II. Применимое национальное законодательство и практика
Статья 2"a" Закона 1993 года предусматривает:Постановление ЕСПЧ от 26.05.2011
Актуально на 04.11.2026.
Как цитировать: Статья 2"a" Закона 1993 года предусматривает:. Постановление ЕСПЧ от 26.05.2011. 27617/04. 26.05.2011. https://bukva.ai/docs/postanovlenie-2761704/statya-2
ПОСТАНОВЛЕНИЕ
(Страсбург, 26 мая 2011 года) <**>
<*> Перевод с английского Г.А. Николаева.
<**> Постановление вступило в силу 28 ноября 2011 г. (прим. редактора).
По делу «R.R. против Польши» Европейский суд по правам человека (Четвертая секция), заседая Палатой в составе:
Николаса Братцы, Председателя Палаты,
Винсента А. Де Гаэтано, судей,
а также при участии Лоренса Эрли, Секретаря Секции,
заседая 29 марта 2011 г. и 10 мая 2011 г. за закрытыми дверями,
вынес следующее Постановление:
ПРОЦЕДУРА
1. Дело было инициировано жалобой № 27617/04, поданной 30 июля 2004 г. в Европейский суд по правам человека (далее — Европейский суд) против Польши гражданкой Польши R.R. (далее — заявительница) в соответствии со статьей 34 Конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее — Конвенция). Председатель Палаты удовлетворил ходатайство заявительницы о неразглашении ее имени (пункт 3 правила 47 Регламента Суда).
2. Интересы заявительницы были представлены адвокатами Моникой Гонсеровской (Monika G¹siorowska ) и Ирминой Котюк (Irmina Kotiuk), практикующими в Варшаве, которым оказывала содействие Христина Зампас (Christina Zampas). Власти Польши были представлены сотрудником Министерства иностранных дел, Уполномоченным Польши при Европейском суде Я. Воласьевичем ( J.Wo³¹siewicz ).
3. Заявительница утверждала, что обстоятельства ее дела позволяют ставить вопрос о нарушениях статьи 8 Конвенции. Она также ссылалась на статью 3 Конвенции. В соответствии со статьей 13 Конвенции заявительница также жаловалась на то, что не располагала эффективным средством правовой защиты.
4. Стороны ответили в письменной форме на объяснения друг друга.
5. Кроме того, комментарии третьей стороны были получены от специального докладчика ООН по праву каждого на наивысший достижимый уровень физического и психического здоровья, Международной федерации гинекологии и акушерства и от Международной программы репродуктивного и сексуального здоровья Университета Торонто, которые получили разрешение Председателя принять участие в письменной процедуре (пункт 2 статьи 36 Конвенции и пункт 2 правила 44 Регламента Суда).
ФАКТЫ
I. Обстоятельства дела
6. Заявительница родилась в 1973 году.
7. В начале декабря 2001 г. заявительница была на приеме у врача С.Б. в больнице Т., расположенной в регионе, относившемся к ведению Малопольского регионального фонда медицинского страхования (который впоследствии был заменен действовавшим по всей стране Национальным фондом здоровья). Проведя ультразвуковое сканирование, С.Б. подсчитал, что заявительница находится на 6-й или 7-й неделе беременности.
8. 2 января 2002 г., на 11-й неделе беременности, заявительница — которой в то время было 29 лет, она являлась замужней и имела двоих детей — была поставлена на учет в качестве беременной в клинике по месту жительства.
9. 23 января и 20 февраля 2002 г. было проведено ультразвуковое сканирование, на 14-й и 18-й неделях беременности заявительницы. В последнюю дату С.Б. установил, что нельзя исключать наличия у плода порока развития, и уведомил об этом заявительницу. Заявительница сообщила ему, что желала бы сделать аборт, если подозрение подтвердится.
10. Власти Польши утверждали, что в январе и феврале 2002 г. заявительница была на приеме у С.Б. в частной клинике. Они указали, что это учреждение не имеет права направлять в какое-либо государственное учреждение здравоохранения.
11. Заявительница не согласилась с этим. Прежде всего, она отметила, что в период, относящийся к обстоятельствам дела, С.Б. работал в государственной больнице в Т. — где она была у него на приеме в декабре 2001 года и феврале 2002 года, после второго сканирования — и в частной клинике. Она также указала, что польская система здравоохранения состоит из государственных и частных учреждений здравоохранения. Последние, часто являющиеся учреждениями первого обращения и базовой помощи, имеют договоры о финансировании с государственным Национальным фондом здоровья (и имели такие же договоры с его предшественниками, региональными фондами медицинского страхования, в период, относящийся к обстоятельствам дела). Медицинские услуги, доступные в частных клиниках, частично финансируются государственными фондами, образованными за счет взносов, уплачиваемых всеми лицами, входящими во всеобщую систему медицинского страхования. Врачи, работающие в частных учреждениях, имеют те же права и обязанности по оказанию медицинской помощи пациентам, что и врачи государственных учреждений, включая право направлять пациента в государственное учреждение.
12. Впоследствии заявительница направилась в больницу в Т. Результаты третьего ультразвукового сканирования, проведенного в этой больнице, подтвердили вероятность того, что плод страдает от некоего порока развития. Врач О. рекомендовал генетическое обследование путем амниоцентеза с целью подтверждения или отклонения этого подозрения <*>.
<*> Для дородовых генетических анализов должны быть проведены амниоцентез и кариотипирование амниотической жидкости. Кариотипирование представляет собой анализ для установления хромосомных аномалий, связанных с пороком или заболеванием.
13. 28 февраля 2002 г. заявительница прошла еще одно ультразвуковое сканирование в частной клинике в Лодзь. Она не имела направления от С.Б. и поэтому была вынуждена оплатить услугу самостоятельно. Согласно применимому законодательству этот расход не мог быть возмещен. Результаты этого сканирования подтвердили, что плод мог иметь неуказанный порок развития. Были вновь рекомендованы генетические анализы.
14. Она побывала в г. Лодзь на приеме у специалиста по клинической генетике, профессора К.Ш. Был вновь рекомендован генетический анализ. Профессор К.Ш. рекомендовал заявительнице получить формальное направление от семейного врача С.Б. для проведения анализа в государственной больнице в г. Лодзь, которая не относилась к сфере действия Всеобщего фонда медицинского страхования.
Позднее С.Б. отказался дать направление, поскольку, по его мнению, состояние плода не давало заявительнице права на аборт в соответствии с положениями Закона 1993 года (см. § 66 настоящего Постановления).
15. Власти Польши утверждали, что возможность поражения плода синдромом Эдвардса никогда не предполагалась.
16. Заявительница не согласилась с этим. Она утверждала, что на приеме ей сообщили, что сканирование порождает подозрение в наличии синдромов Эдвардса или Тернера <*>.
<*> Синдром Тернера, заболевание, которое затрагивает примерно 1 из 2500 девочек, представляет собой генетическое состояние, при котором женщина не имеет обычной пары двух X-хромосом. Девочки в этом состоянии обычно меньше ростом, чем в среднем, и бесплодны из-за ранней потери функции яичников. Другие проблемы со здоровьем, которые могут иметь место при этом синдроме, затрагивают аномалии почек и сердца, высокое кровяное давление, ожирение, сахарный диабет, катаракта, расстройства щитовидной железы и артрит. Девушки с этим синдромом, как правило, обладают нормальным интеллектом, но некоторые могут испытывать сложности обучения. Синдром Эдвардса: редкий генетический хромосомный синдром, при котором ребенок имеет дополнительную третью копию хромосомы 18, более тяжелый случай, чем распространенная болезнь Дауна. Вызывает умственную отсталость и многочисленные физические дефекты, которые часто приводят к ранней смерти ребенка.
17. На первой неделе марта 2002 г. заявительница и ее муж посетили С.Б. во время ночного дежурства в больнице Т. Они потребовали прерывания беременности. Он отказался и сообщил, что результаты ультразвукового сканирования не могут являться единственным основанием для диагностирования тяжелого порока развития. Он предложил проверку его решения комиссией врачей из той же больницы. Заявительница отказалась.
18. 11 марта 2002 г. заявительница была госпитализирована в государственную больницу в Т., относящуюся к региону, обслуживаемому Национальным страховым фондом здоровья, и просила о консультации. Ей было сообщено, что решение о прерывании беременности не может быть принято в больнице, и она была направлена в отделение патологической беременности университетской больницы в Кракове, в другой регион фонда, для дополнительной диагностики («w celu dalszej diagnostyki»).
19. В период пребывания заявительницы в больнице Т. штатному юристу клиники было предложено дать заключение с целью обеспечения соблюдения законодательства о легальном аборте. Заявительнице также сообщили, что прерывание беременности может повлечь серьезную угрозу для ее жизни и что два кесаревых сечения, с помощью которых она ранее рожала, составляют важнейший фактор риска при принятии решения о том, следует ли проводить генетический анализ вообще.
20. 14 марта 2002 г., после того, как она была выписана из больницы Т., заявительница направилась за 150 км в г. Краков. Она явилась к врачу К.Р. в Краковскую университетскую больницу. Он подверг ее критике за желание прервать беременность. Она была также информирована о том, что больница категорически отказывается совершать аборты и что ни один аборт не проводился там за последние 150 лет. Ей также было отказано в генетическом обследовании, поскольку врач К.Р. полагал, что в данном деле оно не требуется. Заявительница находилась в больнице три дня, и ей было сделано еще одно ультразвуковое сканирование, результаты которого были неопределенными. Были также сделаны анализы мочи и крови. Она была выписана 16 марта 2002 г. В заключении о выписке заявительницы указывалось, что плод затронут аномалией развития («wady rozwojowe plodu»). То же отмечалось в медицинской справке, подписанной врачом К.Р. Он рекомендовал генетические анализы для установления характера заболевания.
21. 21 марта 2002 г. заявительница вновь обратилась к профессору К.Ш., который осматривал ее в феврале. Еще одно ультразвуковое сканирование, проведенное в частной клинике, где профессор К.Ш. принимал пациентов, подтвердило подозрение на порок развития. Заявительница получила направление профессора в Клинику матери и ребенка в г. Лодзь, но он сообщил ей, что не вправе делать этого. Профессор разъяснил, что для проведения генетического анализа в г. Лодзь, находящейся за пределами ее региона, она нуждается в направлении врача, практикующего в ее регионе и, кроме того, в согласии регионального фонда страхования и обязательстве возмещения им стоимости анализа фонду региона, в котором будет сделан анализ. Профессор посоветовал ей обратиться в Лодзьнскую больницу со ссылкой на неотложный случай, утверждая, что ей грозит выкидыш, поскольку в таком случае она может быть принята в эту больницу.
22. 21 марта 2002 г. заявительница просила врача К.Р. дать ей направление.
Власти Польши утверждали, что врач К.Р. не мог направить заявительницу на генетический анализ в Краков, поскольку ни университетская больница, ни какая-либо иная больница в Кракове не проводили такие анализы в плановом порядке. Заявительница не согласилась с этим. Она указала, что врач К.Р. сообщил ей, что не даст направления, потому что, если результаты окажутся положительными, она захотела бы сделать аборт.
23. Впоследствии, в тот же день, она вновь безуспешно просила С.Б. дать направление в Лодзьнскую больницу.
24. Власти Польши утверждали, что заявительница получила от него направление в ту же Краковскую университетскую больницу, где она уже была госпитализирована с 11 по 14 марта. Заявительница не согласилась и указала, что не получила направления.
Европейский суд принимает к сведению это противоречие в объяснениях сторон и отмечает, что копия данного направления не была ему представлена.
25. 24 марта 2002 г. заявительница направилась в Лодзьнскую клинику матери и ребенка.
26. Власти Польши утверждали, что она отправилась в больницу с направлением, выданным профессором К.Ш.
27. Заявительница вновь опровергла это утверждение. Она заявила, что прибыла в больницу без направления, как ей советовали, и была принята в качестве неотложного пациента.
28. Генетический анализ (амниоцентез) был проведен там 26 марта 2002 г., на 23-й неделе беременности, и заявительнице было предложено ожидать результатов две недели.
29. Власти Польши подчеркнули, что анализ был проведен, несмотря на то, что заявительница не обратилась в Малопольское отделение фонда медицинского страхования за согласием на его оплату.
30. Заявительница была выписана из Лодзьнской больницы 28 марта 2002 г. До получения результатов 29 марта 2002 г. заявительница, испытывавшая все большую тревогу в связи с опасением серьезных генетических аномалий плода, обратилась в больницу Т., где представила письменное заявление об аборте. Врач Г.С. сообщил ей, что не может принять такое решение самостоятельно. Он должен был посоветоваться с консультантом.
31. Письмом от 29 марта 2002 г. заявительница просила больницу Т. прервать беременность, сославшись на положения Закона 1993 года. В случае отрицательного ответа она просила дать его «как можно скорее».
32. 3 апреля 2002 г. заявительница повторно обратилась в эту больницу, и ей было указано, что консультант не может ее осмотреть по болезни. Прием был назначен на 10 апреля 2002 г. В тот же день она подала письменную жалобу директору больницы Т., указав, что она не получила адекватной помощи и что она чувствует, что врачи умышленно откладывают все решения по ее делу, чтобы она не могла сделать аборт в срок, предусмотренный законом.
33. 9 апреля 2002 г. она вновь просила врачей в больнице Т. сделать аборт. Она ссылалась на результаты генетических анализов, которые она получила в эту дату. Справка, выданная профессором К.Ш., подтвердила, что кариотип указывает на наличие синдрома Тернера. В справке также отмечалось:
«Установлены хромосомная аберрация и эхоизображение, указывающие наличие врожденных дефектов, которые могут оказать серьезное влияние на нормальное развитие ребенка. Можно предположить развитие ситуации в соответствии с положениями Закона 1993 года о прерывании беременности. Соответствующее решение должно быть принято с надлежащим учетом мнения родителей».
Врачи в больнице Т. отказались сделать аборт, врач Г.С. сообщил ей, что уже поздно, поскольку на этой стадии плод может существовать вне организма матери.
34. 11 апреля 2002 г. заявительница вновь жаловалась в письменной форме директору больницы Т. на поведение персонала при рассмотрении ее дела и на волокиту со стороны врача Г.С.
35. В апреле 2002 г. заявительница и ее муж подали ряд жалоб в различные учреждения системы здравоохранения. В ответе Министерства здравоохранения Польши, датированном 16 мая 2002 г., указывалось, что «на основе имеющихся документов невозможно установить, почему генетические анализы были отложены до 28 февраля 2002 г., когда плод уже мог существовать вне организма матери».
36. 29 апреля 2002 г. она получила ответ больницы Т. на ее жалобы от 29 марта и 3 апреля 2002 г. В письме содержалась версия фактов дела и цитировались положения Закона 1993 года. Оценка законности поведения медицинского персонала отсутствовала.
37. 11 июля 2002 г. заявительница родила девочку, пораженную синдромом Тернера.
38. 31 июля 2002 г. заявительница просила прокуратуру возбудить уголовное дело против лиц, причастных к рассмотрению ее дела. Она ссылалась на серьезное уклонение врачей, действующих в качестве представителей государства, от защиты ее интересов, предусмотренных законом, в связи с отказом от своевременного проведения дородовых обследований. В результате заявительница не получила информации о состоянии плода и, следовательно, лишилась возможности принятия решения о прерывании беременности при условиях, предусмотренных законом, и она была вынуждена сохранить ее.
39. 16 декабря 2002 г. районный прокурор г. Тарнув ( Tarnów ) прекратил расследование, установив отсутствие события преступления. Прокурор ссылался на заключение экспертизы, подготовленное Белостокским медицинским университетом, согласно которому в соответствии с Законом 1993 года легальный аборт был возможен, только если пороки развития плода являлись тяжелыми и до того, как плод не мог существовать вне организма матери. Он заключил, что в деле заявительницы аборт мог быть возможен до 23-й недели беременности. Заявительница подала жалобу.
40. 22 января 2003 г. региональный прокурор удовлетворил ее жалобу и распорядился возобновить расследование. Во время расследования были получены дополнительные медицинские данные. 5 декабря 2003 г. прокурор вновь прекратил дело, найдя, что отсутствуют признаки совершения преступления.
41. Заявительница подала жалобу, указав, в частности, что органы уголовного преследования не рассмотрели важнейший вопрос о том, следовало ли при обстоятельствах дела провести генетические анализы для получения диагноза состояния плода. Вместо этого следствие сосредоточилось на вопросе о том, имела ли заявительница право на аборт в соответствии с применимым законодательством.
42. 2 февраля 2004 г. компетентный суд оставил без изменения решение прокуратуры. Суд постановил, что врачи, работавшие в государственных больницах, не имели статуса «государственных представителей», который при обстоятельствах дела являлся необходимым элементом состава преступления, выражающегося в нарушении своих обязанностей государственным служащим.
43. 11 мая 2004 г. заявительница предъявила иск в Краковский воеводский суд к врачам С.Б., Г.С. и К.Р., а также к Краковской больнице и больнице Т. Она утверждала, что врачи, рассматривавшие ее дело, неоправданно затянули принятие решения о генетических анализах и потому не обеспечили ей получение достоверной и своевременной информации о состоянии плода. Они также не определили вовремя состояние плода, чтобы она могла принять информированное решение о прерывании беременности или отказе от него. Вследствие неоправданной задержки получения необходимой информации она была лишена возможности выбора относительно родов.
Заявительница также отмечала, что действующее законодательство допускало аборт в определенных ситуациях. Однако она была лишена этого права из-за сложностей своевременного доступа к генетическим анализам и длительной задержки его получения.
Заявительница ссылалась на пункт 1.2 статьи 4 «a» Закона 1993 года «О планировании семьи, защите человеческого плода и условиях, допускающих прерывание беременности» и на статьи 23 и 24 Гражданского кодекса, гарантирующие так называемые личные права.
Заявительница утверждала, что обстоятельства принятия решения о доступе к генетическим анализам нарушали ее личные права и достоинство и глубоко унизили ее. Ее взгляды и чувства не были учтены.
Она также требовала компенсации от С.Б. за враждебные и пренебрежительные высказывания о ее личности и поведении, которые он допустил в интервью прессе по поводу ее дела. Он раскрыл общественности подробности о ее состоянии здоровья и состоянии плода, защищенные врачебной тайной, и сообщил журналисту, что заявительница и ее муж являлись плохими и безответственными родителями.
44. Она требовала справедливой компенсации в размере 110000 польских злотых за нарушение ее прав пациента и личных прав. Она также просила признать, что три медицинских учреждения несут ответственность за будущие расходы, которые заявительнице придется понести в связи с лечением ее дочери.
45. 28 октября 2004 г. районный суд г. Тарнув признал С.Б. виновным в раскрытии общественности в интервью, данном прессе, сведений, защищенных врачебной тайной, включая тот факт, что она задумывалась о прерывании беременности. Он прекратил разбирательство против него условно и назначил срок пробации.
46. 19 октября 2005 г. Краковский воеводский суд взыскал с С.Б. в пользу заявительницы 10000 польских злотых, установив, что в интервью прессе, данном в ноябре 2003 г., он раскрыл сведения о состоянии здоровья и личной жизни заявительницы в связи с ее беременностью. Он также допустил неуважительные и вредоносные высказывания о поведении и личности заявительницы.
47. Суд отклонил оставшиеся требования, предъявленные ею к врачам Г.С. и К.Р. и к больницам. Суды установили, что права пациента и личные права заявительницы не были нарушены этими лицами. Врачи не допустили затягивания рассмотрения дела заявительницы. Согласно стандартам Всемирной организации здравоохранения прерывание допускается только до 23-й недели беременности, тогда как заявительница обратилась в данные больницы, когда она уже находилась на 23-й неделе беременности, и 11 апреля 2002 г., когда она уже была на 24-й неделе. Следовательно, ее право решать вопрос о родах или ее права пациента не были нарушены настолько, чтобы возникла ответственность ответчиков.
48. 12 декабря 2005 г. заявительница подала жалобу. Она утверждала, что право на информацию в медицинских вопросах гарантировано статьей 24 Гражданского кодекса Польши, предусматривающей правовую защиту личных прав, и статьей 19 Закона о медицинских учреждениях 1992 года. В ее деле врачи С.Б., К.Р. и Г.С. считали, что генетические анализы имели значение для установления состояния плода, но не дали ей необходимого направления. К.Р. не указал правовой основы своего отказа. Г.С. утверждал в суде, что не выдал направление, поскольку заявительница об этом не просила. Однако врач, обладающий профессиональными знаниями, должен принимать решение относительно того, какие анализы требуются в данной медицинской ситуации. Объяснения ответчиков ясно показали, что их поведение в деле не учитывало применимые положения законодательства. Врачи пытались переложить ответственность за действия в отношении заявительницы на нее, несмотря на очевидный факт того, что основную ответственность за надлежащее ведение медицинского дела несут профессиональные специалисты в сфере здравоохранения. Врачи также сознавали, как свидетельствуют их объяснения, что заявительница тревожилась в связи с информацией о том, что плод мог быть затронут генетическим расстройством.
49. Заявительница утверждала, что поведение врачей нарушило закон, в том числе статью 2 «a» Закона 1993 года, в части обязанности власти обеспечить беспрепятственный доступ к дородовой информации и анализам, особенно в случаях повышенного риска или подозрения на генетическое расстройство или проблемы развития или на неизлечимое опасное для жизни заболевание. Таким образом, заявительница имела это право, прямо предусмотренное применимым законодательством, но ответчики сделали для нее невозможным его использование.
50. 28 июля 2006 г. Краковский апелляционный суд отклонил жалобу заявительницы и оставил без изменения решение суда первой инстанции, поддержав его выводы.
51. 11 июля 2008 г. Верховный суд Польши удовлетворил кассационную жалобу, полностью отменил решение апелляционного суда и направил дело на новое рассмотрение.
Верховный суд отметил, что иск заявительницы имел два основания: во-первых, отказ в направлении на генетические анализы и, во-вторых, нарушение ее права на принятие информированного решения в связи с этим отказом.
52. Что касается первой части иска, Верховный суд отметил, что не подлежит сомнению (и подтверждено заключением экспертизы, проведенной в рамках уголовного расследования), что только генетические анализы могли подтвердить или опровергнуть поражение плода синдромом Тернера. Причастные врачи знали соответствующий порядок. Они были обязаны в соответствии с Законом о медицинских учреждениях 1992 года, гарантировавшим права пациентов, направить заявительницу на генетические анализы по собственной инициативе, даже без ее требования. Согласно тому же Закону заявительница имела гарантированное право на получение адекватной информации о состоянии плода. Если бы врачи имели возражения по мотивам совести против выдачи направления, они должны были уведомить об этом заявительницу и направить ее к другому практикующему врачу, который мог бы направить ее на анализы в соответствии с применимым законодательством о медицинской профессии, регулирующим данную процедуру, но они не сделали этого.
53. Порядок проведения генетических анализов и их финансирования различными отделениями существовавшего в то время фонда медицинского страхования, действовавший в период, относящийся к обстоятельствам дела, не мог быть истолкован как освобождающий врачей от выдачи направления, в частности, поскольку этот порядок не был предусмотрен законом и не мог использоваться для оправдания ограничений прав заявительницы как пациента. Обязанность выдать заявительнице направление, вопреки позиции судов, не прекратилась в дату, когда легальный аборт плода с подозрением на порок развития был уже невозможен (то есть после 22-й недели), поскольку отсутствовали правовые — или медицинские — основания, автоматически связывающие генетические анализы с правом на легальный аборт. Кроме того, в период, относящийся к обстоятельствам дела, закон не содержал временных ограничений для проведения этих анализов в период беременности. Только в 2004 году был издан ордонанс, согласно которому генетические анализы допускались только до 22-й недели беременности.
54. Верховный суд нашел, что имеются основания полагать, что врачи, причастные к делу заявительницы, нарушили ее личные права в значении статьи 24 Гражданского кодекса Польши и ее права пациента, предусмотренные Законом о медицинских учреждениях. Они сознавали, что только генетические анализы позволяют определить генетическую ситуацию плода, но отказывали в выдаче направления; вместо этого они направили ее на различные анализы в больничной обстановке, которые не имели отношения к этому диагнозу.
Кроме того, нижестоящие суды сделали ошибочный вывод о том, что заявительница не претерпела моральный вред вследствие действий врачей. Такой вред был вызван страданием, беспокойством и унижением, перенесенными ею вследствие такого обращения.
55. Что касается второй части иска заявительницы, Верховный суд отметил, что, как следует из прецедентной практики Верховного суда (IV CK 161/05, Решение от 13 октября 2005 г.; см. § 80 настоящего Постановления), право на информацию о состоянии плода и на принятие с учетом этой информации информированных решений о сохранении или прерывании беременности являлось личным правом в значении Гражданского кодекса. В случае рождения ребенка с генетической проблемой вследствие уклонения от проведения генетических анализов у родителя возникает право требования справедливой компенсации. Нижестоящие суды сделали ошибочный вывод об отсутствии достаточной причинной связи между поведением врачей в деле заявительницы и тем фактом, что она не имела возможности сделать легальный аборт. В этом отношении суд отметил, что с 18-й недели беременности, когда возникли подозрения, до 22-й недели, когда срок для проведения легального аборта истек, имелось достаточное время для проведения генетических анализов. Когда анализы были наконец проведены, заявительница получила результаты еще две недели спустя. Таким образом, анализы следовало провести немедленно после возникновения подозрений, но вместо этого, по причине затягивания со стороны врачей С.Б., Г.С. и К.Р., они были проведены гораздо позже.
56. Наконец, суд установил, что компенсация в 10000 злотых, взысканная с врача С.Б. за порочащие высказывания относительно заявительницы, допущенные им в интервью прессе, при обстоятельствах дела являлась явно неадекватной.
57. Таким образом, решение подлежало отмене, а дело — направлению на новое рассмотрение в полном объеме.
58. 30 октября 2008 г. Краковский апелляционный суд вынес решение. Он указал со ссылкой на выводы Верховного суда, что С.Б. не направил заявительницу на генетические анализы при возникновении подозрений о состоянии плода. Он дважды направлял ее в Краковскую больницу, несмотря на то, что она уже там была, и в то время генетические анализы там не проводились. Суд решил, что в связи с этим требование заявительницы о взыскании 20000 польских злотых подлежит удовлетворению.
59. Он также изменил решение суда первой инстанции, увеличив до 30000 польских злотых компенсацию, взысканную в пользу заявительницы с С.Б. за нарушение ее личных прав порочащими высказываниями о ней в прессе.
60. Что касается иска к больнице Т., суд указал, что заявительнице не был поставлен правильный диагноз. Врач Г.С., работавший в больнице Т., направил ее не на генетические анализы, но лишь в Краковскую больницу, хотя сознавал, что генетические анализы там не проводятся. Когда заявительница в конце концов получила результаты анализов и на их основании просила Г.С. 29 марта 2002 г. сделать аборт, письменный отказ был получен ею месяц спустя, а именно 29 апреля 2002 г.
61. В отношении Краковской университетской больницы суд отметил, что, когда заявительница была принята туда 14 марта 2002 г., она уже имела результаты сканирования, выполненного профессором К.Ш. в г. Лодзь, которые содержали достаточные сведения о том, что плод поражен синдромом Тернера. При таких обстоятельствах больница была обязана провести анализы с целью подтверждения или исключения этих подозрений, но не сделала этого. Вместо этого были проведены другие исследования относительно воспалительного состояния плода, которые не имели значения для диагноза синдрома Тернера. Больница подвергла заявительницу необязательному напряжению, уклоняясь от установления правильного диагноза. Ответчики сознавали, что фактор времени имеет значение для доступности легального аборта, но не торопились с принятием решения. Больницы несли ответственность за халатность своих сотрудников, которые были обязаны предоставить заявительнице полную информацию о генетических расстройствах плода и возможном влиянии последних на его развитие и должны были сделать это заблаговременно, чтобы она могла подготовиться к перспективе рождения ребенка с генетическим расстройством. Кроме того, врачи не фиксировали свои отказы и основания для них в нарушение обязательства, предусмотренного статьей 39 Закона о медицинской профессии.
62. Поскольку Краковская университетская больница являлась более авторитетной, ее ответственность была более серьезной, так как от нее можно было ожидать большего профессионализма. Заявительница правомерно ожидала, что получит диагностическую и терапевтическую помощь требуемого качества, тогда как ее дело было рассмотрено с неоправданными задержками.
63. Ввиду уклонения ответчиков от соблюдения прав заявительницы суд присудил заявительнице 5000 польских злотых, подлежащих выплате больницей святого Лазаря в Т. и 10000 польских злотых, подлежащих выплате Краковской университетской больницей, и отклонил жалобу в остальной части.
II. Применимое национальное законодательство и практика
A. Конституция
64. Статья 38 Конституции Польши предусматривает следующее:
«Республика Польша обеспечивает каждому человеку правовую охрану жизни».
65. Статья 47 Конституции Польши предусматривает:
«Каждый имеет право на правовую охрану частной, семейной жизни, чести и доброго имени, а также право принимать решения о своей личной жизни».
B. Закон 1993 года «О планировании семьи, защите человеческого плода и условиях, допускающих прерывание беременности» и связанное с ним законодательство
66. Закон «О планировании семьи, защите человеческого плода и условиях, допускающих прерывание беременности», действующий в настоящее время, принят парламентом в 1993 году. Статья 1 в тот период предусматривала, что «каждое человеческое существо имеет неотъемлемое право на жизнь с момента зачатия».
«Государство и местная администрация обеспечивают беспрепятственный доступ к пренатальной информации и тестированию, в частности, в случаях повышенного риска или подозрения генетического расстройства или проблемы развития или неизлечимого угрожающего жизни заболевания».
67. Статья 4 «a» Закона 1993 года соответствующих частях предусматривает:
«1. Аборт совершается только врачом в случаях:»
-
когда результаты пренатального исследования или другие медицинские показания указывают на высокую вероятность тяжелого и необратимого нарушения развития плода или неизлечимой болезни, угрожающей его жизни;
-
когда имеются основания полагать, что беременность наступила в результате преступных действий.
2. В случаях, указанных выше в подпункте 2, аборт может быть совершен до того, как плод приобретает возможность существования вне тела матери; в случаях, указанных выше в подпункте 3, до истечения 12-й недели беременности.
3. В случаях, указанных выше в подпунктах 1 и 2, аборт совершается врачом, работающим в больнице...
5. Обстоятельства, допускающие аборт в соответствии с подпунктами 1 и 2 пункта 1, должны быть удостоверены врачом, который не является врачом, совершающим аборт, если беременность не представляет прямой угрозы для жизни женщины».
68. Ордонанс министра здравоохранения <*> от 22 января 1997 г. о квалификации врачей, имеющих право совершения аборта, содержит два материально-правовых положения. В статье 1 излагается требуемая квалификация врачей, имеющих право совершать легальные аборты при условиях, предусмотренных Законом 1993 года. Статья 2 Ордонанса предусматривает:
<*> В литературе упоминается также как «министр здоровья» (прим. переводчика).
«Обстоятельства, указывающие на то, что беременность представляет угрозу жизни или здоровью женщины, должны быть подтверждены консультантом, специализирующимся в отрасли медицины, относящейся к состоянию женщины».
69. 21 декабря 2004 г. министр здравоохранения издал Ордонанс о специальных медицинских услугах ( rozporz¹dzenie Ministra Zdrowia w sprawie zakresu œwiadczeñ opieki zdrowotnej). В соответствующей части приложения № 3 к этому ордонансу, озаглавленного «Объем медицинских пренатальных услуг» (Zakres lekarskich badañ prenatalnych (...)), указывалось:
«1. Пренатальные тесты следует понимать как обследования и диагностические процедуры, выполняемые в отношении беременных женщин в первом и втором триместрах беременности при наличии повышенного риска генетического заболевания или порока, но не позднее чем на 22-й неделе беременности.»
2. Пренатальные тесты включают: 1) неинвазивные исследования [включая ультразвуковое сканирование и биохимические анализы [маркирование уровня сыворотки в крови беременной женщины] <*>; 2) инвазивные исследования [включая биопсию трофобласта и амниоцентез].
<*> Так в оригинале. Возможно, требуется вторая квадратная скобка (прим. переводчика).
3. Пренатальные тесты рекомендуются, в частности, если... 5) результаты ультразвукового сканирования, проведенного в период беременности, указывают на повышенный риск того, что плод затронут хромосомной аберрацией или иным пороком развития».
70. Прерывание беременности в нарушение условий, указанных в Законе 1993 года, считается преступлением, предусмотренным пунктом 1 статьи 152 Уголовного кодекса. Лицо, прерывающее беременность в нарушение закона или содействующее такому прерыванию, может быть приговорено к наказанию до трех лет лишения свободы. Сама беременная женщина не несет уголовной ответственности за аборт, совершенный в нарушение Закона 1993 года.
71. Согласно подпункту «a» пункта 1 статьи 157 причинение физического вреда нерожденному ребенку наказывается штрафом, ограничением свободы или лишением свободы на срок до двух лет.
72. В период, относящийся к обстоятельствам дела, права пациентов регулировались Законом о медицинских учреждениях 1992 года (ustawa o zak³adach opieki zdrowotnej). Статья 19 (2) Закона предусматривала, что пациент имеет право на получение информации о своем состоянии.
E. Права и обязанности врачей
73. В соответствии со статьей 39 Закона о медицинской профессии (ustawa о zawodzie lekarza) врач вправе отказать в оказании медицинской помощи по мотивам совести. Врач обязан информировать пациента о том, где может быть оказана данная медицинская помощь, и зарегистрировать отказ в медицинской карте пациента. Врачи, работающие в учреждениях здравоохранения, также обязаны уведомить об отказе свое руководство в письменной форме.
74. Статья 31.1 Закона о медицинской профессии 1996 года предусматривает, что врачи обязаны предоставлять пациенту или его представителю полную информацию о состоянии его здоровья, диагнозе, предполагаемых и возможных методах диагностики и терапии, предсказуемых последствиях их использования или неиспользования и возможных результатах терапии и прогнозе.
75. Статья 37 Закона о медицинской профессии 1996 года предусматривает, что в случае сомнений относительно диагноза или терапии врач может, по своей инициативе или по требованию пациента или если он считает это разумным с учетом требований медицинской науки, запросить мнение соответствующего специалиста или организовать консультацию с другими врачами.
F. Гражданско-правовая ответственность за причинение вреда
76. Статьи 415 и последующие Гражданского кодекса Польши предусматривают ответственность за причинение вреда. Согласно этим положениям лицо, виновно причинившее вред другому лицу, обязано возместить его.
77. В соответствии со статьей 444 Гражданского кодекса в случае причинения телесных повреждений или вреда здоровью виновный в полном объеме возмещает возникший материальный ущерб.
78. В соответствии со статьей 448 Гражданского кодекса лицо, чьи личные права были нарушены, может требовать компенсации. Это положение в соответствующей части предусматривает:
«Суд вправе назначить адекватную сумму в качестве материальной компенсации морального вреда, причиненного лицу, личные права которого нарушены. В качестве альтернативы заинтересованное лицо без ущерба для права требования иного возмещения, которое может быть необходимым для устранения последствий перенесенного нарушения, может просить суд назначить адекватную сумму для конкретного социального интереса...».
G. Прецедентная практика польских судов
79. В Решении от 21 ноября 2003 г. (V CK 167/03) Верховный суд Польши указал, что незаконный отказ в прерывании беременности, вызванной изнасилованием, то есть при обстоятельствах, предусмотренных пунктом 1.3 статьи 4 «a» Закона 1993 года, дает право на требование о компенсации материального ущерба, причиненного в результате такого отказа.
80. В Решении от 13 октября 2005 г. (IV CJ 161/05) Верховный суд выразил мнение о том, что отказ в пренатальных тестах при обстоятельствах, позволяющих предположить, что беременная женщина рискует родить ребенка с серьезными и необратимыми дефектами, то есть при обстоятельствах, предусмотренных пунктом 1.2 статьи 4 «a» Закона 1993 года, дает право на требование о компенсации.
H. Применимые неконвенционные материалы
1. Документы, принятые в Совете Европы
81. 21 июня 1990 г. Комитет министров Совета Европы принял Рекомендацию № R (90) 13 государствам-участникам относительно пренатального генетического скрининга, пренатальной генетической диагностики и связанного с этим генетического консультирования. Рекомендация содержит, inter alia, следующие принципы:
«Комитет министров [...] отмечая, что в прошедшие десятилетия были достигнуты значительные успехи в выявлении генетических аномалий у нерожденных детей путем генетического скрининга и генетической диагностики беременных женщин, но отмечая также и опасения, порождаемые этими процедурами;»
Учитывая, что женщины детородного возраста и пары должны быть полностью проинформированы и просвещены о возможности, целях и риске таких процедур;
Будучи убежденным, что генетическая диагностика и скрининг должны всегда сопровождаться соответствующим генетическим консультированием, но при этом такое консультирование ни в коем случае не должно носить директивного характера и должно предоставить женщине детородного возраста полную информацию с тем, чтобы дать ей возможность принять свободное решение;...
Рекомендует правительствам государств-участников принимать законы согласно с принципами, содержащимися в настоящей Рекомендации, или предпринимать любые другие шаги для обеспечения выполнения этих принципов.
«Пренатальная диагностика» — это понятие, которое включает тесты, используемые для установления, страдает ли отдельный эмбрион или плод специфическим нарушением.
Тесты пренатального генетического скрининга и/или пренатальной генетической диагностики не должны проводиться, если консультирование до и после тестов невозможно.
Тесты пренатального генетического скрининга и/или пренатальной генетической диагностики, проводящиеся для выявления опасности здоровью нерожденного ребенка, должны быть направлены только на обнаружение серьезной опасности здоровью ребенка. ...
Консультирование должно быть недирективным; ни при каких условиях консультант не должен пытаться навязать свои убеждения людям, которых он консультирует, а должен информировать их и давать советы им относительно соответствующих фактов и альтернатив. ...
Женщина в целях защиты свободы ее выбора никогда не должна принуждаться требованиями национального законодательства или административной практики к согласию или отказу от скрининга или диагностики. В частности, право на какое-либо медицинское страхование или социальную помощь не должно зависеть от прохождения этих тестов.
Никакие дискриминационные меры не должны применяться к тем, кто стремится, или к тем, кто не стремится к пренатальному скринингу или диагностическому тестированию, когда эти процедуры целесообразны.»
82. В 2008 году Парламентская Ассамблея Совета Европы приняла Резолюцию 1607 (2008) «Доступ к безопасному и легальному аборту в Европе». В соответствующей части эта Резолюция предусматривает:
«1. Парламентская Ассамблея подтверждает, что аборт ни при каких обстоятельствах не может рассматриваться как метод планирования семьи. Аборта следует избегать во всех возможных случаях. Все средства, не противоречащие правам женщин, должны быть использованы, чтобы снизить число как нежелательных беременностей, так и абортов.»
2. В большинстве стран-членов Совета Европы закон разрешает производство аборта с целью спасения жизни женщины. Также в большинстве европейских стран аборт разрешен по ряду оснований, включая сохранение физического и психического здоровья, изнасилование, инцест, аномальное развитие плода, социально-экономические причины, а в некоторых странах — по просьбе женщины. Ассамблея, однако, обеспокоена тем, что во многих из этих стран поставлены многочисленные условия, которые ограничивают фактический доступ к безопасным, приемлемым по цене, допустимым и качественным услугам по производству аборта. Эти ограничения являются дискриминационными, поскольку женщины, которые лучше информированы и располагают финансовыми средствами, имеют лучший доступ к легальному и безопасному аборту.
3. Ассамблея также отмечает, что в странах, где аборт разрешен по ряду оснований, условия не всегда таковы, что женщинам на практике гарантировано это право: отсутствует медицинское учреждение возле места проживания, нет врача, готового сделать аборт, требуются повторные медицинские консультации, время на размышление и ожидание — все это может сделать доступ к безопасным, приемлемым по цене, допустимым и качественным услугам по производству аборта более трудным или даже невозможным на практике.
4. Ассамблея считает, что аборт на обоснованных сроках беременности не следует запрещать. Запрет абортов ведет не к уменьшению их числа, а, главным образом, к нелегальным абортам, которые являются более травматичными и приводят к увеличению материнской смертности и/или к «абортному туризму», который требует финансовых затрат и приводит к откладыванию аборта и, как следствие, к социальному неравенству. Легитимность аборта не влияет на потребность женщины в аборте, зато влияет на доступ к безопасному аборту...
6. Ассамблея подтверждает право всех людей, включая женщин, на уважение их физической неприкосновенности и на свободу контролировать собственное тело. В этой связи окончательное решение, делать аборт или нет, является делом самой женщины, и у нее должна быть возможность реализовать это право эффективным путем.
7. Ассамблея призывает государства-участников Совета Европы:
7.3. Предоставить женщинам свободу выбора и условия для свободного и информированного выбора, не побуждая к аборту;
7.4. Устранить ограничения, которые затрудняют, де юре или де факто, доступ к безопасному аборту, и, в частности, принять необходимые меры для того, чтобы создать подходящие условия для медицинского и психологического обслуживания и соответствующего финансового обеспечения...».
83. Положения Конвенции о защите прав и достоинства человека в связи с применением достижений биологии и медицины (Конвенция о правах человека и биомедицине), принятой в Овьедо (Испания) 4 апреля 1997 г., в соответствующих частях предусматривают:
«Статья 5. Общее правило»
Медицинское вмешательство может осуществляться лишь после того, как соответствующее лицо даст на это свое добровольное информированное согласие. Это лицо заранее получает соответствующую информацию о цели и характере вмешательства, а также о его последствиях и рисках...
Статья 10. Частная жизнь и право на информацию
Каждый человек имеет право на уважение своей частной жизни, в том числе и тогда, когда это касается сведений о его здоровье.
Каждый человек имеет право ознакомиться с любой собранной информацией о своем здоровье. В то же время необходимо уважать желание человека не быть информированным на этот счет».
2. Документы, принятые в ООН
84. Власти Польши в своем пятом периодическом докладе, представленном в Комитет <*> (CCPR/C/POL/2004/5), указывали:
<*> Очевидно, имеется в виду Комитет ООН по правам человека (прим. переводчика).
«106. В Польше данные об абортах относятся исключительно к абортам, проведенным в больницах, то есть к легально допустимым в соответствии с законом. Количество абортов, упоминаемое в настоящей официальной статистике, меньше в сравнении с предыдущими годами. Неправительственные организации на основе собственных исследований полагают, что количество абортов, незаконно совершенных в Польше, составляет от 80000 до 200000 ежегодно.»
107. Как видно из ежегодных докладов правительства об исполнении Закона [1993 года], [которые правительство обязано представлять в парламент] и докладов неправительственных организаций, положения Закона исполняются не полностью, и некоторые женщины, отвечающие критериям аборта, не могут его совершить. Имеются отказы от совершения аборта врачами, работающими в учреждениях публичной системы здравоохранения, которые ссылаются на так называемую оговорку совести, тогда как в то же время женщины, имеющие право на легальный аборт, не информируются о том, куда им следует обратиться. Бывает, что женщинам предлагают представить дополнительные справки, что затягивает процедуру до момента, когда аборт становится опасным для здоровья и жизни женщины. Отсутствуют официальные статистические данные относительно жалоб на отказы врачей в совершении аборта. ...По мнению властей, необходимо [обеспечить исполнение] уже существующих правил в отношении... производства абортов» <*>.
<*> Доклад издан в неотредактированном виде в соответствии с пожеланием Комитета ООН по правам человека, выраженным на 66-й сессии в июле 1999 г.
85. Комитет ООН по правам человека рассмотрел пятый периодический доклад Польши (CCPR/C/POL/2004/5) на своих 2240-м и 2241-м заседаниях (CCPR/C/SR.2240 и 2241), проведенных 27 и 28 октября 2004 г., и принял следующие замечания, которые в соответствующих частях предусматривают:
«8. Комитет повторно выражает глубокую озабоченность в связи с ограничительным законодательством Польши об абортах, которое может вынуждать женщин совершать небезопасные нелегальные аборты с сопутствующими угрозами их жизни и здоровью. Он также обеспокоен недоступностью аборта на практике в случаях, когда закон его допускает, например, при возникновении беременности вследствие изнасилования, и отсутствием информации об использовании отказа медиков от совершения легальных абортов по мотивам совести. Комитет также сожалеет об отсутствии информации о масштабах нелегальных абортов и их последствиях для заинтересованных женщин (ст. 6).»
Государству-участнику следует либерализовать свое законодательство и практику относительно абортов. Оно должно предоставить дополнительную информацию об использовании оговорки об отказе врачей, по мотивам совести и, насколько возможно, о количестве нелегальных абортов, совершаемых в Польше. Эти рекомендации должны быть приняты во внимание при обсуждении в парламенте проекта закона об информированности родителей».
86. Комитет по ликвидации дискриминации в отношении женщин (CEDAW) на своей 37-й сессии, проходившей с 15 января по 2 февраля 2007 г., рассмотрел объединенный четвертый и пятый периодический доклады (CEDAW/C/POL/4-5) и шестой периодический доклад Польши (CEDAW/C/POL/6). Он сформулировал следующие заключительные замечания:
24. ...Комитет обеспокоен также отсутствием официальных данных и исследований о количестве случаев незаконного прерывания беременности в Польше и его воздействии на состояние здоровья и жизнь женщин.
...25. Комитет настоятельно призывает государство-участника принять конкретные меры по расширению доступа женщин к медицинской помощи, в частности к услугам в области сексуального и репродуктивного здоровья, в соответствии со статьей 12 Конвенции и общей рекомендацией 24 Комитета по вопросу о женщинах и здоровье. Он призывает государство-участника исследовать масштабы, причины и последствия незаконного прерывания беременности и его воздействия на состояние здоровья и жизнь женщин. Он также настоятельно призывает государство-участника обеспечить, чтобы женщины, желающие без нарушения закона прервать беременность, имели возможность сделать это и чтобы доступ к таким услугам не ограничивался ссылкой на положение об отказе по нравственно-религиозным или иным мотивам».
3. Международная федерация гинекологии и акушерства
87. Цель Международной федерации гинекологии и акушерства (FIGO) заключается в содействии сексуальному и репродуктивному здоровью и правам за счет образовательных исследований и правозащитной деятельности. В 1991 году ее Комитет по этике выступил с заявлением об этических вопросах пренатальной диагностики заболеваний в зародыше. В нем указывалось, что:
«Пренатальная диагностика превратилась в службу ухода за беременными женщинами. Дальнейшее развитие, особенно на молекулярном уровне, позволит расширить точность и пределы диагностики явного заболевания в последующей жизни. Такая информация может привести к прерыванию беременности, генной инженерии или корректировки будущего образа жизни. Существует также потенциальная опасность стигматизации и дискриминации в отношении родителей или ребенка, у которых выявлены некоторые расстройства или потенциальные расстройства...»
Потенциальная выгода от пренатальной диагностики заключается в отказе от больного зародыша по требованию женщины и в соответствии с законом. Правовое положение и вероятное отношение женщины к прерыванию беременности должны быть установлены заранее.
До проведения диагностических процедур женщины должны быть проконсультированы о рисках и преимуществах метода, который будет использован. Такое консультирование должно быть достоверным, учитывающим точку зрения женщины и непринудительным. Для использования процедуры должно быть получено согласие.
Женщинам не может быть отказано в возможности пренатальной диагностики, если они не дают согласия на прерывание беременности заранее. В применении метода также не может быть отказано по социальным или финансовым причинам.
Осведомленность о диагностировании заболевания в пренатальном порядке не должна использоваться в качестве оправдания для отказа в обычной медицинской помощи или услугах во время беременности, при родах или впоследствии, в которых нуждаются родители.
Справедливость требует, чтобы эти важные диагностические услуги оказывались так широко, как только возможно...».
88. В Заявлении Этического комитета FIGO 1991 года об этических аспектах прерывания беременности после пренатальной диагностики, inter alia, указано, что:
«3. Знания, приобретенные за счет пренатальной диагностики, допускают возможность прерывания беременности в тех странах, где оно законно. Это затрагивает серьезные этические вопросы в отношении степени аномалии и снижения качества жизни, которые могут оправдать такой образ действий. Отношение родителей, особенно женщины, после консультирования имеет важное значение при принятии решения. Является неэтичным оказание давление на пару с целью ее склонения к принятию конкретного выбора.»
4. Врачи должны сознавать желание родителей иметь «идеального ребенка». Тем не менее это желание нереально, и родители должны быть проинформированы соответственно.
5. Прерывание не следует поощрять, когда расстройство поддается лечению и не обязательно влияет на будущее качество жизни.
6. При оказании содействия родителям в достижении целесообразного решения главное внимание должно уделяться качеству жизни и долголетию человека. Второе соображение должно учитывать влияние рождения и жизни такого ребенка на саму женщину и ее семью. В этом отношении внимание должно также уделяться последствиям прекращения беременности для физического и/или психологического здоровья женщины и ее семьи. Третья проблема заключается в доступности ресурсов и поддержки длительного ухода».
89. Заявление Комитета 1994 года об этических основах гинекологического и акушерского ухода предусматривает, что:
«3. Если требуется принятие решения о медицинской помощи, женщинам должна быть предоставлена полная информация о доступных медицинских альтернативах, включая риски и выгоды. Информирование женщин и получение их согласия или несогласия должно быть длительным процессом.»
4. Если врач не может или не хочет оказать требуемую медицинскую услугу по немедицинским причинам, он должен принять меры для обеспечения необходимого направления».
90. Заявительница полагала, что факты дела свидетельствуют о нарушении статьи 3 Конвенции, которая в соответствующей части предусматривает следующее:
«Никто не должен подвергаться... бесчеловечному или унижающему достоинство обращению...».
91. Заявительница также жаловалась на то, что факты дела свидетельствуют о нарушении статьи 8 Конвенции. Ее право на уважение личной жизни и ее психологической и моральной неприкосновенности было нарушено уклонением властей от предоставления доступа к генетическим анализам в контексте неопределенности относительно поражения плода генетическим расстройством и отсутствия комплексной правовой базы, гарантирующей ее права.
Статья 8 Конвенции в соответствующей части предусматривает следующее:
«1. Каждый имеет право на уважение его личной... жизни...»
2. Не допускается вмешательство со стороны публичных властей в осуществление этого права, за исключением случаев, когда такое вмешательство предусмотрено законом и необходимо в демократическом обществе в интересах национальной безопасности и общественного порядка, экономического благосостояния страны, в целях предотвращения беспорядков или преступлений, для охраны здоровья или нравственности или защиты прав и свобод других лиц».
A. Наличие у заявительницы статуса жертвы
1. Доводы сторон
92. Власти Польши, прежде всего, отметили, что заявительница отклонила их предложение о мировом соглашении. По их мнению, она в связи с этим утратила свой статус жертвы нарушения их прав, гарантированных Конвенцией.
Они также полагали, что она утратила свой статус потому, что Краковский апелляционный суд Решением от 30 октября 2008 г. присудил ей 65000 польских злотых, и это решение вступило в силу.
93. Власти Польши утверждали, что Верховный суд в своем Решении от 11 июля 2008 г. признал право на планирование семьи и связанное с ним право легального прерывания беременности заявительницы на условиях, предусмотренных польским законодательством, личным правом в значении Гражданского кодекса. Таким образом, эти права относятся к сфере действия статей 3 и 8 Конвенции. Следовательно, Верховный суд и апелляционный суд признали нарушение прав заявительницы и предоставили ей возмещение.
94. Заявительница утверждала, что нарушения Конвенции вытекали из отсутствия процедур контроля в связи с отказом врачей в предоставлении ей дородового диагноза и помощи, а также из неурегулированной и хаотичной практики возражений по мотивам совести в соответствии с польским законодательством, которые являлись основанием ее жалоб на нарушение Конвенции. Она также подчеркивала, что получила недостаточную компенсацию за нарушение ее прав.
Кроме того, национальные суды не рассмотрели системные недостатки польской системы здравоохранения и правовой системы, выявленные в ее деле. Она ссылалась на Постановление Европейского суда по делу «М.А. против Соединенного Королевства» (M.A. v. United Kingdom) (жалоба № 35242/04, ECHR 2005-VIII), в котором судья по семейным делам принес извинения за недостатки системы ухода за детьми, выявленные в контексте конкретного дела, дал ясный и подробный анализ недостатков системы и изложил рекомендации по устранению подобных нарушений. Она утверждала, что это должно служить образцом подхода при рассмотрении ее дела.
95. Заявительница заключила, что в любом случае компенсация, присужденная ей на уровне страны, не может рассматриваться как средство уклонения государства от соблюдения своих конвенционных обязательств.
2. Мнение Европейского суда
96. Насколько власти Польши ссылались на переговоры о мировом соглашении сторон, Европейский суд, прежде всего, напоминает, что в соответствии с пунктом 2 статьи 38 Конвенции переговоры о мировом соглашении являются конфиденциальными и не могут оказывать отрицательное влияние на доводы сторон в состязательной процедуре. Согласно правилу 62 Регламента Суда в состязательной процедуре невозможны ссылки на письменные или устные сообщения или предложения и признания, имевшие место при попытке достижения мирового соглашения. В любом случае в настоящем деле заявительница отклонила условия предложенного соглашения. Следовательно, ее отказ от урегулирования дела не влияет на ее статус жертвы (см., mutatis mutandis, Постановление Европейского суда по делу «Чеботарев против Российской Федерации» (Chebotarev v. Russia) от 22 июня 2006 г., жалоба № 23795/02, § 20, Постановление Европейского суда по делу «Нина Казьмина и другие против Российской Федерации» (Nina Kazmina and Others v. Russia) от 13 января 2009 г., жалобы № 746/05, 13570/06, 13574/06, 13576/06 и 13579/06 (Sect. 1) (англ.), § 25, Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Тахсин Аджар против Турции» (Tahsin Acar v. Turkey) (предварительный вопрос), жалоба № 26307/95, § 74, ECHR 2003-VI).
97. Европейский суд напоминает, что прежде всего национальные власти обязаны устранить последствия нарушения Конвенции. В этой связи вопрос о том, может ли заявитель считаться жертвой предполагаемого нарушения, имеет значение на всех стадиях конвенционного разбирательства (см., inter alia, Постановление Европейского суда по делу «Силиадин против Франции» (Siliadin v. France), жалоба № 73316/01, § 61, ECHR 2005-VII, и Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Скордино против Италии» (Scordino v. Italy) (N 1), жалоба № 36813/97, § 179, ECHR 2006-V). Статус жертвы нарушения может зависеть от компенсации, присужденной на уровне страны на основании фактов, обжалованных заявителем в Европейском суде (см. Решение Европейского суда по делу «Норман против Дании» (Normann v. Denmark) от 14 июня 2001 г., жалоба № 44704/98, и Постановление Европейского суда по делу «Енсен и Расмуссен против Дании» (Jensen and Rasmussen v. Denmark) от 20 марта 2003 г., жалоба № 52620/99). Адекватность такого возмещения должна оцениваться с учетом всех обстоятельств дела в совокупности (см., mutatis mutandis, Решение Европейского суда по делу «Дубякова против Словакии» ( Dubjaková v. Slovakia) от 19 октября 2004 г., жалоба № 67299/01). Статус жертвы заявителя также зависит от того, признали ли национальные власти прямо или по существу нарушение Конвенции. Только если эти два условия достигнуты, субсидиарный характер механизма конвенционной защиты препятствует рассмотрению жалобы (см. Постановление Европейского суда по делу «Экле против Германии» (Eckle v. Germany) от 15 июля 1982 г., Series A, № 51, p. 32, § 69 и последующие, и Решение Европейского суда по делу «Енсен против Дании» (Jensen v. Denmark), жалоба № 48470/99, ECHR 2001-X).
98. Соответственно, Европейский суд должен рассмотреть вопрос о том, признали ли национальные власти прямо или по существу нарушение прав, предусмотренных Конвенцией.
99. Он учитывает в этой связи, что заявительница в своем гражданском деле, рассмотренном национальными судами, жаловалась на уклонение врачей от ее направления на генетические анализы и на вызванное этим нарушение ее права на информированное решение о сохранении беременности (см. § 43 настоящего Постановления).
100. Кроме того, она жаловалась на то, что ее личные права, включая право на уважение личного достоинства, были нарушены способом решения вопроса о доступе к генетическим анализам (см. § 43 настоящего Постановления).
101. Европейский суд отмечает, что Верховный суд Польши в своем Решении от 11 июля 2008 г. указал, что право беременной женщины на своевременное информирование о состоянии плода и принятие информированных решений с учетом этой информации относительно сохранения беременности являлось личным правом в значении Гражданского кодекса. Верховный суд установил, что правовая оценка поведения врачей в отношении доступа заявительницы к генетическим анализам являлась несостоятельной. Он, соответственно, полностью отменил Решение Краковского апелляционного суда, вынесенное 28 июля 2008 г. Последующим и окончательным Решением от 30 октября 2008 г. Краковский апелляционный суд изменил свою предыдущую позицию и признал нарушение принадлежавших заявительнице прав пациента и ее личных прав.
102. Европейский суд учитывает, что в своем решении Верховный суд проявил всестороннее понимание правовых вопросов, возникающих в деле, и истолковал их способом, проявляющим уважение к достоинству и личной автономии заявительницы, ценностей, защищенных положениями Гражданского кодекса. Он тщательно сопоставил их с другими интересами, затронутыми в деле. В частности, Верховный суд подчеркнул право пациента на доступ к информации, имеющей отношение к его здоровью, включая состояние плода. Он также отметил, что заявительница претерпела страдания, беспокойство и унижение вследствие способа рассмотрения ее ситуации (см. § 54 настоящего Постановления).
103. Что касается первого набора вопросов, затронутых в деле заявительницы (см. § 99 настоящего Постановления), Европейский суд учитывает, что заявительница представила их Европейскому суду, полагая, что они свидетельствуют о нарушении статьи 8 Конвенции (см. § 91 настоящего Постановления). Европейский суд полагает, что эта часть возражения властей Польши тесно связана с существом жалобы заявительницы на нарушение этого положения, и его рассмотрение должно быть отложено до рассмотрения существа этой жалобы.
104. Насколько возражение властей Польши относительно статуса жертвы заявительницы также затрагивает жалобу заявительницы на нарушение статьи 3 Конвенции (см. § 90 настоящего Постановления), Европейский суд полагает, что суммы, присужденные на национальном уровне, должны рассматриваться с учетом совокупности всех обстоятельств дела. Гражданское дело затрагивало защиту достоинства заявительницы. Следовательно, вопросы, затронутые в деле, имели первостепенное значение для нее.
105. Именно в этом контексте должна оцениваться адекватность компенсации, присужденной в гражданском разбирательстве. Суды присудили заявительнице 65000 польских злотых за все три вида жалоб, которые она предъявила в отношении способа ее лечения медицинскими специалистами.
106. Однако Европейский суд отмечает, что эта сумма затрагивала также ее требование в связи с диффамацией С.Б., одного из врачей, допустившего порочащие высказывания о ней в интервью прессе. На него была возложена обязанность по уплате 50000 польских злотых, из которых 30000 польских злотых относились к требованиям, предъявленным в связи с интервью. Только 20000 польских злотых приходились на долю вопросов, рассмотренных Европейским судом в настоящем деле и возникших в связи с обстоятельствами, сопровождавшими отказ С.Б. дать заявительнице своевременное направление на генетические анализы.
107. Европейский суд также учитывает, что заявительнице было дополнительно присуждено 5000 польских злотых за счет больницы в Т. и 10000 польских злотых за счет Краковской университетской больницы в связи с нарушением ее прав в качестве пациента. Эти суммы должны быть присоединены к 20000 польских злотых, упомянутых в вышеизложенном параграфе. В итоге размер присужденной на национальном уровне компенсации, имеющей значение для дела, рассматриваемого в Европейском суде, в ее совокупности составляет 35000 польских злотых.
108. Европейский суд принимает во внимание, что в деле «Тысенц против Польши» ( Tysi¹c v. Poland) <*> он рассмотрел вопрос о том, исполнило ли польское государство свое позитивное обязательство в соответствии со статьей 8 Конвенции защищать право заявительницы на уважение ее личной жизни в контексте спора о ее праве на легальный аборт. Он присудил заявительнице 25000 евро <**> в связи с нарушением этого положения. Эта сумма почти в три раза превышала сумму, присужденную национальными судами в настоящем деле по требованиям заявительницы, выдвинутым в соответствии со статьями 3 и 8 Конвенции. Таким образом, Европейский суд полагает, что с учетом обстоятельств дела сумма в 35000 злотых не может рассматриваться как финансовое возмещение, соразмерное характеру ущерба, на который ссылается заявительница (см. для сравнения и противоположный пример в Решении Европейского суда по делу «Карахер против Соединенного Королевства» (Caraher v. United Kingdom), жалоба № 24520/94, ECHR 2000-I).
<*> Постановление Европейского суда по делу «Тысенц против Польши» ( Tysi¹c v. Poland) от 20 марта 2007 г., жалоба № 5410/03 (прим. переводчика).
<**> В период, относящийся к обстоятельствам дела, 100000 польских злотых.
109. Европейский суд находит, что заявительница не утратила статус жертвы нарушения статьи 3 Конвенции в значении статьи 34 Конвенции. Возражение властей Польши в этом отношении, соответственно, подлежит отклонению.
3. Исчерпание внутренних средств правовой защиты
110. Власти Польши утверждали, что заявительница не исчерпала применимые внутренние средства правовой защиты. Польская правовая система предусматривает способы привлечения к ответственности врачей за ущерб, причиненный халатностью медиков, в рамках уголовного или гражданского разбирательства.
111. Они утверждали, что статья 8 Конвенции не обязывает государства создавать общий превентивный механизм для пересмотра медицинских решений или вводить апелляционную процедуру относительно доступа к медицинским услугам, даже если доступ к другой медицинской услуге зависит от предварительной диагностики. Это также касается неотложных медицинских услуг, например, таких как химиотерапия, а также услуг, необходимых для предотвращения серьезного вреда здоровью или даже смерти. Отсутствовали основания для отхода от этого общего правила, если медицинские решения могли содействовать определению того, страдает ли плод генетическим пороком развития.
112. Кроме того, выбор государства между превентивными и ретроактивными мерами, такими как уголовная или гражданская ответственность, зависел от предположений публичных органов в отношении конфликта между правами беременной женщины и нерожденного ребенка. Обязательства, вытекающие из статьи 8 Конвенции, не запрещают воспринимать жизнь нерожденного ребенка в качестве такой решающей ценности, которая делает приемлемым риск ошибочного медицинского диагноза относительно существования условий, делающих аборт законным. Такое восприятие затронутых интересов также оправдывает ограничение правовых способов оспаривания этого диагноза ретроактивными. Очевидно, что только женщина, желающая прервать свою беременность, могла бы прибегнуть к потенциальному контрольному механизму в отношении медицинского диагноза, затрагивающего права плода. В результате только нерожденный ребенок нес бы риск неправильности такого диагноза.
113. Власти Польши также указывали, что заявительнице следовало подать жалобу в порядке конституционного судопроизводства для обжалования положений Закона 1993 года. Европейский суд уже признавал, что жалоба в порядке конституционного судопроизводства является эффективным и достаточным внутренним средством правовой защиты.
114. Заявительница утверждала, что гражданское разбирательство не обеспечивало достаточных и эффективных средств правовой защиты в связи с предполагаемыми нарушениями. Процедуры пересмотра post factum решений о доступности легального аборта не могли исполнять эту функцию (упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Тысенц против Польши», § 118). Одни ретроспективные меры не являлись достаточными для обеспечения целесообразной защиты физической и психологической неприкосновенности лиц, находящихся в таком уязвимом положении, как заявительница (упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Тысенц против Польши», § 124). Имеющаяся правовая база, применимая в период, относящийся к обстоятельствам дела, не содержала эффективных механизмов, способных определить, были ли достигнуты условия легального аборта (упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Тысенц против Польши», § 127).
115. Она также утверждала, что добивалась информирования о состоянии плода путем дородового генетического исследования, которое позволило бы ей принять основанное на медицинских данных информированное решение относительно сохранения беременности. Вместо этого из-за системных проблем в системе здравоохранения и, в частности, уклонения государства от исполнения действующего законодательства об отказе по мотивам совести и о доступе к дородовым услугам и к легальному аборту врачи умышленно отказывали ей в своевременном информировании и медицинских услугах, которые должны были рассматриваться как обычные и доступные, и целесообразные при обстоятельствах ее дела. Затягивание диагностических анализов также отсрочило принятие потенциально информированного решения относительно прерывания беременности, на которое заявительница имела право, что в конце концов сделало аборт невозможным.
116. Насколько власти Польши ссылались на жалобу в порядке конституционного судопроизводства как на средство правовой защиты, целесообразное при обстоятельствах заявительницы, Европейский суд придерживается мнения о том, что такая жалоба не являлась бы эффективным средством защиты права заявительницы на уважение ее личной жизни по следующим причинам.
Европейский суд, прежде всего, учитывает, что он уже рассматривал вопрос эффективности жалобы в порядке конституционного судопроизводства в Польше (Решение Европейского суда по делу «Шотт-Медыньская против Польши» ( Szott — Medyñska v. Poland) от 9 октября 2003 г., жалоба № 47414/99, Решение Европейского суда по делу «Пахла против Польши» (Pachla v. Poland) от 8 ноября 2005 г., жалоба № 8812/02, Решение Европейского суда по делу «Выпых против Польши» (Wypych v. Poland) от 25 октября 2005 г., жалоба № 2428/05). Он рассмотрел ее характеристики и, в частности, установил, что жалоба в порядке конституционного судопроизводства являлась эффективным средством правовой защиты для целей пункта 1 статьи 35 Конвенции только в ситуациях, в которых предполагаемое нарушение вытекало из прямого применения правового положения, которое заявитель считал неконституционным. В настоящем деле жалоба, предъявленная заявительницей, не могла считаться возникшей из одной правовой нормы или даже определенного набора норм. Она была вызвана порядком практического применения законодательства к ее делу. Однако из практики Конституционного Суда Польши следует, что он не вправе рассматривать порядок применения положений национального законодательства к конкретному делу.
117. Кроме того, Европейский суд уже указывал, что конституционные суды не являются надлежащими органами для первичного определения того, имеет ли женщина право на аборт, который является законным в государстве. В частности, это обязывало бы конституционные суды устанавливать за счет исследования доказательств, в основном медицинского характера, подтвердила ли женщина существование обстоятельств, в которых она могла бы требовать легального аборта в соответствии с Законом 1993 года (см., с необходимыми изменениями, Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «A, B и C против Ирландии» (A, B and C v. Ireland) от 16 декабря 2010 г., жалоба № 25579/05, § 258).
118. Таким образом, Европейский суд отклоняет предварительное возражение властей Польши относительно неисчерпания заявительницей внутренних средств правовой защиты в связи с уклонением от подачи жалобы в порядке конституционного судопроизводства.
119. Кроме того, Европейский суд полагает, что возражение властей Польши относительно предполагаемого неисчерпания внутренних средств правовой защиты путем требования компенсации в судах по гражданским делам тесно связано с существом жалобы заявительницы на нарушение пункта 1 статьи 8 Конвенции во взаимосвязи со статьей 13 Конвенции и должно быть отложено до рассмотрения существа дела.
120. Европейский суд также отмечает, что настоящая жалоба не является явно необоснованной в значении подпункта «a» пункта 3 статьи 35 Конвенции. Он также отмечает, что жалоба не является неприемлемой по каким-либо другим основаниям. Следовательно, жалоба должна быть объявлена приемлемой.
121. Европейский суд, прежде всего, изложит объяснения, поступившие от третьих сторон, которым было разрешено вступить в дело (A.). Затем он рассмотрит существо жалобы заявительницы на нарушение статей 3, 8 и 13 Конвенции (B., C. и D.).
A. Доводы третьих сторон
1. Специальный докладчик ООН по праву каждого на наивысший достижимый уровень физического и психического здоровья, управление верховного комиссара ООН по правам человека
122. Поскольку решение о сохранении или прерывании беременности имеет глубокое влияние на личную жизнь женщины, включая ее физическую и моральную неприкосновенность, любое вмешательство в это решение должно оцениваться с точки зрения права женщины на личную жизнь. Не имеет значения, затрагивает ли вмешательство право женщины на легальный аборт прямо или косвенно, путем отказа ей в предварительной медицинской помощи, в которой она нуждается для принятия решения о сохранении или прерывании беременности. Многочисленные международные договоры признают право женщины на наивысший достижимый стандарт здоровья, включая доступ к целесообразной репродуктивной помощи. Личная жизнь имеет особое значение в отношении сексуального и репродуктивного здоровья, и соответствующая помощь должна оказываться способом, совместимым с правами женщин на личную автономию.
123. Доступ к дородовым генетическим исследованиям затрагивает связанные с репродуктивным здоровьем аспекты права на личную жизнь. Доступ к информации особенно важен в контексте здоровья, поскольку лица не могут принять значимые решения в отсутствие данных о состоянии здоровья. Точное информирование о состоянии здоровья лица является необходимым для понимания им вариантов медицинской помощи и защиты своей физической неприкосновенности при принятии решения о лечении, на которое оно согласно.
124. Это право на информирование применяется в отношении собственного репродуктивного статуса женщины, осознание которого имеет особое значение для права женщин на сохранение своей физической неприкосновенности путем принятия решений относительно помощи репродуктивному здоровью. Беременные женщины могут нуждаться в доступе к дородовым исследованиям с целью получения точной информации о собственном здоровье и состоянии плода, особенно при наличии данных о генетическом пороке развития. Генетические исследования часто являются наиболее достоверным методом для выявления генетических дефектов.
125. Государства должны позволять лицам принимать медицинские решения активным и информированным способом. Генетические исследования являются важным источником информации о состоянии плода. Воспрепятствование доступу к исследованиям, необходимым для принятия решений в сфере репродукции, составляют вмешательство в принятие женщинами решений в сфере репродуктивного здоровья. В отсутствие информации о том, являлся ли плод здоровым или серьезно поврежденным, женщина не могла принять существенных решений относительно дородовой помощи или о донашивании плода. Когда страна допускает аборт в случаях генетического дефекта плода, женщины должны иметь доступ к дородовым генетическим исследованиям с целью осуществления их права на легальный аборт.
126. В качестве одного из способов вмешательства в право женщины на принятие решения о легальном аборте государства могут сделать такие аборты недоступными на практике. Комитет по правам человека выразил озабоченность относительно того, что государства изображают наделение женщин правом на легальный аборт, но допускают на практике действия, лишающие реального доступа к услугам аборта.
127. Если государство разрешает лицам, оказывающим медицинскую помощь, отказывать в ней по мотивам совести, оно должно обеспечить наличие иных адекватных процедур, обеспечивающих способность женщин эффективно осуществлять свои права в соответствии со статьей 8 Конвенции, включая право на аборт, если он допускается, и право на информирование о состоянии своего здоровья.
128. Между органами мониторинга договора ООН и международными организациями здравоохранения достигнут консенсус о том, что право лица, оказывающего медицинскую помощь, отказывать в некоторых услугах по мотивам совести подлежит тщательному регулированию, чтобы оно не лишало женщину эффективного права на получение таких услуг, которые гарантированы законом, в настоящем деле статьей 8 Европейской конвенции.
2. Международная программа репродуктивного и сексуального здоровья Университета Торонто
129. Защита утробной жизни является важной социальной и моральной ценностью во всех государствах-участниках. Однако следует задаться вопросом о том, является ли защита этой ценности правомерной причиной для отказа в доступе женщин к пренатальным тестам, которые позволили бы не столько врачам, сколько им принять информированные решения о последующем лечении.
130. Существует распространенное региональное и международное признание важности обеспечения права женщин на равный доступ к своевременным диагностическим мерам и законному аборту.
131. При наличии единых европейских стандартов относительно своевременного доступа женщин к диагностическим исследованиям по медицинским показаниям и последующей законной помощи пределы усмотрения государств-участников значительно сужаются.
132. Стереотип о материнстве как естественной роли и уделе женщин является дискриминационным, поскольку предполагает, что все женщины должны рассматриваться только как матери или потенциальные матери, а не с точки зрения их индивидуальных потребностей избежания материнства в определенные моменты их жизни. Если государства-участники внедряют такой стереотип в оказание медицинской помощи, это причиняет женщинам неудобства. Дискриминационные стереотипы ограничивают способность отдельных женщин принимать автономные решения относительно своего здоровья и личной и семейной жизни, которые могут вступать в противоречия с их ролью матерей или будущих матерей.
133. Женщины не должны ставиться в зависимость от отказа государственных представителей в предоставлении доступных медицинских услуг, способных выявить серьезные аномалии плода, если закон допускает частный выбор прерывания такой беременности.
134. Соответственно, несправедливый отказ или воспрепятствование в диагностических услугах в связи с выражением намерения женщины прервать беременность представляют собой вмешательство в личную жизнь. Страдание беременной женщины является слишком сокровенным и личным, чтобы государство могло настаивать, если не сказать больше, на своем видении роли женщины, каким бы доминирующим ни было это видение в процессе нашей истории и культуры. Судьба женщины должна в большей степени оформляться за счет ее собственного понимания духовных императивов и ее места в обществе.
135. Частный выбор женщин относительно плана и состава их семей не должен относиться на усмотрение медицинских специалистов или учреждений, которые определяют распределение ресурсов здравоохранения или стремятся продвигать нормы для полов, основанные на религиозных или культурных идеологиях путем отказа в доступных диагностических услугах с целью воспрепятствования действий, не одобряемых ими.
136. Женское право человека контролировать собственные тела затрагивает их способность служить своим семьям, включая несовершеннолетних детей и зависимых от них престарелых членов семьи. Модель и состав семейной жизни женщин, включая распределение ресурсов времени и энергии между здоровыми и больными детьми и старшими членами семьи, представляют вопрос глубокого личного и эмоционального значения.
137. Имеется широкий консенсус о том, что при управлении системами здравоохранения государства-участники обязаны действовать позитивно для обеспечения разумной доступности диагностических услуг, позволяющих пациентам получать информацию, необходимую для принятия медицинских решений, значимых для их здоровья и семейного благополучия.
138. Этот принцип принятия свободного и информированного решения признан в кодексах медицинской этики и отражен в национальных законах, судебных решениях государств-участников, международно-правовых нормах и их применении и международных принципах медицинской практики.
139. Врачи могут использовать профессиональный авторитет, чтобы обращаться с пациентками в соответствии с собственными убеждениями и половыми стереотипами, а не в соответствии с реальными потребностями таких пациенток. Если с пациентами обращаются способами, связанными не с их медицинскими потребностями и их приоритетами и стремлениями, а с достижением целей врачей, это представляет собой форму унижающего достоинство обращения. Лишение женщин осуществления репродуктивной автономии путем воспрепятствования своевременному доступу к дородовым диагностическим исследованиям может также нарушить статью 3 Конвенции. Являющееся следствием этого недобровольное сохранение беременности, которая может быть легально прервана, и рождение ребенка с серьезными аномалиями составляют форму бесчеловечного и унижающего достоинство обращения.
140. Государства-участники Конвенции должны представить объяснения особым специфически половым проблемам женщин, стремящихся к дородовой генетической диагностике. Такие женщины часто имеют на иждивении детей, о которых должны заботиться. Они сталкиваются с весьма стрессовым решением, возможно, одним из наиболее трудных решений в своей жизни. В результате они требуют непредвзятого консультирования, которое позволяет им мыслить с учетом конкретных жизненных обстоятельств, личных ценностей и приоритетов, особенно в условиях жестких ограничений времени.
141. Если государства-участники Конвенции при регулировании систем здравоохранения вынуждают беременных женщин, которым угрожает возможность рождения детей с серьезными аномалиями, использовать окольные или обструкционные средства для получения информации или помощи, вследствие чего они лишаются возможности принятия своевременных решений относительно услуг легального аборта, имеет место нарушение статьи 14 Конвенции во взаимосвязи со статьей 3 Конвенции.
142. На государства-участники Конвенции должна быть возложена обязанность соблюдать принципы выполнения дородового генетического диагноза. Такие принципы должны включать этический принцип учета в первую очередь благосостояния пациента и обеспечивать, чтобы этот принцип соблюдался независимо от пола пациента.
3. Международная федерация гинекологии и акушерства
143. Международная федерация гинекологии и акушерства (FIGO) утверждала, что было бы полезно для Европейского суда ознакомиться с заключениями федерации и ее Комитета по этике и рекомендациями о доступе женщин к пренатальным тестам по медицинским показаниям и осуществлении репродуктивного выбора, об осуществлении практикующими врачами права на отказ по мотивам совести способом, подразумевающим равное уважение убеждений их коллег и пациентов. Комитет по этике FIGO признал, что некоторые врачи могут приводить ложные диагностические или клинические причины для отказа пациента в показанной помощи, против которой возражают врачи, вместо того, чтобы «предоставлять публичное уведомление о профессиональных услугах, которые они не желают оказывать».
B. Предполагаемое нарушение статьи 3 Конвенции
1. Доводы сторон
144. Власти Польши утверждали, что заявительница не подвергалась обращению, которое составляло бы нарушение статьи 3 Конвенции. Заявительница могла ощущать некий стресс или дискомфорт, но обжалуемое обращение не достигло порога суровости, достаточной для отнесения к сфере действия этого положения. Даже если предположить, что беседы заявительницы с отдельными врачами могли быть напряженными или неприятными или что врачи могли выражать свои взгляды в грубой или невежливой манере, как, по-видимому, полагает заявительница, это не вызывает вопросов в соответствии со статьей 3 Конвенции.
Насколько заявительница находила, что врачи обращались с ней пренебрежительно и высокомерно, постоянно критикуя ее за попытки добиться дородового тестирования и за мысли о прерывании, власти Польши утверждали, что факты дела не свидетельствуют о поведении, противоречащем статье 3 Конвенции. Утверждения заявительницы об умышленном отказе в предоставлении необходимой медицинской помощи не имеют опоры в фактах дела.
Власти Польши отвергли предположение о том, что бесчеловечное и унижающее достоинство обращение могло быть обусловлено уклонением государства от издания того, что заявительница считала адекватным законодательством.
145. Заявительница жаловалась в соответствии со статьей 3 Конвенции на то, что она подверглась бесчеловечному и унижающему достоинство обращению в результате умышленного уклонения врачей от оказания необходимой медицинской помощи в форме своевременного дородового исследования, которое позволило бы ей принять решение о сохранении или прерывании ее беременности в сроки, предусмотренные Законом 1993 года. Она также жаловалась на то, что врачи обращались с ней пренебрежительно и высокомерно, неоднократно критикуя ее за попытки добиться проведения пренатальных тестов и за то, что она не исключала аборт в качестве возможного выхода из ее затруднений.
146. Заявительница утверждала, что систематический и умышленный отказ в своевременной медицинской помощи был направлен на лишение ее возможности легального аборта. То, как с ней обращался медицинский персонал, включая, в частности, унижающие замечания в связи с ее стремлением к получению медицинской информации и анализам, на которые она имела законное право, необязательное содержание в течение нескольких дней в Краковской больнице без объяснения причин с производством простейших тестов, не связанных с генетическими анализами, недоступность генетических анализов на значительных территориях страны, что признано государством, представляло оскорбительное и унижающее обращение и оказало длительное воздействие на жизнь заявительницы.
147. Заявительница также утверждала, что дополнительно страдала от сознания того, что, если порок развития окажется достаточно серьезным, ей потребуется легальный аборт, но она сможет сделать это лишь в сроки, предусмотренные законом. Ее муж также желал легального аборта в случае порока развития плода. Она знала, что, если, не сможет сделать аборт, то она столкнется с необходимостью растить ребенка, страдающего неизлечимым заболеванием. Этот набор обстоятельств причинил ей много страданий и беспокойства. Врачи сознавали ограниченность времени и ее позицию о прерывании беременности, но они манипулировали ею и затягивали дело, несмотря на очевидный факт, что прерывание беременности было опасней на поздних сроках, чем на ранних. Кроме того, высокомерное отношение С.Б. к заявительнице отчетливо проявилось в его интервью.
2. Мнение Европейского суда
148. Согласно утвердившейся прецедентной практике Европейского суда для отнесения к сфере действия статьи 3 Конвенции жестокое обращение должно достигнуть минимального уровня суровости. Оценка этого минимума является относительной; она зависит от всех обстоятельств дела, таких как длительность обращения, его физические и психологические последствия и, в некоторых случаях, пол, возраст и состояние здоровья жертвы (см. в числе многих примеров Постановление Европейского суда по делу «Прайс против Соединенного Королевства» (Price v. United Kingdom), жалоба № 33394/96, § 24, ECHR 2001-VII, Постановление Европейского суда по делу «Купчак против Польши» (Kupczak v. Poland) от 25 января 2011 г. жалоба № 2627/09, § 58, Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Яллох против Германии» (Jalloh v. Germany), жалоба № 54810/00, § ..., ECHR 2006-IX).
149. Европейский суд рассматривал обращение в качестве «бесчеловечного», в частности, если оно было умышленным, продолжалось непрерывно в течение нескольких часов и причинило реальные телесные повреждения или интенсивные физические и нравственные страдания (см. Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Лабита против Италии» (Labita v. Italy), жалоба № 26772/95, § 120, ECHR 2000-IV).
150. Обращение рассматривалось в качестве «унижающего достоинство», если оно вызывало в потерпевшем чувства страха, тоски и неполноценности, способные оскорбить и унизить его (см. в числе многих примеров Постановление Европейского суда по делу «Иванчук против Польши» ( Iwañczuk v. Poland) от 15 ноября 2001 г., жалоба № 25196/94, § 51, Постановление Европейского суда по делу «Викторко против Польши» (Wiktorko v. Poland) от 31 марта 2009 г., жалоба № 14612/02, § 45).
151. Хотя цель подобного обращения является фактором, который должен быть принят во внимание, в частности, существовало ли намерение унизить или оскорбить жертву, отсутствие такой цели еще не означает, что по делу требования статьи 3 Конвенции нарушены не были. Например, Европейский суд устанавливал нарушения этого положения во многих делах, в которых власти имели дело с требованиями о предоставлении информации принципиальной важности для заявителей, например, о месте нахождения и судьбе их пропавших родственников, проявляя бессердечное пренебрежение к их уязвимости и страданиям (см. в числе многих примеров Постановление Европейского суда по делу «Кукаев против Российской Федерации» (Kukayev v. Russia) от 15 ноября 2007 г., жалоба № 29361/02, § 102 - 106, Постановление Европейского суда по делу «Тахаева и другие против Российской Федерации» (Takhayeva and Others v. Russia) от 18 сентября 2008 г., жалоба № 23286/04, § 102 - 104).
152. Кроме того, нельзя исключать, что действия и бездействие властей в сфере политики здравоохранения могут при определенных обстоятельствах затрагивать их ответственность на основании статьи 3 Конвенции в связи с отказом в предоставлении целесообразной медицинской помощи (см., например, Решение Европейского суда по делу «Пауэлл против Соединенного Королевства» (Powell v. United Kingdom), жалоба № 45305/99, ECHR 2000-V).
b) Применение принципов к обстоятельствам дела
153. Обращаясь к обстоятельствам настоящего дела, Европейский суд отмечает, что результаты ультразвукового сканирования, проведенного на 18-й неделе беременности заявительницы, подтвердили вероятность того, что плод затронут неустановленным пороком развития (см. § 9 настоящего Постановления). После этого сканирования заявительница опасалась, что плод затронут генетическим расстройством и что с учетом результатов последующего сканирования ее опасения не могут считаться необоснованными. Она неоднократно и настойчиво пыталась путем приема у врачей и направления письменных требований и жалоб получить доступ к генетическим анализам, которые дали бы ей информацию, подтверждающую или исключающую ее опасения, но безрезультатно. В течение нескольких недель она пришла к убеждению о необходимости прохождения анализов. Ее неоднократно направляли к различным врачам, в клиники и больницы, расположенные далеко от дома, и даже госпитализировали на несколько дней в отсутствие явной клинической цели (см. § 20 настоящего Постановления). Европейский суд находит, что определение того, нуждалась ли заявительница в генетических анализах, рекомендованных врачами с учетом выводов второго ультразвукового сканирования, было омрачено промедлением, путаницей и отсутствием надлежащего консультирования и информирования заявительницы.
Наконец, только по совету профессора К.Ш., единственного врача, который сочувствовал ее состоянию, заявительница добилась госпитализации в г. Лодзь за счет ухищрения. Она поступила в эту больницу в качестве неотложного пациента, и, наконец, ей были сделаны анализы на 23-й неделе ее беременности, 26 марта 2002 г. Заявительница получила результаты 9 апреля 2002 г., еще через две недели.
154. Европейский суд отмечает, что не оспаривалось, что только за счет генетических анализов было возможно установить объективно и способом, согласующимся с современной медицинской наукой и технологией, был ли правильным первоначальный диагноз. Действительно, это никогда не оспаривалось властями Польши в разбирательстве дела в Европейском суде или ответчиками в национальном гражданском разбирательстве.
155. Европейский суд также отмечает, что не утверждалось, не говоря уже о доказывании, что в период, относящийся к обстоятельствам дела, генетические анализы не были доступны из-за отсутствия оборудования, медицинской квалификации или финансирования. Заявительнице не сообщали, что невозможно провести исследования по каким-либо техническим или материальным причинам.
156. В этой связи Европейский суд не может не отметить, что Закон 1993 года, определяющий условия, допускающие прерывание беременности, прямо и недвусмысленно предусматривает и предусматривал в период, относящийся к обстоятельствам дела, обязанность государства обеспечить беспрепятственный доступ к дородовой информации и исследованиям. Статья 2 «a» этого Закона возлагала такую обязанность на государство и местную администрацию, в частности, в случаях подозрения на генетическое расстройство или проблемы развития. Эта обязанность затрагивала все случаи возникновения подозрений в отношении беременности, независимо от предусмотренных законом различий тяжести подозреваемого заболевания (см. § 66 настоящего Постановления).
157. Европейский суд также отмечает, что закон о медицинской профессии прямо предусматривает и предусматривал в период, относящийся к обстоятельствам дела, общую обязанность врачей предоставлять пациентам полную информацию о состоянии их здоровья, диагнозе, предполагаемых и возможных методах диагностики и терапии, предсказуемых последствиях их использования или неиспользования и возможных результатах терапии и прогнозе (см. § 74 настоящего Постановления). Закон о медицинских учреждениях, действовавший в период, относящийся к обстоятельствам дела, предусматривал право пациентов на получение полной информации о состоянии их здоровья (см. § 72 настоящего Постановления). Таким образом, в период, относящийся к обстоятельствам дела, имелся набор норм, устанавливавших позитивное обязательство государства по отношению к беременным женщинам в части их доступа к информации о состоянии их здоровья и состоянии плода.
158. Однако не имеется данных о том, что правовые обязанности государства и медицинского персонала в отношении принадлежавших заявительнице прав пациента учитывались лицами и учреждениями, рассматривавшими требования заявительницы о доступе к генетическим анализам.
159. Европейский суд учитывает, что заявительница находилась в ситуации большой уязвимости. Как любая другая беременная женщина в ее ситуации, она глубоко переживала информацию о том, что плод может быть затронут неким пороком развития. Таким образом, было естественно, что она стремилась получить максимальное количество информации, какое только возможно, для выяснения правильности первоначального диагноза и в случае его подтверждения точного характера заболевания. Она также хотела выяснить доступные ей варианты. В результате вышеупомянутой задержки со стороны медицинских специалистов она была вынуждена претерпевать недели мучительной неопределенности относительно состояния здоровья плода, ее будущего и будущего семьи и перспективы воспитания ребенка, страдающего неизлечимым заболеванием. Она претерпела острую тоску из-за мыслей о том, как она и ее семья сможет обеспечить благополучие, счастье ребенка и целесообразную долговременную медицинскую помощь. Ее озабоченность не была надлежащим образом признана и учтена медицинскими специалистами, рассматривавшими ее ситуацию. Европейский суд подчеркивает, что прошло шесть недель с 20 февраля 2002 г., когда первое ультразвуковое сканирование вызвало подозрение относительно состояния плода, до 9 апреля 2002 г., когда заявительница наконец получила информацию, в которой нуждалась, подтвержденную генетическими анализами. Аспект времени в затруднениях заявительницы не учитывался. Она получила результаты анализов, когда было слишком поздно для принятия информированного решения о сохранении беременности или применении легального аборта, поскольку срок, предусмотренный пунктом 2 статьи 4 «a», уже истек.
160. Европейский суд также учитывает, что страдания заявительницы до получения результатов анализов и после этого могут считаться усугубленными тем фактом, что диагностические услуги, которых она требовала, были неизменно доступными, и она имела право ими воспользоваться в соответствии с национальным законодательством.
Заслуживает глубокого сожаления, что заявительница была подвергнута неудовлетворительному обращению со стороны врачей, причастных к ее ситуации. Европейский суд не может не согласиться с мнением Верховного суда Польши о том, что заявительница была унижена (см. § 54 настоящего Постановления).
161. Европейский суд полагает, что страдания заявительницы достигли минимального порога суровости в соответствии со статьей 3 Конвенции.
162. Европейский суд, соответственно, заключает, что имело место нарушение этого положения.
1. Доводы сторон
163. Власти Польши утверждали, что беременность и ее прерывание в принципе не относятся только к сфере личной жизни матери. Если женщина забеременела, ее личная жизнь становится тесно связанной с развитием плода. Не может быть сомнения в том, что определенные интересы, связанные с беременностью, имеют правовую защиту (Доклад Европейской комиссии по правам человека по делу «Брюггеман и Шейтен против Германии» ( Brüggemann and Scheuten v. Germany) от 12 июля 1977 г., DR 10, p. 100). Законодательство Польши защищало человеческий плод так же, как жизнь матери, и поэтому допускало прерывание беременности только при обстоятельствах, предусмотренных в Законе 1993 года. Власти Польши придерживались мнения о том, что в деле заявительницы условия для законного прерывания не были достигнуты.
164. Власти Польши полагали, что в деле заявительницы Европейский суд не должен сосредотачиваться исключительно на вопросе о том, была ли заявительница лишена права на генетическую консультацию. Они подчеркивали, что, в конце концов, заявительница получила доступ к дородовому генетическому исследованию, как она требовала.
165. Если заявительница полагала, что вследствие задержки доступа к генетическим анализам она лишилась возможности прерывания ее беременности, возникает вопрос, действительно ли в ее деле имелась такая возможность с учетом закона. Однако это не может быть установлено с требуемой ясностью, поскольку в период, относящийся к обстоятельствам дела, в Польше отсутствовал консенсус по поводу того, является ли синдром Тернера достаточно серьезным пороком развития в значении Закона 1993 года, чтобы оправдать легальный аборт.
Кроме того, заключение медицинской экспертизы, подготовленное в рамках уголовного расследования, указало, что синдром Тернера не рассматривается как серьезное или угрожающее жизни состояние. Таким образом, врачи, причастные к делу заявительницы, не могли выдать справку, дающую право на прерывание.
Насколько заявительница, по-видимому, ссылалась на подозрение в наличии другого плодного порока развития — синдрома Эдвардса, ее медицинские документы не дают для этого оснований. В любом случае, если заявительница ссылалась, в основном, на то, что она рассматривала как ее право на аборт по причинам плодного порока развития, власти Польши придерживались мнения о том, что такое право не может быть выведено из позитивного обязательства государства по обеспечению адекватной медицинской помощи. Кроме того, согласно утверждению властей Польши любое генетическое исследование плода в то время должно было быть проведено до 22-й недели беременности.
166. Власти Польши также утверждали, что они категорически не согласны с мотивировкой Постановления Европейского суда по делу «Тысенц против Польши» относительно потенциальной угрозы здоровью беременной женщины со стороны беременности и отказа в прерывании. Однако даже если настоящее дело подлежит оценке с точки зрения принципов, выработанных в том Постановлении, последнее не может подкреплять позицию заявительницы. Вопрос о добровольном прерывании беременности по евгеническим причинам, затронутый в настоящем деле, не может вытекать из позитивного обязательства государства по оказанию адекватной медицинской помощи.
167. Если, с другой стороны, заявительница возлагает на государство ответственность за задержку доступа к генетическим анализам, власти Польши утверждали, что она сама содействовала задержке, поскольку настаивала на проведении генетических анализов в конкретной больнице, в Лодзь, за пределами ее региона. Это неизбежно влекло затягивание соответствующих процедур.
168. Власти Польши также ссылались на положения Ордонанса министра здравоохранения от 22 января 1997 г. (см. § 68 настоящего Постановления), утверждая, что им предусмотрен порядок принятия решений о доступе к аборту. Они также указывали, что статья 37 Закона о медицинской профессии 1996 года допускала пересмотр решения врача о целесообразности аборта его коллегами. В настоящем деле С.Б. предложил заявительнице возможность создания комиссии врачей для рассмотрения ее дела, но заявительница отказалась.
169. Наконец, власти Польши утверждали, что заявительница должна была воспользоваться процессуальными возможностями, предусмотренными административным законодательством. Государственные учреждения здравоохранения должны рассматриваться как административные органы, регулируемые Административно-процессуальным кодексом. Следовательно, отказ в госпитализации в больницу для целей добровольного прерывания составлял административное решение администрации больницы и как таковой подлежал административным контрольным процедурам в соответствии с этим Кодексом.
170. Заявительница утверждала, что уклонение публичных органов от исполнения законодательства и правил, регулирующих доступ к дородовым исследованиям и прерыванию беременности в контексте статей 2 (2) «a» и 4 «a» Закона 1993 года, включая отсутствие процедур, обеспечивающих достижение условий для законного аборта в соответствии со статьей 4 «a», и уклонение от исполнения и контроля исполнения законодательства о практике отказа по мотивам совести повлекли недостаточную защиту ее прав, гарантированных Конвенцией.
171. Сам по себе Закон 1993 года не содержал процессуальных положений. Ордонанс 1997 года, упомянутый властями Польши, не содержал процессуальной основы для рассмотрения и разрешения противоречий, возникающих в связи с получением права на законный аборт. Статья 37 Закона о медиках <*> не предусматривала пересмотра медицинских решений, но лишь позволяла врачам получать заключение коллег. Она не содержала механизма, который мог быть использован пациентом. Насколько власти Польши ссылались на административный характер процедуры, диагностические или терапевтические решения не являлись решениями в административном смысле и не могли быть обжалованы в соответствии с положениями Административно-процессуального кодекса.
<*> Так в тексте. По-видимому, имеется в виду Закон о медицинской профессии (прим. переводчика).
172. Заявительница также ссылалась на Рекомендацию Комитета министров Совета Европы № R (90) 13 к государствам-участникам относительно пренатального генетического скрининга, пренатальной генетической диагностики и связанного с этим генетического консультирования (см. § 81 настоящего Постановления). В ней указывалось, что при наличии повышенного риска развития серьезного генетического расстройства доступ к предварительному консультированию и диагностическим услугам должен быть свободным. Кроме того, заявительница утверждала, что многие государства-участники Совета Европы включают дородовые исследования в состав обычных акушерских услуг. Если ультразвуковое сканирование указывает на возможность поражения плода генетическим расстройством, обеспечиваются генетическое консультирование и исследования в соответствии с подробными принципами, разработанными в государственных правилах. Однако в настоящем деле заявительница не могла получить своевременный доступ к генетическим анализам, что прямо противоречило применимым принципам.
173. Заявительница утверждала, что нарушение ее прав вытекало также из отсутствия регулирования практики отказа по мотивам совести. Отказ Краковской университетской больницы в предоставлении определенных услуг по мотивам совести составлял уклонение от обеспечения доступности услуг репродуктивного здоровья. Публичные учреждения здравоохранения, являясь публичными органами, были обязаны обеспечить законные медицинские услуги населению. Государство имело обязанность обеспечить, чтобы законодательство, регулирующее отказ по мотивам совести, сопровождалось правилами или принципами, уравновешивающими право медицинского персонала возражать против права пациента на получение законных медицинских услуг.
174. Кроме того, заявительница подчеркивала, что в любом случае лица, оказывающие медицинские услуги, не могли отказывать по мотивам совести в предоставлении диагностических услуг. В настоящем деле врачи К.Р. и С.Б. эффективно препятствовали в предоставлении диагностических услуг из опасения того, что заявительница, получив результаты диагностики, может потребовать прерывания ее беременности. Заявительница утверждала, что в соответствии с установленной медицинской доктриной информированного согласия пациенты должны быть уведомлены обо всех рисках, выгодах и альтернативах лечения, чтобы иметь возможность принять свободное и информированное решение в своих наилучших интересах. Отказ в диагностике потенциально серьезного заболевания на том основании, что диагноз может впоследствии повлечь терапевтическое действие, против которого данный врач возражает по мотивам совести, несовместим с самой сущностью отказа по мотивам совести.
175. Заявительница утверждала, что это недоразумение явно проявилось также в доводе властей Польши относительно того, что решение о предоставлении заявительнице доступа к генетическим анализам зависело от того, являлось ли прерывание беременности безопасным при ее обстоятельствах, а также от соблюдения сроков для прерывания беременности, предусмотренных Законом 1993 года. Власти Польши также утверждали, что любое генетическое исследование плода должно было быть выполнено до 22-й недели беременности (см. § 164 настоящего Постановления). Эти данные явно указывают на существование в медицинской практике Польши в период, относящийся к обстоятельствам дела, ошибочного представления о том, что все женщины, включая заявительницу, стремящиеся к прохождению дородового генетического исследования, делают это исключительно в целях прерывания своей беременности. В результате по причине политически напряженной обстановки вокруг абортов женщины часто не могли получить доступ к дородовым генетическим анализам.
176. Заявительнице также было отказано в адекватной и своевременной медицинской помощи в форме дородовых генетических исследований. Такое тестирование позволило бы установить наличие в ее деле условий для легального прерывания беременности в значении Закона 1993 года. Это нарушение Конвенции имело место, поскольку государство не обеспечило правовую базу, регулирующую разногласия между беременной женщиной и врачами относительно необходимости проведения дородовых генетических анализов или прерывания беременности (см. в последнем отношении упоминавшееся выше дело «Тысенц против Польши», § 121). Также отсутствовала процедура для пересмотра решений, принятых врачами по требованиям женщин о прерывании беременности, или контроля над ними, даже в связи с плодными аномалиями. Государство имело позитивное обязательство по созданию правового механизма по рассмотрению таких дел, включая установление временных рамок для принятия решений. Однако польское государство не исполнило это обязательство.
Заявительница ссылалась в этой связи также на отсутствие адекватных правил и контроля в случае отказа врачей или публичных медицинских учреждений в предоставлении медицинских услуг со ссылкой на мотивы совести.
177. Согласно применимому законодательству законный аборт по причине плодной аномалии должен быть проведен до того, как плод станет жизнеспособным, что обычно происходит на 24-й неделе беременности. В деле заявительницы отсутствие надлежащей процессуальной основы повлекло задержку, в связи с чем в период беременности она претерпела растущий страх, тоску и неопределенность. Ей было отказано в праве на легальный аборт, которое она имела в соответствии с национальным законодательством.
178. Наконец она утверждала, что родила ребенка, страдавшего серьезным заболеванием, который требовал пожизненной медицинской помощи. В результате ее жизнь и жизнь ее семьи были необратимо и негативно затронуты не только страданием по поводу судьбы больной дочери, но также необходимостью обеспечения ей особого повседневного ухода и организации регулярной специализированной медицинской помощи, которая являлась дорогостоящей и сравнительно труднодоступной в Польше. Она утверждала, что воспитание и образование серьезно больного ребенка оказали серьезное воздействие на ее психическое здоровье и благополучие, а также на двух ее других детей. Ее муж оставил ее после рождения ребенка.
3 <*>. Мнение Европейского суда
<*> Так в тексте. Очевидно нарушена нумерация разделов Постановления (прим. редактора).
a) Применимость статьи 8 Конвенции
179. Европейский суд, прежде всего, отмечает, что не оспаривалось сторонами, что статья 8 Конвенции применима к обстоятельствам дела, насколько она касается права заявительницы на уважение ее личной жизни.
180. Европейский суд напоминает, что «личная жизнь» является широким понятием, охватывающим, в частности, право на личную автономию и личное развитие (см. в числе многих примеров Постановление Европейского суда по делу «Бенсаид против Соединенного Королевства» (Bensaid v. United Kingdom), жалоба № 44599/98, § 47, ECHR 2001-I). Европейский суд указывал, что понятие личной автономии является важным принципом, лежащим в основе толкования предусмотренных гарантий (см. Постановление Европейского суда по делу «Претти против Соединенного Королевства» (Pretty v. United Kingdom), жалоба № 2346/02, § 61, ECHR 2002-III). Понятие личной жизни затрагивает такие предметы, как гендерная идентификация, сексуальная ориентация и половая жизнь (Постановление Европейского суда по делу «Даджен против Соединенного Королевства» (Dudgeon v. United Kingdom) от 22 октября 1981 г., Series A, № 45, pp. 18 — 19, § 41, и Постановление Европейского суда по делу «Ласки, Джаггард и Браун против Соединенного Королевства» (Laskey, Jaggard and Brown v. United Kingdom) от 19 февраля 1997 г., Reports of Judgments and Decisions 1997-I, p. 131, § 36), физическая и психологическая неприкосновенность лица (упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Тысенц против Польши», § 107, ECHR 2007-IV). Европейский суд также указал, что понятие личной жизни распространяется на решения о том, иметь или не иметь детей или стать ли родителями (Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Эванс против Соединенного Королевства» (Evans v. United Kingdom), жалоба № 6339/05, § 71, ECHR 2007-IV).
181. Европейский суд ранее устанавливал, цитируя с одобрением прецедентную практику бывшей Комиссии по правам человека, что решение беременной женщины о сохранении или прерывании беременности относится к сфере личной жизни и автономии. Следовательно, законодательство, регулирующее прерывание беременности, также затрагивает сферу личной жизни, поскольку, если женщина беременна, ее личная жизнь становится тесно связанной с развивающимся плодом (упоминавшийся выше Доклад Европейской комиссии по правам человека по делу «Брюггеман и Шейтен против Германии», Решение Европейского суда по делу «Бозо против Италии» (Boso v. Italy), жалоба № 50490/99, ECHR 2002-VII, Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Во против Франции» (Vo v. France), жалоба № 53924/00, § 76, ECHR 2004-VIII, упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Тысенц против Польши», § 106 — 107, Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «A, B и C против Ирландии» (A, B and C v. Ireland) от 16 декабря 2010 г., жалоба № 25579/05, § 212). Из рассмотрения этих дел также следует, что вопрос неизменно решался путем сопоставления различных и часто конфликтующих прав или свобод, на которые ссылались мать или отец в отношении друг друга или vis — à - vis плоду (упоминавшееся выше Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Во против Франции», § 82).
182. Европейский суд заключает, что статья 8 Конвенции применима к обстоятельствам дела.
183. Существенная цель статьи 8 Конвенции заключается в защите лица от произвольного вмешательства публичных органов. Любое вмешательство в соответствии с пунктом 1 статьи 8 Конвенции должно быть оправданным в соответствии с пунктом 2, а именно быть «предусмотренным законом» и «необходимым в демократическом обществе» для достижения одной или нескольких законных целей, перечисленных в нем. Согласно утвердившейся прецедентной практике понятие необходимости предполагает, что вмешательство отвечало неотложной общественной потребности и, в частности, было соразмерным одной из преследуемых властями законных целей (см., в частности, Постановление Европейского суда по делу «Олсон против Швеции» (Olsson v. Sweden) (N 1) от 24 марта 1988 г., Series A, № 130, § 67).
184. Кроме того, могут существовать позитивные обязательства, присущие эффективному «уважению» личной жизни. Эти обязательства могут включать принятие мер, направленных на обеспечение уважения личной жизни даже в сфере отношений между лицами, включая создание регулятивной базы механизма разрешения и исполнения прав лиц и исполнение при необходимости конкретных мер (см., в частности, Постановление Европейского суда по делу «X and Y против Нидерландов» (X and Y v. Netherlands) от 26 марта 1985 г., Series A, № 91, p. 11, § 23).
185. Европейский суд ранее устанавливал позитивное обязательство государств обеспечивать право граждан на эффективное уважение их физической и психологической неприкосновенности (Постановление Европейского суда по делу «Гласс против Соединенного Королевства» (Glass v. United Kingdom), жалоба № 61827/00, § 74 - 83, ECHR 2004-II, Решение Европейского суда по делу «Сентгес против Нидерландов» (Sentges v. Netherlands) от 8 июля 2003 г., жалоба № 27677/02, Решение Европейского суда по делу «Пентиакова и другие против Молдавии» (Pentiacova and Others v. Moldova), жалоба № 14462/03, ECHR 2005-..., Решение Европейского суда по делу «Нитецкий против Польши» (Nitecki v. Poland) от 21 марта 2002 г., жалоба № 65653/01, упоминавшееся выше Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Одьевр против Франции», § 42). Кроме того, эти обязательства могут включать принятие мер, в том числе предоставление эффективных и доступных средств защиты права на уважение личной жизни (Постановление Европейского суда по делу «Эйри против Ирландии» (Airey v. Ireland) от 9 октября 1979 г., § 33, Series A, № 32, Постановление Европейского суда по делу «Макгинли и Иган против Соединенного Королевства» (McGinley and Egan v. United Kingdom) от 9 июня 1998 г., § 101, Reports of Judgments and Decisions 1998-III, и Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Рош против Соединенного Королевства» (Roche v. United Kingdom), жалоба № 32555/96, § 162, ECHR 2005-X), включая создание регулятивной базы механизма разрешения и исполнения прав лиц и исполнение при необходимости конкретных мер в контексте аборта (упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Тысенц против Польши», § 110, упоминавшееся выше Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «A, B и C против Ирландии», § 245).
186. Европейский суд уже указывал, что вопрос о том, когда возникает право на жизнь, относится к пределам усмотрения, которыми, по мнению Европейского суда, обычно пользуются государства в этой сфере, несмотря на развивающееся толкование Конвенции, «живого инструмента, который должен толковаться в свете современных условий» (см. в числе многих примеров Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Е.В. против Франции» (E.B. v. France), жалоба № 43546/02, § 92, ECHR 2008-...). Причины этого заключения в том, что вопрос о такой защите не разрешен в большинстве государств-участников, и отсутствует европейский консенсус по поводу научного и правового определения начала жизни (упоминавшееся выше Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Во против Франции», § 82). Однако Европейский суд полагает, что имеется консенсус значительного большинства государств-участников Совета Европы о допустимости аборта и что большинство государств-участников разрешили в своем законодательстве вопрос о конфликтующих правах плода и матери в пользу большей доступности аборта (см. упоминавшееся выше Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «A, B и C против Ирландии» (A, B and C v. Ireland) от 16 декабря 2010 г., § 235 и 237).
Поскольку права, защищаемые в интересах плода, и права матери неразрывно взаимосвязаны, пределы усмотрения, присущие государственной защите нерожденного ребенка, неизбежно сливаются с пределами усмотрения этого государства по уравновешиванию конфликтующих прав матери. В отсутствие такого общего подхода относительно начала жизни рассмотрение национальных правовых решений применительно к обстоятельствам конкретных дел имеет особое значение также для оценки установления справедливого равновесия между правами лиц и публичным интересом (см. также подобный подход в упоминавшемся выше Постановлении Большой палаты Европейского суда по делу «A, B и C против Ирландии» (A, B and C v. Ireland) от 16 декабря 2010 г., § 214).
187. Кроме того, как и в контексте негативного обязательства, государство пользуется определенными пределами усмотрения (см., в частности, Постановление Европейского суда по делу «Киган против Ирландии» (Keegan v. Ireland) от 26 мая 1994 г., Series A, № 290, § 49). В то время как государство пользуется широкими пределами усмотрения в отношении обстоятельств, при которых в государстве допускается аборт, после принятия такого решения правовая база, предусмотренная для этой цели, должна быть «оформлена понятным способом, позволяющим принимать во внимание различные законные интересы адекватно и в соответствии с обязанностями, вытекающими из Конвенции» (упоминавшееся выше Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «A, B и C против Ирландии», (A, B and C v. Ireland) от 16 декабря 2010 г., § 249).
188. Европейский суд учитывает довод заявительницы о том, что уклонение от ее своевременного направления на дородовые генетические анализы составляло вмешательство в ее права, гарантированные статьей 8 Конвенции. Кроме того, Европейский суд установил, что запрет прерывания беременности, требуемого по причинам здоровья и/или благополучия, составляет вмешательство в право заявителей на уважение их личной жизни (см. упоминавшееся выше Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «A, B и C против Ирландии» (A, B and C v. Ireland) от 16 декабря 2010 г., § 216).
Однако в настоящем деле Европейский суд имеет дело со специфическим сочетанием общего права на доступ к информации о состоянии здоровья с правом на принятие решения о сохранении беременности. Соблюдение позитивного обязательства государства по обеспечению права граждан на эффективное уважение их физической и психологической неприкосновенности может, в свою очередь, обусловить принятие правил доступа к информации о здоровье лица (Постановление Европейского суда по делу «Герра и другие против Италии» (Guerra and Others v. Italy) от 19 февраля 1998 г. § 60, Reports 1998-I, Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Рош против Соединенного Королевства» (Roche v. United Kingdom), жалоба № 32555/96, § 155, ECHR 2005-X, Постановление Европейского суда по делу «K.H. и другие против Словакии» (K.H. and Others v. Slovakia), жалоба № 32881/04, § 50 — 56, ECHR 2009-... (извлечения)). Таким образом, поскольку характер права принятия решения о сохранении беременности не является абсолютным, Европейский суд полагает, что более целесообразно рассмотреть обстоятельства настоящего дела с точки зрения позитивных обязательств государства-ответчика, вытекающих из этого положения Конвенции (см., mutatis mutandis, упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Тысенц против Польши» § 108).
189. Границы позитивного и негативного обязательств государства в соответствии с этим положением не позволяют дать точное определение. Тем не менее применимые принципы являются сходными. В негативном и позитивном контекстах должно учитываться справедливое равновесие, которое должно быть установлено между конкурирующими интересами лица и общества в целом; и в обоих контекстах государства пользуются определенными пределами усмотрения (см., в частности, Постановление Европейского суда по делу «Киган против Ирландии» (Keegan v. Ireland) от 26 мая 1994 г., Series A, № 290, p. 19, § 49, и Постановление Европейского суда по делу «Ружаньский против Польши» ( Ró¿añski v. Poland) от 18 мая 2006 г., жалоба № 55339/00, § 61). В то время как правила государства относительно аборта относятся к традиционному уравновешиванию личной жизни и публичного интереса, они должны — в случае терапевтического аборта — быть сопоставлены с позитивными обязательствами государства по обеспечению физической неприкосновенности будущих матерей (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Тысенц против Польши», § 107).
190. Понятие «уважение» не является ясно очерченным, особенно что касается этих позитивных обязательств: ввиду разнообразия применяемой практики и ситуаций в государствах-участниках требования понятия значительно различаются в конкретных делах. Тем не менее при оценке позитивных обязательств государства следует иметь в виду, что верховенство права, один из фундаментальных принципов демократического общества, присуще всем статьям Конвенции (см., например, Постановление Европейского суда по делу «Армониене против Литвы» ( Armonienë v. Lithuania) от 25 ноября 2008 г., жалоба № 36919/02, § 38, Решение Европейского суда по делу «Зегналова и Зегнал против Чешской Республики» ( Zehnalová and Zehnal v. Czech Republic), жалоба № 38621/97, ECHR 2002-V). Соблюдение требований верховенства права предполагает, что нормы национального законодательства должны обеспечивать меру правовой защиты от произвольных вмешательств публичных органов в права, защищаемые Конвенцией (см. Постановление Европейского суда по делу «Мэлоун против Соединенного Королевства» (Malone v. United Kingdom) от 2 августа 1984 г., Series A, № 82, p. 32, § 67, Постановление Европейского суда по делу «Сегерстедт-Виберг и другие против Швеции» (Segerstedt-Wiberg and Others v. Sweden), жалоба № 62332/00, § 76, ECHR 2006-VII).
191. Наконец, Европейский суд напоминает, что при оценке настоящего дела следует иметь в виду, что Конвенция должна гарантировать не теоретические или иллюзорные права, но практические и эффективные (см. Постановление Европейского суда по делу «Эйри против Ирландии» (Airey v. Ireland) от 9 октября 1979 г., Series A, № 32, pp. 12 — 13, § 24). В то время как статья 8 Конвенции не содержит явных процессуальных требований, для эффективного использования прав, гарантированных этим положением, важно, чтобы процесс принятия решений являлся справедливым и обеспечивал надлежащее уважение охраняемых интересов. Необходимо установить, с учетом конкретных обстоятельств дела и особенно характера принимаемых решений, привлекалось ли лицо к процессу принятия решений в целом, в степени, достаточной для обеспечения ему требуемой защиты его интересов (см., mutatis mutandis, Постановление Европейского суда по делу «W. против Соединенного Королевства» (W. v. United Kingdom) от 8 июля 1987 г., Series A, № 121, pp. 28 — 29, § 62 и 64). Европейский суд уже указывал, что в контексте доступа к аборту соответствующая процедура должна гарантировать беременной женщине по меньшей мере возможность лично изложить свою позицию и учет ее взглядов. Компетентный орган или лицо должны также изложить мотивы своего решения в письменной форме (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Тысенц против Польши», § 117).»
c) Соблюдение статьи 8 Конвенции
192. При рассмотрении обстоятельств настоящего дела Европейский суд не может не учитывать общий национальный контекст. Он отмечает, что Закон 1993 года перечисляет ситуации, в которых аборт разрешен. Врач, прерывающий беременность в нарушение условий, изложенных в этом Законе, совершает преступление, наказываемое тремя годами лишения свободы (см. § 70 настоящего Постановления).
193. Европейский суд уже устанавливал, что правовые ограничения аборта в Польше в совокупности с угрозой привлечения к уголовной ответственности на основании пункта 1 статьи 156 Уголовного кодекса могут оказывать сдерживающее влияние на врачей при принятии решения относительно достижения требований для легального аборта в конкретном деле (см. Постановление Европейского суда по делу «Тысенц против Польши» ( Tysi¹c v. Poland), жалоба № 5410/03, § 116, ECHR 2007-IV). Он также отмечает, что при обстоятельствах настоящего дела это подтверждается также тем фактом, что юристу больницы Т. было предложено дать заключение о мерах, необходимых для обеспечения соблюдения условий Закона 1993 года относительно доступа к аборту. Европейский суд полагает, что положения, регулирующие доступность законного аборта, должны быть сформулированы таким образом, чтобы смягчить этот сдерживающий эффект.
194. Европейский суд также учитывает, что в своем пятом периодическом докладе Комитету по правам человека, имеющем значение для оценки обстоятельств, существовавших в период, относящийся к обстоятельствам дела, польское правительство признало, в частности, недостатки применения Закона 1993 года на практике (см. § 84 настоящего Постановления). Он также отмечает озабоченность, выраженную Комитетом по ликвидации дискриминации в отношении женщин, что касается доступа женщин в Польше к услугам репродуктивного здоровья и законному аборту (см. § 86 настоящего Постановления).
195. Европейский суд отмечает, что в упоминавшемся выше Постановлении Европейского суда по делу «Тысенц против Польши» он подчеркнул важность процессуальных гарантий в контексте исполнения Закона 1993 года в ситуациях, в которых беременная женщина имеет объективные основания опасаться, что беременность и роды могут иметь серьезное негативное влияние на ее здоровье. В данном деле Европейский суд установил, что польское законодательство не содержит эффективных процессуальных механизмов, позволяющих установить существование условий для законного аборта по причине опасности, которую может представлять беременность для здоровья матери, или учесть законные опасения матери (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Тысенц против Польши», § 119 — 124, ECHR 2007-IV).
196. Европейский суд усматривает определенные различия между вопросами, рассмотренными в деле «Тысенц против Польши» и требующими рассмотрения в контексте настоящего дела, в котором заявительница настойчиво, но безуспешно требовала доступа к дородовым генетическим анализам. Предметом его является не доступ к аборту как таковому, но своевременный доступ к медицинским диагностическим услугам, которые, в свою очередь, позволяли определить, имеются ли условия для законного аборта в деле заявительницы. Таким образом, исходным пунктом анализа Европейского суда является вопрос о доступе лица к информации о его здоровье.
197. Право доступа к такой информации, относящееся к сфере понятия личной жизни, по мнению Европейского суда, может считаться затрагивающим, с одной стороны, право на получение имеющейся информации о своем состоянии. Европейский суд также полагает, что во время беременности состояние и здоровье плода составляют элемент здоровья беременной женщины (см., mutatis mutandis, упоминавшийся выше Доклад Европейской комиссии по правам человека по делу «Брюггеман и Шейтен против Германии» <*>, § 59). Эффективное осуществление этого права часто имеет решающее значение для возможности личной автономии, также охватываемой статьей 8 Конвенции (упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Претти против Соединенного Королевства», § 61, ECHR 2002-III), при определении на основе такой информации будущего хода событий, имеющего значения для качества жизни лица (например, отказа в согласии на медицинскую помощь или требования данной формы лечения).
<*> В данном случае фамилия второй заявительницы упомянута в оригинале настоящего Постановления как Схаутен. Между тем обе заявительницы являлись гражданками Германии (прим. переводчика).
Значение своевременного доступа к информации относительно состояния лица особенно увеличивается в ситуациях быстрого развития состояния лица и соответствующего уменьшения возможности принятия им решений. Точно так же в контексте беременности эффективный доступ к относимой информации о здоровье матери и плода, если законодательство допускает аборт при определенных ситуациях, имеет прямое отношение к осуществлению личной автономии.
198. В настоящем деле существенная проблема заключалась именно в доступе к медицинским процедурам, позволяющим заявительнице получить полную информацию о здоровье плода.
В то время как Конвенция не гарантирует как такового права на бесплатную медицинскую помощь или на конкретные медицинские услуги, в ряде дел Европейский суд устанавливал, что статья 8 Конвенции применима к жалобам на недостаточную доступность услуг здравоохранения (упоминавшееся выше Решение Европейского суда по делу «Нитецкий против Польши», упоминавшееся выше Решение Европейского суда по делу «Пентиакова и другие против Молдавии»). Настоящее дело отличается от дел, в которых заявители жаловались на отказ или трудности получения определенных медицинских услуг по причинам недостаточного финансирования или доступности. Европейский суд уже отмечал, что не утверждалось, не говоря уже о доказанности, что имелись объективные причины уклонения от проведения генетических анализов сразу после возникновения подозрений относительно состояния плода, которые были проведены только после длительной задержки (см. § 154 настоящего Постановления). Трудности, с которыми столкнулась заявительница, по-видимому, были вызваны частично сдержанностью ряда врачей, уполномоченных выдавать направление, а также определенными организационными и административными проблемами системы здравоохранения в период, относящийся к обстоятельствам дела, в части процедур, применимых к делам пациентов, требующих оказания услуг за пределами конкретного региона существовавшего в то время фонда медицинского страхования, и условий возмещения расходов, понесенных в регионах в связи с этими услугами.
199. Европейский суд подчеркивает значимость информации, которую заявительница стремилась получить за счет генетических анализов, для решения о сохранении ее беременности. Закон 1993 года допускает проведение аборта до того, как плод становится жизнеспособным вне тела матери, если пренатальные тесты или иные медицинские выводы указывают на наличие высокого риска серьезного и необратимого повреждения плода или наличия у него неизлечимого угрожающего жизни заболевания. Таким образом, доступ к полной и достоверной информации о здоровье плода не только важен для удобства беременной женщины, но также является необходимым предварительным условием для возникновения предусмотренной законом возможности аборта.
200. В этом контексте Европейский суд напоминает свой вывод в деле «Тысенц против Польши» о том, что, если государства, действующие в пределах своего усмотрения, упомянутых выше, принимают законодательные правила, допускающие аборт в некоторых ситуациях, они не могут структурировать свою правовую базу способом, который ограничивает реальные возможности доступа к нему. В частности, государства имеют позитивное обязательство создать процессуальную основу, позволяющую беременной женщине использовать свое право на законный аборт (Постановление Европейского суда по делу «Тысенц против Польши» ( Tysi¹c v. Poland), жалоба № 5410/03, § 116 — 124, ECHR 2007-IV). Другими словами, если национальное законодательство допускает аборт в случаях плодного порока развития, должна иметься адекватная правовая и процессуальная база, гарантирующая получение беременными женщинами относимой, полной и достоверной информации о здоровье плода.
201. В настоящем деле Европейский суд напоминает, что истекло шесть недель с даты первого возникновения подозрения относительно состояния здоровья плода до их подтверждения путем генетических анализов (см. также § 152 настоящего Постановления).
202. Европейский суд подчеркивает, что к его функции не относится оспаривание клинического решения врачей (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Гласс против Соединенного Королевства»). Соответственно, Европейский суд не должен пытаться определить серьезность состояния, затрагивавшего плод в соответствии с подозрениями врачей, или могло ли подозреваемое состояние считаться дающим заявительнице право на легальный аборт, доступный согласно положениям статьи 4 «a» этого Закона. По мнению Европейского суда, это не имеет значения для оценки данного дела, поскольку правовое обязательство по обеспечению доступа к дородовым генетическим анализам возникает в соответствии с положениями Закона 1993 года независимо от характера и серьезности подозреваемого состояния (см. § 66 настоящего Постановления).
203. Европейский суд отмечает, что природа обстоятельств, сопровождающих решение женщины прервать беременность, придает фактору времени существенное значение. Предусмотренные процедуры должны обеспечить своевременное принятие решений. Европейский суд полагает, что имелось достаточно времени в период между 18-й неделей беременности, когда подозрения впервые возникли, и 22-й неделей, стадией беременности, на которой, по всеобщему признанию, плод может существовать вне тела матери, что считается предельным сроком легального аборта, для проведения генетических анализов. Европейский суд учитывает, что Верховный суд критиковал поведение медицинских специалистов, причастных к делу заявительницы, и задержку принятия решения о выдаче заявительнице направления на генетические анализы. Такая критическая оценка со стороны высшего национального судебного органа, по мнению Европейского суда, имеет безусловное значение для общей оценки обстоятельств дела.
204. Вследствие этого заявительница не смогла получить диагноз состояния плода с достаточной определенностью за счет генетических анализов в срок, допускавший проведение законного аборта.
205. Насколько власти Польши утверждали, что в настоящем деле доступ к генетическим анализам был тесно связан до степени совпадения с доступом к аборту (см. § 112 настоящего Постановления), Европейский суд отмечает, что дородовые генетические анализы отвечают различным целям, и они не должны отождествляться с поощрением беременных женщин к аборту. Во-первых, они могут устранить подозрение в поражении плода неким пороком развития; во-вторых, данная женщина, вынашивающая плод, может предпочесть доносить беременность до срока и родить ребенка; в-третьих, в некоторых случаях (хотя и не в настоящем деле) дородовой диагноз заболевания делает возможным начало дородового лечения; в-четвертых, даже в случае отрицательного диагноза это дает женщине и ее семье время подготовиться к рождению ребенка, затронутого заболеванием, с точки зрения консультирования и устранения стресса, вызванного таким диагнозом. Кроме того, Европейский суд подчеркивает, что Закон 1993 года явно предусматривал возможность аборта в ряде случаев пороков развития. Не оспаривается, что некоторые из этих пороков развития могли быть выявлены только путем дородовых генетических анализов. Соответственно, довод властей Польши не убеждает Европейский суд.
206. Насколько власти Польши ссылались в своих объяснениях на право врачей отказывать в некоторых услугах по мотивам совести и ссылались на статью 9 Конвенции, Европейский суд напоминает, что слово «обряды», использованное в пункте 1 статьи 9 Конвенции, не означает любое и каждое действие или форму поведения, мотивированные или вдохновленные религией или убеждением (см. Решение Европейского суда по делу «Пишон и Сажу против Франции» (Pichon and Sajous v. France), жалоба № 49853/99, ECHR 2001-X). По мнению Европейского суда, государства обязаны организовать систему здравоохранения для обеспечения того, чтобы эффективное осуществление свободы совести медицинскими специалистами в профессиональном контексте не препятствовало пациентам в получении доступа к услугам, на которые они имеют право в соответствии с применимым законодательством.
207. Европейский суд также отмечает, что власти Польши ссылались на Ордонанс министра здравоохранения от 22 января 1997 г. (см. § 68 настоящего Постановления), утверждая, что он предусматривал процедуру, регулирующую принятие решений о доступе к аборту. Однако Европейский суд уже указывал, что этот Ордонанс не предусматривал процессуальных основ для рассмотрения и разрешения споров между беременной женщиной и ее врачами или между самими врачами и доступностью законного аборта в конкретном деле (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Тысенц против Польши», § 121).
208. Европейский суд заключает, что не установлено, что польское законодательство, примененное в деле заявительницы, содержало эффективные механизмы, позволяющие заявительнице требовать доступа к диагностическим услугам, имевшим существенное значение для осуществления ее права на принятие информированного решения относительно аборта.
209. Насколько власти Польши ссылались на гражданско-правовые способы урегулирования ситуации заявительницы, Европейский суд уже указывал в контексте упоминавшегося выше дела «Тысенц против Польши», что положения гражданского законодательства и практика их применения польскими судами не давали заявительнице процессуального средства, с помощью которого она могла бы полностью восстановить свое право на уважение личной жизни. Гражданско-правовое средство правовой защиты имело исключительно ретроактивный и компенсаторный характер. Европейский суд полагает, что такие ретроспективные меры сами по себе не являются достаточными для обеспечения целесообразной защиты личных прав беременной женщины в контексте спора о доступе к законному аборту, и подчеркивает уязвимость женщины при таких обстоятельствах (см. Постановление Европейского суда по делу «Тысенц против Польши» ( Tysi¹c v. Poland), жалоба № 5410/03, § 125, ECHR 2007-IV). С учетом ретроспективного характера компенсаторного гражданского права Европейский суд не видит оснований для иного вывода в настоящем деле.
Соответственно, он полагает, что не доказано наличие в польском законодательстве эффективных механизмов, позволявших заявительнице получить доступ к имеющимся диагностическим услугам и принять с учетом их результатов информированное решение относительно аборта.
210. Таким образом, Европейский суд полагает, что ни медицинские консультации, ни возможности обжалования, упомянутые властями Польши, не составляли эффективные и доступные процедуры, которые позволили бы заявительнице обеспечить себе право на законный аборт в Польше. Неопределенность, вызванная отсутствием законодательного исполнения пункта 1.2 статьи 4 «a» Закона о планировании семьи и особенно отсутствием эффективных и доступных процедур, устанавливающих право на аборт в соответствии с этим положением, повлекла поразительное противоречие между теоретическим правом на законный аборт в Польше по причинам, упомянутым в этом положении, и реалиями его практического применения (упоминавшееся выше <*> Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Кристин Гудвин против Соединенного Королевства», § 77 - 78, и, mutatis mutandis, упоминавшееся выше <**> Постановление Европейского суда по делу «S.H. и другие против Австрии», § 74, Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «A, B и C против Ирландии» (A, B and C v. Ireland) от 16 декабря 2010 г., жалоба № 25579/05, § 263 - 264).
<*> Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Кристин Гудвин против Соединенного Королевства» (Christine Goodwin v. United Kingdom) от 11 июля 2002 г., жалоба № 28957/95, в тексте настоящего Постановления упоминается впервые (прим. переводчика).
<**> По делу «S.H. и другие против Австрии» (S.H. and Others v. Austria), жалоба № 57813/00, которое в тексте настоящего Постановления упоминается впервые, Европейским судом вынесено два постановления. По-видимому, ссылка имеет в виду Постановление от 1 апреля 2010 г., § 74 которого содержит более близкие настоящим рассуждения о том, что моральные соображения не могут являться основанием для запрета искусственного оплодотворения (прим. переводчика).
211. С учетом обстоятельств дела в целом, следовательно, нельзя утверждать, что путем создания правовых процедур, позволявших защитить ее права, польское государство исполнило позитивные обязательства по обеспечению права заявительницы на уважение ее личной жизни в контексте спора о том, вправе ли она получить доступ, во-первых, к дородовым генетическим анализам и, впоследствии, к аборту, если бы заявительница приняла такое решение.
212. Таким образом, Европейский суд отклоняет предварительное возражение властей Польши относительно гражданского разбирательства как эффективного средства правовой защиты. Кроме того, Европейский суд с учетом совокупности обстоятельств дела уже нашел недостаточной компенсацию, присужденную национальными судами в гражданском разбирательстве в связи с нарушениями, обжалованными заявительнице (см. § 103 - 108 настоящего Постановления). Соответственно, он отклоняет также предварительное возражение властей Польши о том, что заявительница утратила свой статус жертвы нарушения статьи 8 Конвенции.
213. Европейский суд напоминает, что эффективное исполнение пункта 1.2 статьи 4 «a» Закона 1993 года о планировании семьи потребовало бы обеспечения доступа беременных женщин к диагностическим услугам, которые позволили бы установить или устранить подозрение о том, что плод может быть затронут заболеваниями. Европейский суд уже установил, что в настоящем деле не была выявлена доступность таких услуг. Кроме того, эффективное исполнение положений Закона 1993 года, по мнению Европейского суда, не могло считаться возлагающим значительное бремя на польское государство, поскольку оно только обеспечило бы право на аборт, уже признанное этим Законом в строго определенных обстоятельствах, включая некоторые случаи плодного порока развития (упоминавшееся выше Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «A, B и C против Ирландии», § 261, mutatis mutandis). Хотя Европейскому суду не следует указывать наиболее целесообразные средства для соблюдения государствами их позитивных обязательств (упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Эйри против Ирландии», § 26), Европейский суд отмечает, что законодательство многих государств-участников указывает условия, регулирующие эффективный доступ к законному аборту, и предусматривает различные процессуальные и организационные процедуры для его осуществления (упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Тысенц против Польши», § 123).
214. Европейский суд заключает, что власти допустили несоблюдение своих позитивных обязательств по обеспечению эффективного уважения личной жизни заявительницы, и, соответственно, имело место нарушение статьи 8 Конвенции.
215. Заявительница жаловалась на то, что уклонение польских властей от создания правового механизма, позволявшего своевременно обжаловать решения врачей относительно желательности и доступа к дородовым исследованиям, составляло также нарушение статьи 13 Конвенции. Если бы такая база существовала, она имела бы возможность рассмотреть вопрос о том, желает ли она прервать беременность при условиях, предусмотренных в Законе 1993 года.
Статья 13 Конвенции предусматривает следующее:
«Каждый, чьи права и свободы, признанные в настоящей Конвенции, нарушены, имеет право на эффективное средство правовой защиты в государственном органе, даже если это нарушение было совершено лицами, действовавшими в официальном качестве».
216. Власти Польши утверждали, что польское законодательство предусматривало процедуру, регулирующую принятие медицинских решений относительно аборта по медицинским причинам. Они ссылались на Закон 1993 года и на Ордонанс министра здравоохранения от 22 января 1997 г. Они также ссылались на статью 37 Закона о медицинской профессии 1996 г. Они указывали, что предусмотрели возможность пересмотра терапевтического решения, принятого специалистом.
217. Заявительница отмечала, что польская правовая база, регулирующая прерывание беременности, оказалась неадекватной. Она не обеспечила ей разумную процессуальную защиту для обеспечения ее прав, гарантированных статьей 8 Конвенции.
218. Европейский суд отмечает, что жалоба заявительницы на уклонение государства от создания адекватной правовой основы для разрешения споров, возникающих в контексте определения права на доступ к диагностическим услугам, связанным с применением Закона 1993 года, в части, допускающей легальный аборт, в значительной степени совпадает с вопросами, рассмотренными в соответствии со статьей 8 Конвенции. Европейский суд установил нарушение этого положения в части уклонения государства от исполнения своих позитивных обязательств. Он находит, что обособленные вопросы в соответствии со статьей 13 Конвенции не возникают (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Тысенц против Польши», § 135).
219. Статья 41 Конвенции предусматривает:
«Если Европейский суд объявляет, что имело место нарушение Конвенции или Протоколов к ней, а внутреннее право Высокой Договаривающейся Стороны допускает возможность лишь частичного устранения последствий этого нарушения, Европейский суд, в случае необходимости, присуждает справедливую компенсацию потерпевшей стороне».
A. Ущерб
220. Заявительница требовала компенсации материального ущерба в размере 9000 евро. Эта сумма включала ожидаемые будущие медицинские расходы, которые ей придется нести в связи с состоянием ее дочери. Она рассчитала расходы по адекватной медицинской помощи, которая должна быть оказана ее дочери в будущем до совершеннолетия на основе информации, опубликованной на интернет-сайте Британской ассоциации Тернера.
221. Заявительница также просила Европейский суд присудить ей справедливую компенсацию морального вреда. Она ссылалась на Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Драон против Франции» (Draon v. France) от 6 октября 2005 г., жалоба № 1513/03. Она также отмечала, что умышленное уклонение от оказания необходимых медицинских услуг, унижающее обращение с заявительницей со стороны врачей и отсутствие защиты и эффективного возмещение со стороны государства должны рассматриваться как отягчающий фактор, влияющий на компенсацию морального вреда в настоящем деле. Она подчеркнула, что претерпела и продолжает испытывать боль, страдания, которые были и остаются причинно связанными с событиями, обжалуемыми в Европейском суде. Она требовала 65000 евро в этом отношении.
222. Власти Польши полагали, что заявительнице не было нанесено материального ущерба в запрашиваемой сумме, которая являлась чисто спекулятивной и избыточной.
223. Что касается требования заявительницы о компенсации морального вреда, власти Польши утверждали, что оно является чрезмерным и подлежит отклонению.
224. Европейский суд отмечает, что требование заявительницы о компенсации материального ущерба основано на состоянии здоровья ее дочери.
Европейский суд напоминает, что установил нарушения Конвенции в связи со способом рассмотрения требований заявительницы медицинскими специалистами и уклонением государства от создания эффективного процессуального механизма доступа к диагностическим услугам, необходимым для установления условий доступа к легальному аборту в соответствии с польским законодательством. Европейский суд не усматривает причинной связи между установленными нарушениями и требованием о компенсации материального ущерба. Соответственно, он не присуждает компенсации по данному основанию.
225. С другой стороны, Европейский суд установил, что заявительница претерпела значительную тоску и страдание в связи с опасениями по поводу семейной ситуации и того, как она сможет справиться с проблемой образования ребенка, который, по-видимому, был затронут пожизненным расстройством здоровья, и обеспечением его благосостояния и счастья. Кроме того, заявительница была унижена бессердечным отношением врачей к ее проблеме. Европейский суд установил нарушение статей 3 и 8 Конвенции. Учитывая совокупность обстоятельств дела и оценивая их на справедливой основе, Европейский суд присуждает заявительнице 45000 евро.
B. Судебные расходы и издержки
226. Заявительница требовала компенсации судебных расходов и издержек, понесенных в национальном разбирательстве и в разбирательстве дела Европейским судом. Заявительница привлекла двух польских адвокатов для представления ее интересов в Европейском суде.
227. Заявительница требовала со ссылкой на выставленные счета 11529 евро (включая 9450 евро гонорара и 22% НДС) в качестве компенсации гонорара М. Гонсеровской и И. Котюк, которые представляли интересы заявительницы в разбирательстве дела в судах Польши и Европейском суде. Гонорары соответствовали 189 часам, потраченным на подготовку дела заявительницы в национальных судах и Европейском суде, по ставке 50 евро в час.
Заявительница также требовала возмещения расходов на проезд, понесенных в связи с рассмотрением гражданского дела судами в Кракове в размере 1400 злотых, и 1000 евро, уплаченных по телефонным счетам в связи с переговорами заявительницы в 2005 — 2008 годах.
228. Заявительница также утверждала, что дело затрагивало сложные вопросы права, которые требовали консультации экспертов по репродуктивным правам. Она требовала со ссылкой на счета 8223 евро 75 центов в качестве компенсации гонорара эксперта Центра репродуктивных прав, расположенного в Нью-Йорке. Гонорар соответствовал 85 часам, потраченным для подготовки дела заявительницы, по часовой ставке 150 долларов США, что эквивалентно 96 евро 75 центам. Она утверждала, что согласно последовательной прецедентной практике Европейского суда издержки могут быть понесены более чем одним адвокатом и что адвокаты заявителя могут находиться в различных странах (Постановление Европейского суда по делу «Курт против Турции» (Kurt v. Turkey) от 25 мая 1998 г., Reports of Judgments and Decisions 1998-III). Это оправдывалось новизной и сложностью вопросов, затронутых в деле, сопоставимом с упоминавшимся выше делом «Тысенц против Польши», относительно доступа к легальному аборту в Польше, но в связи с другими правовыми вопросами. Она утверждала, что привлечение иностранных юристов имело определенные последствия. В деле «Толстой-Милославский против Соединенного Королевства» Европейский суд указал, что «с учетом большого различия, существующего в настоящее время в ставках гонораров в государствах-участниках, единый подход к оценкам гонораров... не выглядит целесообразным» (Постановление Европейского суда по делу «Толстой-Милославский против Соединенного Королевства» (Tolstoy Miloslavsky v. United Kingdom) от 13 июля 1995 г., § 77, Series A, № 316-В).
229. Власти Польши просили Европейский суд разрешить вопрос относительно юридических расходов и издержек только в части, в которой они были действительно понесены, являлись необходимыми и разумными по размеру. Они ссылались на Постановление Европейского суда по делу «Экле против Германии» (Eckle v. Germany) от 15 июля 1982 г., § 25, Series A, № 51).
230. Власти Польши также отмечали в отношении расходов на проезд, понесенных адвокатами заявительницы в 2005 году, и суммы, требуемой в качестве оплаты телефонных переговоров в 2004 — 2008 годах, что заявительница не обосновала эти расходы соответствующими счетами или документами.
231. Они также утверждали, что заявительница не представила Европейскому суду информацию о минимальном размере ставок юридических гонораров в Польше. Они полагали, что в делах большого общественного значения, как настоящее дело, адвокатам следует учитывать добросовестную профессиональную практику и действовать pro bono или значительно уменьшать свои гонорары. В целом власти Польши полагали, что суммы, требуемые заявительницей, были чрезмерными и не подлежали возмещению.
232. Власти Польши заняли ту же позицию в отношении требования о компенсации расходов в связи с услугами Центра репродуктивных прав.
233. Европейский суд напоминает, что в соответствии со статьей 41 Конвенции подлежат возмещению только те юридические расходы и издержки, которые действительно понесены, являлись необходимыми и разумными по размеру (см., в частности, Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Николова против Болгарии» (Nikolova v. Bulgaria) от 25 марта 1999 г., жалоба № 31195/96, § 79, и Постановление Европейского суда по делу «Смит и Грейди против Соединенного Королевства» (Smith and Grady v. United Kingdom) (справедливая компенсация), жалобы № 33985/96 и 33986/96, § 28, ECHR 2000-IX). С учетом представленных документов Европейский суд признает, что юридические издержки в настоящем деле действительно были понесены.
234. Что касается требуемых сумм, Европейский суд, прежде всего, подчеркивает, что он уже признавал, что привлечение более чем одного адвоката может быть иногда оправданным важностью вопросов, затронутых в деле (см. в числе многих примеров, Постановление Европейского суда по делу «Санди таймс» против Соединенного Королевства» (Sunday Times v. United Kingdom) (N 1) (бывшая статья 50 Конвенции) от 6 ноября 1980 г., Series A, № 38, § 30). Европейский суд отмечает в этой связи, что вопросы, затронутые в настоящем деле, вызвали в Польше горячую правовую дискуссию, которая продолжается до сих пор. Следует также отметить в этой связи недостаточность относимой прецедентной практики польских судов и отсутствие консенсуса в юридических кругах относительно степени и пределов защиты репродуктивных прав в соответствии с польским законодательством. Европейский суд также полагает, что затронутые в деле вопросы Конвенции отличаются значительной сложностью.
235. В целом с учетом аспектов национального и конвенционного права, затронутых в деле, Европейский суд находит, что они оправдывают привлечение трех юристов, включая эксперта по вопросам репродуктивных прав. Что касается примененных часовых ставок, Европейский суд считает, что они не противоречат национальной практике обеих стран, где практикуют юристы, представлявшие интересы заявительницы, и не могут считаться избыточными.
236. С другой стороны, что касается издержек, на которые ссылалась заявительница, Европейский суд учитывает, что не представлены документы, подтверждающие, что эти издержки действительно были понесены.
237. Европейский суд, рассмотрев вопрос на справедливой основе и учитывая подробности предъявленных требований, присуждает заявительнице общую сумму 15000 евро в качестве компенсации гонораров и расходов, а также любой налог, обязанность уплаты которого может быть возложена на заявительницу в связи с этой суммой.
238. Европейский суд счел, что процентная ставка при просрочке платежей должна быть установлена в размере предельной годовой процентной ставки по займам Европейского центрального банка плюс три процента.
-
отложил единогласно до рассмотрения существа жалобы предварительное возражение властей Польши относительно исчерпания внутренних средств правовой защиты и отсутствия статуса жертвы, что касается жалобы на нарушение статьи 8 Конвенции, и признал жалобу приемлемой;
-
постановил шестью голосами «за» и одним — «против», что имело место нарушение статьи 3 Конвенции;
-
постановил шестью голосами «за» и одним — «против», что имело место нарушение статьи 8 Конвенции, и отклонил шестью голосами «за» и одним — «против» вышеупомянутые предварительные возражения властей Польши;
-
постановил единогласно, что не является необходимым обособленное рассмотрение вопроса о нарушении статьи 13 Конвенции;
a) государство-ответчик обязано в течение трех месяцев со дня вступления настоящего Постановления в силу в соответствии с пунктом 2 статьи 44 Конвенции выплатить заявительнице следующие суммы, подлежащие переводу в польские злотые по курсу, который будет установлен на день выплаты:
i) 45000 евро (сорок пять тысяч евро) в качестве компенсации морального вреда, а также любой налог, подлежащий начислению на указанную выше сумму;
ii) 15000 евро (пятнадцать тысяч евро), а также любой налог, обязанность уплаты которого может быть возложена на заявительницу в связи с этой суммой, в качестве компенсации судебных расходов и издержек;
b) по истечении указанного трехмесячного срока и до произведения окончательной выплаты на указанные суммы начисляются простые проценты в размере предельной годовой ставки по займам Европейского центрального банка плюс три процента;
Совершено на английском языке, уведомление о Постановлении направлено в письменном виде 26 мая 2011 г. в соответствии с пунктами 2 и 3 правила 77 Регламента Суда.
В соответствии с пунктом 2 статьи 45 Конвенции и пунктом 2 правила 74 Регламента Суда к Постановлению прилагаются следующие особые мнения:
a) частично несовпадающее особое мнение судьи Братцы;
b) частично несовпадающее особое мнение судьи Де Гаэтано.
1. Я полностью согласен с заключением большинства Палаты о том, что права заявительницы в соответствии со статьей 8 Конвенции были нарушены в настоящем деле, и могу в целом согласиться с мотивировкой Постановления, заимствованной из упоминавшегося выше Постановления Европейского суда по делу «Тысенц против Польши». В деле Тысенц Европейский суд подчеркнул, что, если, как в Польше, аборт разрешен в том случае, если беременность ставит под угрозу жизнь или здоровье матери, статья 8 Конвенции требует, чтобы национальное законодательство обеспечивало эффективные процессуальные механизмы, позволяющие устанавливать наличие условий для легального аборта в ситуациях, в которых беременная женщина имеет объективные основания для опасения того, что беременность или роды повлекут серьезное негативное влияние на ее здоровье.
2. Как указано в Постановлении, в настоящем деле существуют значительные различия с фактической ситуацией дела Тысенц. Прежде всего, предметом настоящего дела являлась не угроза жизни или здоровью заявительницы в связи с беременностью, как в деле Тысенц, а опасение того, что плод страдает необратимыми изменениями. Главная и непосредственная проблема заявительницы заключалась в получении точного медицинского диагноза состояния плода, который, в свою очередь, позволял определить наличие или отсутствие условий для легального аборта в деле заявительницы. В соответствии с ультразвуковым сканированием, проведенным на 14-й и 18-й неделях беременности заявительницы, возникло подозрение о том, что плод страдает от неустановленного врожденного дефекта. Были рекомендованы генетические анализы путем амниоцентеза для подтверждения или устранения этого подозрения и определения характера и серьезности дефекта плода. Несмотря на свою настойчивость, заявительница не смогла пройти требуемые генетические анализы до 23-й недели своей беременности и даже тогда была вынуждена ожидать еще две недели, пока результаты анализов не выявили наличие у плода синдрома Тернера, и к этому времени в любом случае делать аборт было слишком поздно. Это представляет собой отказ в своевременном доступе к медицинской диагностике, имевшей жизненно важное значение для заявительницы, и отсутствие процессуального механизма, обеспечивающего постановку такого диагноза с тем, чтобы не лишить заявительницу возможности законного прерывания ее беременности, что является предметом ее жалобы на нарушение статьи 8 Конвенции.
3. Не оспаривается, что статья 8 Конвенции является применимой при обстоятельствах настоящего дела. Однако власти Польши придавали значение тому факту, что заявительница в конце концов получила доступ к дородовому генетическому исследованию, которого требовала, и что, как подтвердило исследование, состояние плода в любом случае не квалифицировалось как серьезное или угрожающее жизни состояние, которое давало бы ей право на законное прерывание беременности. Это, на мой взгляд, сужает жалобу заявительницы с точки зрения статьи. Показало ли дородовое исследование, что плод серьезно и необратимо поврежден и страдает от неизлечимого угрожающего жизни заболевания для целей Закона 1993 года, предоставление эффективного доступа к точной информации о состоянии плода неоспоримо является принципиально важным элементом здоровья и благополучия женщины в период беременности и составляет неотъемлемую часть ее личной жизни, защищаемой данной статьей. Значение безотлагательного доступа к такой информации дополнительно усиливается в таком деле, как настоящее, в котором задержка получения информации серьезно ограничивала возможность принятия данной женщиной информированного решения о том, требовать ли прерывания ее беременности.
4. По причинам, изложенным в Постановлении, я полагаю, что государство-ответчик не исполнило свою обязанность обеспечить права заявительницы в соответствии со статьей 8 Конвенции в этом отношении. Это неисполнение, на мой взгляд, усугублялось в настоящем деле обращением с ней врачей и медицинских специалистов, у которых она консультировалась, которое, как отмечает Постановление, было «омрачено промедлением, путаницей и отсутствием надлежащего консультирования». То, что могло казаться заявительнице умышленной попыткой чинить препятствия в установлении точного состояния плода и тем самым лишить ее возможности законного прерывания, могло только обострить чувство беспокойства и разочарования, испытываемое лицом, уже находящимся в уязвимом положении.
5. Именно в этом вопросе я частично расхожусь с большинством Палаты, которое находит обращение с заявительницей не просто отягчающим фактором нарушения статьи 8 Конвенции, но порождающим обособленное нарушение статьи 3 Конвенции. Это, по моему мнению, чрезмерно расширяет сферу действия данной статьи. Действительно, заявительница, выражаясь языком Постановления, «подверглась неудовлетворительному обращению» со стороны врачей, рассматривавших ее дело. Ее неоднократные попытки получить генетические анализы, которые согласно данной ей рекомендации являлись необходимыми и на которые она имела очевидное право, не дали результата. Кроме того, Верховный суд подверг резкой критике способ обращения с заявительницей, присудив ей компенсацию ущерба в связи со страданием, беспокойством и унижением, которые она была вынуждена претерпевать. Однако так же верно, что порог статьи 3 Конвенции остается и должен оставаться высоким, и это обращение должно достигать минимального уровня суровости, чтобы относиться к сфере действия указанной статьи. Обстоятельства настоящего дела, по моему мнению, далеки от того физического или нравственного жестокого обращения со стороны должностных лиц государства или унижающих достоинство условий содержания, которые традиционно служили основанием для выводов о нарушениях этой статьи. Я мог бы с готовностью согласиться с тем, что в те недели, когда она ожидала точного диагноза, заявительница претерпела интенсивное беспокойство и что оно могло считаться усугублением бессердечного и обструкционного отношения врачей. Однако я не нахожу, что с учетом всех обстоятельств дела заявительница подверглась унижающему достоинство обращению для целей статьи 3 Конвенции. Постановление стремится провести в этом отношении аналогию с принудительными исчезновениями, при которых ответственные органы систематически изворачивались и предоставляли заявителям ложную информацию относительно места нахождения и судьбы их пропавших родственников. Я не убежден, что правомерная аналогия может усматриваться в таком обращении или причиненном им страдании и действиях медицинских специалистов в настоящем деле, стремившихся воспрепятствовать заявительнице в использовании возможности прерывания ее беременности.
6. Мое заключение о том, что только статья 8 Конвенции была нарушена в настоящем деле, могло бы обусловить присуждение меньшей суммы в порядке справедливой компенсации, особенно ввиду получения заявительницей компенсации на уровне страны. Однако, расходясь с мнением большинства о нарушении статьи 3 Конвенции, я голосовал за сумму, присужденную заявительнице.
1. Сожалею, что не могу разделить выводы Европейского суда по настоящему делу во всей полноте. Я голосовал за установление нарушения статьи 3 Конвенции, но не могу присоединиться к точке зрения большинства о нарушении статьи 8 Конвенции. С учетом этого я полагаю, что сумма компенсации морального вреда должна быть меньше, чем в действительности присужденная. Однако, поскольку большинство установило нарушение обеих статей, сумма в 45000 евро в основном является правильной, и мое голосование за этот пункт резолютивной части должно восприниматься с учетом данного разъяснения.
2. Я также сожалею о том, что многословный и временами запутанный способ изложения Постановления - попытка уместить в него каждый бит информации, независимо от степени связи этой информации с ключевым вопросом (см., например, § 81 - 89 и 122 - 143) — мешает читателю видеть за деревьями лес. Действительно, это дело, как и дело «Тысенц против Польши» ( Tysi¹c v. Poland), жалоба № 5410/03, Постановление Европейского суда от 20 марта 2007 г.), частично представлено заявительницей, и Постановление, одобренное большинством, поддержало это, как дело «об аборте» или дело о «праве» на аборт. Это неверно. Польское законодательство разрешает женщине требовать аборта при строго определенных обстоятельствах, предусмотренных в статье 4 «a» «Закона 1993 года» (см. § 67 Постановления). Можно соглашаться или не соглашаться с данным положением закона, но Европейский суд ничего не может поделать с этим в данном случае; и в действительности Европейский суд не призван с этим что-либо делать. Что на самом деле Европейский суд призван рассматривать, это было ли обращение, которому она подверглась со стороны медицинских специалистов, с которыми она столкнулась, с момента появления данных о том, что ребенок заявительницы может страдать от какой-то формы расстройства или порока развития, нарушением основных прав человека, защищенных Конвенцией.
3. В своем Решении от 11 июля 2008 г. Верховный суд Польши (см. § 52 - 54) указал по существу, что заявительница в качестве пациента имела право быть направленной безотлагательным и эффективным способом на необходимые генетические анализы, чтобы она могла как можно скорее получить необходимую информацию о состоянии здоровья ее нерожденного ребенка. Этот суд также отметил, что отсутствовали правовые или медицинские основания, автоматически связывающие генетические анализы с правом на аборт в соответствии с Законом 1993 года. Факты, однако, свидетельствуют о том, что заявительница, которая в качестве женщины с ребенком должна рассматриваться как уязвимое лицо ввиду ее состояния (и независимо от наличия аномалий у ребенка, которого она вынашивала), подверглась тому, что в лучшем случае может быть квалифицировано как последовательность изобретательных ухищрений со стороны данных медицинских специалистов, и ее гоняли из одного места в другое в течение нескольких недель, предположительно потому, что эти врачи подозревали, что, если результаты исследования покажут, что нерожденный ребенок затронут неким пороком развития, она потребует сделать ей аборт. Если не касаться того факта, что представляется весьма сомнительным, что ребенок, страдающий от синдрома Тернера, может считаться «имеющим серьезное расстройство» или «страдающим от неизлечимого угрожающего жизни заболевания» для целей вышеупомянутой статьи 4 «a» Закона 1993 года <*>, данные врачи имели полное право по мотиву совести отказаться прекращать жизнь нерожденного ребенка в порядке аборта или даже отказать заявительнице в направлении на аборт. Чего они не имели права делать, это держать ее в неведении и увеличивать ее страдания и беспокойство до такой степени, что она была готова просить об аборте — ее appel de détresse <**> - даже без надлежащего диагноза (см. § 17 и 30). Вместо того, чтобы оказать ей необходимую помощь и, кроме того, поддержать родителей, которым предстояло столкнуться с рождением неполноценного ребенка, действие системы толкнуло заявительницу на крайнюю меру — ту меру, которой врачи хотели избежать. В этом отношении выводы Европейского суда в § 159 - 161 являются безупречными.
<*> Со ссылкой на примечание № 2 в § 16 следует отметить, что большинство медицинских трудов по данному вопросу признает тот факт, что лица с синдромом Тернера могут вести нормальную жизнь при условии внимательного наблюдения со стороны врача.
<**> Appel de détresse (франц.) — сигнал бедствия (прим. переводчика).
4. На этом можно было и следовало остановиться. Однако большинство предпочло последовать по пути Тысенц. В деле Тысенц, как следует напомнить, женщина требовала аборта, поскольку полагала, что в противном случае ее здоровье — зрение — пострадает. Европейский суд установил, что, поскольку в соответствии с польским законодательством женщина может при определенных обстоятельствах просить о прерывании жизни ее нерожденного ребенка для сохранения собственного здоровья, если медицинские специалисты отказали в направлении, должна быть предусмотрена процедура в независимом органе, наделенном правом пересматривать отказ в прерывании беременности и проверять соответствующие доказательства; процедура, при которой беременная женщина может выступить лично и должны быть приведены письменные мотивы решения (дело Тысенц, § 117). По причинам, которые мне не вполне понятны, Европейский суд в этом деле решил рассмотреть вопрос в соответствии со статьей 8 Конвенции вместо того, чтобы рассмотреть в соответствии со статьей 6 Конвенции. Весьма ограниченный вопрос, затронутый в этом деле, был подчеркнут в особом мнении судьи Бонелло: «Решение в этом деле относится к стране, которая уже сделала медицинский аборт легально доступным при определенных конкретных фактических ситуациях. Европейский суд призван рассмотреть лишь вопрос о том, созданы ли эффективные механизмы рассмотрения в случаях конфликта мнений... относительно того, достигнуты ли условия для легального аборта. Мое голосование за установление нарушения не заходит дальше этого». Даже в настоящем деле вопрос должен был, если должен вообще, быть также рассмотрен в соответствии со статьей 6, а не в соответствии со статьей 8 Конвенции.
5. В настоящем деле не ставился вопрос о сопоставлении жизни нерожденного ребенка и жизни или здоровья матери. Путем привлечения статьи 8 Конвенции (как сделала Большая палата Европейского суда в своем Постановлении по делу «A, B и C против Ирландии» (A, B and C v. Ireland) от 16 декабря 2010 г., жалоба № 25579/05) Европейский суд только усложнил для себя вещи в отношении вопроса об определении начала жизни и защиты нерожденного ребенка в соответствии с более фундаментальным» положением Конвенции, а именно статьей 2 Конвенции. Несмотря на все «эволюционные толкования» Конвенции, принятые Европейским судом, когда дело доходит до права на жизнь нерожденного ребенка, Европейский суд становится исключительно малодушным, лишь намекая на некую форму защиты (см., например, Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Одьевр против Франции» ( Odièvre v. France) от 13 февраля 2003 г., жалоба № 42326/98, § 45), Европейский суд в большинстве случаев предпочитает избегать этого вопроса (Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Во против Франции» (Vo v. France) от 8 июля 2004 г., жалоба № 53924/00, § 85) или ссылаться на доктрину «пределов усмотрения» (как в деле «Бозо против Италии» (Boso v. Italy), жалоба № 50490/99, Решение Европейского суда от 5 сентября 2002 г.).
Европейский суд, кроме того, по-видимому, не придает надлежащего веса и значения ясному указанию, сделанному Европейской комиссией по правам человека в своем докладе, в деле «Брюггеман и Шейтен против Германии» ( Brüggemann and Scheuten v. Germany) от 12 июля 1977 г., (жалоба № 6959/75) о том, что «...беременность не может считаться относящейся исключительно к сфере личной жизни. Когда женщина беременеет, ее личная жизнь становится тесно связанной с развивающимся плодом» (§ 59). Таким образом, мы продолжаем втягивать статью 8 Конвенции в спор, привнося в вещи «еще больший беспорядок, чем раньше» <*>. На одном краю спектра отмена смертных приговоров; на другом краю право на жизнь нерожденного ребенка остается в подвешенном состоянии.
<*> В данном случае судья Де Гаэтано цитирует поэму Мильтона «Потерянный рай», описывающую низвержение с небес в преисподнюю и связанный с этим беспорядок (прим. переводчика).
EUROPEAN COURT OF HUMAN RIGHTS
CASE OF R.R. v. POLAND (Application No. 27617/04)
<*> This judgment has become final under Article 44 § 2 (c) of the Convention. It may be subject to editorial revision.
In the case of R.R. v. Poland,
The European Court of Human Rights (Fourth Section), sitting as a Chamber composed of:
Vincent A. De Gaetano, judges,
and Lawrence Early, Section Registrar,
Having deliberated in private on 29 March 2011 and on 10 May 2011,
Delivers the following judgment, which was adopted on the last-mentioned date:
1. The case originated in an application (No. 27617/04) against the Republic of Poland lodged with the Court under Article 34 of the Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms («the Convention») by a Polish national, Ms R.R. («the applicant»), on 30 July 2004. The President of the Chamber acceded to the applicant's request not to have her name disclosed (Rule 47 § 3 of the Rules of Court).
2. The applicant was represented by Ms Monika G¹siorowska and Ms Irmina Kotiuk, lawyers practising in Warsaw, assisted by Ms Christina Zampas. The Polish Government («the Government») were represented by their Agent, Mr J.Wo³¹siewicz of the Ministry of Foreign Affairs.
3. The applicant alleged that the circumstances of her case had given rise to violations of Article 8 of the Convention. She also invoked Article 3 of the Convention. The applicant further complained under its Article 13 that she did not have an effective remedy at her disposal.
4. The parties replied in writing to each other's observations.
5. In addition, third-party comments were received from the United Nations Special Rapporteur on the Right of Everyone to the Enjoyment of the Highest Attainable Standard of Physical and Mental Health, from the International Federation of Gynaecology and Obstetrics and from the International Reproductive and Sexual Health Law Programme, University of Toronto, Canada, which had been given leave by the President to intervene in the written procedure (Article 36 § 2 of the Convention and Rule 44 § 2).
6. The applicant was born in 1973.
7. Early in December 2001 the applicant visited Dr S.B. in a hospital in T., in the region covered by the then Ma³opolska Regional Medical Insurance Fund (replaced later by the countrywide National Health Fund). Having performed an ultrasound scan, Dr S.B. estimated that the applicant was in the 6th or 7th week of pregnancy.
8. On 2 January 2002, in the 11th week of her pregnancy, the applicant — who was at that time 29 years old, was married and had two children — was registered as a pregnant patient in her local clinic.
9. On 23 January and 20 February 2002 ultrasound scans were performed, in the 14th and 18th weeks of the applicant's pregnancy. On the latter date Dr S.B. estimated that it could not be ruled out that the foetus was affected with some malformation and informed the applicant thereof. The applicant told him that she wished to have an abortion if the suspicion proved true.
10. The Government submit that in January and February 2002 the applicant visited Dr S.B. at a private clinic. They argue that such an institution had no right to issue a referral to any public health institution.
11. The applicant disagrees. She first submits that at the material time Dr S.B. worked both at a public hospital in T. — where she visited him in December 2001 and in February 2002, after the second scan — and at a non-public clinic. She further submits that the Polish health care system is composed of so-called public health units and non-public health units. The latter, most often being first contact and basic care institutions, have financing contracts with the public National Health Fund (and had such contracts with its predecessors, the Regional Medical Insurance Funds, at the material time). Medical services available in non-public clinics are partly financed by public funds, constituted by premiums paid by all persons covered by the universal system of health insurance. Doctors working for non-public units have the same rights and duties to provide health care to patients as doctors employed by public units, including a right to refer a patient to a public unit.
12. Subsequently, the applicant went to a hospital in T. The results of a third ultrasound scan performed in that hospital confirmed the likelihood that the foetus was suffering from some malformation. A genetic examination by way of amniocentesis was recommended by Dr O., in order to confirm or dispel this suspicion <*>.
<*> For prenatal genetic testing an amniocentesis must be performed and karyotyping done on the extracted fluid. Karyotyping is a test to identify chromosome abnormalities associated with malformation or disease.
13. On 28 February 2002 the applicant had another ultrasound scan in a private clinic in £ódŸ . She had no referral from Dr S.B. and had therefore to pay for the service herself. Under the applicable laws, her expenditure could not be reimbursed. The results of that scan confirmed the likelihood that the foetus was affected with an unidentified malformation. Genetic tests were recommended again.
14. She was subsequently received by Professor K.Sz. in £ódŸ , a specialist in clinical genetics. A genetic test was again recommended. Professor K.Sz. recommended that the applicant should obtain a formal referral from her family doctor, S.B., to have the test carried out in a public hospital in £ódŸ , which was outside her region covered by the then Universal Medical Insurance Fund.
Subsequently, Dr S.B. refused to issue a referral, because in his view the foetus' condition did not qualify the applicant for an abortion under the provisions of the 1993 Act (see paragraph 66 below).
15. The Government submit that no reference to the possibility of the foetus being affected with Edwards syndrome was ever made.
16. The applicant disagrees. She submits that during that visit she was told that the scan gave rise to a suspicion of either Edwards or Turner syndrome <*>.
<*> Turner syndrome: Turner syndrome, a medical disorder that affects about 1 in every 2,500 girls, is a genetic condition in which a female does not have the usual pair of two X chromosomes. Girls who have this condition usually are shorter than average and infertile due to early loss of ovarian function. Other health problems that may occur with TS include kidney and heart abnormalities, high blood pressure, obesity, diabetes mellitus, cataract, thyroid problems, and arthritis. Girls with TS usually have normal intelligence, but some may experience learning difficulties. Edwards syndrome: A rare genetic chromosomal syndrome where the child has an extra third copy of chromosome 18, more severe than the more common Down syndrome. Causes mental retardation and numerous physical defects that often cause an early infant death.
17. In the first week of March 2002 the applicant and her husband visited Dr S.B. during his night duty at the hospital in T. They demanded termination of the pregnancy. He refused and indicated that the results of the ultrasound scan could not be treated as a sole ground for diagnosis that the foetus was affected with severe malformation. He proposed having a panel of doctors from the same hospital review his decision. The applicant refused.
18. On 11 March 2002 the applicant was admitted to a public hospital in T., within her region covered by the National Health Insurance Fund, and requested advice. She was told that a decision on termination could not be taken at that hospital and was referred to a university hospital in Kraków , to a pathological pregnancies ward, in another region of the Fund, for further diagnosis («w celu dalszej diagnostyki»).
19. During the applicant's stay in the hospital in T. a hospital lawyer was asked to give an opinion with a view to ensuring that the laws on the availability of legal abortion were respected. The applicant was also told that termination of pregnancy would entail a serious risk to her life and that the two caesarean births which she had previously had constituted the most important risk factor in deciding whether she should have a genetic test at all.
20. On 14 March 2002, immediately after being discharged from the T. hospital, the applicant travelled 150 kilometres to Kraków . She went to see Dr K.R. at Kraków University Hospital. He criticised her for contemplating a termination. She was also informed that the hospital categorically refused to carry out abortions and that no abortions had ever been performed there for the last 150 years. She was also refused a genetic examination, Dr K.R. being in the opinion that it was not necessary in her case. She stayed in the hospital for three days and had another ultrasound scan performed, the results of which were inconclusive. Urine and blood tests were also performed. She was discharged on 16 March 2002. The applicant's discharge record stated that the foetus was affected with developmental abnormalities («wady rozwojowe p³odu »). The same was stated in a medical certificate signed by Dr K.R. He recommended genetic testing in order to establish the character of the ailment.
21. On 21 March 2002 the applicant again contacted Professor K.Sz., who had examined her in February. Another ultrasound scan performed in a private clinic where Professor K.Sz. received patients confirmed the suspicion of malformation. The applicant obtained a referral from the professor to the Mother and Child Hospital in £ódŸ , but he informed her that he was in fact not competent to issue it. The professor told her that in order to have a genetic test carried out in £ódŸ , which was outside her region, she needed a referral issued by a doctor practising in her region and, in addition, an approval by a regional insurance fund, together with an undertaking that it would reimburse the costs of the test to the regional fund where the test was to be performed. The professor advised her to report to the £ódŸ hospital as an emergency patient, claiming that she was about to miscarry, as it was likely that she would then be admitted to that hospital.
22. Subsequently, on 22 March 2002, the applicant asked Dr K.R. for a referral.
The Government submit that Dr K.R. could not refer the applicant for a genetic test in Kraków because neither the University Hospital nor any other hospital in Kraków carried out such tests as a routine procedure. The applicant disagrees. She submits that Dr K.R. told her that she would not obtain the referral for testing because if the results were positive she would want to have an abortion.
23. Afterwards, on the same day, she again unsuccessfully asked Dr S.B. for a referral to the £ódŸ hospital.
24. The Government submit that the applicant obtained from him a referral to the same Kraków University Hospital where she had already been hospitalised between 11 and 14 March. The applicant disagrees and submits that no referral was issued to her.
The Court notes this discrepancy in the parties' submissions and notes that no copy of that referral has been submitted to it.
25. On 24 March 2002 the applicant went to the £ódŸ Mother and Child Hospital.
26. The Government submit that she went to the hospital with a referral issued by Professor K.Sz.
27. The applicant disagrees. She submits that she went to that hospital without a referral, as advised, and was admitted as an emergency patient.
28. Genetic test (amniocentesis) was performed there on 26 March 2002, in the 23rd week of pregnancy, and the applicant was told that she had to wait two weeks for the results.
29. The Government submit that the tests were carried out despite the fact that the applicant had not sought from the Ma³opolska section of the medical insurance fund any approval for financing them.
30. The applicant was discharged from the £ódŸ hospital on 28 March 2002. Before the results were available, on 29 March 2002 the applicant, increasingly desperate as by then she was very afraid that the foetus was suffering from severe genetic abnormalities, reported to the T. hospital, where she submitted a written request for an abortion. Dr G.S. told her that he could not take such a decision himself. He had to speak with the consultant.
31. By a letter of 29 March 2002 the applicant requested the hospital in T. to terminate the pregnancy, referring to the provisions of the 1993 Act. She requested that in case of a negative reply it should be made in writing «as soon as possible».
32. On 3 April 2002 the applicant went to that hospital again and was told that the consultant could not see her because he was ill. The visit was rescheduled for 10 April 2002. On the same day she wrote a letter of complaint to the director of the T. hospital, submitting that she had not received adequate treatment and that she felt that the doctors were intentionally postponing all decisions in her case so that she would be unable to obtain an abortion within the time-limit provided for by law.
33. On 9 April 2002 she again requested doctors at the T. hospital to carry out an abortion. She referred to the results of the genetic tests which she had received on that date. The certificate, established by Professor K.Sz., confirmed that the karyotype indicated the presence of Turner syndrome. The certificate further read:
«A chromosomal aberration and an ultrasound image were established, indicating the presence of congenital defects which can have a serious impact on the child's normal development. Further handling of the case under the provisions of the 1993 law on termination of pregnancy can be envisaged. A relevant decision should be taken with due regard to the parents' opinion».
The doctors in the T. hospital refused to carry out an abortion, Dr G.S. telling her that it was too late by then as the foetus was able at that stage to survive outside the mother's body.
34. On 11 April 2002 the applicant again complained in writing to the Director of the T. hospital about the manner in which her case had been handled and about the procrastination on the part of Dr G.S.
35. In April 2002 the applicant and her husband submitted a number of complaints to various health care system institutions. In a reply from the Ministry of Health, dated 16 May 2002, it was stated that «it was impossible to establish on the basis of the available documents why the genetic tests were postponed until 28 February 2002 when the foetus had already become capable of surviving outside the mother's body.»
36. On 29 April 2002 she received a reply from the T. hospital to her complaints of 29 March 2002 and 3 April 2002. The letter contained an account of the facts of the case and quoted provisions of the 1993 Act. No assessment of the lawfulness of the conduct of the medical staff involved was made.
37. On 11 July 2002 the applicant gave birth to a baby girl affected with Turner syndrome.
38. On 31 July 2002 the applicant requested the prosecuting authorities to institute criminal proceedings against the persons involved in handling her case. She alleged serious failure on the part of the doctors, acting as public agents, to safeguard her interests protected by law, on account of their failure to perform timely prenatal examinations. As a result, the applicant had been denied information on the foetus' condition and, consequently, divested of the possibility to decide for herself whether or not she wished to terminate her pregnancy in the conditions provided for by law, and she had been forced to continue it.
39. On 16 December 2002 the Tarnów District Prosecutor discontinued the investigations, finding that no criminal offence had been committed. The prosecutor relied on an expert opinion prepared by the Bia³ystok Medical University, according to which under the 1993 Act legal abortion was possible only when foetal malformation was severe. It was not possible to assess whether malformations of a foetus were severe enough to justify an abortion until the foetus was able to live on its own outside the mother's body. It concluded that in the applicant's case an abortion would have been possible until the 23rd week of pregnancy. The applicant appealed.
40. On 22 January 2003 the Regional Prosecutor allowed her appeal and ordered that the investigation be re-opened. Additional medical evidence was taken during the investigation. On 5 December 2003 the prosecutor again discontinued the investigation, finding that no criminal offence had been committed.
41. The applicant appealed, complaining, inter alia, that the prosecuting authorities had failed to address the critical issue of whether, in the circumstances of the case, genetic tests should have been carried out in order to obtain a diagnosis of the foetus' condition. Instead the investigation had focused on whether or not the applicant had a right to an abortion under the applicable law.
42. Ultimately, on 2 February 2004, the competent court upheld the decision of the prosecuting authorities. The court held that doctors employed in public hospitals did not have the quality of «public servants», which in the circumstances of the case was a necessary element for the commission of the criminal offence of breach of duty by a public servant.
43. On 11 May 2004 the applicant filed a civil lawsuit with the Kraków Regional Court against doctors S.B., G.S. and K.R. and against the Kraków and T. hospitals. She argued that the doctors dealing with her case had unreasonably procrastinated in their decision on her access to genetic tests and had thereby failed to provide her with reliable and timely information about the foetus' condition. They had also failed to establish the foetus' condition in time for her to make an informed decision as to whether or not to terminate the pregnancy. As a result of an unjustified delay in obtaining relevant information she had been divested of the possibility of exercising an autonomous choice as to her parenthood.
The applicant further argued that the laws in force authorised abortion in specific situations. However, that right had been denied her as a result of difficulties in obtaining timely access to genetic tests and the lengthy delay before she had ultimately obtained such access.
The applicant referred to section 4 (a) 1.2 of the 1993 Family Planning (Protection of the Human Foetus and Conditions Permitting Pregnancy Termination) Act and to Articles 23 and 24 of the Civil Code guaranteeing so-called personal rights.
The applicant argued that the circumstances in which the determination of her access to genetic testing had been decided had breached her personal rights and dignity and had deeply humiliated her. No regard had been had to her views and feelings.
She also claimed compensation from Dr S.B. for hostile and disparaging statements about her character and conduct which he had made in a press interview about her case. He had disclosed to the public details about her and the foetus' health covered by medical secret and told the journalist that the applicant and her husband were bad and irresponsible parents.
44. She claimed just satisfaction in a total amount of PLN 110,000 for breach of her rights as a patient and her personal rights. She also sought a declaration that the three medical establishments were responsible in respect of future costs to be borne by the applicant in connection with her daughter's treatment.
45. On 28 October 2004 the Tarnów District Court found S.B. guilty of having disclosed to the public, in an interview he had given to the press, information covered by medical secrecy, including the fact that she had envisaged the termination of the pregnancy. It conditionally discontinued the proceedings against him and fixed a period of probation.
46. On 19 October 2005 the Kraków Regional Court awarded the applicant PLN 10,000 against S.B., finding that in a press interview published in November 2003 he had disclosed information relating to the applicant's health and private life in connection with her pregnancy. He had also made disrespectful and hurtful comments about the applicant's conduct and personality.
47. The court dismissed the remaining claims which she had lodged against doctors G.S. and K.R. and against the hospitals. The courts found that the applicant's personal and patient's rights had not been breached by either of these doctors or the hospitals. There had been no procrastination on the doctors' part in the applicant's case. Under the World Health Organisation standards termination was permissible only until the 23rd week of pregnancy, whereas the applicant had reported to the hospitals concerned when she was already in the 23rd week of pregnancy, and on 11 April 2002 she had been in the 24th week. Hence, neither her right to decide about her parenthood nor her rights as a patient had been breached in such a way as to place the defendants at fault.
48. On 12 December 2005 the applicant appealed. She submitted that the right to health-related information was protected both by Article 24 of the Civil Code, providing for legal protection of personal rights, and by section 19 of the Medical Institutions Act of 1992. In her case doctors S.B., K.R. and G.S. had been of the view that genetic tests were relevant to establishing the foetus' condition, but had not given her the necessary referral. K.R. had not been able to cite any legal basis for his refusal. G.S. had stated before the court that he had not issued a referral because the applicant had not asked for one. However, it was for a doctor with the required professional knowledge to decide what tests were called for in a given medical situation. The testimony given by the defendants had clearly shown that their conduct in the case had failed to comply with the applicable legal provisions. The doctors had tried to shift the responsibility for the way in which her case had been handled to the applicant, despite the obvious fact that the fundamental responsibility for the proper handling of a medical case lay with them as health professionals. The doctors had also been well aware, as shown by the evidence which they had given, that the applicant had been desperate, in reaction to information that the foetus might be affected with a genetic disorder.
49. The applicant submitted that the doctors' conduct had breached the law, in particular section 2 (a) of the 1993 Act in so far as it imposed on the authorities an obligation to ensure unimpeded access to prenatal information and testing, in particular in cases of increased risk or suspicion of a genetic disorder or development problem, or of an incurable life-threatening ailment. The applicant had therefore had such a right, clearly provided for by the applicable law, but the defendants had made it impossible for her to enjoy that right.
50. On 28 July 2006 the Kraków Court of Appeal dismissed the applicant's appeal and upheld the first-instance judgment, endorsing the conclusions of the lower court.
51. On 11 July 2008 the Supreme Court allowed her cassation appeal, quashed the judgment of the appellate court in its entirety on grounds of substance and ordered that the case be re-examined.
The Supreme Court observed that the applicant's claim was two-pronged: it was based firstly on the failure to refer her for genetic testing and, secondly, on the breach of her right to take an informed decision which resulted from this failure.
52. As to the first part of her claim, the Supreme Court observed that it was not open to doubt (and had been confirmed by an expert opinion prepared for the purposes of the criminal investigation) that only genetic testing could confirm or dispel suspicions that the foetus was affected with Turner syndrome. The doctors concerned had known of the procedure. They were obliged, under the Medical Institutions Act 1992 (ustawa o zak³adach opieki zdrowotnej), insofar as it guaranteed patients' rights, to refer the applicant for genetic testing of their own motion, without her asking for it. Under the same Act, the applicant had a legally protected right to obtain adequate information about the foetus' health. Had the doctors had conscientious objections to issuing a referral, they should have informed the applicant thereof and referred her to another practitioner who would have referred her for the testing, in accordance with the applicable laws on the medical profession governing the relevant procedure, but they had failed to do so.
53. The procedures governing the carrying out of genetic tests and their financing by various parts of the then Medical Insurance Fund, applicable at the material time, could not be validly relied on as exempting doctors from issuing a referral, in particular as those procedures were not of a statutory character and could not be plausibly relied on to justify restricting the applicant's rights as a patient. The obligation to refer the applicant had not, contrary to the courts' position, ended on the date when legal abortion of a foetus affected with suspected malformation was no longer possible (that is, after the 22nd week), since there were no legal — or medical — grounds on which to automatically link genetic testing with access to legal abortion. Furthermore, at the material time there had been no temporal limitation in law on the carrying out of these tests during pregnancy. It was only in 2004 that an ordinance had been enacted under which genetic testing became available only until the 22nd week of pregnancy.
54. The Supreme Court considered that there were therefore good reasons to accept that the doctors dealing with the applicant's case had breached her personal rights within the meaning of Article 24 of the Civil Code and her patient's rights guaranteed by the Medical Institutions Act. They had been aware that only genetic testing was capable of determining the foetus' genetic situation, but had still refused a referral; instead they had sent her for various tests carried out in a hospital setting which were not relevant to such a diagnosis.
Moreover, the lower courts had erred in their finding that the applicant had not suffered non-pecuniary damage as a result of the doctors' acts. Such damage had been caused by the distress, anxiety and humiliation she had suffered as a result of the manner in which her case had been handled.
55. As to the second part of the applicant's claim, the Supreme Court observed that it transpired from the case-law of the Supreme Court (IV CK 161/05, judgment of 13 October 2005; see paragraph 80 below) that a right to be informed about the foetus' health and to take informed decisions, in the light of that information, as to whether to continue the pregnancy or not was a personal right within the meaning of the Civil Code. If a child affected with a genetic problem was born as a result of failure to carry out genetic testing, a claim for just satisfaction (zadoϾuczynienie) arose on the parent's part. The lower courts had erred in that they had found that there was no adequate causal link between the doctors' conduct in the applicant's case and the fact that she had not had access to legal abortion. In this respect the court noted that there had been enough time between the 18th week of the pregnancy, when the suspicions had arisen, and the 22nd, when the time-limit for legal abortion had expired, to carry out genetic testing. When the tests had finally been carried out, the applicant had received the results two weeks later. The tests should therefore have been carried out immediately after the suspicions had arisen, but instead, as a result of procrastination on the part of doctors S.B., G.S. and K.R., they had ultimately been conducted much later.
56. The court finally held that the amount of PLN 10,000 to be paid by doctor S.B. for denigrating statements he had made in a press interview about the applicant was, in the circumstances of the case, manifestly inadequate.
57. Hence, the judgment had to be quashed and the case remitted for re-examination in its entirety.
58. On 30 October 2008 the Kraków Court of Appeal gave a judgment. It stated, referring to the findings of the Supreme Court, that Dr S.B. had failed to refer the applicant for genetic testing as soon as the suspicions as to the foetus' condition had arisen. He had referred her twice to the Kraków hospital, despite the fact that she had already been at that hospital and that no genetic tests had been carried out at that time. The court held that the applicant's claim of PLN 20,000 should therefore be allowed.
59. It further amended the judgment of the first-instance court by increasing to PLN 30,000 the just satisfaction to be paid to the applicant by S.B. for breach of her personal rights in making denigrating public statements about her in the press.
60. In so far as the action was directed against the T. hospital, the court held that the applicant had not received a proper diagnosis. Dr G.S., working at the T. hospital, had not referred her for genetic testing, but only to Kraków hospital, even though he had been aware that genetic testing was not carried out there. When the applicant had eventually received the results of the tests and, relying on them, had asked G.S. on 29 March 2002 to perform an abortion, a written negative reply had been served on her a month later, namely on 29 April 2002.
61. In respect of Kraków University Hospital, the court noted that when the applicant had been admitted there on 14 March 2002, she had already had the results of the scan made by Professor K.Sz. in £ódŸ , which strongly indicated that the foetus was affected with Turner syndrome. In such circumstances, the hospital was under an obligation to carry out tests in order to either confirm or dispel these suspicions, but had failed to do so. Other tests had been carried out instead, concerning a possible inflammatory condition of the foetus, which were irrelevant for the diagnosis of Turner syndrome. The hospital had exposed the applicant to unnecessary stress, while the correct diagnosis had not been made. The defendants had been aware that time was of the essence in the availability of legal abortion, but had failed to accelerate their decision-taking. The hospitals were liable for the negligent acts of their employees in so far as it was their duty to provide the applicant with full information about any genetic disorder of the foetus and how it might affect its development and to do so in time for her to prepare herself for the prospect of giving birth to a child with a genetic disorder. Moreover, the doctors had failed to make any record of their refusals and the grounds for them, an obligation imposed on them by section 39 of the Medical Profession Act.
62. As Kraków University Hospital had a higher referral level, its liability was more serious as a high level of professional skill could have been reasonably expected of it. The applicant had legitimately expected that she would obtain diagnostic and therapeutic treatment of the requisite quality, whereas her case had in fact been handled with unjustifiable delays.
63. Having regard to the defendants' failure to respect the applicant's rights, the court awarded the applicant PLN 5,000 against T. Hospital of St. Lazarus and PLN 10,000 against Kraków University Hospital, and dismissed the remainder of her appeal.
A. The Constitution
64. Article 38 of the Constitution reads as follows:
«The Republic of Poland shall ensure the legal protection of the life of every human being.»
65. Article 47 of the Constitution reads:
«Everyone shall have the right to legal protection of his private and family life, of his honour and good reputation and to make decisions about his personal life.»
B. The 1993 Family Planning (Protection of the Human Foetus and Conditions Permitting Pregnancy Termination) Act and related statutes
66. The Family Planning (Protection of the Human Foetus and Conditions Permitting Pregnancy Termination) Act, which is still in force, was passed by Parliament in 1993. Section 1 provided at that time that «every human being shall have an inherent right to life from the moment of conception».
Section 2 (a) of the 1993 Act reads:
«The State and local administration shall ensure unimpeded access to prenatal information and testing, in particular in cases of increased risk or suspicion of a genetic disorder or development problem or of an incurable life-threatening ailment.»
67. Section 4 (a) of the 1993 Act reads, in its relevant part:
«1. An abortion can be carried out only by a physician where»
-
prenatal tests or other medical findings indicate a high risk that the foetus will be severely and irreversibly damaged or suffering from an incurable life-threatening ailment;
-
there are strong grounds for believing that the pregnancy is a result of a criminal act.
2. In the cases listed above under 2), an abortion can be performed until such time as the foetus is capable of surviving outside the mother's body; in cases listed under 3) above, until the end of the twelfth week of pregnancy.
3. In the cases listed under 1) and 2) above the abortion shall be carried out by a physician working in a hospital. ...
5. Circumstances in which abortion is permitted under paragraph 1, sub-paragraphs 1) and 2) above shall be certified by a physician other than the one who is to perform the abortion, unless the pregnancy entails a direct threat to the woman's life.»
68. An ordinance issued by the Minister of Health on 22 January 1997, on qualifications of doctors authorised to perform abortions, contains two substantive sections. In its section 1, the requisite qualifications of doctors authorised to perform legal abortions in the conditions specified in the 1993 Act are stipulated. Section 2 of the Ordinance reads:
«The circumstances indicating that pregnancy constitutes a threat to the woman's life or health shall be attested by a consultant specialising in the field of medicine relevant to the woman's condition.»
69. On 21 December 2004 the Minister of Health enacted an Ordinance on Certain Medical Services ( rozporz¹dzenie Ministra Zdrowia w sprawie zakresu œwiadczeñ opieki zdrowotnej). An Appendix No. 3 to this Ordinance, entitled Scope of Medical Prenatal Services (...) (Zakres lekarskich badañ prenatalnych (...)) read, in so far as relevant:
«1. Prenatal tests are to be understood as examinations and diagnostic procedures carried out in respect of pregnant women during the first and second trimesters of pregnancy where there is an increased risk of genetic ailment or malformation, but not later than in the 22nd week of pregnancy.»
2. Prenatal tests comprise: 1) non-invasive examinations [including ultrasound scans and biochemical tests [marking of serum levels in a pregnant woman's blood]; 2) invasive tests [including biopsy of the trophoblast and amniocentesis].
3. Prenatal tests are recommended, in particular, where... 5) results of the ultrasound scan carried out during the pregnancy indicate an increased risk of the foetus being affected with a chromosomal aberration or other malformation.»
70. Termination of pregnancy in breach of the conditions specified in the 1993 Act is a criminal offence punishable under Article 152 § 1 of the Criminal Code. Anyone who terminates a pregnancy in violation of the Act or assists such a termination may be sentenced to up to three years' imprisonment. The pregnant woman herself does not incur criminal liability for an abortion performed in contravention of the 1993 Act.
71. Under Article 157 (a) 1, causing physical damage to an unborn child is a criminal offence punishable by a fine, by limitation of liberty, or by imprisonment of up to two years.
72. At the relevant time, patients rights were provided for by the Medical Institutions Act 1992 (ustawa o zak³adach opieki zdrowotnej). Its section 19 (2) provided that a patient had a right to obtain information about his or her condition.
E. Rights and obligations of doctors
73. Under section 39 of the Medical Profession Act (ustawa o zawodzie lekarza), a doctor may refuse to carry out a medical service, invoking her or his objections on the ground of conscience. He or she is obliged to inform the patient where the medical service concerned can be obtained and to register the refusal in the patient's medical records. Doctors employed in health care institutions are also obliged to inform their supervisors of the refusal in writing.
74. Section 31.1 of the Medical Profession Act 1996 provides that physicians are under an obligation to provide to the patient, or his or her representative, comprehensible information about his or her health, diagnosis, proposed and possible diagnostic and therapeutic methods, foreseeable consequences of a decision to have recourse to them or not, and about possible results of therapy and prognosis.
75. Section 37 of the 1996 Medical Profession Act provides that in the event of any diagnostic or therapeutic doubts, a doctor may, on his or her own initiative or at a patient's request and if he or she finds it reasonable in the light of the requirements of medical science, obtain an opinion of a relevant specialist or arrange a consultation with other doctors.
F. Civil liability in tort
76. Articles 415 et seq. of the Polish Civil Code provide for liability in tort. Under this provision, whoever by his or her fault causes damage to another person, is obliged to redress it.
77. Pursuant to Article 444 of the Civil Code, in cases of bodily injury or harm to health, a perpetrator shall be liable to cover all pecuniary damage resulting therefrom.
78. Under Article 448 of the Civil Code, a person whose personal rights have been infringed may seek compensation. That provision, in its relevant part, reads:
«The court may grant an adequate sum as pecuniary compensation for non-pecuniary damage (krzywda) suffered by anyone whose personal rights have been infringed. Alternatively, the person concerned, without prejudice to the right to seek any other relief that may be necessary to remove the consequences of the infringement sustained, may ask the court to award an adequate sum for the benefit of a specific social interest. ...»
G. Case-law of the Polish courts
79. In a judgment of 21 November 2003 (V CK 167/03) the Supreme Court held that unlawful refusal to terminate a pregnancy where it had been caused by rape, that is to say in circumstances provided for by section 4 (a) 1.3 of the 1993 Act, could give rise to a compensation claim for pecuniary damage sustained as a result of such refusal.
80. In a judgment of 13 October 2005 (IV CJ 161/05) the Supreme Court expressed the view that a refusal of prenatal tests in circumstances where it could be reasonably surmised that a pregnant woman ran a risk of giving birth to a severely and irreversibly damaged child, that is to say in circumstances set out by section 4 (a) 1.2 of that Act, gave rise to a compensation claim.
H. Relevant non-Convention material
1. Texts adopted within the Council of Europe
81. On 21 June 1990 the Committee of Ministers of the Council of Europe adopted Recommendation No. R (90) 13 on prenatal genetic screening, prenatal genetic diagnosis and associated genetic counselling. The recommendation contains, inter alia, the following principles:
«The Committee of Ministers [...] noting that in recent decades considerable progress has been achieved in detecting genetic abnormalities in the child to be born, through genetic screening and through prenatal diagnosis of pregnant women, but also noting the fears that these procedures arouse;»
Considering that women of childbearing age and couples should be fully informed and educated about the availability of, the reasons for and risks of such procedures;
Convinced that the genetic diagnosis and screening must always be accompanied by appropriate genetic counselling but that such counselling should in no cases be of a directive nature and must always leave the woman of childbearing age fully informed to take a free decision; ...
Recommends that the governments of the member States adopt legislation in conformity with the Principles contained in this Recommendation or take any other measures to ensure their implementation.
«Prenatal diagnosis» is the term used to describe tests used to confirm or exclude whether an individual embryo or foetus is affected by a specific disorder.
Principle 1: No prenatal genetic screening and/or prenatal genetic diagnosis tests should be carried out if counselling prior to and after the tests is not available.
Principle 2: Prenatal genetic screening and/or prenatal genetic diagnosis tests undertaken for the purpose of identifying a risk to the health of an unborn child should be aimed only at detecting a serious risk to the health of the child. ...
Principle 4: The counselling must be non-directive; the counsellor should under no condition try to impose his or her convictions on the persons being counselled but inform and advise them on pertinent facts and choices. ...
Principle 9: In order to protect the woman's freedom of choice, she should not be compelled by the requirements of national law or administrative practice to accept or refuse screening or diagnosis. In particular, any entitlement to medical insurance or social allowance should not be dependent on the undergoing of these tests.
Principle 10: No discriminatory conditions should be applied to women who seek prenatal screening or diagnostic testing or to those who do not seek such tests, where these are appropriate.»
82. In 2008 the Parliamentary Assembly of the Council of Europe adopted Resolution 1607 (2008) «Access to safe and legal abortion in Europe». This resolution, in so far as relevant, reads:
«1. The Parliamentary Assembly reaffirms that abortion can in no circumstances be regarded as a family planning method. Abortion must, as far as possible, be avoided. All possible means compatible with women's rights must be used to reduce the number of both unwanted pregnancies and abortions.»
2. In most of the Council of Europe member states the law permits abortion in order to save the expectant mother's life. Abortion is permitted in the majority of European countries for a number of reasons, mainly to preserve the mother's physical and mental health, but also in cases of rape or incest, of foetal impairment or for economic and social reasons and, in some countries, on request. The Assembly is nonetheless concerned that, in many of these states, numerous conditions are imposed and restrict the effective access to safe, affordable, acceptable and appropriate abortion services. These restrictions have discriminatory effects, since women who are well informed and possess adequate financial means can often obtain legal and safe abortions more easily.
3. The Assembly also notes that, in member states where abortion is permitted for a number of reasons, conditions are not always such as to guarantee women effective access to this right: the lack of local health care facilities, the lack of doctors willing to carry out abortions, the repeated medical consultations required, the time allowed for changing one's mind and the waiting time for the abortion all have the potential to make access to safe, affordable, acceptable and appropriate abortion services more difficult, or even impossible in practice.
4. The Assembly takes the view that abortion should not be banned within reasonable gestational limits. A ban on abortions does not result in fewer abortions but mainly leads to clandestine abortions, which are more traumatic and increase maternal mortality and/or lead to abortion «tourism» which is costly, and delays the timing of an abortion and results in social inequities. The lawfulness of abortion does not have an effect on a woman's need for an abortion, but only on her access to a safe abortion.
6. The Assembly affirms the right of all human beings, in particular women, to respect for their physical integrity and to freedom to control their own bodies. In this context, the ultimate decision on whether or not to have an abortion should be a matter for the woman concerned, who should have the means of exercising this right in an effective way.
7. The Assembly invites the member states of the Council of Europe to:
7.1. decriminalise abortion within reasonable gestational limits, if they have not already done so;
7.2. guarantee women's effective exercise of their right of access to a safe and legal abortion;
7.3. allow women freedom of choice and offer the conditions for a free and enlightened choice without specifically promoting abortion;
7.4. lift restrictions which hinder, de jure or de facto, access to safe abortion, and, in particular, take the necessary steps to create the appropriate conditions for health, medical and psychological care and offer suitable financial cover...»
83. The provisions of the Convention for the Protection of Human Rights and Dignity of the Human Being with regard to the Application of Biology and Medicine (Convention on Human Rights and Biomedicine), adopted in Oviedo, Spain, on 4 April 1997, in so far as relevant, read:
An intervention in the health field may only be carried out after the person concerned has given free and informed consent to it. This person shall beforehand be given appropriate information as to the purpose and nature of the intervention as well as on its consequences and risks. ...
Article 10 — Private life and right to information
Everyone has the right to respect for private life in relation to information about his or her health.
Everyone is entitled to know any information collected about his or her health. However, the wishes of individuals not to be so informed shall be observed.»
2. The texts adopted within the United Nations
84. The Polish Government, in their fifth periodic report submitted to the Committee (CCPR/C/POL/2004/5), stated:
«106. In Poland data about abortions relate solely to abortions conducted in hospitals, i.e. those legally admissible under a law. The number of abortions contained in the present official statistics is low in comparison with previous years. Non-governmental organisations on the basis of their own research estimate that the number of abortions conducted illegally in Poland amounts to 80,000 to 200,000 annually.»
107. It follows from the Government's annual Reports of the execution of the [1993] Law [which the Government is obliged to submit to the Parliament] and from reports of non-governmental organisations, that the Law's provisions are not fully implemented and that some women, in spite of meeting the criteria for an abortion, are not subject to it. There are refusals to conduct an abortion by physicians employed in public health care system units who invoke the so-called conscience clause, while at the same time women who are eligible for a legal abortion are not informed about where they should go. It happens that women are required to provide additional certificates, which lengthens the procedure until the time when an abortion becomes hazardous for the health and life of the woman. There [are] no official statistical data concerning complaints related to physicians' refusals to perform an abortion. ...In the opinion of the Government, there is a need to [implement] already existing regulations with respect to the... performance of abortions.» <*>
<*> The report is issued unedited, in compliance with the wish expressed by the Human Rights Committee at its sixty-sixth session in July 1999.
85. The United Nations Human Rights Committee considered the fifth periodic report of Poland (CCPR/C/POL/2004/5) at its 2240th and 2241st meetings (CCPR/C/SR.2240 and 2241), held on 27 and 28 October 2004 and adopted the concluding observations which, in so far as relevant, read:
«8. The Committee reiterates its deep concern about restrictive abortion laws in Poland, which may incite women to seek unsafe, illegal abortions, with attendant risks to their life and health. It is also concerned at the unavailability of abortion in practice even when the law permits it, for example in cases of pregnancy resulting from rape, and by the lack of information on the use of the conscientious objection clause by medical practitioners who refuse to carry out legal abortions. The Committee further regrets the lack of information on the extent of illegal abortions and their consequences for the women concerned (art. 6).»
The State party should liberalize its legislation and practice on abortion. It should provide further information on the use of the conscientious objection clause by doctors, and, so far as possible, on the number of illegal abortions that take place in Poland. These recommendations should be taken into account when the draft Law on Parental Awareness is discussed in Parliament.»
86. The Committee on the Elimination of Discrimination against Women (CEDAW), at its 37th session, held from 15 January to 2 February 2007, considered the combined fourth and fifth periodic report (CEDAW/C/POL/4-5) and the sixth periodic report of Poland (CEDAW/C/POL/6). It formulated the following concluding comments:
«24. ...The Committee is concerned about the lack of official data and research on the prevalence of illegal abortion in Poland and its impact on women's health and life.»
...25. The Committee urges the State party to take concrete measures to enhance women's access to health care, in particular to sexual and reproductive health services, in accordance with article 12 of the Convention and the Committee's general recommendation 24 on women and health. It calls on the State party to conduct research on the scope, causes and consequences of illegal abortion and its impact on women's health and life. It also urges the State party to ensure that women seeking legal abortion have access to it, and that their access is not limited by the use of the conscientious objection clause.»
3. The International Federation of Gynaecology and Obstetrics
87. The objective of the International Federation of Gynaecology and Obstetrics (FIGO) is to promote sexual and reproductive health and rights through educational research and advocacy activities. In 1991 its Ethics Committee issued a statement on Ethical Issues Concerning Prenatal Diagnosis of Disease in the Conceptus. It states that:
«Prenatal diagnosis has become an established service in the care of pregnant women. Further advances, especially at the molecular level, will expand the accuracy and diagnostic scope of manifest disease in later life. Such information may lead to termination of pregnancy, genetic engineering or to adjustments in future life-style. There is also the potential danger of stigmatization or discrimination against the parent or the child identified as affected by some disorder or potential disorder. ...»
A potential benefit of prenatal diagnosis is the rejection of the diseased conceptus when requested by the woman and permitted by the law. The legal position and the likely attitude of the woman to termination of pregnancy should be ascertained in advance.
Prior to undertaking diagnostic procedures, women should be counseled about the risks and benefits of the technique to be used. Such counseling should be factual, respectful of the woman's view, and non-coercive. Consent should be obtained for the use of the procedure.
Women should not be denied the availability of prenatal diagnosis because they will not agree in advance to pregnancy termination as an option. Nor should the techniques be withheld on social or financial grounds.
Knowledge of prenatally diagnosed disease should not be used as justification for withholding normal medical support or services during pregnancy, at birth, or thereafter, which are desired by the parents.
Equity requires that these important diagnostic services are made as widely available as possible. ...»
88. The FIGO Ethics Committee's 1991 statement on Ethical Aspects of Termination of Pregnancy Following Prenatal diagnosis states, inter alia, that:
«3. Knowledge acquired by prenatal diagnosis allows for the possibility of termination of pregnancy in those countries where this is legal. This raises serious ethical questions with regard to the degree of abnormality and the reduction in quality of life which may justify this course of action. The attitude of the parents, particularly the woman, after counseling, is of major importance in reaching a decision. It is unethical for anyone to bring pressure to bear on the couple with a view to their accepting a particular option.»
4. Doctors should be aware of the desire of parents for a «perfect baby». However, this wish is unrealistic and parents should be counselled accordingly.
5. Termination should be discouraged when the disorder is treatable and will not necessarily affect the future quality of life.
6. In enabling parents to reach an appropriate decision the primary concern should be the quality of life and the longevity of the individual. A second consideration must be the effect that the birth and life of such a child might have on the woman herself and on her family. In this regard consideration must also be given to the effect of the termination of the pregnancy on the physical and/or psychological health of the woman and her family. A third concern is the availability of resources and support for long-term care.»
89. The Committee's 1994 statement on the Ethical Framework for Gynecologic and Obstetric Care requires that:
«3. when decisions regarding medical care are required, women be provided with full information on available medical alternatives including risks and benefits. Informing women and obtaining their input and consent, or dissent, should be a continuing process.»
4. If a physician is either unable or unwilling to provide a desired medical service for non-medical reasons, he or she should make every effort to achieve appropriate referral.»
90. The applicant complained that the facts of the case had given rise to a breach of Article 3 of the Convention which, insofar as relevant, reads as follows:
«No one shall be subjected to... inhuman or degrading treatment...»
91. The applicant further complained that the facts of the case had given rise to a breach of Article 8 of the Convention. Her right to respect for her private life and her psychological and moral integrity had been violated by the authorities' failure to provide her with access to genetic tests in the context of her uncertainty as to whether the foetus was affected with a genetic disorder and also by the absence of a comprehensive legal framework to guarantee her rights.
Article 8 of the Convention, insofar as relevant, reads as follows:
«1. Everyone has the right to respect for his private... life...»
2. There shall be no interference by a public authority with the exercise of this right except such as is in accordance with the law and is necessary in a democratic society in the interests of national security, public safety or the economic well-being of the country, for the prevention of disorder or crime, for the protection of health or morals, or for the protection of the rights and freedoms of others.»
A. The applicant's status as a victim
1. The parties' submissions
92. The Government first submitted that the applicant had rejected their friendly settlement proposal. In their view, she had therefore lost her status as a victim of a breach of her rights guaranteed by the Convention.
They further submitted that she had lost that status also because the Kraków Court of Appeal, in its judgment of 30 October 2008, awarded her PLN 65,000 and that judgment subsequently became final.
93. The Government argued that the Supreme Court, in its judgment of 11 July 2008, had held that the right to family planning and the related right to legally terminate the applicant's pregnancy on conditions provided for by Polish law had to be regarded as a personal right within the meaning of the Civil Code. These rights were therefore to be seen as falling within the ambit of Articles 3 and 8 of the Convention. The Supreme Court and the Court of Appeal had thereby acknowledged that the applicant's rights had been breached and afforded redress to her.
94. The applicant argued that the violations of the Convention in her case had resulted from the lack of review procedures available in connection with the doctors' refusal to provide her with prenatal diagnosis and care and from the unregulated and chaotic practice of conscientious objection under Polish law, which formed the basis of her complaints under the Convention. She further emphasised that she had received insufficient compensation for the breaches of her rights.
In addition, the domestic courts had failed to address the systemic shortcomings of Poland's health care and legal system disclosed by her case. She referred to the case of M.A. v. the United Kingdom (No. 35242/04, ECHR 2005-VIII) where a family judge had apologised for the failures in the child care system which had come to light against the background of an individual case, had carried out an explicit and detailed analysis of the system's shortcomings and had made a list of recommendations to avoid repetition of similar violations. She argued that this should have served as a model approach for dealing with her case.
95. The applicant concluded that, in any event, the damages awarded to her on the domestic level should not be used as a means of avoiding the State's compliance with its obligations under the Convention.
2. The Court's assessment
96. In so far as the Government referred to the friendly settlement negotiations between the parties, the Court first reiterates that in accordance with Article 38 § 2 of the Convention, friendly settlement negotiations are confidential and without prejudice to the parties' arguments in the contentious proceedings. Pursuant to Rule 62 of the Rules of Court, no written or oral communication and no offer or concession made in the framework of the attempt to secure a friendly settlement may be referred to or relied on in the contentious proceedings. In any event, in the present case the applicant refused the terms of the proposed settlement. Her refusal to settle the case has therefore no incidence on her victim status (see, Chebotarev v. Russia, No. 23795/02, § 20, 22 June 2006, mutatis mutandis; Nina Kazmina and Others v. Russia, Nos. 746/05, 13570/06, 13574/06, 13576/06 and 13579/06 (Sect. 1) (Eng), § 25, 13 January 2009; Tahsin Acar v. Turkey (preliminary issue) [GC], No. 26307/95, § 74, ECHR 2003-VI).
97. The Court reiterates that it falls, firstly, to the national authorities to redress any violation of the Convention. In this regard, the question whether an applicant can claim to be a victim of the violation alleged is relevant at all stages of the proceedings under the Convention (see, inter alia, Siliadin v. France, No. 73316/01, § 61, ECHR 2005-VII, and Scordino v. Italy (No. 1) [GC], No. 36813/97, § 179, ECHR 2006-V). An applicant's status as a victim of a breach of the Convention may depend on compensation being awarded at domestic level on the basis of the facts about which he or she complains before the Court (see Normann v. Denmark (dec.), No. 44704/98, 14 June 2001; and Jensen and Rasmussen v. Denmark (dec.), No. 52620/99, 20 March 2003). The adequacy of that redress falls to be assessed in the light of all the circumstances of the case seen as a whole (see, mutatis mutandis, Dubjaková v. Slovakia (dec.), No. 67299/01, 19 October 2004). The applicant's victim status also depends on whether the domestic authorities have acknowledged, either expressly or in substance, the breach of the Convention. Only when those two conditions are satisfied does the subsidiary nature of the protective mechanism of the Convention preclude examination of an application (see Eckle v. Germany, judgment of 15 July 1982, Series A No. 51, p. 32, §§ 69 et seq., and Jensen v. Denmark (dec.), No. 48470/99, ECHR 2001-X).
98. The Court has therefore to examine whether the national authorities have acknowledged, either expressly or in substance, the breach of the rights protected by the Convention.
99. It notes in this connection that the applicant, in her civil case brought before the domestic courts, complained about the doctors' failure to refer her for the purposes of genetic testing and about the resultant breach of her right to make an informed decision as to the continuation of pregnancy (see paragraph 43 above).
100. Furthermore, she complained that her personal rights, including her right to respect for personal dignity, had been breached as a result of the manner in which the issue of her access to genetic tests had been determined (see paragraph 43 above).
101. The Court observes that the Supreme Court, in its judgment of 11 July 2008, held that the right of a pregnant woman to be informed about the foetus' health in a timely manner and to take informed decisions in the light of that information as to whether to continue the pregnancy or not was a personal right within the meaning of the Civil Code. The Supreme Court found that the legal assessment of the doctors' conduct in connection with the applicant's access to genetic testing made by the lower courts was untenable. It accordingly quashed, in its entirety, the judgment of the Kraków Court of Appeal, given on 28 July 2008. As a result, in its subsequent — and final — judgment of 30 October 2008 the Kraków Court of Appeal reversed its previous position and acknowledged that the applicant's patient's and personal rights had been breached.
102. The Court notes that in its judgment the Supreme Court had shown a thorough understanding of the legal issues arising in the case and interpreted them in a manner showing regard for the applicant's dignity and personal autonomy, values protected by the provisions of the Polish Civil Code. It carefully weighed them against other interests involved in the case. In particular, the Supreme Court emphasised a patient's right of access to information relevant to her or his health, including about the foetus' condition. It also held that the applicant had suffered distress, anxiety and humiliation as a result of the manner in which her case had been handled (see paragraph 54 above).
103. As to the first set of issues raised by the applicant's case (see paragraph 99 above) the Court notes that the applicant submitted them to the Court, alleging that they had given rise to a breach of Article 8 of the Convention (see paragraph 91 above). The Court considers that this part of the Government's objection is closely linked to the substance of the applicant's complaint under this provision and that its examination should therefore be joined to the merits of that complaint.
104. In so far as the Government's objection as to the applicant's victim status also concerns the applicant's complaint under Article 3 of the Convention (see paragraph 90 above), the Court is of the view that the amounts awarded at the domestic level must be viewed against the background of the case seen as a whole. The civil case concerned the protection of the applicant's dignity. The issues involved in the case were therefore of the utmost importance for her.
105. It is in this context that the adequacy of the award made in the civil proceedings must be assessed. The courts awarded the applicant PLN 65,000 for all three kinds of complaints which she had made in respect of the way in which she had been treated by the health professionals.
106. However, the Court observes that that amount covered also her claim for defamation against S.B., one of the doctors who had made disparaging statements about her in a press interview. He was ordered to pay PLN 50,000, of which PLN 30,000 concerned the claims arising in connection with the interview. Only the amount of PLN 20,000 concerned the same issues as those examined by the Court in the present case and arising in connection with the circumstances surrounding Dr S.B.'s failure to issue to the applicant a prompt referral for genetic testing.
107. The Court further notes that the applicant was also awarded PLN 5,000 against the hospital in T. and PLN 10,000 against the Kraków University Hospital in respect of the breach of her rights as a patient. These amounts have to be added to the sum of PLN 20,000 referred to in the above paragraph. In sum, the amount of the domestic award relevant for the case before the Court in its entirety was therefore PLN 35,000.
108. The Court notes that in the case of Tysi¹c v. Poland it examined whether the Polish State had complied with its positive obligation under Article 8 of the Convention to safeguard the applicant's right to respect for her private life in the context of a controversy as to whether she was entitled to a legal abortion. It awarded the applicant EUR 25,000 <*> in respect of a breach of this provision. This amount was almost three times higher than that awarded by the domestic courts in the present case in respect of the applicant's complaints made both under Article 3 and Article 8 of the Convention. The Court is therefore of the view that, having regard to the circumstances of the case, the amount of PLN 35,000 cannot be regarded as financial redress commensurate with the nature of the damage alleged by the applicant (compare and contrast Caraher v. the United Kingdom (dec.), No. 24520/94, ECHR 2000-I).
<*> PLN 100,000 at the relevant time.
109. The Court finds that the applicant has not ceased to be a victim of a breach of Article 3 of the Convention within the meaning of Article 34 of the Convention. The Government's objection in this respect is accordingly dismissed.
3. Exhaustion of domestic remedies
110. The Government submitted that the applicant had failed to exhaust relevant domestic remedies. The Polish legal system provided for legal avenues which made it possible, either by means of criminal proceedings or civil compensation claims, to establish liability on the part of doctors for any damage caused by medical malpractice.
111. They argued that Article 8 of the Convention did not entail a duty for the State either to establish a general preventive mechanism for review of medical decisions, or to create an appeal procedure regarding access to medical services, even where access to another medical service hinged on a prior diagnostic service. This was also the case for medical services where the time factor was crucial, such as chemotherapy, for instance, as well as services which were essential in order to prevent serious health damage or even death. There were no reasons for departing from this general rule where medical decisions could help to determine whether a foetus was suffering from possible genetic malformation.
112. Furthermore, the State's choice between creating preventive measures or retroactive ones, such as civil or criminal liability, depended on assumptions made by public powers with respect to a conflict between the rights of a pregnant woman and those of an unborn child. The obligations imposed by Article 8 did not exclude perceiving the life of an unborn child as of such crucial value as to render acceptable a risk of wrongful medical diagnosis concerning the existence — or otherwise — of conditions which would make an abortion lawful. Likewise, such a perception of the interests involved could also justify limiting the legal avenues for challenging such a diagnosis to retroactive ones. Obviously, only a woman who wished to terminate her pregnancy would resort to a potential review mechanism in relation to a medical diagnosis impinging on the foetus' rights. As a result, only an unborn child would bear the risk of such a diagnosis being incorrect.
113. The Government further submitted that the applicant should have resorted to a constitutional complaint to challenge the provisions of the 1993 Act. The Court had already held a constitutional complaint to be an effective and sufficient domestic remedy.
114. The applicant submitted that the civil proceedings did not provide sufficient and effective remedies with respect to the breaches alleged. Procedures in which decisions concerning the availability of lawful abortion were reviewed post factum could not fulfil such a function ( Tysi¹c , cited above, § 118). Retrospective measures alone were not sufficient to provide appropriate protection for the physical and psychological integrity of individuals in such a vulnerable position as the applicant ( Tysi¹c , § 124). The available legal framework as applicable at the material time did not contain any effective mechanisms capable of determining whether the conditions for obtaining a lawful abortion had been met ( Tysi¹c , § 127).
115. She further argued that she had sought information on the health of the foetus, through prenatal genetic examination, which would have enabled her to make an informed decision, based on medical evidence, as to whether to continue her pregnancy or not. Instead, due to systemic problems in the health care system and, in particular, the State's failure to implement existing laws on conscientious objection and on access to prenatal health care services and to lawful abortion, the doctors had intentionally denied her timely information and health services that should have been considered normal and accessible, lawful and appropriate in the circumstances of her case. Delaying prenatal diagnostic testing also delayed the taking of potential informed decision as to whether to request a termination of pregnancy, to which the applicant was entitled, ultimately making abortion impossible.
116. In so far as the Government refer to a constitutional complaint as a remedy relevant in the applicant's circumstances, the Court is of the view that such a complaint would not have been an effective means of protecting the applicant's right to respect for her private life for the following reasons.
The Court notes, firstly, that it has already dealt with the question of the effectiveness of the Polish constitutional complaint ( Szott — Medyñska v. Poland (dec.), No. 47414/99, 9 October 2003; Pachla v. Poland (dec.), No 8812/02, 8 November 2005; Wypych v. Poland (dec.), No. 2428/05, 25 October 2005). It examined its characteristics and, in particular, found that the constitutional complaint was an effective remedy for the purposes of Article 35 § 1 of the Convention only in situations where the alleged violation resulted from the direct application of a legal provision considered by the complainant to be unconstitutional. In the present case, the complaints raised by the applicant cannot be said to have originated from any single legal provision or even from a well-defined set of provisions. They rather resulted from the way in which the laws were applied in practice to her case. However, it follows from the case-law of the Polish Constitutional Court that it lacks jurisdiction to examine the way in which the provisions of domestic law were applied in an individual case.
117. Furthermore, the Court has already held that the constitutional courts were not the appropriate fora for the primary determination as to whether a woman qualifies for an abortion which is lawfully available in a State. In particular, this process would amount to requiring the constitutional courts to resolve through evidence, largely of a medical nature, whether a woman had established the existence of circumstances in which legal abortion could be sought under the 1993 Act (see, mutatis mutandis, A, B and C v. Ireland [GC], No. 25579/05, § 258, 16 December 2010).
118. The Court therefore dismisses the Government's preliminary objection as regards the applicant's failure to exhaust domestic remedies by not lodging a constitutional complaint.
119. Furthermore, the Court considers that the Government's objection concerning the alleged failure to exhaust domestic remedies by way of pursuing a compensation claim before the civil courts is closely linked to the substance of the applicant's complaints under Article 8 § 1 read together with Article 13 of the Convention, and should be joined to the merits of the case.
120. The Court further notes that the application is not manifestly ill-founded within the meaning of Article 35 § 3 (a) of the Convention. It further notes that it is not inadmissible on any other grounds. It must therefore be declared admissible.
121. The Court will first set out the submissions received from third parties who were granted leave to intervene in the case (A.). It will then examine the merits of the applicant's complaints under Articles 3, 8 and 13 of the Convention (B., C. and D.).
A. Third parties' submissions
1. Special Rapporteur on the right of everyone to the enjoyment of the highest attainable standard of physical and mental health, the office of the United Nations High Commissioner for Human Rights
122. Because the decision to continue or terminate a pregnancy had a profound effect on a woman's private life, including her physical and moral integrity, any interference with this decision must be analysed in light of the woman's right to privacy. This was true regardless of whether the interference directly affected the woman's access to legal abortion or affected it indirectly, by denying her the prerequisite healthcare she needed in order to make a decision regarding continuation or termination of the pregnancy. Numerous international conventions broadly recognised a woman's right to the highest attainable standard of health, including access to appropriate reproductive care. Privacy was particularly important in the case of sexual and reproductive healthcare, which must be provided in a manner consistent with women's rights to personal autonomy.
123. Access to prenatal genetic examinations touched upon reproductive health-related aspects of the right to privacy. Access to information was particularly important in the context of health, as individuals cannot make meaningful healthcare decisions without access to health-related information. Accurate knowledge of an individual's health status was necessary to enable that individual to understand her health care options and protect her bodily integrity by deciding which health care treatment she would avail herself of.
124. This right to information applied with regard to a woman's own reproductive status, knowledge of which was particularly important if women were to be empowered to preserve their bodily integrity by making reproductive health care decisions. Pregnant women might need access to prenatal examinations in order to obtain accurate information about their own health and the health of their foetus, particularly where there were other indications of genetic malformation. Genetic examinations were often the most reliable method for detecting foetal genetic defects.
125. States must allow individuals to make health care decisions in an active and informed manner. Genetic examinations were one important source of information on foetal health. Obstructing access to examinations necessary to make reproductive decisions interfered with women's reproductive health care decision-making. Without information about whether a foetus was healthy or severely malformed, a woman could not make crucial decisions regarding prenatal treatment or whether to carry the foetus to term. When a country permitted abortion in cases of foetal genetic defect, women must have access to prenatal genetic examinations in order to exercise their right to a legal abortion.
126. One way in which States interfered with a woman's right to decide on a legal abortion was to make such abortions unavailable in practice. The Human Rights Committee had expressed concern regarding States that professed to grant women access to legal abortion but allowed practices to continue that interfered with actual access to abortion services.
127. Where a State allowed providers to conscientiously object to providing health services, it must ensure that it had other adequate procedures in place to safeguard women's ability to effectively exercise their rights under Article 8 of the Convention, including the right to an abortion where legal and the right to information regarding their health status.
128. The consensus among UN Treaty Monitoring Bodies and international health organisations was that the right of a health care provider to conscientiously object to the provision of certain health care services must be carefully regulated so that it did not effectively deny a woman the right to obtain such services which were guaranteed by the law, in this case pursuant to Article 8 of the European Convention.
2. International Reproductive and Sexual Health Law Programme of the Law Faculty, University of Toronto
129. The protection of prenatal life was an important social and moral value in all Contracting Parties. However, it must be asked whether protecting this value was a legitimate reason to deny women access to prenatal tests that will assist them, rather than their doctors, to make informed decisions as to whether to pursue consequent treatment.
130. There was widespread regional and international recognition of the importance of ensuring women's right to equal access to health care systems generally, and access to timely diagnostic treatment and lawful abortion.
131. Where uniform European standards existed regarding women's timely access to medically-indicated diagnostic tests and consequent lawful treatment, Contracting Parties' margin of appreciation was greatly diminished.
132. The stereotype that motherhood was women's natural role and destiny was discriminatory when it implied that all women should be treated only as mothers or potential mothers, and not according to their individual needs not to become mothers at certain points in their lives. When Contracting Parties incorporated such a stereotype into the delivery of health care services, it disadvantaged women. Discriminatory stereotypes limited the ability of individual women to make autonomous decisions about their health and their private and family life that could conflict with their role as mothers or future mothers.
133. Women should not be conditioned by State agents' withholding of available medical services that could diagnose severe foetal abnormalities when the law allowed them the private choice to terminate such pregnancies.
134. Accordingly, unjust denial or obstruction of diagnostic services on the basis of a woman's express intention to terminate a pregnancy was an interference with private life. A pregnant woman's suffering was too intimate and personal for the State to insist, without more, upon its own vision of the woman's role, however dominant that vision had been in the course of our history and culture. The destiny of the woman must be shaped to a large extent by her own conception of her spiritual imperatives and her place in society.
135. Women's private choices of the design and composition of their families should not be at the disposal of health care professionals or institutions that determine the allocation of available health care resources, or that seek to advance sex-specific norms based on religious or cultural ideologies through the denial of available diagnostic services in order to prevent outcomes of which they disapprove.
136. Women's human right to control their own bodies affected their capacity to serve their families, including dependent children and often dependent elderly family members. The design and composition of women's family life, including how they proportioned resources of time and energy among healthy and disabled children, and among children and elderly family members, was a matter of deep personal and emotional significance.
137. There was a wide consensus that in the administration of health-care systems, Contracting Parties were obligated positively to ensure reasonable availability of diagnostic services to enable patients to have the information necessary to make medical decisions significant for their health and family well-being.
138. This principle of free and informed decision-making was found in codes of medical ethics and was reflected in national laws, court decisions of Contracting Parties, international legal norms and their application, and international guidelines on medical practice.
139. Doctors can exploit their professional authority to treat female patients according to their own beliefs and sex-based stereotypes, rather than according to the actual needs of such patients. When patients were treated in ways unrelated to their own medical needs, and to their own priorities and aspirations, but rather as a means to advance doctors' own ends, there was a form of degrading treatment. Denying women the exercise of reproductive autonomy through obstructing timely access to prenatal diagnostic tests might likewise violate Article 3. Any resulting involuntary continuation of a legally terminable pregnancy, and the birth of a child with severe abnormalities, would constitute a form of inhuman and degrading treatment.
140. Contracting Parties must account for the particular sex-specific vulnerabilities of women seeking prenatal genetic diagnosis. Such women often had existing dependent children for whom they had to care. They faced a very stressful decision, perhaps one of the most difficult decisions in their lives. As a result, they required non-judgmental counseling that enabled them to think through their particular life circumstances, personal values and priorities, usually under severe time constraints.
141. When Contracting Parties, in regulating health care systems, subjected pregnant women, faced with the possibility of births of children with severe abnormalities, to circuitous or obstructive means to obtain information or treatment, with the effect that they were denied opportunities to make timely decisions about legal abortion services, there was a violation of Article 14 of the Convention in relation to its Article 3.
142. Contracting Parties should be required to observe guidelines on the provision of prenatal genetic diagnosis. Such guidelines should include the ethical principle to consider first the well-being of the patient, and to ensure that this principle was implemented, irrespective of the sex of the patient.
3. The International Federation of Gynaecology and Obstetrics
143. The International Federation of Gynaecology and Obstetrics (FIGO) submitted that it could be useful for the Court to be aware of the Federation's and its Ethics Committee's findings and recommendations on women's access to medically indicated prenatal tests and exercise of reproductive choice, and on practitioners' exercise of rights of conscientious objection in a manner consistent with equal respect for the conscientious convictions of their colleagues and patients. The FIGO Ethics Committee recognised that some physicians might present false diagnostic or clinical reasons to decline to afford patients indicated care to which the physicians object, rather than «provide public notice of professional services they decline to undertake».
B. Alleged violation of Article 3 of the Convention
1. The parties' submissions
144. The Government submitted that on no occasion had the applicant been subjected to treatment which would result in a breach of Article 3 of the Convention. The applicant might have felt some stress or discomfort, but the treatment complained of had not approached the threshold of severity sufficient for it to fall within the ambit of this provision. Even assuming that the applicant's conversations with some doctors could have been stressful or unpleasant, or that the doctors had expressed their views in a rude or impolite manner, as the applicant seemed to consider, this did not raise any issue under Article 3.
In so far as the applicant was of the view that the doctors had treated her in a dismissive and contemptuous manner, repeatedly criticising her for her efforts to obtain access to prenatal testing and for the fact that she had envisaged a termination, the Government argued that nothing in the facts of the case suggested behaviour contrary to Article 3 of the Convention. The applicant's allegations of an intentional failure to provide necessary medical treatment had no basis in the facts of the case.
The Government rejected the supposition that inhuman or degrading treatment could result from the State's failure to enact what the applicant perceived as adequate legislation.
145. The applicant complained under Article 3 of the Convention that she had been subjected to inhuman and degrading treatment as a result of the doctors' intentional failure to provide necessary medical treatment in the form of timely prenatal examinations that would have allowed her to take a decision as to whether to continue or terminate her pregnancy within the time-limit laid down by the 1993 Act. She also complained that the doctors had treated her in a dismissive and contemptuous manner, repeatedly criticising her for her efforts to have prenatal tests carried out and for the fact that she had envisaged an abortion as a possible solution to her predicament.
146. The applicant submitted that the repeated and intentional denial of timely medical care had been aimed at preventing her from having recourse to a legal abortion. The way in which she had been treated by the medical staff, including but not limited to degrading remarks related to her seeking medical information and tests which she had been legally entitled to receive, her unnecessary confinement for days in the Kraków hospital without explanation, only to conduct simple tests unrelated to genetic testing, and the unavailability of genetic testing within large areas of the country, as admitted by the State, had been humiliating and degrading and had had a continuing impact on the applicant's life.
147. The applicant further argued that she had been under additional duress because she had been aware that if the malformation had been severe enough she would seek a legal abortion, but could only do so within the time-limits allowed by law. Her husband had also wished for a legal abortion in the event of malformation of the foetus. She had known that had she been unable to obtain an abortion, she would be faced with having to raise a child affected with a lifelong ailment. This set of circumstances had caused her much distress and anxiety. The doctors had known about the time restrictions and about her position on terminating her pregnancy, but they had manipulated her and procrastinated, despite the obvious fact that termination of pregnancy was more dangerous later than earlier. Furthermore, Dr S.B.'s contemptuous attitude towards the applicant had been clearly shown in his interview.
2. The Court's assessment
148. According to the Court's well-established case-law, ill-treatment must attain a minimum level of severity if it is to fall within the scope of Article 3. The assessment of this minimum level of severity is relative; it depends on all the circumstances of the case, such as the duration of the treatment, its physical and mental effects and, in some cases, the sex, age and state of health of the victim (see, among many other authorities, Price v. the United Kingdom, No. 33394/96, § 24, ECHR 2001-VII; Kupczak v. Poland, No. 2627/09, § 58, 25 January 2011; Jalloh v. Germany [GC], No. 54810/00, §..., ECHR 2006-IX).
149. Treatment has been held by the Court to be «inhuman» because, inter alia, it was premeditated, was applied for hours at a stretch and caused either actual bodily injury or intense physical and mental suffering (see Labita, Labita v. Italy [GC], No. 26772/95, § 120, ECHR 2000-IV).
150. Treatment has been considered «degrading» when it was such as to arouse in its victims feelings of fear, anguish and inferiority capable of humiliating and debasing them (see, among many other authorities, Iwañczuk v. Poland, No. 25196/94, § 51, 15 November 2001; Wiktorko v. Poland, No. 14612/02, § 45, 31 March 2009).
151. Although the purpose of such treatment is a factor to be taken into account, in particular whether it was intended to humiliate or debase the victim, the absence of any such purpose does not inevitably lead to a finding that there has been no violation of Article 3. For example, the Court has found violations of that provision in many cases where the authorities dealt with requests to provide information of crucial importance for the applicants, for example about the whereabouts and fate of their missing relatives, disclosing a callous disregard for their vulnerability and distress (see, among many other authorities, Kukayev v. Russia, No. 29361/02, §§ 102 — 106; 15 November 2007; Takhayeva and Others v. Russia, No. 23286/04, §§ 102 — 104, 18 September 2008).
152. Moreover, it cannot be excluded that the acts and omissions of the authorities in the field of health care policy may in certain circumstances engage their responsibility under Article 3 by reason of their failure to provide appropriate medical treatment (see, for example, Powell v. the United Kingdom (dec.), No. 45305/99, ECHR 2000-V).
(b) Application of the principles to the circumstances of the case
153. Turning to the circumstances of the present case, the Court observes that the results of the ultrasound scan carried out in the 18th week of the applicant's pregnancy confirmed the likelihood that the foetus was affected with an unidentified malformation (see paragraph 9 above). Following that scan the applicant feared that the foetus was affected with a genetic disorder and that, in the light of the results of subsequent scans her fears cannot be said to have been without foundation. She tried, repeatedly and with perseverance, through numerous visits to doctors and through her written requests and complaints, to obtain access to genetic tests which would have provided her with information confirming or dispelling her fears; to no avail. For weeks she was made to believe that she would undergo the necessary tests. She was repeatedly sent to various doctors, clinics and hospitals far from her home and even hospitalised for several days for no clear clinical purpose (see paragraph 20 above). The Court finds that the determination of whether the applicant should have access to genetic testing, recommended by doctors in light of the findings of the second ultrasound scan, was marred by procrastination, confusion and lack of proper counselling and information given to the applicant.
Ultimately, it was only by following the advice given by Professor K.Sz., the only doctor who was sympathetic to her plight, that the applicant obtained admission to a hospital in £ódŸ by means of subterfuge. She reported to that hospital as an emergency patient and finally had the tests conducted in the 23rd week of her pregnancy, on 26 March 2002. The applicant obtained the results on 9 April 2002, two weeks later.
154. The Court notes that it was not in dispute that it was possible only by means of genetic tests to establish, objectively and in the manner dictated by modern medical science and technology, whether the initial diagnosis was correct. Indeed, this was never challenged either by the Government in the proceedings before the Court or by the defendants in the domestic civil proceedings.
155. The Court further notes that it has not been argued, let alone shown, that at the material time genetic testing as such was unavailable for lack of equipment, medical expertise or funding. On no occasion was the applicant told that it was impossible to carry out the tests for any kind of technical or material reasons.
156. In this connection, the Court cannot but note that the 1993 Act determining the conditions permitting termination of pregnancy expressly and unequivocally provides, and provided at the relevant time, for the State's obligation to ensure unimpeded access to prenatal information and testing. Section 2 (a) of this Act imposed such an obligation on the State and local administration in particular in cases of suspicion of genetic disorder or development problems. This obligation covered all cases in which such suspicion arose in respect of a pregnancy, with no distinction whatsoever being drawn in the Act based on the severity of the suspected ailment (see paragraph 66 above).
157. The Court further observes that the Medical Profession Act clearly provides and provided at the material time for a general obligation for doctors to give patients comprehensible information about their condition, the diagnosis, the proposed and possible diagnostic and therapeutic methods, the foreseeable consequences of a decision to have recourse to them or not, the possible results of the therapy and about the prognosis (see paragraph 74 above). Likewise, the Medical Institutions Act, applicable at the material time, provided for patients' right to obtain comprehensive information on their health (see paragraph 72 above). Hence, there was an array of unequivocal legal provisions in force at the relevant time specifying the State's positive obligations towards pregnant women regarding their access to information about their health and that of the foetus.
158. However, there is no indication that the legal obligations of the State and of the medical staff regarding the applicant's patient's rights were taken into consideration by the persons and institutions dealing with the applicant's requests to have access to genetic testing.
159. The Court notes that the applicant was in a situation of great vulnerability. Like any other pregnant woman in her situation, she was deeply distressed by information that the foetus could be affected with some malformation. It was therefore natural that she wanted to obtain as much information as possible so as to find out whether the initial diagnosis was correct, and if so, what was the exact nature of the ailment. She also wanted to find out about the options available to her. As a result of the procrastination of the health professionals as described above, she had to endure weeks of painful uncertainty concerning the health of the foetus, her own and her family's future and the prospect of raising a child suffering from an incurable ailment. She suffered acute anguish through having to think about how she and her family would be able to ensure the child's welfare, happiness and appropriate long-term medical care. Her concerns were not properly acknowledged and addressed by the health professionals dealing with her case. The Court emphasises that six weeks elapsed between 20 February 2002 when the first ultrasound scan gave rise, for the first time, to a suspicion regarding the foetus' condition and 9 April 2002 when the applicant finally obtained the information she was seeking, confirmed by way of genetic testing. No regard was had to the temporal aspect of the applicant's predicament. She obtained the results of the tests when it was already too late for her to make an informed decision on whether to continue the pregnancy or to have recourse to legal abortion as the time limit provided for by section 4 (a) paragraph 2 had already expired.
160. The Court is further of the view that the applicant's suffering, both before the results of the tests became known and after that date, could be said to have been aggravated by the fact that the diagnostic services which she had requested early on were at all times available and that she was entitled as a matter of domestic law to avail herself of them.
It is a matter of great regret that the applicant was so shabbily treated by the doctors dealing with her case. The Court can only agree with the Polish Supreme Court's view that the applicant had been humiliated (see paragraph 54 above).
161. The Court is of the view that the applicant's suffering reached the minimum threshold of severity under Article 3 of the Convention.
162. The Court concludes that there has therefore been a breach of that provision.
1. The parties' submissions
163. The Government submitted that pregnancy and its interruption did not, as a matter of principle, pertain uniquely to the sphere of the mother's private life. Whenever a woman was pregnant, her private life became closely connected with the developing foetus. There could be no doubt that certain interests relating to pregnancy were legally protected (Eur. Comm. HR, Brüggemann and Scheuten v. Germany, Report of 12 July 1977, DR 10, p. 100). Polish law protected the human foetus in the same manner as the mother's life and it therefore allowed for termination of pregnancy only in the circumstances prescribed in the 1993 Act. The Government were of the view that in the applicant's case the conditions for lawful termination had not been met.
164. The Government argued that in the applicant's case the Court should not focus solely on the question of whether the applicant had been deprived of her right to receive genetic counselling. They stressed that ultimately the applicant had obtained access to a prenatal genetic examination, as requested.
165. If the applicant was of the view that as a result of the delay in having access to genetic tests she had been deprived of the possibility of terminating her pregnancy, then the question arose whether in her case such a possibility genuinely existed on the basis of the Act. However, this could not be determined with the requisite clarity, as at the material time there had been no consensus in Poland as to whether Turner syndrome could be said to be a serious enough malformation within the meaning of the 1993 Act to justify a legal abortion.
Moreover, the medical expert opinion prepared for the purposes of the criminal investigation indicated that Turner syndrome did not qualify as either a severe or a life-threatening condition. Hence, the doctors involved in the applicant's case could not have issued a certificate authorising termination.
Insofar as the applicant seemed to imply that another foetal malformation — Edwards syndrome — had been suspected, her medical records did not show this to have been the case. In any event, if the applicant relied primarily on what she perceived as her right to have an abortion on the grounds of foetal malformation, the Government were of the view that such a right could not be derived from the State's positive obligation to guarantee adequate health care. Furthermore, according to the Government's submission, any genetic examination of the foetus had at that time to be performed prior to the 22nd week of pregnancy.
166. The Government further submitted that they strongly disagreed with the reasoning adopted by the Court in its judgment in the case of Tysi¹c v. Poland, concerning the potential threat to the pregnant woman's health caused by pregnancy and by the refusal of termination. However, even if the present case were to be assessed from the point of view of the principles developed in that judgment, no support could be found therein for the applicant's position. The question of voluntary termination of pregnancy for eugenic reasons, concerned in the present case, could not be derived from the State's positive obligations to provide adequate medical care.
167. If, on the other hand, the applicant held the State responsible for the delay in her access to genetic testing, the Government argued that she herself had contributed to that delay as she had insisted on having genetic testing carried out in a particular hospital, in £ódŸ , outside her region. This had inevitably led to the prolongation of the relevant procedures.
168. The Government further referred to the provisions of the Minister of Health's Ordinance of 22 January 1997 (see paragraph 68 above), arguing that it provided for a procedure governing decisions on access to abortion. They further stated that section 37 of the Medical Professions Act 1996 made it possible for a patient to have a decision taken by a doctor as to the advisability of an abortion reviewed by his or her colleagues. In the present case, Dr S.B. had offered the applicant the possibility of convening a panel of doctors to examine her case, but the applicant had refused.
169. Lastly, the Government argued that the applicant should have availed herself of the procedural possibilities provided for by administrative law. The public health institutions should be considered as administrative agencies, subject to the provisions of the Code of Administrative Procedure. Consequently, the refusal of admission to a hospital for the purposes of a voluntary termination constituted an administrative decision of the hospital's management and, as such, was subject to administrative supervision procedures provided for by that Code.
170. The applicant submitted that the public powers' failure to implement laws and regulations governing access to prenatal examinations and termination of pregnancy in the context of sections 2(2) (a) and 4 (a) of the 1993 Act, including the lack of procedures to ensure whether the conditions for a lawful abortion under section 4 (a) had been met, and the failure to implement and oversee the laws governing the practice of conscientious objection, resulted in insufficient protection of her rights guaranteed by the Convention.
171. The 1993 Act itself did not contain any procedural provisions. The 1997 Ordinance, referred to by the Government, did not provide for any particular procedural framework to address and resolve controversies arising in connection with the availability of lawful abortion. Section 37 of the Physicians' Act did not provide for review of medical decisions, but simply granted doctors discretion to seek a second opinion from a colleague. It did not provide for a mechanism which could be invoked by a patient. Insofar as the Government relied on the administrative procedure, diagnostic or therapeutic decisions were not decisions in the administrative sense and could not be challenged under the provisions of the Code of Administrative Procedure.
172. The applicant further referred to the Council of Europe's Committee of Ministers' Recommendation No. R (90) 13 to Member States on Prenatal Genetic Screening, Prenatal Genetic Diagnosis, and Associated Genetic Counselling (see paragraph 81 above). It stated that where there was an increased risk of passing on a serious genetic disorder, access to preconception counselling and diagnostic services should be readily available. Moreover, the applicant argued that many Council of Europe member States included prenatal examinations as part of routine obstetric services. When an ultrasound scan indicated a possibility of the foetus having a genetic disorder, genetic counselling and examination were made available according to detailed guidelines adopted through State regulations. In the present case, however, the applicant had been unable to obtain timely access to genetic testing, which clearly contravened the applicable principles.
173. The applicant submitted that the violation of her rights had originated also in the unregulated practice of conscientious objection. The refusal of the Kraków University Hospital to provide certain services on grounds of conscientious objection constituted a failure to ensure the availability and accessibility of reproductive health services. The public health care institutions, being public entities, had a duty to provide legal health services to the public. The State had a duty to ensure that the laws governing conscientious objection were complemented by implementing regulations or guidelines balancing the medical staff's right to object against the patient's rights to obtain access to lawful medical services.
174. Furthermore, the applicant emphasised that in any event health care providers should not be allowed to rely on conscientious objection in respect of diagnostic services. In the present case Doctors K.R. and S.B. had effectively refused to provide diagnostic care out of concern that the applicant, having obtained the diagnostic results, might seek the termination of her pregnancy. The applicant submitted that under the established medical doctrine of informed consent, patients should be informed of all risks, benefits and alternatives to treatment in order to make a free and informed decision in their best interest. Refusing to diagnose a potentially serious illness on the basis that the diagnosis might subsequently lead to a therapeutic act to which the doctor concerned objected on grounds of conscience was incompatible with the very concept of conscientious objection.
175. The applicant argued that this confusion was clearly demonstrated also by the Government's argument that the decision whether to give the applicant access to genetic testing hinged on whether the termination of pregnancy was considered safe in her circumstances and, also, on whether the time-limits for termination of pregnancy provided for by the 1993 Act were respected. The Government had further stated that any genetic examination of a foetus should be performed prior to the 22nd week of pregnancy (see paragraph 164 above). These statements clearly implied the existence in medical practice in Poland at the material time of a misconception that all women, including the applicant, seeking to undergo prenatal genetic examination did so solely for the purpose of terminating their pregnancies. As a result, because of the politically charged climate surrounding abortion, women were often unable to obtain access to prenatal genetic testing.
176. The applicant had also been denied adequate and timely medical care in the form of prenatal genetic examinations. Such testing would have made it possible to establish whether in her case the conditions existed for a lawful termination of pregnancy within the meaning of the 1993 Act. This breach of the Convention had occurred because the State had failed to provide a legal framework regulating disagreements between a pregnant woman and doctors as to the need to have prenatal genetic tests carried out or to terminate pregnancy (see, in the latter respect, the case of Tysi¹c v. Poland, cited above, § 121). Nor was a procedure available for having decisions taken by doctors in respect of a woman's request for termination of pregnancy reviewed or supervised, even on grounds of foetal abnormalities. The State was under a positive obligation to create a legal mechanism for handling such cases, including the provision of a precise time-frame within which a decision should be taken. However, the Polish State had failed in its duty.
The applicant referred in this connection also to the lack of adequate regulations and oversight in cases such as hers, where doctors or public medical institutions refused to provide medical services and invoked the conscience clause.
177. Under the applicable law, in order to be lawful, an abortion on grounds of foetal abnormality had to be carried out before the foetus became viable, which was normally thought to be in the 24th week of pregnancy. In the applicant's case, the absence of a proper procedural framework had resulted in procrastination, with the result that during her pregnancy she had suffered growing fear, anguish and uncertainty. She had also been denied a right to a legal abortion which she had under domestic law.
178. She finally submitted that she had given birth to child suffering from a severe ailment who required life-long medical care. As a result, her life and that of her family had been irremediably and negatively affected, not only by her suffering over the fate of her ill daughter, but also by the necessity of providing her with special day-to-day care and organising regular specialised medical care, which was costly and relatively difficult to obtain in Poland. She submitted that bringing up and educating a severely ill child had taken a toll on her mental health and well-being, as well as that of her other two children. Her husband had left her after the baby had been born.
3. The Court's assessment
(a) Applicability of Article 8 of the Convention
179. The Court first observes that it is not disputed between the parties that Article 8 is applicable to the circumstances of the case in so far as it relates to the applicant's right to respect for her private life.
180. The Court reiterates that «private life» is a broad concept, encompassing, inter alia, the right to personal autonomy and personal development (see, among many other authorities, Bensaid v. the United Kingdom, No. 44599/98, § 47, ECHR 2001-I). The Court has held that the notion of personal autonomy is an important principle underlying the interpretation of its guarantees (see Pretty v. the United Kingdom, No. 2346/02, § 61, ECHR 2002-III). The notion of private life concerns subjects such as gender identification, sexual orientation and sexual life (Dudgeon v. the United Kingdom, judgment of 22 October 1981, Series A No. 45, pp. 18 — 19, § 41, and Laskey, Jaggard and Brown v. the United Kingdom, judgment of 19 February 1997, Reports of Judgments and Decisions 1997-I, p. 131, § 36) a person's physical and psychological integrity ( Tysi¹c v. Poland, cited above, § 107, ECHR 2007-IV). The Court has also held that the notion of private live applies to decisions both to have or not to have a child or to become parents (Evans v. the United Kingdom [GC], No. 6339/05, § 71, ECHR 2007-IV).
181. The Court has previously found, citing with approval the case-law of the former Commission, that the decision of a pregnant woman to continue her pregnancy or not belongs to the sphere of private life and autonomy. Consequently, also legislation regulating the interruption of pregnancy touches upon the sphere of private life, since whenever a woman is pregnant her private life becomes closely connected with the developing foetus (Eur.Comm. HR, Brüggemann and Scheuten v. Germany, cited above; Boso v. Italy (dec.), No. 50490/99, ECHR 2002-VII; Vo v. France [GC], No. 53924/00, § 76, ECHR 2004-VIII; Tysi¹c , cited above, §§ 106 — 107; A, B and C v. Ireland [GC], No. 25579/05, § 212, 16 December 2010). It is also clear from an examination of these cases that the issue has always been determined by weighing up various, and sometimes conflicting, rights or freedoms claimed by a mother or a father in relation to one another or vis — à - vis the foetus (Vo v. France, cited above, § 82).
182. The Court concludes that Article 8 of the Convention is applicable to the circumstances of the case.
183. The essential object of Article 8 is to protect the individual against arbitrary interference by public authorities. Any interference under the first paragraph of Article 8 must be justified in terms of the second paragraph, namely as being «in accordance with the law» and «necessary in a democratic society» for one or more of the legitimate aims listed therein. According to settled case-law, the notion of necessity implies that the interference corresponds to a pressing social need and, in particular that it is proportionate to one of the legitimate aims pursued by the authorities (see, among other authorities, Olsson v. Sweden (No. 1), judgment of 24 March 1988, Series A No. 130, § 67).
184. In addition, there may also be positive obligations inherent in effective «respect» for private life. These obligations may involve the adoption of measures designed to secure respect for private life even in the sphere of relations between individuals, including both the provision of a regulatory framework of adjudicatory and enforcement machinery protecting individuals' rights and the implementation, where appropriate, of specific measures (see, among other authorities, X and Y v. the Netherlands, judgment of 26 March 1985, Series A No. 91, p. 11, § 23).
185. The Court has previously found States to be under a positive obligation to secure to its citizens their right to effective respect for their physical and psychological integrity (Glass v. the United Kingdom, No. 61827/00, §§ 74 — 83, ECHR 2004-II; Sentges v. the Netherlands (dec.) No. 27677/02, 8 July 2003; Pentiacova and Others v. Moldova (dec.), No. 14462/03, ECHR 2005-...; Nitecki v. Poland (dec.), No. 65653/01, 21 March 2002; Odièvre v. France [GC], cited above, § 42). In addition, these obligations may involve the adoption of measures, including the provision of an effective and accessible means of protecting the right to respect for private life (Airey v. Ireland, 9 October 1979, § 33, Series A No. 32; McGinley and Egan v. the United Kingdom, 9 June 1998, § 101, Reports of Judgments and Decisions 1998-III; and Roche v. the United Kingdom [GC], No. 32555/96, § 162, ECHR 2005-X) including both the provision of a regulatory framework of adjudicatory and enforcement machinery protecting individuals' rights and the implementation, where appropriate, of specific measures in the context of abortion ( Tysi¹c v. Poland, cited above, § 110; A, B and C v. Ireland [GC], cited above, § 245).
186. The Court has already held that the issue of when the right to life begins comes within the margin of appreciation which the Court generally considers that States should enjoy in this sphere, notwithstanding an evolutive interpretation of the Convention, a «living instrument which must be interpreted in the light of present-day conditions» (see, among many other authorities, E.B. v. France [GC], No. 43546/02, § 92, ECHR 2008-...). The reasons for that conclusion are that the issue of such protection has not been resolved within the majority of the Contracting States themselves and that there is no European consensus on the scientific and legal definition of the beginning of life (Vo v. France, cited above, § 82). However, the Court considers that there is indeed a consensus amongst a substantial majority of the Contracting States of the Council of Europe towards allowing abortion and that most Contracting Parties have in their legislation resolved the conflicting rights of the foetus and the mother in favour of greater access to abortion (see (A, B and C v. Ireland [GC], cited above, 16 December 2010, §§ 235 and 237).
Since the rights claimed on behalf of the foetus and those of the mother are inextricably interconnected, the margin of appreciation accorded to a State's protection of the unborn necessarily translates into a margin of appreciation for that State as to how it balances the conflicting rights of the mother. In the absence of such common approach regarding the beginning of life, the examination of national legal solutions as applied to the circumstances of individual cases is of particular importance also for the assessment of whether a fair balance between individual rights and the public interest has been maintained (see also, for such an approach, A, B, and C cited above, § 214).
187. Moreover, as in the negative obligation context, the State enjoys a certain margin of appreciation (see, among other authorities, Keegan v. Ireland, judgment of 26 May 1994, Series A No. 290, § 49). While a broad margin of appreciation is accorded to the State as regards the circumstances in which an abortion will be permitted in a State, once that decision is taken the legal framework devised for this purpose should be «shaped in a coherent manner which allows the different legitimate interests involved to be taken into account adequately and in accordance with the obligations deriving from the Convention» (A, B and C v. Ireland [GC], cited above, § 249).
188. The Court notes the applicant's submission that the failure to allow her timely access to prenatal genetic tests had amounted to an interference with her rights guaranteed by Article 8. Furthermore, the Court has found that prohibition of the termination of pregnancies sought for reasons of health and/or well-being amounted to an interference with the applicants' right to respect for their private lives (see A, B, and C v. Ireland, cited above, § 216).
However, in the present case the Court is confronted with a particular combination of a general right of access to information about one's health with the right to decide on the continuation of pregnancy. Compliance with the State's positive obligation to secure to their citizens their right to effective respect for their physical and psychological integrity may necessitate, in turn, the adoption of regulations concerning access to information about an individual's health (Guerra and Others v. Italy, 19 February 1998, § 60, Reports 1998-I; Roche v. the United Kingdom [GC], No. 32555/96, § 155, ECHR 2005-X; K.H. and Others v. Slovakia, No. 32881/04, §§ 50 — 56, ECHR 2009-... (extracts)). Hence, and since the nature of the right to decide on the continuation of pregnancy is not absolute, the Court is of the view that the circumstances of the present case are more appropriately examined from the standpoint of the respondent State's positive obligations arising under this provision of the Convention (see, mutatis mutandis, Tysi¹c v. Poland, cited above, § 108).
189. The boundaries between the State's positive and negative obligations under this provision do not lend themselves to precise definition. The applicable principles are nonetheless similar. In both the negative and positive contexts regard must be had to the fair balance that has to be struck between the competing interests of the individual and of the community as a whole; and in both contexts the State enjoys a certain margin of appreciation (see, among other authorities, Keegan v. Ireland, judgment of 26 May 1994, Series A No. 290, p. 19, § 49; and Ró¿añski v. Poland, No. 55339/00, § 61, 18 May 2006). While the State regulations on abortion relate to the traditional balancing of privacy and the public interest, they must — in case of a therapeutic abortion — be also assessed against the positive obligations of the State to secure the physical integrity of mothers-to-be (see Tysi¹c v. Poland, cited above, § 107).
190. The notion of «respect» is not clear-cut, especially as far as those positive obligations are concerned: having regard to the diversity of the practices followed and the situations obtaining in the Contracting States, the notion's requirements will vary considerably from case to case. Nonetheless, in assessing the positive obligations of the State it must be borne in mind that the rule of law, one of the fundamental principles of a democratic society, is inherent in all the Articles of the Convention (see, e.g., Armonienë v. Lithuania, No. 36919/02, § 38, 25 November 2008; Zehnalová and Zehnal v. the Czech Republic (dec.), No. 38621/97, ECHR 2002-V). Compliance with requirements imposed by the rule of law presupposes that the rules of domestic law must provide a measure of legal protection against arbitrary interferences by public authorities with the rights safeguarded by the Convention (see Malone v. the United Kingdom, judgment of 2 August 1984, Series A No. 82, p. 32, § 67; Segerstedt-Wiberg and Others v. Sweden, No. 62332/00, § 76, ECHR 2006-VII).
191. Finally, the Court reiterates that in the assessment of the present case it should be borne in mind that the Convention is intended to guarantee not rights that are theoretical or illusory but rights that are practical and effective (see Airey v. Ireland, judgment of 9 October 1979, Series A No. 32, p. 12 — 13, § 24). Whilst Article 8 contains no explicit procedural requirements, it is important for the effective enjoyment of the rights guaranteed by this provision that the relevant decision-making process is fair and such as to afford due respect for the interests safeguarded by it. What has to be determined is whether, having regard to the particular circumstances of the case and notably the nature of the decisions to be taken, an individual has been involved in the decision-making process, seen as a whole, to a degree sufficient to provide her or him with the requisite protection of their interests (see, mutatis mutandis, W. v. the United Kingdom, judgment of 8 July 1987, Series A No. 121, pp. 28 — 29, §§ 62 and 64). The Court has already held that in the context of access to abortion a relevant procedure should guarantee to a pregnant woman at least a possibility to be heard in person and to have her views considered. The competent body or person should also issue written grounds for its decision (see Tysi¹c v. Poland, cited above, § 117).
(c) Compliance with Article 8 of the Convention
192. When examining the circumstances of the present case, the Court cannot overlook its general national context. It notes that the 1993 Act specifies situations in which abortion is allowed. A doctor who terminates a pregnancy in breach of the conditions specified in that Act is guilty of a criminal offence punishable by up to three years' imprisonment (see paragraph 70 above).
193. The Court has already found that the legal restrictions on abortion in Poland, taken together with the risk of their incurring criminal responsibility under Article 156 § 1 of the Criminal Code, can well have a chilling effect on doctors when deciding whether the requirements of legal abortion are met in an individual case (see Tysi¹c v. Poland, No. 5410/03, § 116, ECHR 2007-IV). It further notes that in the circumstances of the present case this was borne out also by the fact that the T. hospital's lawyer was asked to give an opinion on steps to be taken with a view to ensuring that the conditions of the 1993 Act as to the availability of abortion were respected. The Court is of the view that provisions regulating the availability of lawful abortion should be formulated in such a way as to alleviate this chilling effect.
194. The Court further notes that in its fifth periodical report to the ICCPR Committee, relevant for the assessment of the circumstances obtaining at the relevant time, the Polish Government acknowledged, inter alia, that there had been deficiencies in the manner in which the 1993 Act had been applied in practice (see paragraph 84 above). It further notes the concern expressed by the Committee on the Elimination of Discrimination against Women as regards access by women in Poland to reproductive health services and to lawful abortion (see paragraph 86 above).
195. The Court notes that in its judgment in the case Tysi¹c v. Poland, referred to above, it highlighted the importance of procedural safeguards in the context of the implementation of the 1993 Act in situations where a pregnant woman had objective grounds for fearing that pregnancy and delivery would have a serious negative impact on her health. In that case the Court held that Polish law did not contain any effective procedural mechanisms capable of determining whether the conditions existed for obtaining a lawful abortion on the grounds of danger to the mother's health which the pregnancy might present, or of addressing the mother's legitimate fears (see Tysi¹c v. Poland, cited above, §§ 119 — 124, ECHR 2007-IV).
196. The Court discerns certain differences between the issues concerned in the Tysi¹c v. Poland case and those to be examined in the context of the present case, where the applicant persistently but unsuccessfully sought access to prenatal genetic testing. It was not access to abortion as such which was primarily in issue, but essentially timely access to a medical diagnostic service that would, in turn, make it possible to determine whether the conditions for lawful abortion obtained in the applicant's situation or not. Hence, the starting point for the Court's analysis is the question of an individual's access to information about her or his health.
197. The right of access to such information falling within the ambit of the notion of private life can be said to comprise, in the Court's view, on the one hand, a right to obtain available information on one's condition. The Court further considers that during pregnancy the foetus' condition and health constitute an element of the pregnant woman's health (see Eur. Comm. HR, Brüggemann and Scheuten v. Germany, cited above, § 59, mutatis mutandis). The effective exercise of this right is often decisive for the possibility of exercising personal autonomy, also covered by Article 8 of the Convention (Pretty v. the United Kingdom, cited above, § 61, ECHR 2002-III) by deciding, on the basis of such information, on the future course of events relevant for the individual's quality of life (e.g. by refusing consent to medical treatment or by requesting a given form of treatment).
The significance of timely access to information concerning one's condition applies with particular force to situations where rapid developments in the individual's condition occur and his or her capacity to take relevant decisions is thereby reduced. In the same vein, in the context of pregnancy, the effective access to relevant information on the mother's and foetus' health, where legislation allows for abortion in certain situations, is directly relevant for the exercise of personal autonomy.
198. In the present case the essential problem was precisely that of access to medical procedures, enabling the applicant to acquire full information about the foetus' health.
While the Convention does not guarantee as such a right to free medical care or to specific medical services, in a number of cases the Court has held that Article 8 is relevant to complaints about insufficient availability of health care services (Nitecki v. Poland (dec.), cited above; Pentiacova and Others v. Moldova (dec.), cited above). The present case differs from cases where the applicants complained about denial of or difficulties in obtaining access to certain health services for reasons of insufficient funding or availability. The Court has already found that it has not been argued, let alone shown, that there were any objective reasons why the genetic tests were not carried out immediately after the suspicions as to the foetus' condition had arisen but only after a lengthy delay (see paragraph 154 above). The difficulties the applicant experienced seem to have been caused, in part, by reticence on the part of certain doctors involved to issue a referral, and also by a certain organisational and administrative confusion in the health system at the material time as to the procedure applicable in cases of patients seeking services available outside their particular region of the then Medical Insurance Fund and the modalities of reimbursement between the regions of costs incurred in connection with such services.
199. The Court emphasises the relevance of the information which the applicant sought to obtain by way of genetic testing to the decision concerning continuation of her pregnancy. The 1993 Act allows for an abortion to be carried out before the foetus is capable of surviving outside the mother's body if prenatal tests or other medical findings indicate a high risk that the foetus will be severely and irreversibly damaged or suffer from an incurable life-threatening ailment. Hence, access to full and reliable information on the foetus' health is not only important for the comfort of the pregnant woman but also a necessary prerequisite for a legally permitted possibility to have an abortion to arise.
200. In this context, the Court reiterates its finding made in the case of Tysi¹c v. Poland that once the State, acting within the limits of the margin of appreciation, referred to above, adopts statutory regulations allowing abortion in some situations, it must not structure its legal framework in a way which would limit real possibilities to obtain it. In particular, the State is under a positive obligation to create a procedural framework enabling a pregnant woman to exercise her right of access to lawful abortion ( Tysi¹c v. Poland, No. 5410/03, §§ 116 — 124, ECHR 2007-IV). In other words, if the domestic law allows for abortion in cases of foetal malformation, there must be an adequate legal and procedural framework to guarantee that relevant, full and reliable information on the foetus' health is available to pregnant women.
201. In the present case, the Court reiterates that six weeks elapsed from the date when the first concerns arose regarding the foetus' health until their confirmation by way of genetic tests (see also paragraph 152 above).
202. The Court stresses that it is not its function to question doctors' clinical judgment (see Glass v. the United Kingdom, cited above). It is therefore not for the Court to embark on any attempt to determine the severity of the condition with which the doctors suspected that the foetus was affected, or whether that suspected condition could have been regarded as entitling the applicant to a legal abortion available under the provisions of section 4 (a) of that Act. In the Court's view this is wholly irrelevant for the assessment of the case at hand, given that the legal obligation to secure access to pre-natal genetic testing arose under the provisions of the 1993 Act regardless of the nature and severity of the suspected condition (see paragraph 66 above).
203. The Court observes that the nature of the issues involved in a woman's decision to terminate a pregnancy is such that the time factor is of critical importance. The procedures in place should therefore ensure that such decisions are taken in good time. The Court is of the view that there was ample time between week 18 of the pregnancy, when the suspicions first arose, and week 22, the stage of pregnancy at which it is generally accepted that the foetus is capable of surviving outside the mother's body and regarded as time-limit for legal abortion, to carry out genetic testing. The Court notes that the Supreme Court criticised the conduct of the medical professionals who had been involved in the applicant's case and the procrastination shown in deciding whether to give the applicant a referral for genetic tests. Such a critical assessment on the part of the highest domestic judicial authority is certainly, in the Court's view, of relevance for the overall assessment of the circumstances of the case.
204. As a result, the applicant was unable to obtain a diagnosis of the foetus' condition, established with the requisite certainty, by genetic tests within the time-limit for abortion to remain a lawful option for her.
205. In so far as the Government argued that in the present case access to genetic testing was closely linked, to the point of being identical, with access to abortion (see paragraph 112 above), the Court observes that prenatal genetic tests serve various purposes and they should not be identified with encouraging pregnant women to seek an abortion. Firstly, they can simply dispel the suspicion that the foetus was affected with some malformation; secondly, a woman carrying the foetus concerned can well choose to carry the pregnancy to term and have the baby; thirdly, in some cases (although not in the present one), prenatal diagnosis of an ailment makes it possible to embark on prenatal treatment; fourthly, even in the event of a negative diagnosis, it gives the woman and her family time to prepare for the birth of a baby affected with an ailment, in terms of counselling and coping with the stress occasioned by such a diagnosis. Furthermore, the Court emphasises that the 1993 Act clearly provides for a possibility of abortion in cases of certain malformations. It is not in dispute that some of these malformations could only be detected by way of prenatal genetic tests. Therefore the Government's argument has failed to convince the Court.
206. In so far as the Government referred in their submissions to the right of physicians to refuse certain services on grounds of conscience and referred to Article 9 of the Convention, the Court reiterates that the word «practice» used in Article 9 § 1 does not denote each and every act or form of behaviour motivated or inspired by a religion or a belief (see Pichon and Sajous v. France (dec.), No. 49853/99, ECHR 2001-X). For the Court, States are obliged to organise the health services system in such a way as to ensure that an effective exercise of the freedom of conscience of health professionals in the professional context does not prevent patients from obtaining access to services to which they are entitled under the applicable legislation.
207. The Court further observes that the Government referred to the Ordinance of the Minister of Health of 22 January 1997 (see paragraph 68 above), arguing that it provided for a procedure governing decisions on access to abortion. However, the Court has already held that this Ordinance did not provide for any procedural framework to address and resolve controversies between the pregnant woman and her doctors or between the doctors themselves as to the availability of lawful abortion in an individual case (see Tysi¹c v. Poland, cited above, § 121).
208. The Court concludes that it has not been demonstrated that Polish law as applied to the applicant's case contained any effective mechanisms which would have enabled the applicant to seek access to a diagnostic service, decisive for the possibility of exercising her right to take an informed decision as to whether to seek an abortion or not.
209. In so far as the Government relied on the instruments of civil law as capable of addressing the applicant's situation, the Court has already held, in the context of the case of Tysi¹c v. Poland, cited above, that the provisions of the civil law as applied by the Polish courts did not afford the applicant a procedural instrument by which she could have fully vindicated her right to respect for her private life. The civil law remedy was solely of a retroactive and compensatory character. The Court was of the view that such retrospective measures alone were not sufficient to provide appropriate protection of personal rights of a pregnant woman in the context of a controversy concerning the determination of access to lawful abortion and emphasised the vulnerability of the woman's position in such circumstances (see Tysi¹c v. Poland, No. 5410/03, § 125, ECHR 2007-IV). Given the retrospective nature of compensatory civil law, the Court fails to see any grounds on which to reach a different conclusion in the present case.
It therefore considers that it had not been demonstrated that Polish law contained any effective mechanisms which would have enabled the applicant to have access to the available diagnostic services and to take, in the light of their results, an informed decision as to whether to seek an abortion or not.
210. Consequently, the Court considers that neither the medical consultation nor litigation options relied on by the Government constituted effective and accessible procedures which would have allowed the applicant to establish her right to a lawful abortion in Poland. The uncertainty generated by the lack of legislative implementation of Article 4 (a) 1.2 of the 1993 Family Planning Act, and more particularly by the lack of effective and accessible procedures to establish a right to an abortion under that provision, has resulted in a striking discordance between the theoretical right to a lawful abortion in Poland on grounds referred to in this provision and the reality of its practical implementation (Christine Goodwin v. the United Kingdom [GC], cited above, at §§ 77 — 78; and S.H. and Others v. Austria, cited above, at § 74, mutatis mutandis; A, B and C v. Ireland [GC], No. 25579/05, §§ 263 — 264, 16 December 2010).
211. Having regard to the circumstances of the case as a whole, it cannot therefore be said that, by putting in place legal procedures which make it possible to vindicate her rights, the Polish State complied with its positive obligations to safeguard the applicant's right to respect for her private life in the context of controversy over whether she should have had access to, firstly, prenatal genetic tests and subsequently, an abortion, had the applicant chosen this option for her.
212. The Court therefore dismisses the Government's preliminary objection concerning civil litigation as an effective remedy. Furthermore, the Court, having regard to the circumstances of the case seen as a whole, has already found insufficient the award made by the domestic courts in the civil proceedings for the violations alleged by the applicant (see paragraphs 103 — 108 above). Accordingly, it dismisses also the Government's preliminary objection that the applicant had lost her status of a victim of a breach of Article 8 of the Convention.
213. The Court reiterates that effective implementation of Article 4 (a) 1.2 of the 1993 Family Planning Act would necessitate ensuring to pregnant women access to diagnostic services which would make it possible for them to establish or dispel a suspicion that the foetus may be affected with ailments. The Court has already found that in the present case it has not been established that such services were unavailable. Moreover, an effective implementation of the provisions of the 1993 Act cannot, in the Court's view, be considered to impose a significant burden on the Polish State since it would amount to rendering operational a right to abortion already accorded in that Act in certain narrowly defined circumstances, including in certain cases of foetal malformation (A, B and C v. Ireland [GC], cited above, § 261, mutatis mutandis). While it is not for this Court to indicate the most appropriate means for the State to comply with its positive obligations (Airey v. Ireland judgment, § 26; cited above), the Court notes that the legislation in many Contracting States has specified the conditions governing effective access to a lawful abortion and put in place various implementing procedural and institutional procedures ( Tysi¹c v. Poland judgment, § 123).
214. The Court concludes that the authorities failed to comply with their positive obligations to secure to the applicant effective respect for her private life and that there has therefore been a breach of Article 8 of the Convention.
215. The applicant complained that the failure of the Polish authorities to create a legal mechanism that would have allowed her to challenge the doctors' decisions concerning the advisability of and access to prenatal examinations in a timely manner had amounted also to a breach of Article 13 of the Convention. Had such a framework existed, it would have made it possible for her to consider whether she wanted to have the pregnancy terminated in the conditions provided for in the 1993 Act.
Article 13 of the Convention reads as follows:
«Everyone whose rights and freedoms as set forth in [the] Convention are violated shall have an effective remedy before a national authority notwithstanding that the violation has been committed by persons acting in an official capacity.»
216. The Government submitted that Polish law provided for a procedure governing the taking of medical decisions concerning abortion on medical grounds. They referred to the 1993 Act and to the Ordinance of the Minister of Health of 22 January 1997. They further referred to section 37 of the Medical Profession Act 1996. They argued that it provided for the possibility of reviewing a therapeutic decision taken by a specialist.
217. The applicant submitted that the Polish legal framework governing the termination of pregnancy had proved to be inadequate. It had failed to provide her with reasonable procedural protection to safeguard her rights guaranteed by Article 8 of the Convention.
218. The Court observes that the applicant's complaint about the State's failure to put in place an adequate legal framework allowing for the determination of disputes arising in the context of a determination of access to diagnostic services relevant for the application of the 1993 Act, insofar as it allowed for legal abortion, essentially overlaps with the issues which have been examined under Article 8 of the Convention. The Court has found a violation of this provision on account of the State's failure to meet its positive obligations. It holds that no separate issue arises under Article 13 of the Convention (see Tysi¹c v. Poland, cited above, § 135).
219. Article 41 of the Convention provides:
«If the Court finds that there has been a violation of the Convention or the Protocols thereto, and if the internal law of the High Contracting Party concerned allows only partial reparation to be made, the Court shall, if necessary, afford just satisfaction to the injured party.»
A. Damage
220. The applicant claimed compensation for pecuniary damage in the amount of EUR 9,000. This sum consisted of the estimated future medical expenses she would be obliged to bear in connection with her daughter's condition. She estimated her expenditure on adequate medical treatment which her daughter would have to seek in the future until her adulthood on the basis of information available on the website of the British Turner Association.
221. The applicant further requested the Court to award her just satisfaction in respect of non-pecuniary damage. She referred to the Court's judgment in the case of Draon v. France [GC], No. 1513/03, 6 October 2005. She further submitted that the intentional failure to provide the necessary medical services, the humiliating treatment of the applicant by doctors and the lack of protection and effective redress from the State should be considered as an aggravating factor and influence the amount of non-pecuniary damages to be awarded in the case. She emphasised that she had suffered and still experiences pain, distress and suffering which were and remain causally connected to the events complained of before the Court. She claimed EUR 65,000 in this respect.
222. The Government were of the view that the applicant had not sustained pecuniary damage in the amount claimed, which was purely speculative and exorbitant.
223. As to the applicant's claim for non-pecuniary damage, the Government submitted that it was excessive and should therefore be rejected.
224. The Court observes that the applicant's claim for pecuniary damage was based on the medical condition of her daughter.
The Court reiterates that it has found violations of the Convention on account of the manner in which the applicant's requests were handled by health professionals and because of the State's failure to create an effective procedural mechanism by which access to diagnostic services relevant for establishing the conditions of availability of legal abortion under Polish law could be secured. The Court does not discern any causal link between the violations found and the claim in respect of pecuniary damage. Accordingly, no award can be made under this head.
225. On the other hand, the Court has found that the applicant experienced considerable anguish and suffering, having regard to her fears about the situation of her family and her apprehension as to how she would be able to cope with the challenge of educating another child who was likely to be affected with a lifelong medical condition and to ensure its welfare and happiness. Moreover, the applicant had been humiliated by doctors' lack of sensibility to her plight. The Court has found a breach of both Articles 3 and 8 of the Convention. Having regard to the circumstances of the case seen as a whole and deciding on equitable basis, the Court awards the applicant EUR 45,000.
B. Costs and expenses
226. The applicant claimed reimbursement of the costs and expenses incurred in the domestic proceedings and in the proceedings before the Court. The applicant had instructed two Polish lawyers to represent her before the Court.
227. The applicant claimed, with reference to invoices they had submitted, EUR 11,529 (comprising EUR 9,450 in fees plus VAT of 22 per cent) in respect of legal fees for work carried out by Ms M.G¹siorowska and Ms I. Kotiuk who represented the applicant in the domestic proceedings and before the Court. Legal fees corresponded to 189 hours spent in preparation of the applicant's case before the domestic courts and the case before the Court, at an hourly rate of EUR 50.
The applicant further claimed reimbursement of travel costs borne in connection with the civil case conducted before the courts in Cracow in the amount of PLN 1,400 and EUR 1,000 in respect of telephone bills for conversations with the applicant in the years 2005 — 2008.
228. The applicant further argued that the case had raised complicated issues of law which necessitated expert advice in reproductive rights law. She claimed, with reference to invoices, EUR 8,223,75 in respect of legal fees for work carried out by an expert of the Center for Reproductive Rights, based in New York. Legal fees corresponded to 85 hours spent in preparation of the applicant's case, at an hourly rate of USD 150, equivalent to EUR 96,75. She argued that it had been well-established in the Court's case-law that costs could reasonably be incurred by more than one lawyer and that an applicant's lawyers could be situated in different jurisdictions (Kurt v. Turkey, judgment of 25 May 1998, Reports of Judgments and Decisions 1998-III). This was justified by the novelty and complexity of the issues involved in the case which was comparable to the case of Tysi¹c v. Poland, concerning access to legal abortion in Poland, but which related to different legal issues. She submitted that certain consequences followed from the involvement of foreign lawyers. In Tolstoy Miloslavsky v. the United Kingdom the Court stated that «given the great differences at present in rates of fees from one Contracting State to another, a uniform approach to the assessment of fees... does not seem appropriate» (Tolstoy Miloslavsky v. the United Kingdom, judgment of 13 July 1995, § 77, Series A No. 316-B).
229. The Government requested the Court to decide on the reimbursement of legal costs and expenses only in so far as these costs and expenses were actually and necessarily incurred and were reasonable as to the quantum. They referred to the Court's judgment in the case of Eckle v. Germany (Eckle v. Germany, 15 July 1982, § 25, Series A No. 51).
230. The Government further submitted, in respect of the travel costs borne by the applicant's lawyers in 2005 and the amount claimed in respect of phone calls made from 2004 until 2008, that the applicant had failed to substantiate these costs by submitting relevant bills or documents.
231. They further submitted that the applicant had failed to provide the Court with information on lowest legal rates applicable in Poland. They were of the view that in cases of great importance to society, such as the present one, the lawyers should have followed good professional practices and, accordingly, either have acted pro bono or significantly reduced their fees. Generally, the Government were of the view that the amounts claimed by the applicant were exorbitant and could not be reimbursed.
232. The Government took the same position in respect of the claim concerning costs incurred by the Centre for Reproductive Rights.
233. The Court reiterates that only legal costs and expenses found to have been actually and necessarily incurred and which are reasonable as to quantum are recoverable under Article 41 of the Convention (see, among other authorities, Nikolova v. Bulgaria [GC], No. 31195/96, 25 March 1999, § 79, and Smith and Grady v. the United Kingdom (just satisfaction), Nos. 33985/96 and 33986/96, § 28, ECHR 2000-IX). In the light of the documents submitted, the Court is satisfied that the legal costs concerned in the present case have actually been incurred.
234. As to the amounts concerned, the Court first points out that it has already held that the use of more than one lawyer may sometimes be justified by the importance of the issues raised in a case (see, among many other authorities, Sunday Times v. the United Kingdom (No. 1) (former Article 50), judgment of 6 November 1980, Series A No. 38, § 30). The Court notes, in this connection, that the issues involved in the present case have given rise to a heated and ongoing legal debate in Poland. It is also relevant to note in this connection the scarcity of relevant case-law of the Polish courts and lack of any established consensus in legal circles as to the degree and scope of protection which reproductive rights should enjoy under Polish law. The Court is further of the view that the Convention issues involved in the case were also of considerable complexity.
235. On the whole, having regard both to the national and the Convention law aspects of the case, the Court is of the opinion that they justified recourse to three lawyers, including an expert in reproductive rights issues. As to the hourly rates claimed, the Court is of the view that they are consistent with domestic practice in both jurisdictions where the lawyers representing the applicant practise and cannot be considered excessive.
236. On the other hand, as to the costs claimed by the applicant, the Court notes that no documents have been submitted to show that these costs have actually been incurred.
237. The Court, deciding on an equitable basis and having regard to the details of the claims submitted, awards the applicant a global sum of EUR 15,000 in respect of fees and expenses, plus any tax on that amount that may be chargeable to the applicant.
238. The Court considers it appropriate that the default interest should be based on the marginal lending rate of the European Central Bank, to which should be added three percentage points.
1. Joins unanimously to the merits the Government's preliminary objections concerning exhaustion of domestic remedies and lack of victim status as regards the Article 8 complaint and declares the application admissible;
2. Holds by six votes to one that there has been a violation of Article 3 of the Convention;
3. Holds by six votes to one that there has been a violation of Article 8 of the Convention and dismisses by six votes to one the Government's above-mentioned preliminary objections;
4. Holds unanimously that it is not necessary to examine separately whether there has been a violation of Article 13 of the Convention;
(a) that the respondent State is to pay the applicant, within three months from the date on which the judgment becomes final in accordance with Article 44 § 2 of the Convention, the following amounts, to be converted into Polish zloty at the rate applicable at the date of settlement:
(i) EUR 45,000 (forty-five thousand euros) plus any tax that may be chargeable, in respect of non-pecuniary damage;
(ii) EUR 15,000 (fifteen thousand euros), plus any tax that may be chargeable to the applicant, in respect of costs and expenses;
(b) that from the expiry of the above-mentioned three months until settlement simple interest shall be payable on the above amounts at a rate equal to the marginal lending rate of the European Central Bank during the default period plus three percentage points;
6. Dismisses unanimously the remainder of the applicant's claim for just satisfaction.
Done in English, and notified in writing on 26 May 2011, pursuant to Rule 77 §§ 2 and 3 of the Rules of Court.
In accordance with Article 45 § 2 of the Convention and Rule 74 § 2 of the Rules of Court, the following separate opinions are annexed to this judgment:
(a) partly dissenting opinion of Judge Bratza;
(b) partly dissenting opinion of Judge De Gaetano.
1. I am in full agreement with the conclusion of the majority of the Chamber that the applicant's rights under Article 8 of the Convention were violated in the present case and can in general subscribe to the reasoning in the judgment, drawing as its does on the Court's judgment in the case of Tysi¹c v. Poland. In the Tysi¹c case the Court emphasised that where, as in Poland, abortion was permitted on the grounds that the pregnancy endangered the mother's life or health, Article 8 required that domestic law should provide effective procedural mechanisms capable of determining whether the conditions existed for obtaining a lawful abortion in situations where a pregnant woman had objective grounds for fearing that the pregnancy or delivery would have a serious negative impact on her health.
2. There are, as the judgment points out, significant differences between the factual situation in the Tysi¹c case and those in the present case. In the first place, it was not, as in Tysi¹c , risks to the applicant's own life or health resulting from the pregnancy which were in issue in the present case but rather the fear that the foetus was suffering from irreversible damage. The primary and immediate concern of the applicant was to obtain an accurate medical diagnosis of the condition of the foetus, which would in turn have made it possible to determine whether or not the conditions for a lawful abortion applied in the applicant's case. According to the ultrasound scans performed in the 14th and 18th week of the applicant's pregnancy, the foetus appeared to be suffering from an unidentified congenital defect. Genetic testing by way of amniocentesis was recommended to confirm or dispel this suspicion and to identify the nature and seriousness of any foetal defect. Despite her persistent efforts, the applicant did not succeed in obtaining the required genetic tests until the 23rd week of her pregnancy and, even then, had to wait for a further two weeks before the results of the tests revealed the presence in the foetus of Turner syndrome, by which time it was in any event too late for an abortion to be carried out. It is the denial of prompt access to a medical diagnosis of vital importance to the applicant and the lack of any procedural mechanism to ensure that such a diagnosis was not so impeded or delayed as to deprive the applicant of any possibility of a lawful termination of her pregnancy that is at the heart of her complaint under Article 8 of the Convention.
3. It is not disputed that Article 8 is applicable in the circumstances of the present case. The Government place reliance, however, on the fact that the applicant ultimately obtained access to a prenatal genetic examination as she had requested and that, as the examination confirmed, the condition from which the foetus was found to be suffering did not in any event qualify as a severe or life-threatening condition which would have entitled her to a lawful termination. This to my mind is to take too narrow a view of the applicant's complaint under the Article. Whether or not the prenatal test had shown that the foetus was severely and irreversibly damaged or suffered from an incurable life-threatening ailment for the purposes of the 1993 Act, the provision of effective access to accurate information on the condition of a foetus is unquestionably a vital element of the health and well-being of a woman during pregnancy and forms an integral part of her private life protected by that Article. The importance of prompt access to such information is further reinforced in a case such as the present, where delays in the provision of information seriously restrict the ability of the woman concerned to make an informed decision as to whether or not to seek a termination of her pregnancy.
4. For the reasons given in the judgment, I consider that the respondent State failed in its obligation to secure the applicant's rights under Article 8 in this regard. This failure was, in my view, aggravated in the present case by her treatment by the doctors and health professionals whom she had consulted, which was, as the judgment puts it, «marred by procrastination, confusion and lack of proper counselling». What must have appeared to the applicant to be a deliberate attempt to place obstacles in the way of discovering the precise condition of the foetus and thereby to deprive her any possibility of a lawful termination, can only have added to the sense of anxiety and frustration felt by a person in an already vulnerable state.
5. It is on this issue that I part company from the majority of the Chamber, who see the treatment of the applicant not merely as an aggravating factor in a violation of Article 8 but as giving rise to a separate violation of Article 3 of the Convention. This, in my view, is to extend the scope of that Article too far. It is true that the applicant was, to use the words of the judgment, «shabbily treated» by the doctors dealing with her case. At every turn, her repeated efforts to obtain the genetic tests which she was advised were necessary, and to which she was clearly entitled, were frustrated. It is true, too, that the Supreme Court was strongly critical of the manner in which the applicant's case had been treated, awarding damages to her for the distress, anxiety and humiliation she had been required to endure. However, it is also true that the threshold of Article 3 is and must remain a high one and that treatment must attain a minimum level of severity, if it is to fall within the scope of the Article. The circumstances of the present case are in my view far removed from those of physical or mental ill-treatment by officials of the State or degrading conditions of detention which have traditionally been the subject of findings of a violation of the Article. I can readily accept that in the weeks in which she awaited an accurate diagnosis, the applicant suffered intense anxiety and that this can only have been added to by what must have appeared to be the callous and obstructive attitude of the doctors. However, I do not consider that in all the circumstances of the case the applicant was subjected to degrading treatment for the purposes of Article 3 of the Convention. The judgment seeks to draw an analogy in this regard with cases of enforced disappearances, where the responsible authorities systematically prevaricate or provide false information to applicants about the whereabouts and fate of their missing relatives. I am not persuaded that any true analogy can be drawn between such treatment, or the suffering and distress thereby caused, and the actions of the health professionals in the present case, prompted as they may have been to deter the applicant from pursuing the possibility of a termination of her pregnancy.
6. My conclusion that Article 8 alone was violated in the present case would have led me to award a lesser sum by way of just satisfaction, particularly since the applicant had received compensation at domestic level. However, in deference to the view of the majority that Article 3 was also violated, I have voted in favour of the sum awarded to the applicant.
1. I regret that I cannot share the Court's conclusions in their entirety in this case. I have voted for a finding of a violation of Article 3, but cannot share the majority's view in connection with the finding of a violation of Article 8. In light of this, I consider that the amount of non-pecuniary damages should have been less than actually awarded. However, since the majority have found a violation under both articles, then the amount of EUR 45,000 is substantially correct, and my vote under that head of the operative part of the judgment is to be understood subject to that caveat.
2. I also regret that the long-winded and at times convoluted way in which the judgment has been presented — with an attempt to pack into it every bit of information irrespective of the degree of relevance of that information to the core issue (see, for example, paragraphs 81 to 89, and 122 to 143) — leads the reader to miss the wood for the trees. Indeed, this case, like Tysiaç ( Tysi¹c v. Poland, No. 5410/03, 20 March 2007), has in part been presented by the applicant, and the judgment approved by the majority has similarly been put together, in such a way as if this was an «abortion» case, or a case about the «right» to have an abortion. This is not so. Polish law allows a woman to seek an abortion in the narrowly defined circumstances envisaged in Section 4 (a) of «the 1993 Act» (see para. 67 of the judgment). One may agree or disagree with that provision of law, but there is nothing this Court can do about it in the instant case; and indeed this Court has not been called upon to do anything about it. What this Court has been called upon to examine is whether, from the moment that there was some indication that the child the applicant was carrying might be suffering from some form of deformity or malformation, the treatment she received at the hands of the health care professionals with whom she came into contact was in breach of her fundamental human rights as protected by the Convention.
3. In its judgment of 11 July 2008 the Polish Supreme Court (see paragraphs 52 to 54) held, in substance, that the applicant, as a patient, had the right to be referred in a proper and efficient manner for the necessary genetic testing so that she could have the necessary information as soon as possible about her unborn child's health. That court likewise held that there were no legal or medical grounds on which to automatically link genetic testing with access to abortion under the 1993 Act. The facts, however, show that the applicant, who as a woman with child must be regarded as a vulnerable person in view of her condition (and irrespective of whether or not the child she was carrying had any abnormality), was subjected to what can best be described as a string of constructive prevarications by the health care professionals in question, and was shoved from pillar to post for several weeks, presumably because the doctors involved suspected that if the results were to show that the unborn child was affected with some malformation, she would request an abortion. Now, apart from the fact that it is very doubtful whether a child suffering from Turner syndrome can be described as «severely damaged» or as «suffering from an incurable life-threatening ailment» for the purposes of the above-mentioned Section 4 (a) of the 1993 Act <*>, the doctors concerned were perfectly entitled, on grounds of conscientious objection, to refuse to terminate the life of the unborn child by performing an abortion or, indeed, even to refuse to refer the applicant for an abortion. What they were not entitled to do was to keep her in the dark and increase her distress and anxiety to such an extent that she was prepared to ask for an abortion — her appel de détresse — even without a proper diagnostic finding (see paragraphs 17 and 30). Instead of providing the necessary care and, above all, support to the parents who were facing the possible birth of a handicapped child, the system worked to push the applicant to take an extreme measure — the same measure that the doctors wanted to avoid. To that extent the Court's conclusions in paragraphs 159 to 161 are unimpeachable.
<*> With reference to f.n. No. 2 at para. 16 it should be further noted that most of the medical literature on the subject is in agreement as to the fact that persons with Turner syndrome can have a normal life when carefully monitored by their doctor.
4. The matter could, and should, have stopped there. The majority, however, chose to go down the Tysiaç path. In Tysiaç , it will be recalled, the woman had requested an abortion because she claimed that otherwise her health — her eyesight — would suffer. The Court found that, once that a woman could in certain circumstances under Polish law ask for the termination of her unborn child's life to preserve her own health, when a referral was refused by the medical profession there had to be a procedure before an independent body competent to review that refusal to terminate the pregnancy and to review the relevant evidence; a procedure in which the pregnant woman could be heard in person, and where written grounds for the decision would be given ( Tysiaç § 117). For reasons which are still not entirely clear to me, the Court in that case chose to examine the issue under Article 8 instead of under Article 6. The very limited issue involved in that case was highlighted in the separate opinion of Judge Bonello: «The decision in this case related to a country which had already made medical abortion legally available in certain specific situations of fact. The Court was only called upon to decide whether in cases of conflicting views... as to whether the conditions to obtain a legal abortion were satisfied or not, effective mechanisms capable of determining the issue were in place. My vote for finding a violation goes no further than that.» Even in the instant case the matter should, if at all, have been further examined under Article 6 and not under Article 8.
5. In the instant case there was no question of weighing the unborn child's life against the mother's or her health. By bringing Article 8 into the picture (as the Grand Chamber also did in A, B and C v. Ireland, No. 25579/05, 16 December 2010), the Court is simply making things more difficult for itself in regard to the issue of the determination of the beginning of life and the unborn child's protection under a «more fundamental» provision of the Convention, namely Article 2. Notwithstanding all the «evolutive interpretations» of the Convention adopted by the Court, when it comes to the right to life of the unborn child the Court has been exceptionally pusillanimous, with only cursory references hinting at some form of protection (see, for instance, Odièvre v. France [GC], No. 42326/98 13 February 2003, § 45), the Court in most cases preferring to avoid the issue (Vo v. France [GC], No. 53924/00, 8 July 2004, § 85) or to invoke the «margin of appreciation» doctrine (as in Boso v. Italy (dec.) No. 50490/99, 5 September 2002). The Court, moreover, seems not to be giving the proper weight and importance to the clear proposition made by the Commission in its report of 12 July 1977 in the case Brüggemann and Scheuten v. Germany (Application No. 6959/75) to the effect that «...pregnancy cannot be said to pertain uniquely to the sphere of private life. Whenever a woman is pregnant her private life becomes closely connected with the developing foetus» (§ 59). So we continue to drag Article 8 into the fray, making things «confused worse confounded». At one end of the spectrum the death penalty has been abolished; at the other end the unborn child's right to life remains in limbo.