(iii) report of 30 January concerning injuries sustained on 29 January: bruising on the right eye and cheek, the left temple, the shin, and a scrape on the left shin;

(iv) report of 7 February concerning injuries sustained on 4 February: hypodermic bruising on the face.

Each time the experts concluded that the bodily injuries sustained were minor and had not caused any short-term health problems (lengvi kûno sužalojimai , nesukëlæ trumpalaikio sveikatos sutrikimo).

A. Pre-trial investigation into the alleged injuries

9. On 14 February 2001 the applicant lodged an application with the Panevëþys City District Court to bring a private prosecution. She stated that J.H.L. had beaten her up on five occasions and gave the following detailed statement:

«I have lived with J.H.L. since 1996. Recently he started to harass and beat me.»

On 3 January 2001 at around 8 p.m., I came home and found J.H.L. drunk; he was pulling up floor tiles. I complained about how he was behaving and he started to pull at my clothes. I crouched down and he then kicked me in the ribs and in the buttocks and tried to strangle me and pull my hair. When he had calmed down, I went into another room.

The next morning, on 4 January 2001 at around 9 a.m., J.H.L. stated that if I did not want to live with him any more and did not behave as he wished, he would move everything out of the apartment and would then make me pay for what I had done. He got angry when I suggested that we talk things through and he started kicking and hitting me again. He hit me a few times in various parts of my body. After that, he left home and I went to my friend G.V.'s apartment. She saw that I had been beaten up and I told her everything that had happened.

On 7 January 2001 at around 5.30 p.m., I came home and found J.H.L. drunk again. He started to reproach me for seeking medical expert attention for my injuries and told me that he wanted me to leave. He then called the police. Later, after the police officers had left the apartment without having taken any action (they asked me to come in to the police station the following day), J.H.L. got mad and pushed me out of the apartment into the stairwell and hit me in the face. Hearing a noise, B. and J., neighbours from apartments nos. 51 and 52, came out of their apartments to the landing and saw what was happening.

On 29 January 2001 at around 6.30 p.m., I came back from school and J.H.L. got mad about our relationship falling apart (I wasn't staying at the apartment as I was trying to avoid any confrontation) and he started to beat me again: he kicked me in the face, waist, and other parts of my body and hit me in the head. When he finally stopped beating me, I went to my friend J.V.'s apartment. She lives in the same building, at apartment no. 34.

On 4 February 2001 at around 8 p.m., while I was at home, a drunken J.H.L. got mad because I had told him not to waste electricity (I pay for the electricity as the apartment is in my name, as is the contract with the electricity supplier) and hit me in the face. After that, he blocked the door to stop me from leaving. Because I was so afraid of being beaten up even more I had to flee the apartment by climbing through the window. This must have been seen (or at least heard) by an unknown girl who had been visiting J.H.L. After fleeing the apartment I ran to my neighbour R.'s apartment at no. 48, from where I called the police. My neighbour from apartment no. 47 saw that I had been beaten up. I do not know her last name.

I sought medical attention from forensic experts about the injuries, which were classed as being minor bodily injuries.»

10. In her application to the court, the applicant alleged that the repeated acts of violence against her had constituted the offence of causing minor bodily harm under Article 116 § 3 of the Criminal Code in force at the material time («the old Criminal Code»). She requested that the court open a criminal case against J.H.L. and that he be charged and punished under the above-mentioned provision of the Code. The applicant provided a list containing the names and addresses of five neighbours she wanted to call to the court as witnesses. She also requested the court to provide her with evidence from the Panevëþys city police about the violence she had sustained. Lastly, the applicant provided medical reports about her injuries.

11. In May 2001 the Panevëþys city police informed the applicant that «in reply to your complaint of 9 March 2001 we inform you that in the matter of your personal disagreements with J.H.L., we suggest that you apply to the Panevëþys City District Court for proceedings to be brought by way of a private prosecution».

12. When questioned about her conflicts with J.H.L. on 8 May 2001, the applicant told a criminal investigator that she had lived with J.H.L. for three years in Belgium from 1996 to 1999. In 2000 she had returned to Lithuania and J.H.L. would visit her there. In 2000 she had sold him a half share of her apartment at 22 — 46 Statybininkø Street in Panevëþys . In early 2001, when she no longer wished to maintain her relationship with J.H.L., he had started insulting her and threatened to «rearrange her face» and injure her. The threats had continued on a regular basis. The applicant admitted to the court that she had not reported those threats to the police, but that this had been because the police officers would have told her to bring civil proceedings against J.H.L. She also made it clear that she had taken the threats seriously.

13. On 21 January 2002 a judge of the Panevëþys City District Court forwarded the applicant's complaint to the Panevëþys city public prosecutor, ordering him to start his own pre-trial criminal investigation so that the examination of the case would not be delayed. To explain the request for a public prosecution to be carried out, the judge noted that J.H.L. had failed to appear in court on a number of occasions.

14. In the applicant's reply to the Government's observations on the admissibility and merits of the case, she provided the Court with a copy of an e-mail dated 12 June 2001 (in Dutch) sent by a certain Y.L., who appears to be the son of J.H.L., to what appears to be the applicant's address. The e-mail reads as follows:

«(...) I will come for you and then we will see what will happen. One thing I can tell you [is that] you can forget your life and your [boy]friend's life, I can promise you that. Order yourself a wheelchair already. My friends and I will grab you and you will see what real bandits are like, that you have never seen in Lithuania. Father did everything for you and now look at you. Do you think we can just leave it at that? You are a rotten street whore».

15. On 1 February 2002 the pre-trial investigator decided to place J.H.L. under investigation on suspicion of the offence of systematically causing minor bodily harm to the applicant (Article 116 § 3 of the old Criminal Code).

16. According to a report of 11 December 2002 produced by D.D., a police investigator, police officers had been called to the applicant and J.H.L's apartment twice, namely on 7 January and 4 February 2001. The applicant had told the police that J.H.L. had been verbally abusive to her and had tried to throw her out of the apartment. J.H.L. had been cautioned by the police on both occasions. The investigator noted that on those two occasions the applicant had not mentioned anything about her injuries to the police. The applicant had written to the police on 15 January 2001 that J.H.L. had cursed her and had not let her into the apartment, but she had not mentioned physical injuries.

17. In 2002 J.H.L. was charged with having deliberately and systematically injured the applicant, resulting in her having sustained minor bodily harm. The investigation was suspended and reopened numerous times because J.H.L. had failed to appear at court and had absconded. Each time the investigation was suspended, the applicant lodged an appeal.

18. In December 2002 the police investigator D.D. deemed that there was insufficient evidence to prove that J.H.L. was responsible for having beaten the applicant. On the basis of the applicant's appeal, the prosecutor quashed that decision on the ground that the pre-trial investigation had not been thorough enough.

19. On 21 January 2003 the police investigator D.D. again decided to discontinue the pre-trial investigation, considering that there was no conclusive evidence that J.H.L. had perpetrated the crimes against the applicant and that that all the means to discover the truth had already been exhausted. The investigator noted that in the one-month period during which the violence had allegedly taken place, the police had only been called to the apartment twice to sort out «family quarrels», and that in her statements to the police the applicant had not made any complaints of having been physically attacked by J.H.L. She had only complained that she had been shouted at by him and that he had refused to let her enter the apartment which they both shared as co-owners. The investigator did not rule out the possibility that the applicant had initiated the criminal investigation because there had been unresolved financial disputes between them.

The investigator's decision was upheld by a public prosecutor on 10 February 2003.

The applicant appealed against those two decisions and on 9 February 2004 a higher prosecutor reopened the proceedings on the grounds that «the criminal investigation had not been [sufficiently] thorough».

20. By a decision of 17 March 2004, the Panevëþys prosecutor's office granted the applicant's request to remove (nušalinti) the criminal investigator D.D. from the case because of concerns as to her impartiality. The prosecutor also noted that the criminal investigation had been delayed (tyrimas buvo vilkinamas).

21. On 10 June 2005 the prosecutor held that during the pre-trial investigation «it had been established» that the applicant had been strangled, hit and kicked on five separate occasions between January and February 2001 in the apartment situated at 22 — 46 Statybininkø Street in Panevëþys . As a result, she had sustained minor bodily harm. The prosecutor went on to say that «J.H.L. was suspected of having perpetrated the criminal acts in question». Nevertheless, he decided to discontinue the pre-trial investigation on the grounds that the law had changed in 2003 and a prosecution in respect of minor bodily harm should have been brought by the victim in a private capacity. The prosecutor also considered there was no reason for a public prosecution, as the case did not fall within the ambit of Article 409 of the new Code of Criminal Procedure (see paragraph 36 below), that is to say, the prosecutor did not consider the crime to be of «public importance». It was therefore up to the applicant to proceed accordingly and to apply to a court to bring a private prosecution against J.H.L.

22. The applicant appealed, arguing that she had already addressed the law-enforcement authorities about her injuries four years previously and had initiated a private prosecution at that time. However, the judge had transferred her complaint to a public prosecutor, who had initiated the pre-trial investigation. The investigation had continued after 1 May 2003, when the new Code of Criminal Procedure had entered into force. Those circumstances had led her to believe that the charges in the case were being pursued by the public prosecutor. Given that the public prosecutor had waited for two years before informing the applicant that he would not be prosecuting J.H.L., his position was difficult to understand. As far as the applicant was concerned, such a decision was in breach of the principle that criminal offences should be investigated promptly and that the perpetrator should receive a fair punishment. If the prosecutor deemed that private prosecution was the procedure which the applicant's case should follow, then he should have informed the applicant immediately after the reform of the legislation on 1 May 2003. As a result the criminal proceedings had clearly been delayed, to the applicant's detriment, since the guilty party had remained unpunished up until that day and the applicant had been unable to bring him to justice. Lastly, she submitted that the end of the limitation period for prosecuting J.H.L. was approaching (see paragraph 34 below).

23. By a decision of 19 July 2005, the deputy chief prosecutor at the Panevëþys City District Prosecutor's Office dismissed the applicant's appeal.

24. The applicant lodged a further appeal with the Panevëþys City District Court, again reiterating that the statutory time-limit for charging J.H.L. was approaching. If she were forced to start criminal proceedings all over again, the judgment would be delayed.

25. On 15 September 2005 the Panevëþys City District Court upheld the prosecutor's decision, dismissing the applicant's appeal. The court noted that, under Article 409 of the new Code of Criminal Procedure, a prosecutor had a right, but not an obligation, to initiate a pre-trial investigation. There was no information in the case file to indicate that the case was of public interest or that the victim could not protect her own rights by means of a private prosecution. The ruling was final and not amenable to appeal.

B. The private prosecution proceedings

26. On 28 September 2005 the applicant lodged a complaint with the Panevëþys City District Court, describing the five episodes of violence that had taken place between 3 January and 4 February 2001, and requesting that J.H.L. be privately prosecuted for causing minor bodily harm. She did not mention any other instances of ill-treatment, either physical or psychological.

27. On the basis of forensic reports and the applicant's testimony at the hearing, the Panevëþys City District Court considered that J.H.L.'s acts corresponded to the offence of causing minor bodily harm under Article 140 § 1 of the new Criminal Code. The court considered that the limitation period for the prosecution of those offences was one-year. Accordingly, by a ruling of 15 December 2005 the court refused the applicant's request on the ground that the prosecution had become time-barred.

28. The applicant appealed, arguing that her attacker would remain unpunished, which would breach her rights under the Convention, although she did not specify any particular provision thereof.

29. On 4 January 2006 the Panevëþys Regional Court reinterpreted the criminal procedure rules relating to the statutory limitation periods for prosecuting specific offences, found the limitation period to be five years, and therefore upheld the applicant's appeal.

30. On 21 February 2006 the District Court again refused to open a pre-trial investigation on the basis of a private prosecution because the last date on which the applicant had been injured by J.H.L. was 4 February 2001, which meant that the five-year statutory limitation period for prosecution had been exceeded.

31. The applicant appealed, emphasising that although she had lodged a criminal complaint with the courts for J.H.L.'s prosecution immediately after she had been beaten up, the criminal proceedings had been pending for years on account of mistakes and inaction on the part of the prosecutors and courts. As a result, her attacker had not been prosecuted by the public prosecutor's office of its own motion and her attempts to pursue her criminal complaint against him had been futile.

32. By a final ruling of 8 February 2007, the Panevëþys Regional Court dismissed the applicant's appeal, finding that any kind of prosecution had become time-barred. The appellate court noted that the applicant had initiated private prosecution proceedings back in 2001. In 2002 the court had transferred the case to a public prosecutor to pursue an investigation into the charges being brought against J.H.L. of his own motion. As a result of the legislative changes in 2003, it had not been possible for the public prosecutor to carry on with the investigation. The Panevëþys Regional Court also observed that on 28 September 2005 the applicant had brought proceedings by means of a private prosecution regarding the same events. However, because of the five-year limitation period, the prosecution had no longer been possible.

33. Article 140 § 1 of the Criminal Code, in force from 1 May 2003 («the new Criminal Code»), establishes criminal liability for causing minor bodily harm. The crime is punishable by community service or by a deprivation of liberty for up to one year.

Before 1 May 2003, the offence of intentionally causing minor bodily harm fell under Article 116 § 1 of the old Criminal Code. If the offence had been committed systematically, it was punishable by deprivation of liberty for up to three years (Article 116 § 3).

34. Article 95 § 1 of the Criminal Code in force at the material time provided that a prosecution could not be pursued if a minor (nesunkus) intentional crime had been committed more than five years earlier.

35. Following the legislative changes of 1 May 2003, Article 407 of the new Code of Criminal Procedure provides that criminal proceedings for offences such as causing minor bodily harm may only be opened upon a complaint by the victim. If the victim lodges such a complaint, he or she becomes the private prosecutor (Article 408 § 1).

36. Under Article 409 § 1 of the new Code, the public prosecutor has a right to open a criminal investigation into criminal offences normally investigated by means of private prosecution, such as the offence of causing minor bodily harm, if the crime is of public importance (that is, if it is in the public interest that the crime be solved) or if there are important reasons as to why the victim is unable to protect his or her rights.

37. On 26 May 2011 the Seimas of the Republic of Lithuania adopted the Law on Protection Against Domestic Violence (Apsaugos nuo smurto artimoje aplinkoje ástatymas ), which entered into force on 15 December 2011. The law states that its aim is to protect persons against domestic violence. The damage such violence causes to society means that it is in the public interest to respond promptly to threats of domestic violence, to undertake prevention measures, to apply protection measures and to provide appropriate assistance. The law also acknowledges that domestic violence is a violation of an individual's human rights and freedoms (Article 1). As regards the measures to be taken by the police, the law provides that when notified of an incident of domestic violence, on arrival at the scene or on witnessing the incident, police officers are to make a domestic violence incident report and initiate a pre-trial investigation. It is not the responsibility of the victim to lodge a complaint (Article 7 § 1).

38. The Civil Code provides that where a person sustains bodily harm, that is, he or she is injured or his or her health is damaged in any other way, the person liable for the damage caused must compensate the aggrieved person for all the damage suffered, including any non-pecuniary damage (Article 6.283).

39. In 1979 the United Nations General Assembly adopted the Convention on Elimination of All Forms of Discrimination against Women (CEDAW). Lithuania ratified the Convention on 18 January 1994. It ratified the Optional Protocol to the CEDAW on 5 August 2004. On 8 January 2008, the CEDAW Committee issued concluding observations on the State. The Committee noted the various efforts undertaken by Lithuania to combat violence against women, including domestic violence, including the adoption of the National Strategy for Combating Violence against Women, a number of amendments to the Criminal Code, the establishment of a network of crisis centres providing support to victims of violence and the extension of a specialized assistance by telephone for battered women countrywide to a continuous (24 hours a day) service in 2008. However, it remained concerned at the high prevalence of violence against women in Lithuania, in particular domestic violence, and at the absence of a specific law on domestic violence. The Committee was also concerned that this may lead to such violence being considered a private matter, in which case the consequences of the relationship between the victim and the perpetrator are not fully understood by police and health officers, the relevant authorities and society at large. The Committee thus urged Lithuania to ensure that comprehensive legal and other measures are in place to address all forms of violence against women, including domestic violence. It also recommended that Lithuania elaborate and introduce without delay a specific law on domestic violence against women that provides for redress and protection, and set a time frame for its adoption (paragraphs 74 and 75 of the Concluding Observations).

40. A nation-wide study of 1,010 women conducted in 1999 found that 42 percent of married or partnered Lithuanian women aged 18 — 74 have been physically assaulted or threatened with physical assault by their current partners in their lifetime (UN General Assembly, In-depth study on all forms of violence against women: report of the Secretary-General, 6 July 2006). Similarly, statistics from a 2000 survey by the United Nations Entity for Gender Equality and the Empowerment of Women indicated that in their lifetime 32.7% of women in Lithuania had experienced physical violence at the hands of their intimate partner.

41. On 5 May 2011 the Council of Europe adopted the Convention on Preventing and Combating Violence against Women and Domestic Violence. To this day he Convention has been signed by twenty eight Council of Europe Member States and ratified by three. The Convention has not yet entered into force, nor has it been signed by Lithuania. One of the purposes of the Convention is to protect women against all forms of violence, and prevent, prosecute and eliminate violence against women and domestic violence.

42. Relying on Articles 6 and 13 of the Convention, the applicant complained that the domestic authorities had failed to investigate the repeated acts of domestic violence against her and to hold the perpetrator accountable. She also complained that the criminal proceedings against him had been excessively lengthy.

43. The Court, which is master of the characterisation to be given in law to the facts of the case, finds that the above complaints fall to be examined solely under Articles 3 and 8 of the Convention, which read as follows:

Article 3

«No one shall be subjected to torture or to inhuman or degrading treatment or punishment.»

Article 8

«1. Everyone has the right to respect for his private... life...»

A. The parties' submissions

1. The applicant

44. In her application to the Court, the applicant complained that the domestic authorities' compliance with the relevant procedural rules, as well as the manner in which the criminal-law mechanisms were implemented in the instant case as regards her complaints of attacks on her physical integrity, were defective to the point of constituting a violation of her rights under Articles 6 and 13 of the Convention.

45. Once the application had been communicated to the Government, the applicant further elaborated on her claims, claiming a violation of Articles 3 and 8 of the Convention.

46. The applicant argued that her complaints fell to be examined under Article 3 of the Convention, submitting that the ill-treatment she had been subjected to attained the minimum level of severity required by the Court's case-law (Opuz v. Turkey, no. 33401/02, § 161, ECHR 2009). On this point, she maintained that the actual physical force which she had been subjected to on multiple occasions had not been moderate. She had been kicked in the face, buttocks and other parts of the body, grabbed by the throat, pulled by the hair, punched in the face and hit on the head. The applicant saw those physical injuries as serious enough not to be regarded as being «of a merely trivial in nature», as suggested by the Government (see paragraph 55 below). Furthermore, the mere fact that the applicant had not suffered long-lasting or permanent injuries did not mean that the ill-treatment had failed to reach the level of severity to fall within the scope of Article 3, because in Tyrer v. the United Kingdom (25 April 1978, § 33, Series A no. 26) the Court had found a violation of Article 3, even though «the applicant did not suffer any severe or long lasting physical effects».

47. Whilst noting the Government's attempts to dispute the accuracy of the medical certificates provided as evidence of her injuries, the applicant maintained that her case was different from that of Bevacqua and S. v. Bulgaria (no. 71127/01, § 77, 12 June 2008), in which the Court had held that certificates issued six days after the incident had less evidential value. In the instant case, however, the applicant had been examined between one and three days after each incident.

48. As far as the applicant was concerned, contrary to the Government's perception of events, the ill-treatment she was subjected to had not just consisted of attacks on her physical integrity. It also comprised mental suffering, humiliation, fear and anguish, constant terror, threats and verbal abuse. On this issue the applicant submitted that at one point she had also been threatened by J.H.L. that he would «dispose of» her if she refused to live with him or burn the apartment down with her in it. Moreover, the fact that ill-treatment amounting to torture, inhuman or degrading treatment did not extend only to acts causing physical pain or injury, but included acts that cause mental suffering, had also been recognised by the United Nations treaties and the case-law of the International Criminal Tribunals.

49. As concerns the duration of her ill-treatment, the applicant maintained that, contrary to what had been suggested by the Government (see paragraph 58 below), the five incidents of violence could not be perceived as «separate episodes». She contended that the incidents, which had occurred within a one-month period from 3 January to 4 February 2001, had constituted a continuing situation. She also submitted that the ill-treatment by J.H.L. had not consisted of those five episodes alone and that his violent behaviour, both physical and psychological, had continued until the end of March 2001. On this point the applicant maintained that, after court proceedings had already commenced at the beginning of March 2001, she had been attacked again. She had reported the incident to the Panevëþys police on 9 March, and they had suggested that she should apply to the court regarding any «personal disagreements». Moreover, on 12 June 2001 J.H.L. had sent the applicant an e-mail in which he had threatened to put her in a wheelchair. The applicant submitted that there had been further correspondence of a similar tone.

50. Turning to the legal remedies providing protection against domestic violence in Lithuania, the applicant was also critical of the Government's argument that she «could have used civil-law mechanisms» against her perpetrator, a possibility which the applicant saw as only theoretical. The applicant believed that the latter argument by the Government was nothing less than an attempt to diminish the State's responsibility for actual inaction in the sphere of domestic violence by suggesting alternative procedures that were only theoretically possible mechanisms for protecting victims' rights. If the State authorities failed to maintain and apply in practice an adequate legal framework and criminal-law mechanisms affording protection against acts of violence, victims could not be held responsible for not looking to other means of punishing perpetrators and of ensuring just satisfaction. The responsibility to ensure accountability and safeguards against impunity lay with the State, not with the victim. Likewise, the fact that alternative procedures existed which could have been carried out against the perpetrator did not in any way eliminate the positive obligation on the State to investigate, prosecute and punish him in accordance with the Code of Criminal Procedure.

51. The applicant further considered that she, as a woman, had been a victim of gender-based violence, thus falling within the group of «vulnerable individuals» entitled to a higher degree of State protection. She submitted (without naming the source of such statistics) that in Lithuania, women were the victims most frequently subjected to domestic violence, that is to say in more than 95% of all domestic violence incidents. Moreover, around twenty women were killed every year as a result of domestic violence; in 2006, 63.3% of women admitted having been subjected to domestic violence by their partners or husbands at least once; and more than 40,000 telephone calls to the police were registered each year regarding complaints of domestic violence. The applicant thus maintained that Lithuania remained among the «leading» countries in Europe as far as the number of gender-based violence incidents was concerned. Accordingly, given the particular vulnerability of women affected by domestic violence, a heightened degree of vigilance was required by the State.

52. For the applicant, her case clearly illustrated how domestic violence was often tolerated by the State authorities, which allowed perpetrators to enjoy impunity. On this point she argued that despite her application to the Panevëþys City District Court in January 2001 for criminal proceedings to be initiated against J.H.L., the court had remained inactive for more than a year. In January 2002, that court had forwarded the applicant's criminal complaint to the Panevëþys district prosecutor, ordering him to pursue the case by way of a public prosecution. In June 2005, the prosecutor had taken the decision to discontinue the investigation, based on legislative amendments enacted two years prior to his decision. Finally, the case had been dismissed as time-barred. The applicant thus considered that the way the proceedings had been handled was a clear illustration that the State had failed to fulfil its positive obligations under Article 3 of the Convention. She maintained that a large number of women today remained affected by the failure of the State authorities to take domestic violence seriously as a real threat to life and by their unwillingness to prosecute and punish the perpetrators of domestic violence appropriately.

53. In the alternative, the applicant argued that the manner in which the criminal-law mechanisms had been implemented in her case were defective to the point of constituting a violation of the State's positive obligations under Article 8 of the Convention.

2. The Government

54. At the outset the Government maintained that the treatment to which the applicant had been subjected by J.H.L. had not attained the minimum level of severity to fall within the scope of Article 3 of the Convention. Accordingly, any positive obligations of the State with regard to the applicant's complaints were to be dealt under Article 8 of the Convention. Their argument was as follows.

55. As regards the severity of the injuries sustained by the applicant and the effects of the treatment to which she had been subjected, the Government noted that, as established by the forensic experts, the applicant had sustained minor bodily harm that had not caused short-term health problems. Furthermore, in contrast to the facts in A. v. the United Kingdom (23 September 1998, § 21, Reports of Judgments and Decisions 1998-VI), the applicant had not been beaten with considerable force and the treatment inflicted had not resulted in a permanent injury. Accordingly, for the Government, «it could be said that the injuries sustained by the applicant had been of a merely trivial nature».

56. The Government also appeared to have doubts about the evidential value of expert reports confirming the applicant's injuries, implying that the applicant's case was similar to that of Bevacqua and S. (cited above, § 77), in that the medical certificates in the instant case had been issued several days after the incidents. They also criticised the applicant's statement that at the beginning of March 2001 she had been repeatedly attacked by J.H.L., observing that it was not clear whether she had indeed been subjected to violence on that occasion and, if so, to what extent. The same could be noted about the correspondence from J.H.L. she had submitted as evidence, which had not been mentioned in her complaints lodged with the domestic authorities.

57. The Government observed that, as had also been noted by the criminal investigator in her decision of 21 January 2003, within one month of the alleged violence occurring the police had been called only twice, but the applicant had made no allegations of being physically attacked by J.H.L., either in her statements to the police or to the officers who had attended her apartment on those two occasions. She had only complained that J.H.L. had refused to let her enter the apartment which they both shared as co-owners (see paragraph 16 above). However, on four occasions the applicant had taken it upon herself to ask the forensic experts to issue reports about the alleged injuries. In this connection, it had to be observed that, having analysed the evidence, the criminal investigator had had certain doubts concerning the nature of the disagreements between the applicant and J.H.L., and in her decision of 21 January 2003 the investigator had considered that the criminal investigation could have been initiated by the applicant because there existed unresolved financial disputes between her and J.H.L. For the Government, the latter decision by the investigator also revealed inconsistency in the statements given by J.H.L., the applicant and some of the witnesses regarding the alleged acts of violence, such discrepancies being an important aspect when deciding the issue of the applicability of Article 3 of the Convention.

58. As concerns the duration of the applicant's ill-treatment, although she maintained that she had been injured on five occasions, she had not reported the first incident to the police. Nor had she mentioned any physical violence when the police were called to the apartment on 7 January or 4 February 2001. Furthermore, it was the Government's view that after the institution of the court proceedings on 14 February 2001 the applicant had sustained no further injuries at the hands of J.H.L. In any case, the applicant's complaints were related to five alleged incidents of ill-treatment that had occurred over approximately a month, quite a short period of time. Therefore, contrary to the facts in Beganoviæ v. Croatia (no. 46423/06, § 67, 25 June 2009), and even assuming that the facts provided by the applicant to the Court were wholly indisputable, the alleged ill-treatment was not premeditated and it had not been applied in one continuous stretch, but rather had consisted of «separate episodes of alleged violence».

59. The Government also considered that apart from the criminal-law mechanisms, other means or mechanisms responding to the allegedly inflicted ill-treatment could have been explored by the applicant. For instance, she could have used other protective measures available at the relevant time aimed at the provision of assistance to the victims of domestic violence, for example, approaching a women's crisis centre or a family support centre. Moreover, the applicant also could have used civil-law mechanisms against the alleged perpetrator by bringing a claim for compensation, a remedy which, according to the Government, «might still be available». The latter remedy was also relevant as regards the allegedly sustained mental suffering that the applicant had also complained about.

60. Noting that the context of «domestic violence» does not necessarily attract the State's responsibility under Article 3 of the Convention, the Government maintained that the applicant could not be automatically considered a vulnerable person because of her age — as, for example, children would be — or her gender or social status, contrary to the Court's judgment in Opuz (cited above). The situation of women in Lithuania could be described as being significantly different from that of women in Turkey, given that the applicant and J.H.L. had shared ownership of an apartment and, moreover, they had been business partners. The applicant thus had not been financially dependent on J.H.L.; she was an educated, independent woman who owned her own property. Eventually their relationship had become discordant and the applicant had entered into a close relationship with another man, her future husband, who had later moved in to live with her.

61. As concerns the State's positive obligations under Articles 3 and 8 of the Convention, the Government acknowledged that the investigation of the applicant's complaints had lasted too long and that this had resulted in the case being dismissed as time-barred. They also admitted that, notwithstanding that there were certain objective reasons why criminal proceedings had been pending, namely international elements and legislative reform, it was regrettable that the case had not been fully and efficiently investigated and the perpetrator of the alleged crime had not been convicted.

62. Lastly, the Government noted that in the meantime the Law on Protection against Domestic Violence had been enacted in Lithuania. Although they had doubts as to whether the circumstances of the instant case could be regarded as domestic violence, the Government admitted that it might take some time for the legislation to become really efficient in this regard. Nonetheless, it was very important that all acts of domestic violence thereafter were classified as crimes of public importance and investigated under the general public prosecution procedure instead of by private prosecution. Accordingly, the State had thus shown its intention to provide a proper response to the domestic violence cases and to ensure that victims were placed in a more favourable procedural position.

63. In the light of the foregoing considerations, the Government submitted that the applicant's claims within the meaning of Article 3 of the Convention were manifestly ill-founded.

B. The Court's assessment

1. Admissibility

(a) Applicability of Articles 3 and 8 of the Convention to the circumstances of the present case

64. The Court will first address the Government's argument that the applicant's complaints were not covered by Article 3 of the Convention because of the «trivial nature» of the injuries she had sustained.

65. The Court reiterates that ill-treatment must attain a minimum level of severity if it is to fall within the scope of Article 3. The assessment of this minimum is relative: it depends on all the circumstances of the case, such as the nature and context of the treatment, its duration, its physical and mental effects and, in some instances, the sex, age and state of health of the victim (see Ðorðeviæ v. Croatia, no. 41526/10, § 94, ECHR 2012).

66. Treatment has been held by the Court to be «inhuman» because, inter alia, it was premeditated, was applied for hours at a stretch and caused either actual bodily injury or intense physical and mental suffering (see Labita v. Italy [GC], no. 26772/95, § 120, ECHR 2000-IV). Treatment has been considered «degrading» when it was such as to arouse in its victims feelings of fear, anguish and inferiority, capable of humiliating and debasing them and possibly breaking their physical or moral resistance (see Hurtado v. Switzerland, 28 January 1994, § 67, Series A no. 280-A; and Wieser v. Austria, no. 2293/03, § 36, 22 February 2007).

67. Turning to the circumstances of the instant case, the Court first notes the physical violence suffered by the applicant. As confirmed by the forensic experts, as a result of the ill-treatment she had experienced, the applicant sustained hypodermic bruising on the left hip and thigh, a scrape on the right cheek and brachium, bruising on the right eye and cheek, the left temple and the shin, a scrape on the left shin and hypodermic bruising on her face. The Government suggested that at least some of those injuries had not been properly documented. However, the Court does not share this view. Firstly, and contrary to the facts in Bevacqua and S. (cited above, § 77), in the present case the forensic experts saw the applicant between one and three days after each incident (see paragraph 8 above). Secondly, those injuries had been considered to have been «established» by the prosecutor in his decision to close the criminal investigation on 10 June 2005 (see paragraph 21 above). The same conclusion appears to have been supported by the criminal court (see paragraph 27 above). Even though the Government argued that certain inconsistencies had been found in the investigator's decision of 21 January 2003, the prosecutor subsequently quashed that decision as superficial and the investigation was reopened (see paragraphs 19 and 20 above). That being so, and without being able to rely on the final decision by the Lithuanian courts as to the merits of the applicant's complaint about her ill-treatment, the Court cannot but conclude that she did sustain the injuries listed above.

68. The Court further observes that the five incidents of violence occurred within a time frame of one month, in the period between 3 January and 4 February 2001. Although in her submissions to the Court the applicant argued that the ill-treatment had continued after she had instituted criminal proceedings on 14 February 2001, referring in that connection to her complaint to the Panevëþys police on 9 March 2001, the Court cannot find the reply given by the police conclusive, as it does not know the contents of the applicant's complaint (see paragraph 11 above). Neither can the Court rule on the credibility of the e-mail containing threats to the applicant (see paragraph 14 above), given that the contents of that e-mail were never drawn to the attention of the Lithuanian authorities. In this connection the Court nevertheless notes that in one of her last complaints of impunity, namely her application of 28 September 2005 to bring a private prosecution (see paragraph 26 above), the applicant mentioned the five incidents that took place between January and February 2001. That being so, the Court considers that the five instances of ill-treatment stretched over a period of time. Accordingly, it will examine those acts as a continuing situation, which it finds to be an aggravating circumstance.

69. Lastly, the Court cannot turn a blind eye to the psychological aspect of the alleged ill-treatment. It observes that the applicant made credible assertions that over a certain period of time she had been exposed to threats to her physical integrity and had actually been harassed or attacked on five occasions. The Court acknowledges that psychological impact is an important aspect of the domestic violence. Moreover, whilst in the circumstances of the present case it is unable to fully share the applicant's view that she, as a woman, by default fell into the category of vulnerable persons (see, by contrast, Ðorðeviæ , cited above, § 91), the Court nonetheless notes that, as it had been acknowledged by the Government, following the enactment of the Law on Protection against Domestic Violence, crimes of such a nature fall into the category of those having public importance.

70. In the light of the foregoing, the Court considers that the ill-treatment of the applicant, which on five occasions caused her physical injuries, combined with her feelings of fear and helplessness, was sufficiently serious to reach the level of severity under of Article 3 of the Convention and thus raise the Government's positive obligation under this provision (see Milanoviæ v. Serbia, no. 44614/07, § 87, 14 December 2010).

(b) Exhaustion of domestic remedies

71. The Government implied that the applicant had a civil-law avenue as regards her complaints about perpetrators of domestic violence enjoying impunity. The Court notes, however, that the applicant made full use of the remedy provided by criminal procedure. It also considers that what is at the heart of this case is the question of impunity for the acts of domestic violence, which is a matter to be addressed by the criminal courts. On this point the Court also reiterates that, in the event of there being a number of domestic remedies which an individual can pursue, that person is entitled to choose a remedy that addresses his or her essential grievance. In other words, when a remedy has been pursued, use of another remedy that has essentially the same objective is not required (see Jasinskis v. Latvia, no. 45744/08, § 50, 21 December 2010 and the case-law cited therein).

(c) Conclusion

72. The Court also finds that the complaints under Article 3 of the Convention are not manifestly ill-founded within the meaning of Article 35 § 3 of the Convention. It further finds that they are not inadmissible on any other grounds. They must therefore be declared admissible.

Lastly, the Court considers that, since the applicant's complaint under Article 8 of the Convention is based on the same facts, it must also be declared admissible.

2. Merits

73. Once the Court has found that the level of severity of violence inflicted by private individuals attracts protection under Article 3 of the Convention, its case-law is consistent and clear to the effect that this Article requires the implementation of adequate criminal-law mechanisms (see Beganoviæ , cited above, § 69; M.C. v. Bulgaria, no. 39272/98, § 151, ECHR 2003-XII). However, the scope of the State's positive obligations might differ between cases where treatment contrary to Article 3 of the Convention has been inflicted through the involvement of State agents and cases where violence is inflicted by private individuals. The Court observes in the first place that no direct responsibility can be borne by Lithuania under the Convention in respect of the acts of the private individuals in question.

74. The Court notes, however, that even in the absence of any direct responsibility for the acts of a private individual under Article 3 of the Convention, State responsibility may nevertheless be engaged through the obligation imposed by Article 1 of the Convention. In this connection the Court reiterates that the obligation on the High Contracting Parties under Article 1 of the Convention to secure to everyone within their jurisdiction the rights and freedoms defined in the Convention, taken together with Article 3, requires States to take measures designed to ensure that individuals within their jurisdiction are not subjected to torture or inhuman or degrading treatment or punishment, including such ill-treatment administered by private individuals (see A. v. the United Kingdom, cited above, § 22).

75. Furthermore, Article 3 requires States to put in place effective criminal-law provisions to deter the commission of offences against personal integrity, backed up by law-enforcement machinery for the prevention, suppression and punishment of breaches of such provisions, and this requirement also extends to ill-treatment administered by private individuals. On the other hand, it goes without saying that the obligation on the State under Article 1 of the Convention cannot be interpreted as requiring the State to guarantee through its legal system that inhuman or degrading treatment is never inflicted by one individual on another or that if it is, criminal proceedings should necessarily lead to a particular sanction. In order that a State may be held responsible it must, in the view of the Court, be shown that the domestic legal system, and in particular the criminal law applicable in the circumstances of the case, failed to provide practical and effective protection of the rights guaranteed by Article 3 (see Beganoviæ , cited above, § 71).

76. It must be stated at this juncture that it is not the Court's task to verify whether the prosecutors and the domestic courts correctly applied domestic criminal law; what is in issue in the present case is not individual criminal-law liability, but the State's responsibility under the Convention. The Court must grant substantial deference to the national courts in the choice of appropriate measures, while also maintaining a certain power of review and the power to intervene in cases of manifest disproportion between the gravity of the act and the results obtained at domestic level (see, mutatis mutandis, Nikolova and Velichkova v. Bulgaria, no. 7888/03, § 62, 20 December 2007, and Atalay v. Turkey, no. 1249/03, § 40, 18 September 2008).

77. In this connection, the Court notes that the obligation on the State to bring to justice perpetrators of acts contrary to Article 3 of the Convention serves mainly to ensure that acts of ill-treatment do not remain ignored by the relevant authorities and to provide effective protection against acts of ill-treatment (see Beganoviæ , cited above, § 79).

78. As regards the criminal-law mechanisms provided by the Lithuanian legal system in connection with the State's obligations under Article 3 of the Convention, the Court notes at the outset that Article 116 of the old Criminal Code and Article 140 § 1 of the new Criminal Code define causing minor bodily harm as a specific criminal offence. The Court further observes that up to 1 May 2003 such crimes were amenable to investigation by the public prosecutor. After that date, criminal acts causing minor bodily harm are to be prosecuted only upon a complaint by the victim, who in turn becomes the private prosecutor. Even so, a public prosecutor retains the right to open a criminal investigation into acts causing minor bodily harm, if the crime is of public importance or the victim is not able to protect his or her interests (see paragraphs 33, 35 and 36 above). The Court is thus satisfied that at the time relevant to the instant case Lithuanian law provided a sufficient regulatory framework to pursue the crimes attributed by the applicant to J.H.L.

79. The Court will now examine whether or not the impugned regulations and practices, and in particular the domestic authorities' compliance with the relevant procedural rules, as well as the manner in which the criminal-law mechanisms were implemented in the instant case, were defective to the point of constituting a violation of the respondent State's positive obligations under Article 3 of the Convention.

80. Turning to the circumstances of the case the Court notes that as early as 14 February 2001 the applicant had addressed the Panevëþys City District Court to bring a private prosecution. On the basis of forensic reports produced soon after each incident of violence, she claimed that J.H.L. had ill-treated her on five separate occasions, describing each incident in detail. She gave the names and addresses of five witnesses whom she wanted to call in the case. She alleged that the acts of violence against her constituted a crime mentioned in Article 116 of the old Criminal Code, that is to say, acts which had caused her minor bodily harm. She provided the domestic court with relevant medical documentation in support of her allegations. The Court thus concludes that the Lithuanian authorities received sufficient information from the applicant to raise a suspicion that a crime had been committed. It thus finds that as of that moment those authorities were under an obligation to act upon the applicant's criminal complaint.

81. Indeed, as appears from the Panevëþys City District Court ruling of 21 January 2002, that court took immediate steps to bring J.H.L. to justice. However, given that the latter had failed to appear in court on numerous occasions, the court decided to transfer the case to a public prosecutor. The Court thus considers that, up until that moment, the Lithuanian authorities had acted without undue delay.

82. Be that as it may, the Court nevertheless notes that, once the case had been transferred for public prosecution, the investigation was suspended two times for lack of evidence. Each time the applicant had shown great interest in her case and had made serious attempts to have J.H.L. prosecuted. Upon her persistent appeals, the prosecutors quashed the investigator's decisions as not being thorough enough (see paragraphs 18 and 19 above). The Court thus finds that this was a serious flaw on the part of the State.

83. The Court further notes that even though the Lithuanian Code of Criminal Procedure had changed in May 2003, it was only in June 2005, that is to say two years after the legislative reform, that the prosecutor decided to return the case to the applicant for private prosecution, thus taking her back to square one, to the same situation she had been in four years previously, when she had first approached the Panevëþys City District Court in February 2001. In this connection the Court observes that the prosecutor's decision was upheld by a higher prosecutor and then by a court, despite the applicant's pleas that this would risk J.H.L. enjoying impunity given that the statutory time-limit to prosecute him was approaching. The Court also finds it noteworthy that, as it appears from the reading of Article 409 § 1 of the Code of Criminal Procedure, even after the reform of 1 May 2003 the investigation of acts causing minor bodily harm may still be pursued by a public prosecutor, provided that it is in the public interest. In this context it notes the Government's submission that the new Law on Protection against Domestic Violence serves to acknowledge such crimes as having public importance, to be prosecuted by means of general criminal procedure instead of private prosecution.

84. Indeed, once the criminal proceedings instituted by the public prosecutor had been terminated, the events transpired exactly as the applicant had predicted. Even though the applicant without any delay addressed the same Panevëþys City District Court with an application for private prosecution, that court dismissed her application on the very ground she feared, namely that the prosecution had become time-barred. Finally, the decision to terminate the criminal proceedings due to the statutory limitation was upheld by the Panevëþys Regional Court, thus leaving the applicant in a state of legal limbo. Accordingly, all the attempts by the applicant to have her attacker prosecuted were futile.

85. Turning to the question of the State's responsibility under Article 3 of the Convention, the Court firstly reiterates that, within the limits of the Convention, the choice of the means to secure compliance with Article 3 in the sphere of the relations of individuals between themselves is in principle a matter that falls within the domestic authorities' margin of appreciation, provided that criminal-law mechanisms are available to the victim (see Beganoviæ , cited above, § 85). Thus, and inasmuch as it concerns the circumstances of the instant case, it is not for the Court to speculate whether the applicant's criminal complaint should have been pursued by the public prosecutor, or by a way of private prosecution, although the Government's argument suggests the former (see paragraph 62 above). Be that as it may, the fact remains that the circumstances of the case were never established by a competent court of law. In this connection the Court notes that one of the purposes of imposing criminal sanctions is to restrain and deter the offender from causing further harm. However, these aims can hardly be achieved without having the facts of the case established by a competent criminal court. The Court thus cannot accept that the purpose of effective protection against acts of ill-treatment is achieved where the criminal proceedings are discontinued owing to the fact that the prosecution has become time-barred and where this has occurred, as is shown above, as a result of the flaws in the actions of the relevant State authorities (see Beganoviæ , cited above, § 85).

86. In the Court's view, the practices at issue in the present case, together with the manner in which the criminal-law mechanisms were implemented, did not provide adequate protection to the applicant against acts of violence. Therefore the Court finds that there has been a violation of Article 3 of the Convention.

87. Having regard to the above, the Court finds that it is not necessary to examine the complaint separately under Article 8 of the Convention.

88. Article 41 of the Convention provides:

«If the Court finds that there has been a violation of the Convention or the Protocols thereto, and if the internal law of the High Contracting Party concerned allows only partial reparation to be made, the Court shall, if necessary, afford just satisfaction to the injured party.»

A. Damage

89. The applicant claimed 20,000 euros (EUR) in respect of non-pecuniary damage.

90. The Government contested that claim as unreasonable.

91. The Court considers that the applicant's suffering and frustration cannot be compensated for by a mere finding of a violation. Nevertheless, the particular amount claimed appears excessive. Making its assessment on an equitable basis, it awards the applicant EUR 5,000 in respect of non-pecuniary damage.

B. Costs and expenses

92. The applicant also claimed EUR 4,000 for the costs and expenses incurred before the Court. She broke that sum down into EUR 3,000 (30 hours of work with the fee of EUR 100 per hour) for the preparation of her response to the Government's observations and her arguments that there had been a violation of the Convention, and EUR 1,000 (10 hours of work at a rate of EUR 100 per hour) for the preparation of her claims for just satisfaction.

93. The Government observed that the applicant had not provided evidence to show that she had actually incurred the amount claimed. They also noted that the applicant had failed to provide a copy of the legal services agreement to show that she was contractually obliged to pay the required sum. The costs claimed could not therefore be considered actual.

94. According to the Court's case-law, an applicant is entitled to the reimbursement of costs and expenses only in so far as it has been shown that these have been actually and necessarily incurred and are reasonable as to quantum. In the present case, as there are no documents in the Court's possession except for the authority form signed by Mr H.Mickevièius and having regard to the above criteria, the Court rejects the applicant's claim for costs and expenses in the proceedings before the Court.

95. The Court considers it appropriate that the default interest rate should be based on the marginal lending rate of the European Central Bank, to which should be added three percentage points.

1. Declares unanimously the application admissible;

2. Holds by six votes to one that there has been a violation of Article 3 of the Convention;

3. Holds by six votes to one that there is no need to examine the complaint under Article 8 of the Convention;

4. Holds unanimously

(a) that the respondent State is to pay the applicant, within three months from the date on which the judgment becomes final in accordance with Article 44 § 2 of the Convention, EUR 5,000 (five thousand euros), plus any tax that may be chargeable, in respect of non-pecuniary damage, to be converted into Lithuanian litai at the rate applicable at the date of settlement;

(b) that from the expiry of the above-mentioned three months until settlement simple interest shall be payable on the above amount at a rate equal to the marginal lending rate of the European Central Bank during the default period plus three percentage points;

5. Dismisses unanimously the remainder of the applicant's claim for just satisfaction.

Done in English, and notified in writing on 26 March 2013, pursuant to Rule 77 §§ 2 and 3 of the Rules of Court.

In accordance with Article 45 § 2 of the Convention and Rule 74 § 2 of the Rules of Court, the following separate opinions are annexed to this judgment:

(a) concurring opinion of Judge Pinto de Albuquerque;

(b) dissenting opinion of Judge Joèienë .

In Valiuliene the Court is again confronted with the excruciating question of domestic violence. The legal relevance of lesser forms of violence such as verbal abuse and minor bodily injuries, the failure to acknowledge the public interest of prosecuting this form of ill-treatment and the final dismissal of the criminal case owing to the statute of limitations give to this case all the ingredients of a leading case, raising fundamental legal issues which have not been dealt with properly by the majority. With all due respect, the majority said too much in some respects and yet not enough in others. This is why I voted for the operative part of the judgment, but cannot subscribe to its motivation.

The 1979 Convention on the Elimination of All Forms of Discrimination Against Women (CEDAW) aimed to prevent discrimination against women in the public as well the private sphere, not violence against women. <1> In 1984 the U.N. Economic and Social Council passed Resolution 1984/14 on violence in the family. Based on this resolution, the U.N. General Assembly adopted Resolution 40/36 on domestic violence one year later, inviting States to take specific action urgently in order to prevent domestic violence and to render the appropriate assistance to the victims thereof. In 1990, the UNGA passed Resolution 45/114, addressing the public and if necessary criminal response to domestic violence. In 1993 the UNGA Declaration on the Elimination of Violence Against Women <2> defined violence against women as including any public or private act of gender-based violence that results in, or is likely to result in, physical, sexual or psychological harm or suffering to women, including threats of such acts, coercion or arbitrary deprivation of liberty, and enjoined States to exercise due diligence to prevent, investigate and punish acts of violence against women, whether those acts are perpetrated by the State or by private persons. For the very first time, an international instrument referred to violence against women as a human rights violation and formally enshrined the due diligence clause as the applicable standard for the prevention and protection of the right of women to physical integrity and psychological well-being. In the same year, the General Assembly of the Organization of American States adopted the Inter-American Convention on the Prevention, Punishment and Eradication of Violence Against Women (the Belém do Pará Convention), which sets out States' duties relating to the eradication of gender-based violence. <3> In 1995 the Fourth World Conference on Women made the elimination of violence against women one of its twelve strategic objectives and suggested concrete actions to be taken by States and non-State actors. In 2000 the Human Rights Committee General Comment no. 28 on Equality of Rights Between Men and Women interpreted Article 3 of the International Covenant on Civil and Political Rights as requiring proactive conduct by States to ensure to men and women equally the enjoyment of all rights provided for in the Covenant in both the public and the private sectors and, in order to assess compliance with Articles 7 and 24 of the Covenant, enjoined States parties to provide information on national laws and practice with regard to domestic and other types of violence against women <4>. The same year, the Committee on the Elimination of Racial Discrimination issued General Recommendation no. 25 on gender-related dimensions of racial discrimination, admitting that certain forms of racial discrimination affect women more intensely than men. In 2002, in its First World Report on Violence and Health, the World Health Organization discussed the health and economic consequences of and the responses to domestic violence as a human rights violation. In 2003 an Additional Protocol to the African Charter on Human and People's Rights on the Rights of Women was approved, including new structural or economic forms of violence against women, such as unequal rights in marriage, polygamy, negative media campaigns, and traditional and religious practices which treat women as second-class citizens. In 2005 the Committee on Economic, Social and Cultural Rights issued General Comment no. 16 on The Equal Right of Men and Women to the Enjoyment of All Economic, Social and Cultural Rights, stating that gender-based violence is a form of discrimination that inhibits the ability to enjoy rights and freedoms, including economic, social and cultural rights, on a basis of equality, and that States parties must take appropriate measures to eliminate violence against men and women and act with due diligence to prevent, investigate, mediate, punish and redress acts of violence against them by private actors, as well as provide victims of domestic violence, who are primarily female, with access to safe housing, remedies and redress for physical, mental and emotional damage. In her third report, of 20 January 2006, the Special Rapporteur on violence against women Yakin Ertürk considered that there is a rule of customary international law that «obliges States to prevent and respond to acts of violence against women with due diligence». <5> In 2008 the Council of the European Union adopted the «EU guidelines on violence against women and girls and combating all forms of discrimination against them». In her first report, of 23 April 2010, the Special Rapporteur on violence against women Rashida Manjoo considered that the obligation to provide adequate reparations to the victims involves ensuring the rights of women to access to both criminal and civil remedies and the establishment of effective protection, support and rehabilitation services for survivors of violence. <6> Finally, in 2011 the Committee of Ministers of the Council of Europe adopted the Convention on Preventing and Combating Violence against Women and Domestic Violence, which not only distinguishes both concepts, but includes among the victims of domestic violence any natural person who is subjected to the violent conduct. <7> The due diligence clause is designed as an obligation of means, not of result. <8>

---

<1> It was only in 1989 that the CEDAW Committee included violence against women within its remit. General Recommendation no. 12 considered that States parties had to protect women against violence within the family, at the workplace and in any other area of social life and should include in their periodic reports to the Committee information on various topics related to this issue. Three years later, General Recommendation no. 19 confirmed that gender-based violence breached gender equality and that the «full implementation of the Convention required States to take positive measures to eliminate all forms of violence against women.» In A.T. v. Hungary, Communication no. 2/2003, 26 January 2005, the CEDAW Committee found that the rights of the author under Articles 5 (a) and 16 of the 1979 Convention had been violated owing to the fact that, after having been battered by her former common-law husband, she had been unable, either through civil or criminal proceedings, to temporarily or permanently bar him from the apartment where she and her children continued to reside. The Committee based its finding on the State's positive obligation to ensure effective equality between the sexes. This reading was confirmed in Goecke v. Austria, Communication no. 5/2005, 6 August 2007; Fatma Yýldýrým v. Austria, Communication no. 6/2005, 1 October 2007; V.K. v. Bulgaria, Communication no. 20/2008, 17 August 2011; Cecilia Kell v. Canada, Communication no. 19/2008, 26 April 2012; and Isatou Jallow v. Bulgaria, Communication no. 32/2011, 28 August 2012. The issue of domestic violence has been addressed in many Concluding Observations of CEDAW as well (for example, on New Zealand, 2012, paras. 22 — 24, Mexico, 2012, paras. 11 — 12, Mauritius, 2011, paras. 20 — 23, and Australia, 2010, paras. 28 — 29).

<2> G.A. Res. 48/104, A/48/49.

<3> In Maria da Penha Maia Fernandes v. Brazil, Case 12.051, Report no. 54/01, 16 April 2001, the Inter-American Commission of Human Rights found that the Brazilian State had failed to exercise due diligence to prevent and investigate a domestic violence complaint, this failure warranting a finding of State responsibility under the American Convention and the Belém do Pará Convention. More recently, in Jessica Lenahan (Gonzales) et al. v. United States, Case 12.626, Report no. 80/11, 21 July 2011, the Commission held the US responsible for the systematic violation of its international obligation to protect individuals from domestic violence. The Inter-American Court also found, in Gonzales et al. («Cotton Field») v. Mexico, 16 November 2009, that the Mexican authorities had failed to prevent and investigate the rape and murder of circa 600 women in Ciudad Juarez.

<4> Thus, according to the Committee, domestic violence could constitute a violation of the right not to be ill-treated under Article 7. Domestic violence has been a major concern of the Committee, as evidenced in numerous Concluding Observations, such as on the Russian Federation, 2010, para. 10, Moldova, 2009, para. 16, Denmark, 2008, para. 8, Mauritius, 2005, para. 10, Uzbekistan, 2005, para. 23, Iceland, 2005, para. 12, Benin, 2005, para. 9, Albania, 2004, para. 10, Poland, 2004, para. 11, Morocco, 2004, para. 28, and Yemen, 2002, para. 6.

<5> Due diligence standard as a tool for the elimination of violence against women, Report of the Special Rapporteur on violence against women, E/CN.4/2006/61, para. 29, citing CEDAW General Recommendation no. 19, para. 9; the Declaration on the elimination of violence against women, Article 4 (c); the 1995 Beijing Platform for Action, paragraph 125 (b); and the Inter-American Convention on the Prevention, Punishment and Eradication of Violence Against Women, Article 7 (b). According to the Special Rapporteur, due diligence requires States to use the same level of commitment in preventing, investigating, punishing and providing remedies for acts of violence against women as they do with other forms of violence (para. 35).

<6> Reparations to Women Who Have Been Subjected to Violence, Report of Special Rapporteur on Violence Against Women, A/HRC/14/22 (2010). This position corresponds to the general consensus of the international community, as results from CEDAW General Recommendation no. 28 on the core obligations of States parties under Article 2 of the Convention, para. 34; CEDAW, General Recommendation no. 19, cited above, para. 23 (t), (iii); the Declaration on the Elimination of Violence Against Women, Article 4 (g); the 1995 Beijing Platform for Action, para. 125 (a); the Report of the Special Rapporteur on violence against women, Yakin Ertürk , para. 83; the Inter-American Convention on the Prevention, Punishment and Eradication of Violence Against Women, Article 7 (f) and (g); the Additional Protocol to the African Charter on Human and People's Rights on the Rights of Women, Article 4 (2) (f); the EU guidelines on violence against women and girls, para. 3.2.7.1.; the Council of Europe Convention on Preventing and Combating Violence against Women and Domestic Violence, Articles 20 and 23; WAVE, «More than a roof over your head: A survey of quality standards in European women's refuges, 2002; the HRC Concluding Observations on the Russian Federation, 2009, para. 10, on Moldova, 2009, para. 16, and on Croatia, 2009, para. 8, and the critiques on the lack of shelter places for the victims in the cases of A.T. v. Hungary and Goecke v. Austria.»

<7> ETS. No. 210. This new instrument of international law is crucial in interpreting the States parties' obligations under the European Convention on Human Rights, even though it has only been ratified by three of them until now, not including the respondent State (for a justification of this method of interpretation, see my separate opinions in De Souza Ribeiro v. France (GC), footnote 10, and Tautkus v. Lithuania, footnote 16). This is particularly obvious since this instrument was approved following a call of the Council of Europe Task Force to Combat Violence against Women for a legally binding convention on, inter alia, domestic violence (Final Activity Report, 2008) and the issuance of several recommendations of the Committee of Ministers, such as Recommendation No. R (85) 4 on violence in the family, Recommendation No. R (90) 2 on social measures concerning violence in the family, and Recommendation Rec(2002)5 of 30 April 2002 on the protection of women against violence. Lastly, the new instrument also took in account the Court's case-law on an enforceable and justiciable positive obligation to protect women from domestic violence, established in Kontrova v. Slovakia, no. 7510/04, 24 September 2007; Bevacqua and S v. Bulgaria, no. 71127/01, 12 September 2008; Branko Tomasic and Others v. Croatia, no. 46598/08, 14 October 2010; Opuz v. Turkey, no. 33401/02, 9 September 2009; E.S. and Others v. Slovakia, no. 8227/04, 15 December 2009; A. v. Croatia, no. 55164/08, 14 October 2010; and Hajduova v. Slovakia, no. 2660/03, 30 November 2010.

<8> Convention on Preventing and Combating Violence against Women, Article 5 (2) and Explanatory report, para. 59.

Against the backdrop of these developments in international law, which are supported by the findings of modern psychology, <1> it can be concluded that domestic violence has emerged as an autonomous human rights violation consisting in the commission of physical, sexual or psychological harm, or the threat or attempt thereof, in private or public life, by an intimate partner, an ex-partner, a member of the household, or an ex-member of the household. <2> Yet a human rights litigation approach to domestic violence faces three strong conceptual obstacles, all of them very well entrenched in the history of democratic societies: respect for privacy, tolerance vis-a-vis different cultures and the upholding of the rights of defendants. The classical human rights approach focuses on violations occurring in the public arena, which clearly disadvantages victims of domestic violence since this frequently occurs in the hidden private sphere of the family or other forms of intimate relationship. <3> In regard to some ethnic groups that disadvantage is compounded by a pretentious cultural relativism, according to which certain traditional practices should be tolerated in the name of respect for different cultures, even though those practices may constitute forms of discrimination and even ill-treatment. <4> Moreover, courts and scholars are traditionally more attentive to ensuring the effectiveness of the defendant's rights than to protecting those of the victims, the common belief being that the former should always be prioritised over the latter. <5> These obstacles can only be overcome by breaking the classical public-private divide and acknowledging the State's positive obligation to act against domestic violence. States have the obligation not only to bring to justice the alleged offenders and empower the victims of domestic violence with an active role in the criminal proceedings, but also to prevent private actors from committing or reiterating the offence and provide elementary social support measures to victims, such as post-traumatic care and shelter. Such an international positive obligation must be acknowledged, in view of the broad and long-lasting consensus mentioned above, as a principle of customary international law, binding on all States. This is a fortiori true in the case of violence against women. Domestic violence is basically violence against women. <6> All the available data shows worldwide that domestic violence is in the vast majority of cases violence perpetrated by men against women, and violence by women against men accounts for a very small percentage of domestic violence. <7>

---

<1> In regard to the causes and effects of domestic violence, as well as the available prevention, outreach and redress programmes see, inter alia, Judd, Domestic violence sourcebook, Detroit, Omnigraphics, 2012; Preventing intimate partner and sexual violence against women: taking action and generating evidence. Geneva, World Health Organization, 2010; Walker, The battered woman syndrome, New York, Springer, 2009; Estimating the costs and impacts of intimate partner violence in developing countries: a methodological resource guide, Washington, International Center for Research on Women, 2009; McCue, Domestic Violence: A Reference Handbook, Santa Barbara, ABC-CLIO, 2008; Shipway, Domestic violence: a handbook for health professionals, London, Routledge, 2004; Violence against women: impact of violence on women's health, Ottawa, Health Canada, 2002; Tjaden and Thoennes, Extent, nature and consequences of intimate partner violence: Findings from the national violence against women survey, US Department of Justice, 2000; Jacobson and Gottman, When Men Batter Women, New Insights into Ending Abusive Relationships, New York, Simon & Schuster, 1998; and Jasinski and Williams (eds.), Partner Violence: A Comprehensive Review of 20 Years of Research, Thousand Oaks, CA, Sage, 1998. The Court used the findings of modern psychology to support a common European standard, for example, in M.C. v. Bulgaria, no. 39272/98, § 164, 4 December 2003. I followed that approach also in my separate opinion in Konstantin Markin [GC], footnote 21.

<2> The concept of «domestic violence» is thus broader than «intimate partner violence», since it includes child or elder abuse, or abuse by any member of a household. It also encompasses violence occurring in formal or informal partnerships, including same-sex partnerships, and after the cessation of the partnership (see Kalucza v. Hungary, no. 57693/10, § 67, 24 April 2012). The violence may assume the form of a continuum or a one-off incident. Violence against women can evidently occur within and outside the context of domestic violence. The case at hand lies in the intersection of these two forms of violence, i.e. domestic violence against women.

<3> See, for instance, the Yakin Ertürk report, cited above, para. 59.

<4> Again, the Yakin Ertürk report, cited above, para. 66, and Explanatory report of the Council of Europe Convention on Preventing and Combating Violence against Women, para. 216.

<5> For the opposite stance, see Opuz, cited above, § 147: «perpetrators' rights cannot supersede victims' rights to life and physical and mental integrity». This statement can also be found in Fatma Yildirim, cited above, para. 12.1.5.

<6> As the Special Rapporteur on violence against women put it, «even though all women are at risk of experiencing violence, not all women are equally susceptible to acts of violence» (Rashida Manjoo's Report on Multiple and intersecting forms of discrimination and violence against women, A/HRC/17/26 (2011). While pregnant, disabled, of minor age, elderly, displaced, migrant, refugee, or illiterate women are particularly vulnerable (see a non-exhaustive list in paragraph 87 of the Explanatory Report of the Council of Europe Convention on Preventing and Combating Violence against Women), any other woman may be vulnerable too if confronted with a bullying and violent partner. Furthermore, the Court has underlined, in general terms, the «particular vulnerability of the victims of domestic violence» since the very first judgments on domestic violence (see Bevacqua and S., cited above, § 65, and Opuz, cited above, § 132). Thus, I cannot accept the line of reasoning presented in paragraph 69 of the judgment.

<7> Ever since CEDAW Recommendation no. 19, it has been widely acknowledged that violence between intimates affects women disproportionately, demarcating women as a group in need of proactive State protection. The same conclusion was reached, for instance, in the UN Secretary-General's In-depth Study on All Forms of Violence Against Women, 2006, and the UNICEF report on Domestic Violence Against Women and Girls, Innocenti Digest, volume 6, 2000.

Hence, the full effet utile of the European Convention on Human Rights (the Convention) can only be achieved with a gender-sensitive interpretation and application of its provisions which takes in account the factual inequalities between women and men and the way they impact on women's lives. <1> In that light, it is self-evident that the very act of domestic violence has an inherent humiliating and debasing character for the victim, which is exactly what the offender aims at. Physical pain is but one of the intended effects. A kick, a slap or a spit is also aimed at belittling the dignity of the partner, conveying a message of humiliation and degradation. <2> It is precisely this intrinsic element of humiliation that attracts the applicability of Article 3 of the Convention. <3> The imputation of an Article 8 violation would fall short of the real and full meaning of violence in the domestic context, and would thus fail to qualify as a «gendered understanding of violence». <4>

---

<1> As the UN Report on Violence Against Women in the Family had already stated in 1989, and the 1995 Beijing Platform for Action, para. 118, repeated, violence against women is a manifestation of historically unequal power relations between men and women. This inequality is fuelled by old fashioned prejudice about the role of women in society, as has been repeatedly noted (for example, CEDAW General Recommendation no. 19, para. 11, and Inter-American Commission of Human Rights, Access to Justice for Women Victims of Violence in the Americas, OEA/Ser.l/V/II, Doc. 68, 20 January 2007, para. 147). Since it is aimed to counter these real factual inequalities, the said gender-sensitive interpretation cannot be accused of patronising women as a stereotyped group of persons unable to protect themselves and in need of public protection. This differential legal treatment has therefore an «objective justification» in the sense affirmed in the Belgian Linguistic case («certain legal inequalities tend only to correct factual inequalities»; see the same underlying idea in Article 4 (4) of the Council of Europe Convention on preventing and combating violence against women and domestic violence, HRC General Comment no. 18 on non-discrimination, para. 10, and CESR Comment no. 16, paras. 7 and 8). Conversely, a gender-blind interpretation of the Convention would only reinforce the prevailing inequalities that affect women.

<2> As confirmed by some of the research listed in footnote 9.

<3> The majority missed the opportunity to set out a principled reasoning to impute a violation of Article 3, and not of Article 8, to the respondent State, preferring once again to remain attached to the particular specificities of the case. Yet that reasoning was much needed in view of the current disparate case-law. In Bevacqua, Sandra Jankovic, and A. v. Croatia, the Court found a violation of Article 8 (bodily injuries), as well as in Hadjuova (threats), but in Opuz it found a violation of the applicant's mother's Article 2 right (killing) and the applicant's Article 3 right (bodily injuries) and of Article 14 in conjunction with both Articles 2 and 3, and in Kontrova a violation of Articles 2 and 13 (killing). In E.S. and Others v. Slovakia, it found a violation of both Articles 3 and 8 (physical violence)! Finally, Kalucza appears to be a special case of an Article 8 violation, since there were mutual bodily injuries and verbal abuse. These different interpretations of the Convention are obviously not irrelevant, for compensation and other purposes. Moreover, having rejected the respondent Government's unilateral declaration, which acknowledged a violation of Article 8, the Court had an additional duty to provide a thorough reasoning of its finding of a violation of Article 3.

<4> The expression is used in Article 18 (3) of the Council of Europe Convention on Preventing and Combating Violence against Women and Domestic Violence. It is important to note that the Court protects victims of domestic violence and female victims of violence regardless of any discriminatory intent of the offender. That is the reason why normally no additional article 14 violation is to be found in cases of female victims. Nevertheless, there might be situations where domestic violence and violence against women are perpetrated also with a specific discriminatory intention in regard to the victim, for example by denigrating her race or ethnic origin. In these cases, there will be a violation of both Articles 3 and 14.

One of the most problematic aspects of the State's positive obligation is the definition of the exact ambit of its duty to prevent and protect. The Court has developed the so-called Osman test, which normally assesses if the authorities knew, or ought to have known at the time, of the existence of real and immediate risk to the life of an identified individual or individuals from the criminal acts of a third party and they failed to take measures within the scope of their powers which, judged reasonably, might have been expected to avoid that risk. Put simply, the State answers for the wrongful conduct of non-State actors when their conduct was foreseeable and avoidable by the exercise of State powers. <*> The heart of the dispute in the current case lies in the adequateness of this standard to the particular situation of domestic violence. Realistically speaking, at the stage of an «immediate risk» to the victim it is often too late for the State to intervene. In addition, the recurrence and escalation inherent in most cases of domestic violence makes it somehow artificial, even deleterious, to require an immediacy of the risk. Even though the risk might not be imminent, it is already a serious risk when it is present. A more rigorous standard of diligence is especially necessary in the context of certain societies, like Lithuanian society, which are faced with a serious, long-lasting and widespread problem of domestic violence. Thus, the emerging due diligence standard in domestic violence cases is stricter than the classical Osman test, in as much as the duty to act arises for public authorities when the risk is already present, although not imminent. <**> If a State knows or ought to know that a segment of its population, such as women, is subject to repeated violence and fails to prevent harm from befalling the members of that group of people when they face a present (but not yet imminent) risk, the State can be found responsible by omission for the resulting human rights violations. The constructive anticipated duty to prevent and protect is the reverse side of the context of widespread abuse and violence already known to the State authorities.

---

<*> Osman v. the United Kingdom, 28 October 1998, § 116, Reports 1998-VIII. The Court has applied this standard in domestic violence cases (see for instance, Opuz, cited above, § 130, and Hajduova, cited above, § 50). The exact same criterion has been adopted on the other side of the Atlantic by the Inter-American Court (see the Cotton Field case, cited above, para. 282, and the Case of the Massacre of Pueblo Bello judgment, 31 January 2006, para. 152).

<**> The claim that domestic authorities should exercise an «even greater degree of vigilance» in view of the «particular vulnerability of victims of domestic violence», made in Hajduova, cited above, § 50, corresponds in substance to this stricter standard.

The second major problem raised by the current case is the failure, under the successive applicable prosecution regimes of the old and the new (2003) Code of Criminal Procedure, to acknowledge the «public interest» of prosecuting this form of ill-treatment, with the final dismissal of the case due to the statute of limitations. The Court has already rejected the suggestion that the Convention right to physical integrity could only be secured with public prosecution in all cases of domestic violence, but it was not satisfied either with a Bulgarian law that allowed room for public prosecution of domestic violence only in «exceptional cases». <*> In fact, both the new Council of Europe Convention on domestic violence, Article 55, and the previous Recommendation Rec (2002), paragraphs 38 and 39, as well as the CEDAW General Recommendation No. 28 on the core obligations of States parties under Article 2 of the Convention, paragraph 34, establish the preference for a public prosecutable offence which is not entirely dependent on the will of the victim, in regard either to the initiation of the proceedings or to the withdrawal of the complaint. The reason is crystal-clear: in most cases, to place the victim of domestic violence in the unbearable quandary of having to decide for herself whether she wants to harm the family/intimate relationship through private prosecution is to perpetuate the subordinate position of the victim, and therefore, the violence itself, because she is evidently not in a position of freedom to make that choice due to her state of dependency on the offender. <**> In other words, the requirement of a victim to act as a private prosecutor, which reflects the misconception of violence between members of a family/intimate relationship as «private business», is not compatible with the above-mentioned international obligation to protect.

---

<*> Bevacqua, cited above, § 82, and Sandra Jankovic v. Croatia, no. 38478/05, § 50, 5 March 2009. In the same vein, the ECJ concluded, in its judgment on the joined cases Magette Gueye and Valentin Salmeron Sanchez (C-483/09 and C-1/10), that the mandatory imposition of injunctions to stay away for a minimum period on persons who commit violence within the family did not breach Framework Decision 2001/220/JHA on the standing of victims in criminal proceedings, even when they were opposed by victims.

<**> The Court has already considered that it is in the public interest to prosecute even in a case where the victim withdraws the complaint (Opuz, cited above, § 139).

The applicant and JHL had lived together as a couple since 1996. In 2001, the applicant complained of having been beaten by JHL in her apartment. In 2005, the public prosecutor considered as «established» that the applicant had been strangled, hit and kicked on five separate occasions between January and February 2001, although in none of these cases had she sustained any long-lasting injuries or unfitness to work. On all these occasions, she was also verbally abused with insults and threats. These facts, which undoubtedly constitute a breach of the applicant's physical integrity and psychological well-being, attained per se the level of seriousness required for Article 3 of the Convention, since the violent episodes endured by the applicant violated not only her right to privacy but also her Convention right not to be ill-treated, abused and humiliated.

The question of State liability for these acts must be assessed against the background of general abuse of women in Lithuanian society. <> Since the violation was the work of a private person, and the domestic public authorities had knowledge of the present risk she was facing, the respondent State had a positive obligation to protect the applicant. In fact, at least on 7 January, 15 January and 4 February 2001, the applicant told the police that she had been verbally abused by her partner and had been obstructed when entering her apartment. <> Repeated verbal abuse like insults and threats is a sufficient cause to trigger the positive obligation to protect the applicant's physical and psychological integrity under Article 3. The lack of adequate reaction by the police authorities, who only took note of the incidents, leaves much to be desired, falling foul of the requirement to intervene «in a proactive way in order to gather evidence» of violence. <>

---

<*> According to the data from the Government of the Republic of Lithuania's Department of Statistics, 408 women and 69 men suffered violence from their spouses or cohabitants in 2007, and 359 women and 60 men suffered violence from their spouses or cohabitants in 2008. This data shows that women are victims of domestic violence six times more often than men (Domestic Violence in the South Baltic Region, Kaliningrad, Lithuania, Poland and Sweden, South Baltic — Violence Free Zone project report, September 2010, p. 20). On the evidential value of statistics, see Hoogendijk v. the Netherlands (dec.), no. 58461/00, 6 January 2005, and Zarb Adami v. Malta, no. 17209/02, §§ 77 — 78, ECHR 2006-I. See also the CEDAW Concluding Observations on Lithuania, 2008, which expressed concern at the high prevalence of violence against women — particularly domestic violence — and at the insufficient number of crisis centres.

<**> Another complaint was presented to the police on 9 March 2001. The majority declares, in paragraph 66, that it cannot take this complaint into account, but in the following paragraph it goes on to admit that the applicant made «credible assertions» that she had been exposed to threats to her physical integrity.

<***> To quote paragraph 280 of the Explanatory Report of the Council of Europe Convention on Preventing and Combating Violence against Women.

There was also a procedural violation since the domestic proceedings were not only unduly delayed, but even worse, severely flawed. The police investigation was twice considered insufficient, and had to start again following an order of the competent public prosecutor. This inadmissible waste of time was aggravated by a new delay of two years, which was the time the public prosecutor took to decide to discontinue the investigation, not for lack of evidence of the alleged offences, but for lack of reason for a public prosecution. In fact, the discontinuation decision was only taken on 10 June 2005, in spite of the fact that its ground was already apparent when the new criminal code entered into force in 2003. Although the applicant launched a private prosecution immediately after the district court confirmed the public prosecutor's discontinuation decision, the case was dismissed again on the basis of the applicable statute of limitations. <*> In view of the obvious risk of prescription, the minimum the public interest commanded in June 2005 was that the prosecutor continue the proceedings. The wrongful decision of the public prosecutor not to prosecute the case, in conjunction with the time-bar on the private prosecution, stood in the way of JHL's full accountability for his alleged offences. <**>

---

<*> The district court's decision of 15 December 2005 was wrong. Although it was revoked by the regional court, the mistake caused an additional delay in the proceedings, which finally became time-barred.

<**> The majority refrained, in paragraph 83, from considering that the applicant's criminal complaint should have been pursued by the public prosecutor. Yet, the majority accepted the Government's argument that the new law on domestic violence of 15 December 2011, which converted domestic violence into a public prosecutable offence, serves to acknowledge the «public importance» of the crimes affected by the public prosecutor's decision of 2005. In other words, the majority is ready to apply retroactively the new Law against domestic violence to the detriment of the defendant, but is not willing to draw the conclusion that it was the public prosecutor's fault that the case was wrongfully closed.

Poor Loreta, who had to endure the repeated attacks of her bullying and intemperate partner, and was left without justice! <*> The new Law on protection against domestic violence came too late for her. It is high time now to assert her human rights. Having in account the international obligation to prevent and protect from domestic violence, the reviewed Osman test and the public interest in the prosecution of the applicant's case, and the failure of the respondent State to meet its obligations, I find that there was a substantive and a procedural violation of Article 3.

---

<*> I take inspiration, once again, in Justice Blackmun, who raised his voice for «Poor Joshua! Victim of repeated attacks by an irresponsible, bullying, cowardly, and intemperate father» in his famously dissenting opinion joined to the heinous case of the State's failure before domestic violence DeShaney v. Winnebago Cty. DSS, 489 U.S. 189 (1989).

DISSENTING OPINION OF JUDGE JOÈIENË

1. Violence against women, in particular domestic violence, can be described as a phenomenon of public importance which is a common problem not only in Lithuania but all over the world. Many important steps have been taken by international organisations (in both the United Nations and the Council of Europe framework) to combat violence against women, including domestic violence, to respond promptly to threats of domestic violence, to take preventive measures in this field and to provide effective and appropriate assistance to the victims of such crimes (see paragraphs 38 — 41 of the judgment; see also a summary of relevant international material in the Court's judgment in Opuz v. Turkey, no. 33401/02, §§ 72 — 86, ECHR 2009, in particular Recommendation Rec(2002)5 of the Committee of Ministers of the Council of Europe, of 30 April 2002, on the protection of women against violence).

2. In that Recommendation the Committee of Ministers stated, inter alia, that member States should introduce, develop and/or improve where necessary national policies against violence based on maximum safety and protection of victims, support and assistance, adjustment of the criminal and civil law, raising of public awareness, training for professionals confronted with violence against women, and prevention. The Committee of Ministers also recommended, in particular, that member States should penalise serious violence against women, and recommended that the member States classify all forms of violence within the family as criminal offences and envisage the possibility of taking measures in order, inter alia, to enable the judiciary to adopt interim measures aimed at protecting victims, by banning the perpetrator from contacting, communicating with or approaching the victim, or residing in or entering defined areas, to penalise all breaches of the measures imposed on the perpetrator and to establish a compulsory protocol so that the police and the medical and social services follow a set procedure.

3. According to the new Convention on Preventing and Combating Violence against Women and Domestic Violence, adopted by the Council of Europe on 7 April 2011 (not yet ratified by the Republic of Lithuania), the States must also take the necessary legislative and other measures to ensure that the intentional conduct of committing acts of physical violence against another person is criminalised, and also to ensure that effective investigations and judicial proceedings in relation to all forms of violence are carried out without undue delay and the people responsible are punished (see Articles 1, 3, 5, 35 and Chapter VI of the 2011 Convention).

4. In the case of Bevacqua and S. v. Bulgaria (no. 71127/01, §§ 53, 66, 77 — 84, 12 June 2008) the Court also relied on the position taken by the Commission on Human Rights of the UN Economic and Social Council (E/CN.4/2006/61; 20 January 2006), where the Special Rapporteur on violence against women considered that there is a rule of customary international law that «obliges States to prevent and respond to acts of violence against women with due diligence». This conclusion was based mainly on analysis of developments in the case-law of several international bodies, including our Court (reference to Osman v. the United Kingdom, judgment of 28 October 1998, Reports of Judgments and Decisions 1998-VIII), the Inter-American Court of Human Rights (reference to the case of Velasquez Rodriguez v. Honduras), the Inter-American Commission of Human Rights (reference to Report no. 54/01, Case 12.051, Maria da Penha Maia Fernandes (Brazil)) and the committee monitoring the UN Convention on the Elimination of All Forms of Discrimination against Women (reference to the case of A.T. v Hungary — 2005).

5. Domestic violence is a common phenomenon and a very sensitive issue in Lithuanian society (see § 40 of the judgment). The Committee on the Elimination of Discrimination against Women in its Concluding Observations concerning Lithuania (8 July 2008) noted the various efforts undertaken by the State party to combat violence against women, including domestic violence,... including the adoption of the National Strategy for Combating Violence against Women, a number of recent amendments to the Criminal Code, the establishment of a network of crisis centres and the extension in 2008 of a specialised help-line service for battered women countrywide to a continuous 24-hour round-the-clock service.

6. However the Committee also noted that no specific law had been adopted in Lithuania to combat violence against women and grant full and effective protection to the victims, and expressed concern at the high prevalence of violence against women in Lithuania, in particular domestic violence (see paragraph 39 of the judgment).

7. Therefore the adoption on 26 May 2011 by the Seimas of the Republic of Lithuania of the Law on Protection Against Domestic Violence (Apsaugos nuo smurto artimoje aplinkoje ástatymas ), which entered into force on 15 December 2011, can be regarded as an important positive step forward in the effort to effectively protect people against domestic violence (see § 62 of the judgment). The Law acknowledges that domestic violence is a violation of an individual's human rights and freedoms (Article 1) and provides some legal footing for the police to react effectively to instances of domestic violence. It is not the responsibility of the victim to lodge a complaint (Article 7 § 1).

8. With the adoption of this Law, Lithuania has fully endorsed the recommendation made by the Committee on the Elimination of Discrimination against Women to introduce a specific law on domestic violence (see paragraph 39 of the judgment).

9. However, while the adoption of the Law in question is an important step forward, it is not in itself sufficient to combat such a sensitive and widespread phenomenon in Lithuanian society. <*> All necessary and appropriate steps must be taken at all levels by the competent Lithuanian authorities in order effectively to implement the newly enacted Law on Protection against Domestic Violence in practice. I hope that the country will take all the necessary steps to condemn and eliminate all forms of violence against women, including domestic violence, in an effort, according to the wording of the Preamble of the 2011 Council of Europe Convention on Preventing and Combating Violence against Women and Domestic Violence «to create a Europe free from violence against women and domestic violence».

---

<*> The ECHR has communicated another case concerning domestic violence — D.P. v. Lithuania, No. 27920/08 — to the Government of the Republic of Lithuania; see Internet page of the Ministry of Justice - http://www.tm.lt/eztt/naujiena/154.

10. Turning to the main legal issue raised by the present case, that is to say, whether the State fulfilled its positive obligation under the Convention to take all necessary measures in order to protect the applicant from the alleged sustained domestic violence, in my personal opinion the Court has incorrectly relied on Article 3 in the circumstances of the present case. This position of the Chamber is not supported by the Court's case-law, where domestic violence cases are mostly examined from the perspective of Article 8 of the Convention.

11. Accordingly, and referring to the Court's case-law on the subject, in my personal opinion, the applicant's complaint in connection with the physical attacks on her should have been examined under Article 8 of the Convention and the applicant's right to respect for her private life (see Bevacqua and S. v. Bulgaria, cited above, §§ 66, 77 — 84; Sandra Jankoviæ v. Croatia, no. 38478/05, §§ 31, 44 and 45, 5 March 2009; Hajduová v. Slovakia, no. 2660/03, §§ 45 — 46, 30 November 2010; and, most recently, Kalucza v. Hungary, no. 57693/10, §§ 13, 14, 16, 23 and 42, 24 April 2012), as this concept, as the Court has previously held in various contexts, also includes a person's physical and psychological integrity (see X and Y v. the Netherlands, 26 March 1985, §§ 22 and 23, Series A no. 91; Costello-Roberts v. the United Kingdom, 25 March 1993, § 36, Series A no. 247-C; and Sandra Jankoviæ , cited above, § 45).

12. Of course, I can accept that in the specific circumstances of certain cases the authorities' positive obligations under the Convention can vary and can also attract the application of either Article 2 or Article 3, while in other cases the Court could rely on Article 8 taken alone or in combination with Article 3 (see Bevacqua and S. v. Bulgaria, cited above, §§ 65, 12 June 2008, where the Court relied on Article 8 of the Convention as regards the State's positive obligation to protect the applicant and her son from the aggressive behaviour of her former husband; Opuz v. Turkey, cited above, §§ 72 — 86, where the Court relied on Articles 2, 3 and even 14 of the Convention as regards the State's positive obligation to protect people from domestic violence; or the Osman judgment, cited above, §§ 128 — 130, where the Court applied Article 2 and 8 of the Convention as regards the State's positive obligation to take adequate and appropriate steps to protect the lives of the second applicant and his father from the alleged real and known danger).

13. In the present case the applicant relied in her application form on Articles 6 and 13 of the Convention only. As I have already said, I can accept that in some specific circumstances the State's failure to investigate violence inflicted by private individuals and/or to put in place effective criminal-law provisions to deter the commission of offences against personal integrity can demand the application of Article 3 of the Convention (see Beganoviæ v. Croatia, no. 46423/06, §§ 64 — 71, 86 — 87, 25 June 2009); and this requirement can also be extended to ill-treatment administered by private individuals (see Šeèiæ v. Croatia, no. 40116/02, §§ 49 — 60, 31 May 2007). In some cases even Article 2 can be affected when acts of violence or domestic violence which the competent authorities fail to stop end in the death of the victim (see the Opuz case cited above, §§ 136 and 145 — 149, where the Court also relied on Article 2 and found a violation of that Article, and, mutatis mutandis, Nachova and Others v. Bulgaria [GC], nos. 43577/98 and 43579/98, §§ 95 — 97, ECHR 2005-VII).

14. Turning to the circumstances of the present case, I think that the attacks against the applicant did not attain the minimum level of severity to fall within the scope of Article 3 (see, on this point Labita v. Italy [GC], no. 26772/95, § 120, ECHR 2000-IV; Selmouni v. France, [GC], no. 25803/94, § 100, ECHR 1999-V; and contrast Beganoviæ , cited above, §§ 64 — 66, 68, and Opuz, cited above, §§ 9, 10, 13, 20, 23 and 161). In particular, in the Valiulienë case, although the applicant was beaten by her live-in partner on five occasions, each time she sustained only minor health impairment, which did not cause any short-term health problems (see paragraphs 7 and 8 of the judgment). The injuries sustained by the applicant were without any lasting consequences and did not result in her being unfit to work (contrast Iljina and Sarulienë v. Lithuania, no. 32293/05, §§ 11 and 47, 15 March 2011, where the Court, when finding a violation of Article 3, specifically took into account the fact that a forensic expert had deemed her to be unfit for work for 9 days).

15. Accordingly in the particular circumstances of the present case (very minor injuries), I cannot accept that the applicant was subjected to ill-treatment which was sufficiently serious to be considered inhuman and degrading and thus to fall within the scope of Article 3 of the Convention (see, most recently, Kalucza, cited above, §§ 13, 14, 16, 23, 61 and 62, 24 April 2012, and also Bevacqua and S., cited above, §§ 66, 77 — 84, 12 June 2008). In my opinion, taking into account its specific circumstances, the case should have been examined exclusively under Article 8 of the Convention, and the Government's unilateral declaration, submitted under Article 8 of the Convention (paragraph 5 of the judgment), should have been accepted.

16. However, the Chamber decided to examine the case under Article 3 of the Convention, so, in my opinion, the compensation for non-pecuniary damage under Article 41 should have been increased.

---