Постановление ЕСПЧ от 02.07.2019
Актуально на 04.11.2026.
Как цитировать: Постановление ЕСПЧ от 02.07.2019. 27057/06. 02.07.2019. https://bukva.ai/docs/postanovlenie-2705706
«Дело „Горлов и другие (Gorlov and Others) против Российской Федерации“ (жалоба № 27057/06 и две другие жалобы) [рус., англ.]»
(Вместе со «Списком жалоб»)
[неофициальный перевод] <1>
ЕВРОПЕЙСКИЙ СУД ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА
ДЕЛО «ГОРЛОВ И ДРУГИЕ
(GORLOV AND OTHERS) ПРОТИВ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ» <1>
(Жалоба № 27057/06 и две другие жалобы, см. Приложение)
ПОСТАНОВЛЕНИЕ <2>
<1> Перевод с английского языка В.А. Власихина.
<2> Настоящее Постановление вступило в силу 4 ноября 2019 г. в соответствии с пунктом 2 статьи 44 Конвенции (примеч. редактора).
По делу «Горлов и другие против Российской Федерации» Европейский Суд по правам человека (Третья Секция), заседая Палатой в составе:
Винсента А. де Гаэтано, Председателя Палаты Суда,
а также при участии Стивена Филлипса, Секретаря Секции Суда,
рассмотрев дело в закрытом заседании 4 июня 2019 г.,
вынес в указанный день следующее Постановление:
ПРОЦЕДУРА
1. Дело было инициировано тремя жалобами (N 27057/06, 56443/09 и 25147/14), поданными против Российской Федерации в Европейский Суд по правам человека (далее — Европейский Суд) в соответствии со статьей 34 Конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее — Конвенция) тремя гражданами Российской Федерации: Игорем Евгеньевичем Горловым (далее — первый заявитель), Денисом Викторовичем Вахмистровым (далее — второй заявитель) и Виктором Валерьевичем Саблиным (далее — третий заявитель), — 10 мая 2006 г., 11 сентября 2009 г. и 6 мая 2014 г. соответственно.
2. В Европейском Суде первый заявитель представлял свои интересы сам. Интересы второго заявителя представляла адвокат О. Преображенская, практикующая в Страсбурге. Интересы третьего заявителя, которому была предоставлена бесплатная юридическая помощь, представляла адвокат О. Дружкова, практикующая в г. Москве. Власти Российской Федерации первоначально были представлены Уполномоченным Российской Федерации при Европейском Суде Г.О. Матюшкиным, а затем его преемником в этой должности М.Л. Гальпериным.
3. Заявители жаловались, в частности, на то, что постоянное наблюдение за их камерами, иногда осуществляемое женщинами, с помощью системы телекамер закрытого типа нарушало их право на уважение частной жизни, гарантированное статьей 8 Конвенции. Второй заявитель также жаловался в соответствии со статьей 3 Конвенции на то, что он не мог заниматься спортом на свежем воздухе в зимнее время, поскольку администрация исправительного учреждения отказалась предоставить ему необходимую зимнюю обувь. Второй и третий заявители также ссылались на статью 13 Конвенции, утверждая, что отсутствовали эффективные средства правовой защиты в отношении каждой из их жалоб.
4. 18 января 2011 г. властям Российской Федерации было направлено уведомление о жалобе № 27057/06 относительно видеонаблюдения в камере. 3 мая 2016 г. власти Российской Федерации были уведомлены о жалобе № 56443/09 в части постоянного видеонаблюдения и отсутствия у заявителя соответствующей обуви в зимнее время, в оставшейся части жалоба была признана неприемлемой для рассмотрения по существу в соответствии с пунктом 3 правила 54 Регламента Европейского Суда. 30 августа 2016 г. властям Российской Федерации было направлено уведомление о жалобе № 25147/14.
ФАКТЫ
I. Обстоятельства дела
5. Заявители родились в 1965, 1977 и 1976 годах соответственно.
6. Первые два заявителя в настоящее время отбывают наказание в исправительных учреждениях Красноярского края, а именно в УП-288/Т (тюрьма) <3> в г. Минусинске и в ОИК-36 (исправительная колония) <1>. Третий заявитель проживает в г. Шилке Забайкальского края.
<3> Так в тексте. По-видимому, имеется в виду Учреждение УП-288/Т «Тюрьма Главного управления Федеральной службы исполнения наказаний по Красноярскому краю» (примеч. редактора).
<1> Так в тексте. По-видимому, имеется в виду Федеральное казенное учреждение «Объединение исправительных колоний № 36 Главного управления Федеральной службы исполнения наказаний по Красноярскому краю» (примеч. редактора).
A. Информация о преступлениях заявителей
1. Первый заявитель
7. 21 января 2002 г. Верховный суд Республики Бурятия, действуя в качестве суда первой инстанции, признал первого заявителя виновным в совершении ряда преступлений, включая грабеж, кражу, подделку документов, уничтожение имущества, бандитизм, хранение, перевозку огнестрельного оружия и убийство, приговорив его к пожизненному заключению.
8. 19 июня 2003 г. приговор был оставлен без изменения по жалобе Верховным Судом Российской Федерации. Первый заявитель не утверждал в своей жалобе, что состав суда первой инстанции был незаконным.
9. 22 апреля 2004 г. Енисейский районный суд Красноярского края привел приговор обвиняемого в соответствие с внесенными поправками в Уголовный кодекс Российской Федерации, незначительно изменив правовую квалификацию его деяний. Назначенное ему наказание было оставлено без изменения.
10. Это решение было оставлено в силе после пересмотра в порядке надзора Красноярским краевым судом 30 января 2006 г.
11. В 2007 году первый заявитель подал ряд запросов в целях проверки законности состава суда первой инстанции по его делу. В результате рассмотрения запросов он выяснил, что два народных заседателя в суде первой инстанции не имели полномочий принимать участие в разбирательстве. После этого, пытаясь оспорить законность его осуждения по вышеуказанным основаниям, он обратился в Прокуратуру Республики Бурятия с ходатайством о возбуждении надзорного производства с целью отмены приговора суда от 21 января 2002 г. Его ходатайство было безуспешным.
2. Второй заявитель
12. 5 декабря 2003 г. Ленинский районный суд г. Красноярска признал второго заявителя виновным в убийстве и уничтожении имущества и приговорил его к 15 годам лишения свободы с отбыванием наказания в исправительной колонии строгого режима.
13. 5 февраля 2004 г. Красноярский краевой суд по жалобе оставил вынесенный второму заявителю приговор в силе.
14. 6 апреля 2007 г. Советский районный суд г. Красноярска изменил режим содержания осужденного, постановив, что три года из назначенного ему срока лишения свободы он должен отбывать в тюрьме.
3. Третий заявитель
15. Информации о преступной деятельности третьего заявителя не было представлено.
B. Содержание заявителей под стражей
1. Первый заявитель
16. Первый заявитель был помещен в тюрьму УП-288/Т в г. Минусинске, где он, по-видимому, содержится в настоящее время.
17. Из материалов дела следовало, что его камера находилась под постоянным наблюдением тюремных надзирателей с помощью установленной внутри камеры замкнутой телевизионной системы. Первый заявитель представил копию судебного решения по делу другого заключенного, в котором говорилось, что за камерами в этой тюрьме осуществляла наблюдение женщина.
18. Он также предоставил скриншоты камер замкнутой телевизионной системы, установленных в каждой из двух тюремных камер, в которых он содержался. Скриншоты показывают, что в обеих камерах над дверью, на уровне потолка, была установлена камера замкнутой телевизионной системы таким образом, что вся камера была хорошо видна, включая кровать. Туалет находился прямо под камерой и был почти полностью скрыт от обзора камеры ограждением.
2. Второй заявитель
19. С 22 мая 2007 г. по 24 мая 2010 г. второй заявитель также отбывал наказание в тюрьме УП-288/Т. По его словам, во время содержания под стражей в этом учреждении он не мог совершать прогулки и заниматься спортом на свежем воздухе в зимнее время, поскольку ему не была предоставлена зимняя обувь подходящего размера, несмотря на многочисленные просьбы об этом.
20. В не указанную в материалах дела дату второй заявитель был переведен в Исправительную колонию № ИК-5 <2> (исправительную колонию строгого режима) в г. Красноярске. По его утверждениям, его камера находилась под постоянным наблюдением камеры замкнутой телевизионной системы, установленной внутри. Заявитель утверждал, что тюремным надзирателем, которая следила за его камерой, была женщина, поскольку иногда он слышал, как она отдает ему приказы через громкоговоритель.
<2> Так в тексте. По-видимому, имеется в виду Федеральное казенное учреждение «Исправительная колония № 5 Главного управления Федеральной службы исполнения наказаний по Красноярскому краю» (примеч. редактора).
3. Третий заявитель
21. Отбывая наказание в Исправительной колонии № ИК-2 (исправительная колония особого режима) Забайкальского края <1>, 22 июня 2013 г. третий заявитель был переведен в Следственный изолятор № ИЗ-1 <2> (следственный изолятор) того же региона с целью обеспечения его участия в судебных разбирательствах, не связанных с данным делом. Он был помещен в камеру № 465, где содержался до 22 февраля 2014 г.
<1> Так в тексте. По-видимому, имеется в виду Федеральное казенное учреждение «Исправительная колония № 2 Управления Федеральной службы исполнения наказаний по Забайкальскому краю» (примеч. редактора).
<2> Так в тексте. По-видимому, имеется в виду Федеральное казенное учреждение «Следственный изолятор № 1 Управления Федеральной службы исполнения наказаний по Забайкальскому краю» (примеч. редактора).
22. По словам третьего заявителя, его камера была рассчитана на двух заключенных, но большую часть времени он содержался в ней один. Камера находилась под постоянным наблюдением видеокамеры замкнутой телевизионной системы, которой управляли женщины-операторы. Снимок экрана видеокамеры замкнутой телевизионной системы, представленный третьим заявителем, показывает, что она была установлена над входной дверью, на уровне потолка, таким образом, что вся камера была хорошо видна, включая, по крайней мере частично, кровать. На скриншоте также видно, что туалет был отделен от остального помещения перегородками с каждой стороны, но не имел перекрытия, в результате чего было видно верхнюю часть туалета.
C. Судебные разбирательства, возбужденные третьим заявителем
23. В не указанную в материалах дела дату третий заявитель обратился с жалобой на действия администрации Следственного изолятора № ИЗ-1 в Ингодинский районный суд г. Читы (далее — районный суд). Он утверждал, что постоянное видеонаблюдение за его камерой женщинами-операторами было унизительным, поскольку, в частности, он должен был раздеваться у них на виду, что нарушало его права. Он просил районный суд обязать администрацию следственного изолятора прекратить данное нарушение.
24. В ходе слушания представитель администрации следственного изолятора признал, что дежурные сотрудники, которые осуществляли видеонаблюдение, были женщинами, но утверждал, что они просто выполняли свои должностные обязанности. Представитель также отметил, что все другие камеры в следственном изоляторе также были оборудованы видеокамерами видеонаблюдения, установленными в целях обеспечения безопасности. Представитель администрации далее утверждал, что спальное место заявителя и туалет в камере находились вне сферы охвата камеры видеонаблюдения.
25. Решением от 5 июля 2013 г. районный суд отклонил жалобу третьего заявителя.
26. Было установлено, что камера третьего заявителя и все другие камеры в Следственном изоляторе № ИЗ-1 были оборудованы камерами видеонаблюдения, расположенными под потолком для целей наблюдения за заключенными. Районный суд также принял во внимание довод администрации следственного изолятора о том, что туалет и спальное место находились вне поля зрения камеры видеонаблюдения.
27. Районный суд также отметил, что статья 83 Уголовно-исполнительного кодекса Российской Федерации (далее — УИК РФ) (см. ниже § 33) и часть первая статьи 34 Федерального закона от 15 июля 1995 г. № 103-ФЗ «О содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений» (см. ниже, § 34) разрешают использовать аудио- и видеотехнику для наблюдения и контроля в целях предотвращения побегов и других преступлений или нарушений внутреннего порядка. Кроме того, эти правовые нормы, а также соответствующие нормативные акты Министерства юстиции Российской Федерации, в том числе Постановление Правительства Российской Федерации от 3 ноября 2005 года № 204-ДСП с изменениями от 25 мая 2011 г. (см. ниже §§ 35 - 38), предусматривают, что только личный досмотр и надзор за задержанными во время гигиенических процедур должны осуществляться сотрудниками того же пола, тогда как наблюдение за камерами посредством видеонаблюдения сотрудниками противоположного пола не запрещено вышеупомянутыми правовыми документами. Сотрудники Следственного изолятора № ИЗ-1 являлись государственными служащими, которые выполняли должностные обязанности в пределах своей компетенции, установленной, в частности, разделом 21 приказа № 204-дсп от 3 ноября 2005 г. (см. ниже § 36). В этой связи районный суд отметил, что ему не было представлено каких-либо доказательств того, что сотрудники Следственного изолятора № ИЗ-1 нарушили свои профессиональные обязанности или действовали вне их рамок.
28. Районный суд также указал, что согласно Определению Конституционного Суда Российской Федерации от 19 октября 2010 г. № 1393-О-О <1> (см. ниже §§ 42 - 43) администрациям исправительных учреждений и следственных изоляторов предоставлено право использовать технические средства наблюдения и контроля, что является частью механизма, обеспечивающего личную безопасность задержанных и уважение их прав, а также выполнение ими своих обязанностей. По мнению районного суда, подобное использование преследует таким образом конституционные цели и не может рассматриваться как несоразмерное ограничение прав третьего заявителя.
<1> Имеется в виду Определение Конституционного Суда Российской Федерации «Об отказе в принятии к рассмотрению жалобы гражданина Устюгова Михаила Александровича на нарушение его конституционных прав частью первой статьи 83 Уголовно-исполнительного кодекса Российской Федерации и частью первой статьи 34 Федерального закона „О содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений“ (примеч. редактора).»
29. Районный суд пришел к выводу, что в соответствии с применимым законодательством, как оно истолковано Конституционным Судом Российской Федерации, сотрудникам противоположного пола было разрешено осуществлять наблюдение за содержащимися под стражей лицами с помощью камер видеонаблюдения. Таким образом, оспариваемая ситуация не унижала достоинство третьего заявителя, поскольку женщины-операторы действовали в рамках своей компетенции и находились при исполнении своих должностных обязанностей.
30. 11 сентября 2013 г. Забайкальский областной суд оставил в силе решение суда первой инстанции по жалобе, согласившись с его мотивировкой.
II. Соответствующие законодательство Российской Федерации и правоприменительная практика
A. Конституция Российской Федерации
31. Соответствующие положения Конституции Российской Федерации гласят:
1. Достоинство личности охраняется государством. Ничто не может быть основанием для его умаления...
1. Каждый имеет право на неприкосновенность частной жизни, личную и семейную тайну, защиту своей чести и доброго имени.
2. Каждый имеет право на тайну переписки, телефонных переговоров, почтовых, телеграфных и иных сообщений. Ограничение этого права допускается только на основании судебного решения...
1. Перечисление в Конституции Российской Федерации основных прав и свобод не должно толковаться как отрицание или умаление других общепризнанных прав и свобод человека и гражданина.
2. В Российской Федерации не должны издаваться законы, отменяющие или умаляющие права и свободы человека и гражданина.
3. Права и свободы человека и гражданина могут быть ограничены федеральным законом только в той мере, в какой это необходимо в целях защиты основ конституционного строя, нравственности, здоровья, прав и законных интересов других лиц, обеспечения обороны страны и безопасности государства...
В ведении Российской Федерации находятся:
...(о) судоустройство; прокуратура; уголовное, уголовно-процессуальное и уголовно-исполнительное законодательство; амнистия и помилование; гражданское, гражданско-процессуальное и арбитражно-процессуальное законодательство; правовое регулирование интеллектуальной собственности...».
B. Соответствующее законодательство Российской Федерации
1. Уголовный кодекс Российской Федерации
32. В соответствующих частях Уголовный кодекс Российской Федерации от 13 июня 1996 г. предусматривал следующее:
«Статья 58. Назначение осужденным к лишению свободы вида исправительного учреждения <2>»
<2> Статья приводится с изменениями, внесенными Федеральным законом от 9 марта 2001 г. № 25-ФЗ «О внесении изменений и дополнений в Уголовный кодекс Российской Федерации, Уголовно-процессуальный кодекс РСФСР, Уголовно-исполнительный кодекс Российской Федерации и другие законодательные акты Российской Федерации». В настоящее время действует иная редакция данной статьи (примеч. редактора).
1. Отбывание лишения свободы назначается:
а) лицам, осужденным за преступления, совершенные по неосторожности, а также лицам, осужденным к лишению свободы за совершение умышленных преступлений небольшой и средней тяжести, ранее не отбывавшим лишение свободы, — в колониях-поселениях...
б) мужчинам, осужденным к лишению свободы за совершение тяжких преступлений, ранее не отбывавшим лишение свободы, а также женщинам, осужденным к лишению свободы за совершение тяжких и особо тяжких преступлений, в том числе при любом виде рецидива, — в исправительных колониях общего режима;
в) мужчинам, осужденным к лишению свободы за совершение особо тяжких преступлений, ранее не отбывавшим лишение свободы, а также при рецидиве или опасном рецидиве преступлений, если осужденный ранее отбывал лишение свободы;
г) мужчинам, осужденным к пожизненному лишению свободы, а также при особо опасном рецидиве преступлений — в исправительных колониях особого режима, в исправительных колониях строгого режима;
- <1> мужчинам, осужденным к лишению свободы за совершение особо тяжких преступлений на срок свыше пяти лет, а также при особо опасном рецидиве преступлений отбывание части срока наказания может быть назначено в тюрьме...».
<1> Так в тексте. В редакции, действовавшей в период, относившийся к обстоятельствам настоящего дела, это была часть вторая статьи 58 Уголовного кодекса Российской Федерации (примеч. редактора).
2. Уголовно-исполнительный кодекс Российской Федерации
33. В соответствующих частях УИК РФ от 8 января 1997 г. предусматривалось следующее:
«Статья 82. Режим в исправительных учреждениях и его основные требования»
1. Режим в исправительных учреждениях — установленный законом и соответствующими закону нормативными правовыми актами порядок исполнения и отбывания лишения свободы, обеспечивающий охрану и изоляцию осужденных, постоянный надзор за ними, исполнение возложенных на них обязанностей, реализацию их прав и законных интересов, личную безопасность осужденных и персонала....
2. Режим создает условия для применения других средств исправления осужденных.
3. В исправительных учреждениях действуют Правила внутреннего распорядка исправительных учреждений, утверждаемые федеральным органом исполнительной власти, осуществляющим функции по выработке и реализации государственной политики и нормативно-правовому регулированию в сфере исполнения уголовных наказаний, по согласованию с Генеральной прокуратурой Российской Федерации.
4. Администрация исправительного учреждения обязана обеспечить осужденных одеждой установленного образца. Форма одежды определяется нормативными правовыми актами Российской Федерации.
5. Осужденные, а также помещения, в которых они проживают, могут подвергаться обыску, а вещи осужденных — досмотру. Личный обыск проводится лицами одного пола с осужденными. Обыск жилых помещений при наличии в них осужденных допускается в случаях, не терпящих отлагательства...
Статья 83. Технические средства надзора и контроля
1. Администрация исправительных учреждений вправе использовать аудиовизуальные, электронные и иные технические средства надзора и контроля для предупреждения побегов и других преступлений, нарушений установленного порядка отбывания наказания и в целях получения необходимой информации о поведении осужденных.
2. Администрация исправительных учреждений обязана под расписку уведомлять осужденных о применении указанных средств надзора и контроля.
3. Перечень технических средств надзора и контроля и порядок их использования устанавливаются нормативными правовыми актами Российской Федерации».
3. Федеральный закон «О содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений»
34. Федеральный закон от 15 июля 1995 г. № 103-ФЗ «О содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений» (далее — Закон о содержании под стражей) устанавливает следующее:
«Статья 6. Правовой статус подозреваемых и обвиняемых»
Подозреваемые и обвиняемые в совершении преступлений считаются невиновными, пока их виновность не будет доказана в предусмотренном федеральным законом порядке и установлена вступившим в законную силу приговором суда. Они пользуются правами и свободами и несут обязанности, установленные для граждан Российской Федерации, с ограничениями, предусмотренными настоящим Федеральным законом и иными федеральными законами.
Подозреваемые и обвиняемые иностранные граждане и лица без гражданства, содержащиеся под стражей на территории Российской Федерации, несут обязанности и пользуются правами и свободами, установленными для граждан Российской Федерации, за исключением случаев, предусмотренных Конституцией Российской Федерации, настоящим Федеральным законом и иными федеральными законами...
Статья 34. Охрана подозреваемых и обвиняемых и надзор за ними
Подозреваемые и обвиняемые находятся в местах содержания под стражей под охраной и надзором и передвигаются по территориям этих мест под конвоем либо в сопровождении сотрудников мест содержания под стражей. В целях осуществления надзора может использоваться аудио- и видеотехника...
Надзор при санитарной обработке и личный обыск подозреваемых и обвиняемых осуществляются сотрудниками мест содержания под стражей одного пола с подозреваемыми и обвиняемыми...».
C. Ведомственные нормативные правовые акты
1. Министерство юстиции Российской Федерации
35. Приказом № 204-дсп (имеющим гриф «Для служебного пользования») от 3 ноября 2005 г. Министерство юстиции Российской Федерации утвердило Инструкцию, касавшуюся организации службы по обеспечению надзора за подозреваемыми, обвиняемыми и осужденными, содержащимися в следственных изоляторах и тюрьмах уголовно-исполнительной системы (приказ Министерства юстиции Российской Федерации от 3 ноября 2005 г. <1> «Об утверждении Инструкции об организации службы по обеспечению надзора за подозреваемыми, обвиняемыми и осужденными, содержащимися в следственных изоляторах и тюрьмах уголовно-исполнительной системы»).
<1> Приказом Министерства юстиции Российской Федерации от 16 декабря 2016 г. № 295 настоящий приказ признан утратившим силу (примеч. редактора).
36. В статье 21 данного приказа предусматривалось следующее:
«оператор [камеры видеонаблюдения] принадлежит к штату дежурной смены, подчиняется начальнику дежурной смены... На должность оператора [камеры видеонаблюдения] назначаются квалифицированные сотрудники из числа младших руководителей... способные, при необходимости, принимать самостоятельные первоначальные решения в случае ухудшения оперативной обстановки. Оператор обязан следить за обстановкой в следственном изоляторе с помощью [камеры видеонаблюдения], докладывать начальнику дежурной смены и администрации следственного изолятора обо всех происшествиях и чрезвычайных ситуациях и по поручению начальника дежурной смены вызывать сотрудников следственного изолятора в случае ухудшения оперативной обстановки или возникновения чрезвычайной ситуации».
37. Соответствующая часть пункта 6 статьи 42 того же приказа устанавливала, что:
«...для целей наблюдения за поведением подозреваемых, обвиняемых и осужденных в местах ограниченного доступа (за исключением камер) и служебных помещений используются камеры видеонаблюдения...».
38. Приказом № 166-дсп (имеющим гриф «Для служебного пользования») от 25 мая 2011 г. слова «(за исключением камер)» были исключены из текста пункта 6 статьи 42 приказа № 204-дсп.
39. Приказом от 4 сентября 2006 г. № 279 в редакции от 17 июня 2013 г. Министерство юстиции Российской Федерации утвердило «Наставление по оборудованию инженерно-техническими средствами охраны и надзора объектов уголовно-исполнительной системы». Его положения касались, в частности, деятельности исправительных колоний, следственных изоляторов и тюрем.
40. В 40-страничном документе подробно излагались технические стандарты оснащения различных типов пенитенциарных учреждений средствами охраны, наблюдения и контроля, например, ограждениями, стенами, фортификационными сооружениями и другими барьерами, надежными и защищенными главными воротами, охранным освещением, датчиками движения и системами видеонаблюдения. Что касается последнего, то данный документ предусматривал, что камеры видеонаблюдения должны были быть установлены во всех камерах соответствующих учреждений таким образом, чтобы обеспечить полный обзор камер без слепых зон. В нем также описывались технические требования к системам видеонаблюдения, в том числе касавшиеся их функционирования в различных условиях, разрешения, чувствительности, качества изображения и т.п. Он предусматривал, что камеры должны были быть способны функционировать и обеспечивать высокое разрешение изображений хорошего качества как в дневное, так и в ночное время, и что системы видеонаблюдения должны сохранять записи, сделанные камерами в течение 30 суток.
2. Федеральная служба исполнения наказаний
41. Приказами Федеральной службы исполнения наказаний России от 13 августа 2005 г. и 25 августа 2008 г. № 759 и 533 соответственно были утверждены технические условия в отношении средств контроля и надзора в учреждениях уголовно-исполнительной системы, в том числе их количество на одно учреждение, срок их эксплуатации и т.п. В частности, в данных приказах предусматривалась установка одной камеры видеонаблюдения на камеру.
D. Судебная практика
1. Конституционный Суд Российской Федерации
42. В Определении от 19 октября 2010 г. № 1393-О-О Конституционный Суд Российской Федерации отказался принять к рассмотрению жалобу, поданную У., осужденным заключенным. Он обжаловал часть первую статьи 83 УИК РФ (см. выше § 33) и часть первую статьи 34 Закона о содержании под стражей (см. выше § 34), утверждая, что, поскольку эти положения могут быть поняты как наделение неограниченной властью администраций следственных изоляторов и исправительных учреждений подвергать содержащихся под стражей лиц постоянному видеонаблюдению, то они противоречат статье 21 Конституции Российской Федерации (см. выше § 31).
43. Конституционный Суд Российской Федерации указал следующее:
«Как неоднократно указывал Конституционный Суд Российской Федерации, применение к лицу, совершившему преступление, наказания в виде лишения свободы, имея целью защиту интересов государства, общества и его членов, предполагает изменение привычного уклада жизни осужденного, его отношений с окружающими и оказание на него определенного морально-психологического воздействия, чем затрагиваются его права и свободы как гражданина и изменяется его статус как личности; в любом случае лицо, совершающее умышленное преступление, должно предполагать, что в результате оно может быть лишено свободы и ограничено в правах и свободах, т.е. такое лицо сознательно обрекает себя и своих близких на ограничения, в том числе в правах на общение с членами семьи, неприкосновенность частной жизни, личную и семейную тайну...»
Согласно части первой статьи 83 Уголовно-исполнительного кодекса Российской Федерации администрация исправительных учреждений вправе использовать аудиовизуальные, электронные и иные технические средства надзора и контроля для предупреждения побегов и других преступлений, нарушений установленного порядка отбывания наказания и в целях получения необходимой информации о поведении осужденных. Статья 34 Федерального закона «О содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений» в части первой также предусматривает, что в целях осуществления надзора за подозреваемыми и обвиняемыми может использоваться аудио- и видеотехника. Согласно части первой статьи 83 Уголовно-исполнительного кодекса Российской Федерации администрация исправительных учреждений вправе использовать аудиовизуальные, электронные и иные технические средства надзора и контроля для предупреждения побегов и других преступлений, нарушений установленного порядка отбывания наказания и в целях получения необходимой информации о поведении осужденных. Статья 34 [Федерального закона «О содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений»] в части первой также предусматривает, что в целях осуществления надзора за подозреваемыми и обвиняемыми может использоваться аудио- и видеотехника.
Право администрации исправительных учреждений и следственных изоляторов использовать технические средства контроля и надзора является частью механизма, обеспечивающего личную безопасность подозреваемых, обвиняемых, осужденных и персонала соответствующего учреждения, режим содержания подозреваемых, обвиняемых и осужденных, соблюдение их прав и исполнение ими своих обязанностей (часть первая статьи 15 Федерального закона «О содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений» и часть первая статьи 82 Уголовно-исполнительного кодекса Российской Федерации), а потому закрепление указанного права оспариваемыми нормами преследует конституционно значимые цели и не может рассматриваться как несоразмерно ограничивающее права [У.]».
2. Верховный Суд Российской Федерации
44. 12 марта 2014 г. Верховный Суд Российской Федерации рассмотрел жалобу <1>, поданную М., осужденным заключенным, который добивался отмены приказа Министерства юстиции Российской Федерации № 166-дсп (см. выше § 38). М. утверждал, в частности, что рассматриваемый приказ наделяет органы уголовно-исполнительной системы безусловным правом использовать средства видеонаблюдения в камерах, что, по его мнению, противоречило Конституции Российской Федерации и другим соответствующим внутригосударственным правовым документам, нормам международного права и нарушало право содержащихся под стражей лиц на уважение их частной жизни. В ходе судебного разбирательства М. заявил, что он не исключает возможность видеонаблюдения в пенитенциарных учреждениях как таковую, но что это наблюдение не должно осуществляться неограниченно и должно подлежать санкционированию судом или начальником пенитенциарного учреждения.
<1> Решение Верховного Суда Российской Федерации по делу № АКПИ14-81 // https://sudact.ru/vsrf/doc/12pc2gw7l61N/ (примеч. редактора).
45. Представители Министерства юстиции Российской Федерации утверждали, что данный приказ соответствовал требованиям применимого законодательства, был принят Министерством в пределах его компетенции и не нарушал прав содержащихся под стражей лиц.
46. В своем Решении Верховный Суд Российской Федерации привел положения подпункта 6 пункта 42 приказа от 3 ноября 2005 г. № 204-дсп, как они были изложены до их изменения приказом от 25 мая 2011 г. № 166-дсп (см. выше § 37), а затем в том виде, в котором они были сформулированы после внесения поправок (см. выше § 38).
47. Верховный Суд Российской Федерации далее указал, что применение к лицу, совершившему преступление, наказания в виде лишения свободы изменяет его статус как личности, ограничивает его права, в том числе права на неприкосновенность частной жизни, личную и семейную тайну.
48. Верховный Суд Российской Федерации отметил следующее:
«Как Федеральный закон „О содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений“ (статья 34), так и Уголовно-исполнительный кодекс Российской Федерации (часть 1 статьи 83) предоставляют администрации исправительного учреждения право использовать аудиовизуальные, электронные и иные технические средства надзора и контроля. Осуществление надзора и контроля с использованием технических средств для предупреждения побегов и других преступлений, нарушений установленного порядка отбывания наказания, получения необходимой информации о поведении осужденных установлены законом.»
Следовательно, доводы заявителя о том, что оспариваемый приказ, предоставляющий администрации исправительных учреждений право круглосуточно использовать средства видеонаблюдения для контроля за поведением осужденных, не соответствует действующему законодательству Российской Федерации, являются несостоятельными. Право администрации исправительных учреждений и следственных изоляторов использовать технические средства контроля и надзора является частью механизма, обеспечивающего личную безопасность подозреваемых, обвиняемых, осужденных и персонала соответствующего учреждения, режим содержания подозреваемых, обвиняемых и осужденных, соблюдение их прав и исполнение ими своих обязанностей, и закреплено в статье 34 Федерального закона «О содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений», части 1 статьи 83 Уголовно-исполнительного кодекса Российской Федерации.
Доводы заявителя о том, что оспариваемый приказ противоречит Конституции Российской Федерации, поскольку он допускает применение видеонаблюдения в камерах без мотивированного судебного решения, постановления начальника учреждения, не основаны на законе. Уголовно-исполнительный кодекс Российской Федерации в части 2 статьи 83 содержит требование к администрации исправительных учреждений об уведомлении осужденных под расписку о применении технических средств надзора и контроля и не предусматривает принятие правового акта по факту использования технических средств контроля и надзора.
Рекомендация № Rec(2003)23 Комитета министров Совета Европы «Об осуществлении исполнения наказания в виде пожизненного заключения и других длительных сроков заключения администрациями мест лишения свободы», принятая 9 октября 2003 г. на 855-ом заседании представителей министров, рассматривает использование технических способов, в том числе камер наблюдения, как дополнительные механизмы обеспечения безопасности».
49. Верховный Суд Российской Федерации далее заключил:
«Оспариваемый приказ не регламентирует порядок использования видеокамер на территории режимной зоны и сам по себе не может нарушать права осужденных».
50. Далее Верховный Суд Российской Федерации пришел к выводу, что оспариваемый приказ не противоречил федеральному законодательству или какому-либо другому правовому акту, и отклонил жалобу М.
51. 19 июня 2014 г. Апелляционная коллегия Верховного Суда Российской Федерации (далее — Апелляционная коллегия) оставила по жалобе без изменения Решение Верховного Суда от 12 марта 2014 г.
52. Апелляционная коллегия привела положения подпункта 6 пункта 42 приказа от 3 ноября 2005 г. № 204-дсп, как они были изложены до их изменения приказом от 25 мая 2011 г. № 166-дсп (см. выше § 37), а затем в том виде, в котором они были сформулированы после внесения поправок (см. выше § 38).
53. Кроме того, Апелляционная коллегия поддержала вывод суда первой инстанции о том, что оспариваемый приказ не противоречил положениям внутреннего законодательства и не нарушал прав М. В частности, Апелляционная коллегия отметила, ссылаясь на часть первую статьи 82 УИК РФ (см. выше § 33), что постоянное наблюдение за осужденными являлось необходимым элементом их наказания в виде лишения свободы. Она далее отметила, что суд первой инстанции справедливо заключил, что «право администрации исправительных учреждений и следственных изоляторов использовать технические средства контроля и надзора является частью механизма, обеспечивающего личную безопасность подозреваемых, обвиняемых, осужденных и персонала соответствующего учреждения, режим содержания подозреваемых, обвиняемых и осужденных, соблюдение их прав и исполнение ими своих обязанностей».
54. Апелляционной коллегией далее было отмечено, что оспариваемый приказ установил общие положения, направленные на обеспечение соблюдения режима в следственных изоляторах и тюрьмах, предотвращение побегов и других преступлений или нарушений установленного порядка содержания под стражей до суда и после вынесения приговора, а также для получения необходимой информации о поведении подозреваемых, обвиняемых и осужденных. Как справедливо отметил суд первой инстанции, этот приказ не устанавливал особого порядка использования камер видеонаблюдения в пределах ограниченной зоны следственного изолятора или тюрьмы, включая круглосуточное наблюдение такими камерами за заключенными в их камерах, и поэтому не может рассматриваться как нарушение прав осужденных.
55. Апелляционная коллегия далее подчеркнула, что доводы М. о том, что оспариваемый приказ нарушал его право на уважение его частной жизни, «[не опровергают] выводы суда [первой инстанции] о его законности». В этой связи Апелляционная коллегия процитировала несколько постановлений Конституционного Суда Российской Федерации, в том числе его Определение от 19 октября 2010 г. (см. выше §§ 42 - 43), поскольку в них было указано, что наложение на лицо, совершившее преступление, наказания в виде лишения свободы предполагает изменение образа жизни осужденного, его отношений с окружающими и осуществление определенного морального и психологического давления, в результате чего затрагиваются его права и свободы и изменяется его личный статус. Лицо, совершившее преступление, должно исходить из того, что в результате этого оно может быть лишено свободы и ограничено в своих правах и свободах, то есть это лицо сознательно подвергло себя и своих родственников ограничению их прав, включая право на поддержание контактов с членами семьи, неприкосновенность частной жизни, личную и семейную тайну. Следовательно, ограничение прав, закрепленных в Конституции Российской Федерации, в том числе права на неприкосновенность частной жизни, было допустимо и оправдано для обеспечения личной безопасности подозреваемых, обвиняемых, осужденных и сотрудников соответствующего учреждения.
III. Документы Совета Европы
56. 9 октября 2003 г. Комитет министров Совета Европы принял Рекомендацию Rec(2003)23 «Об осуществлении исполнения наказания в виде пожизненного заключения и других длительных сроков заключения администрациями мест лишения свободы». В частях, имеющих отношение к настоящему делу, соответствующая рекомендация гласила следующее:
«Безопасность и надежность в местах лишения свободы»
18(a) Поддержание контроля в тюрьмах должно основываться на использовании существующей безопасности, выражающейся в развитии положительных отношений персонала с заключенными, основанных на стабильности и законности в сочетании с пониманием индивидуальной ситуации и любых рисков, которые представляют конкретные заключенные.
b) При использовании технических способов, таких как звонки и камеры наблюдения, они всегда должны дополнять действующие методы безопасности...».
ПРАВО
I. Объединение рассмотрения жалоб в одном производстве
57. Европейский Суд в соответствии с пунктом 1 правила 42 его Регламента решил объединить рассмотрение жалоб в одном производстве, учитывая их схожесть по вопросам фактов и права.
II. Предполагаемое нарушение статьи 8 Конвенции
58. Заявители жаловались на то, что постоянное видеонаблюдение за их камерами, осуществляемое в основном, если не исключительно, надзирателями, которыми были женщины, нарушало их право на уважение частной жизни, гарантированное статьей 8 Конвенции, которая гласит:
«1. Каждый имеет право на уважение его личной... жизни...»
2. Не допускается вмешательство со стороны публичных властей в осуществление этого права, за исключением случаев, когда такое вмешательство предусмотрено законом и необходимо в демократическом обществе в интересах национальной безопасности и общественного порядка, экономического благосостояния страны, в целях предотвращения беспорядков или преступлений, для охраны здоровья или нравственности или защиты прав и свобод других лиц».
A. Доводы сторон
1. Заявители
59. Заявители утверждали, что они находились под постоянным наблюдением камер видеонаблюдения, когда они содержались в своих камерах. Они оспаривали аргумент властей Российской Федерации о том, что санузлы, расположенные вне поля зрения камер видеонаблюдения, гарантировали тайну частной жизни (см. ниже, § 77). Заявители утверждали, что средства видеонаблюдения, установленные в их камерах, размещались выше двери, под потолком, поэтому просматривалась вся камера, без слепых зон. В результате за ними можно было наблюдать все время, в том числе, когда они меняли нижнее белье или пользовались туалетом. Заявители подчеркивали, что было строго запрещено препятствовать наблюдению, закрывая камеру видеонаблюдения даже на короткое время, например, при смене нижнего белья или пользовании туалетом.
60. В частности, первый заявитель утверждал со ссылкой на скриншоты своей камеры, которые он представил в Европейский Суд (см. выше § 18), что в каждой из двух камер другие заключенные установили картонное ограждение, чтобы закрыть туалет от поля зрения камеры видеонаблюдения, в противном случае он оставался бы просматриваемым. Первый заявитель добавил, что упомянутые заключенные, в конечном счете, были наказаны администрацией тюрьмы за эти действия, и ограждения были сняты. Первый заявитель указал, что помимо этого туалетная кабина была спроектирована таким образом, что при пользовании туалетом заключенные должны были подниматься на кирпичное основание высотой примерно 40 или 50 см, в результате чего они вынуждены были смотреть прямо в камеру видеонаблюдения.
61. Второй заявитель утверждал, что камера замкнутой телевизионной системы была установлена таким образом, что вся его камера была хорошо видна, включая санузел, который не был надлежащим образом отделен от жилой зоны.
62. Третий заявитель сослался на представленный им скриншот (см. выше § 22), отмечая, что туалет имел площадь 1 кв. м и перегородку высотой 1,8 метра, в нем имелась возможность уединиться от других заключенных, но не от камеры видеонаблюдения, так как, по крайней мере, один метр от верхней части туалета оставался открытым.
63. Заявители утверждали, что постоянное видеонаблюдение за их камерами представляло собой серьезное нарушение их права на уважение их частной жизни. Они признали, что были уведомлены администрациями своих пенитенциарных учреждений о такой практике. Первый заявитель подтвердил, что он подписал письменный документ в этой связи, но утверждал, что это было чистой формальностью, поскольку видеонаблюдение применялось бы независимо от того, подписал ли человек, содержавшийся под стражей, такой документ или отказался сделать это. Заявители также настаивали на том, что тот факт, что они были уведомлены о постоянном видеонаблюдении и о том, что оно осуществляется женщинами, усугубил унижение и тревогу, которые они испытывали из-за такой навязчивой меры.
64. Заявители, кроме того, согласились с тем, что видеонаблюдение в определенных секторах пенитенциарного учреждения в принципе может быть необходимо для обеспечения безопасности, контроля и поддержания порядка. Однако они оспаривали довод о том, что для достижения этих целей была необходима такая навязчивая мера, как постоянное видеонаблюдение за всеми камерами, то есть за жилыми помещениями.
65. Третий заявитель также оспаривал довод властей Российской Федерации о том, что видеонаблюдение являлось эффективным средством для предотвращения побега (см. ниже § 73). Он отметил, что информация, предоставленная властями Российской Федерации, указывает на то, что с 2010 по 2013 год количество побегов действительно увеличилось. Что касается аргумента властей Российской Федерации о том, что видеонаблюдение в камерах заявителей было необходимо для обеспечения их личной безопасности, то третий заявитель утверждал, что случаи, на которые ссылались власти Российской Федерации (см. ниже §§ 74 - 75), не имели отношения к его положению, поскольку он никогда не проявлял склонности к самоубийству и никогда не конфликтовал с другими заключенными. Кроме того, ситуация, рассмотренная Европейским Судом в деле «Бунтов против Российской Федерации» (Buntov v. Russia) (Постановление Европейского Суда от 5 июня 2012 г., жалоба № 27026/10 <1>), когда заявитель отказался от прогулок во внутреннем дворе тюрьмы из-за страха подвергнуться нападению со стороны других заключенных, продемонстрировала, что наблюдение с помощью камер видеонаблюдения может быть полезно в местах, к которым имеют доступ все заключенные, а не в их камерах. В связи с этим третий заявитель утверждал, что власти Российской Федерации не смогли убедительно доказать, какие законные цели преследовались путем постоянного наблюдения за заключенными в их камерах с помощью видеонаблюдения.
<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2013. № 6 (примеч. переводчика).
66. Третий заявитель также отметил, что администрация его следственного изолятора никогда не информировала его о правилах хранения записей камер видеонаблюдения и, в частности, о том, кто имеет к ним доступ, как долго они должны храниться, когда и при каких условиях они должны быть уничтожены. Он утверждал, что тревога и унижение, которые он испытывал из-за постоянного видеонаблюдения за его повседневной жизнью, были усилены тем фактом, что эти записи могли быть раскрыты широкой публике.
2. Власти Российской Федерации
67. Власти Российской Федерации признали, что соответствующие камеры заявителей в тюрьме УП-288/Т, что касается первого заявителя, в Исправительной колонии строгого режима № ИК-5 в отношении второго заявителя и в Исправительной колонии № ИК-2, что касается третьего заявителя, были оборудованы камерами видеонаблюдения, и что заявители оставались под постоянным видеонаблюдением администрации, находясь в своих камерах. Власти государства-ответчика указали, что администрации пенитенциарных учреждений и следственных изоляторов были обязаны в соответствии с законодательством Российской Федерации и нормативными актами устанавливать камеры видеонаблюдения в каждой камере.
68. Кроме того, власти Российской Федерации признали, что подобная практика администраций следственных изоляторов и пенитенциарных учреждений привела к вмешательству в осуществление права заявителей на уважение их частной жизни, гарантированного статьей 8 Конвенции, но заявили при этом, что, являясь частью механизма, обеспечивающего личную безопасность подозреваемых, обвиняемых и осужденных, соблюдение режима их содержания под стражей, уважение их прав и выполнение ими своих обязанностей, она была оправдана в соответствии с пунктом 2 статьи 8 Конвенции.
69. Власти Российской Федерации утверждали, что оспариваемая мера была установлена законом, и конкретно в отношении следственных изоляторов — статьей 34 Закона о содержании под стражей (см. выше § 34) и относительно осужденных — частью первой статьи 83 УИК РФ (см. выше § 33). Эти положения наделяют администрацию пенитенциарных учреждений правом использовать технические средства наблюдения в целях обеспечения безопасности сотрудников и персонала, предотвращения побегов и других правонарушений или нарушений установленного порядка отбывания наказания, а также получения необходимой информации о поведении осужденных.
70. Власти Российской Федерации указали, что в соответствии с требованием части второй статьи 83 УИК РФ администрация тюрьмы УП-288/Т проинформировала первого заявителя в день его прибытия в это учреждение о том, что «технические средства наблюдения» будут использоваться, и он подписал соответствующий документ. Власти Российской Федерации не уточнили, была ли предоставлена какая-либо подобная информация второму или третьему заявителям, или что кто-либо из них подписал соответствующий документ.
71. Власти Российской Федерации далее утверждали, что список технических средств надзора и контроля, их количество в пенитенциарном учреждении и порядок их применения были предусмотрены приказами Федеральной службы исполнения наказаний России от 13 августа 2005 г. и 25 августа 2008 г. № 759 и 533 соответственно (см. выше § 41). Порядок и нормы установки технических средств наблюдения и контроля в пенитенциарных учреждениях были определены приказом Министерства юстиции Российской Федерации от 4 сентября 2006 г. № 279 (см. выше §§ 39 - 40).
72. По утверждению властей Российской Федерации, положения, о которых идет речь в настоящем деле, предусматривали, что все помещения (жилые, общие и служебные) в пределах пенитенциарного учреждения, к которым имели доступ лица, содержащиеся под стражей до суда или после вынесения приговора, должны были быть оборудованы камерами видеонаблюдения. Администрации пенитенциарных учреждений были обязаны устанавливать камеры видеонаблюдения в помещениях, где содержались заключенные. Необходимо было определить достаточное количество камер таким образом, чтобы не было слепых зон. Власти Российской Федерации также отмечали, что все вновь строящиеся пенитенциарные учреждения должны были быть оборудованы камерами видеонаблюдения, установленными в соответствии с проектной документацией, в то время как в существующих пенитенциарных учреждениях именно их администрации определяют расположение камер видеонаблюдения снаружи и внутри помещений.
73. Власти Российской Федерации далее отметили, что, как ясно следует из соответствующего законодательства Российской Федерации, оспариваемое вмешательство в осуществление прав содержащихся под стражей лиц преследовало ряд законных целей. Во-первых, оно было направлено на предотвращение побегов из пенитенциарных учреждений и следственных изоляторов. В этой связи власти Российской Федерации ссылались на информацию, предоставленную Федеральной службой исполнения наказаний, указав, что до установки камер видеонаблюдения в пенитенциарных учреждениях Российской Федерации в 2010 году были совершены 10 побегов, семь из которых произошли из следственных изоляторов. В 2011 году были совершены семь побегов, а в 2013 году — 27.
74. Во-вторых, видеонаблюдение за лицами, содержащимися под стражей до суда и после вынесения обвинительного приговора, направлено на предупреждение преступлений, которые могут быть совершены ими или против них. В этой связи власти Российской Федерации сослались на упомянутое выше дело «Бунтов против Российской Федерации», в котором заявитель утверждал, что в течение нескольких недель он не мог гулять во внутреннем дворе, не оборудованном камерами видеонаблюдения, поскольку боялся нападения на себя со стороны других заключенных.
75. В-третьих, цель обжалуемого вмешательства состояла в том, чтобы контролировать поведение людей, находящихся под контролем государства. Власти Российской Федерации ссылались на дело «Трубников против Российской Федерации» (Trubnikov v. Russia) (Постановление Европейского Суда от 5 июля 2005 г., жалоба № 49790/99 <1>), в котором заявитель совершил самоубийство, находясь под стражей. Власти Российской Федерации утверждали, что видеонаблюдение позволяет контролировать поведение человека, находящегося под контролем государства, и принимать необходимые меры в случае возникновения чрезвычайной ситуации для предотвращения негативных последствий. В этой связи они также ссылались на Рекомендацию Rec(2003)23 Комитета министров Совета Европы от 9 октября 2003 г. (см. выше § 56), в котором упомянуты камеры видеонаблюдения в качестве дополнительной меры безопасности.
<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2006. № 2 (примеч. переводчика).
76. Власти Российской Федерации, кроме того, признали, что иногда видеонаблюдение за камерами осуществлялось женщинами — операторами камер видеонаблюдения. Власти Российской Федерации утверждали, что это была стандартная практика, совместимая с требованиями статьи 8 Конвенции. В этой связи они отмечали, что согласно соответствующим положениям о найме сотрудников правоохранительных органов им может стать любой гражданин Российской Федерации, независимо, в частности, от его пола, отвечающий определенным требованиям и способный выполнять соответствующие должностные обязанности.
77. Власти Российской Федерации также в целом утверждали, что санузел в камерах заявителей были отделен от жилого помещения камеры перегородками и предполагал уединение, поскольку он был защищен от обзора камер видеонаблюдения. Власти Российской Федерации сообщили, что перегородки в камерах первого заявителя были высотой 1,7 метра и имели деревянные двери, однако они не указали каких-либо дополнительных подробностей относительно камер второго и третьего заявителей.
78. Власти Российской Федерации, кроме того, утверждали в отношении содержания под стражей в тюрьме УП-288/Т первого заявителя, что записи, сделанные камерами видеонаблюдения, были доступны только ограниченному кругу сотрудников этого учреждения (независимо от пола) и только во время выполнения ими своих должностных обязанностей. Эти записи никогда не были доступны общественности и не использовались в каких-либо публичных целях.
79. Наконец, власти Российской Федерации сослались на Решение Европейского Суда по делу «Ван дер Грааф против Нидерландов» (Van der Graaf v. Netherlands) (от 1 июня 2004 г., жалоба № 8704/03), в котором Европейский Суд признал, что постоянное видеонаблюдение за заявителем в его камере в течение около четырех месяцев представляло собой серьезное нарушение его права на уважение частной жизни, но решил, что эта мера была оправдана, поскольку она имела основание в законодательстве Нидерландов, преследовала цели предотвращения побега заявителя из-под стражи или причинения вреда его здоровью и, таким образом, была необходима в демократическом обществе в интересах общественной безопасности и для предотвращения беспорядков или преступлений.
B. Мнение Европейского Суда
1. Приемлемость жалобы для рассмотрения по существу
80. Европейский Суд считает, что данная жалоба не является явно необоснованной по смыслу подпункта «a» пункта 3 статьи 35 Конвенции. Он далее отмечает, что она не является неприемлемой для рассмотрения по существу по каким-либо иным основаниям. Следовательно, она должна быть объявлена приемлемой для рассмотрения по существу
2. Существо жалобы
81. Прежде всего Европейский Суд подтверждает свою последовательную прецедентную практику, согласно которой содержащиеся под стражей лица в целом продолжают пользоваться всеми основными правами и свободами, гарантированными Конвенцией, за исключением права на свободу, когда законно назначенное содержание под стражей прямо попадает под действие статьи 5 Конвенции (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Херст против Соединенного Королевства (N 2)» (Hirst v. United Kingdom (N 2)), жалоба № 74025/01, § 69, ECHR 2005-IX). Хотя содержание под стражей, как и любая другая мера, лишающая человека свободы, влечет за собой различные ограничения его прав и свобод, это лицо не лишается своих конвенционных прав только из-за своего статуса содержащегося под стражей лица, включая права, гарантированные статьей 8 Конвенции, поэтому ограничения этих прав должны быть обоснованы в каждом конкретном случае (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Хорошенко против Российской Федерации» (Khoroshenko v. Russia) от 30 июня 2015 г., жалоба № 41418/04 <1>, §§ 106 и 116 - 117, и приведенные в них примеры).
<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2015. № 9 (примеч. переводчика).
82. В контексте права лица, содержащегося под стражей, на уважение его частной жизни Европейский Суд считает, что помещение лица под постоянное видеонаблюдение во время содержания под стражей, что уже влечет за собой значительное ограничение неприкосновенности частной жизни, должно рассматриваться как серьезное вмешательство в осуществление права лица на уважение его частной жизни как элемента понятия «частная жизнь» и, соответственно, приводит в действие статью 8 Конвенции (см. упомянутое выше Решение Европейского Суда по делу «Ван дер Грааф против Нидерландов» и Постановление Европейского Суда по делу «Василикэ Мокану против Румынии» ( Vasilicã Mocanu v. Romania) от 6 декабря 2016 г., жалоба № 43545/13, § 36).
(b) Применение вышеизложенных принципов в настоящем деле
83. В настоящем деле власти Российской Федерации признали, что в соответствующих пенитенциарных учреждениях (см. выше §§ 16, 20 и 21) заявители оставались под постоянным видеонаблюдением, находясь в своих камерах (см. выше § 67). Они также указали, что администрации пенитенциарных учреждений и следственных изоляторов были обязаны устанавливать камеры видеонаблюдения в каждой камере и что постоянное видеонаблюдение за содержащимися под стражей лицами в их камерах являлось неотъемлемой частью механизма обеспечения безопасности в пенитенциарных учреждениях и следственных изоляторах (см. выше §§ 67 - 68). Власти Российской Федерации также признали, что мониторинг камер видеонаблюдения регулярно осуществляется женщинами-операторами (см. выше § 76).
84. Кроме того, стороны согласились с тем, что оспариваемая мера представляла собой вмешательство в осуществление права на уважение частной жизни заявителей по смыслу пункта 1 статьи 8 Конвенции (см. выше § 68). Такое вмешательство будет нарушать статью 8 Конвенции, если оно не было осуществлено «в соответствии с законом», не преследовало одну или несколько законных целей, предусмотренных пунктом 2 статьи 8 Конвенции, и не являлось «необходимым в демократическом обществе» для достижения этой цели (см. упомянутое выше Решение Европейского Суда по делу «Ван дер Грааф против Нидерландов»).
(ii) Было ли вмешательство осуществлено «в соответствии с законом»
85. Европейский Суд вновь подтверждает, что выражение «в соответствии с законом» по смыслу пункта 2 статьи 8 Конвенции требует, чтобы оспариваемая мера имела определенную основу в законодательстве государства-ответчика и была совместима с принципом верховенства права, который прямо упоминается в Преамбуле к Конвенции и присущ объекту и цели статьи 8 Конвенции. Таким образом, закон должен быть адекватно доступен и предсказуем, то есть быть сформулирован с достаточной степенью точности, позволяющей индивиду при необходимости с помощью соответствующих консультаций регулировать свое поведение. Для того, чтобы внутригосударственное законодательство отвечало этим требованиям, оно должно обеспечивать надлежащую правовую защиту от произвола и, соответственно, достаточно четко указывать объем дискреционных полномочий, предоставленных компетентным органам, и порядок их осуществления (см. среди многих прочих примеров Постановление Европейского Суда по делу «M.M. против Соединенного Королевства» (M.M. v. United Kingdom) от 13 ноября 2012 г., жалоба № 24029/07, § 193). Следовательно, Европейскому Суду необходимо также убедиться в наличии адекватных и эффективных гарантий против злоупотреблений. Эта оценка зависит от всех обстоятельств дела, таких как характер дела, объем и продолжительность мер, основания, необходимые для их принятия, органы, уполномоченные разрешать, осуществлять и контролировать их, а также средства правовой защиты, предусмотренные внутригосударственным законодательством (см. Постановление Европейского Суда по делу «Бенедик v. Словении» (Benedik v. Slovenia) от 24 апреля 2018 г., жалоба № 62357/14, § 125, и приведенные в нем примеры).
86. Европейский Суд также вновь подтверждает, что толкование и применение законодательства в первую очередь возлагается на органы власти государства-ответчика, в частности, на суды. Вместе с тем необходимо проверить, приводит ли толкование и применение внутригосударственного законодательства к последствиям, согласующимся с принципами Конвенции, как они толкуются с учетом прецедентного права Европейского Суда (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Коккиарелла против Италии» (Cocchiarella v. Italy), жалоба № 64886/01, §§ 81 и 82, ECHR 2006-V).
87. В настоящем деле власти Российской Федерации ссылались на статью 83 УИК РФ (см. выше § 33), статью 34 Закона о содержании под стражей (см. выше § 34), приказ Министерства юстиции Российской Федерации от 4 сентября 2006 г. № 279 (в редакции от 17 июня 2013 г.) (см. выше §§ 39 - 40) и приказы Федеральной службы исполнения наказаний Российской Федерации от 13 августа 2005 г. и 25 августа 2008 г. № 759 и 533 соответственно (см. выше § 41) как на правовую основу обжалуемой меры (см. выше §§ 69 и 71).
88. Европейский Суд отмечает, что статья 83 УИК РФ наделяет администрацию пенитенциарных учреждений правом использовать аудиовизуальные, электронные и другие технические средства наблюдения и контроля за содержащимися под стражей лицами. Аналогичным образом статья 34 Закона о содержании под стражей устанавливает, что «аудио- и видеотехника может использоваться для целей наблюдения» за лицами, находящимися в предварительном заключении. Хотя эти правовые положения устанавливают общее правило, позволяющее администрациям пенитенциарных учреждений и следственных изоляторов прибегать к видеонаблюдению, они не содержат каких-либо дополнительных подробностей в этой связи. В них не указывается, например, должны ли места общего доступа, а также жилые сектора подлежать надзору, в какое время суток он должен осуществляться, его условия и продолжительность, применимые процедуры и тому подобное. Единственная обязанность, возложенная на администрацию пенитенциарных учреждений частью второй статьи 83 УИК РФ, заключается в информировании осужденных и получении их подписи в качестве подтверждения об использовании вышеупомянутых средств контроля и надзора.
89. Европейский Суд признает, что трудно достичь абсолютной определенности в формулировании законов и что необходимость избегать чрезмерной жесткости и идти в ногу с меняющимися обстоятельствами означает, что многие законы неизбежно формулируются в терминах, которые в большей или меньшей степени являются расплывчатыми (см. Постановление Европейского Суда по делу «Сильвер и другие против Соединенного Королевства» (Silver and Others v. United Kingdom) от 25 марта 1983 г., § 88, Series A, № 61). Критерий предсказуемости не может быть истолкован как требующий, чтобы все детальные условия и процедуры, регулирующие вмешательство, были изложены в самом материальном праве, а требования «законности» могут быть выполнены, если вопросы, которые не могут быть удовлетворительно разрешены на основе материального права, изложены в актах более низкого статуса, чем законы (см. ibid., §§ 88 — 89 и 93-94, а также Постановление Европейского Суда по делу «Ассоциация „Экин“ против Франции» (Association Ekin v. France), № 39288/98, § 46, ECHR 2001-VIII, и Постановление Европейского Суда по делу «Лебуа против Болгарии» (Lebois v. Bulgaria) от 19 октября 2017 г., жалоба № 67482/14, § 66). Следует отметить, что в данном случае часть третья статьи 83 УИК РФ предусматривает, что перечень технических средств контроля и надзора, а также порядок их использования устанавливаются иными правовыми актами и нормативными актами (см. выше § 33).
90. Что касается ссылки властей Российской Федерации на приказ Министерства юстиции Российской Федерации от 4 сентября 2006 г. № 279 (в редакции от 17 июня 2013 г.) (см. выше §§ 39 - 40) и на приказы Федеральной службы исполнения наказаний Российской Федерации от 13 августа 2005 г. и 25 августа 2008 г. № 759 и 533 соответственно (см. выше § 41), Европейский Суд отмечает, что рассматриваемые документы содержат чисто технические спецификации систем безопасности и контроля в пенитенциарных учреждениях и следственных изоляторах. Они устанавливают перечень технических средств охраны, наблюдения и контроля, в том числе систем видеонаблюдения в таких учреждениях, и детальные технические и инженерные стандарты в отношении этих средств. Они предусматривают, что каждая камера в пенитенциарных учреждениях и следственных изоляторах должна быть оборудована камерой видеонаблюдения, и описывают технические требования и характеристики, которым должна удовлетворять каждая камера (см. выше § 40). Однако указанные документы не устанавливают каких-либо методов, условий или процедур использования камер видеонаблюдения и поэтому не могут рассматриваться в качестве правового основания для применения меры, на которую подана жалоба в настоящем деле.
91. Европейский Суд далее отмечает, что в своих соответствующих решениях суды Российской Федерации также ссылались на приказ Министерства юстиции Российской Федерации № 204-дсп («Для служебного пользования») от 3 ноября 2005 года в редакции приказа № 166-дсп («Для служебного пользования») от 25 мая 2011 г. (см. выше §§ 27, 30, 35 - 38 и 44 - 55). Европейский Суд прежде всего подчеркивает, что рассматриваемый вопрос касается только следственных изоляторов и тюрем и поэтому явно не может служить правовой основой для оспариваемой меры, поскольку она применяется в пенитенциарных учреждениях других типов (см. выше § 32), например, к тому, в котором содержался второй заявитель (см. выше § 20).
92. Кроме того, рассматриваемый документ классифицируется как «Для служебного пользования», в результате чего его содержание не является доступным для широкой общественности. В то же время заявители признали, что по прибытии в соответствующие места содержания под стражей им было сообщено о том, что они будут находиться под постоянным видеонаблюдением (см. выше § 63). В этой связи Европейский Суд считает разумным предположить, что содержание рассматриваемого документа, по крайней мере, его соответствующая часть, являлась в достаточной мере доступной для заявителей (см. для сравнения Постановление Европейского Суда по делу «Пасько против Российской Федерации» (Pasko v. Russia) от 22 октября 2009 г., жалоба № 69519/01 <1>, §§ 81 - 83, и упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Лебуа против Болгарии», § 67).
<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2010. № 4 (примеч. редактора).
93. Европейский Суд далее отмечает, что в той мере, в которой соответствующая часть рассматриваемых приказов приводится в судебных решениях (см. выше §§ 46 и 52), она содержит только общее положение, в котором говорится о том, что «для целей видеонаблюдения могут использоваться видеокамеры». По существу данный фрагмент не более чем воспроизводит положения статьи 83 УИК РФ и статьи 34 Закона о содержании под стражей, но не уточняет их. В нем не установлены какие-либо конкретные правила, регулирующие условия, при которых оспариваемая мера может применяться и отменяться, ее продолжительность или процедура ее проверки. В этой связи следует также отметить, что Верховный Суд Российской Федерации на двух уровнях юрисдикции указывал, что рассматриваемый приказ устанавливает общие правила, направленные на обеспечение соблюдения режима в следственных изоляторах и пенитенциарных учреждениях, но не предусматривает какой-либо конкретной процедуры использования камер видеонаблюдения (см. выше §§ 49 и 54).
94. Что касается пенитенциарных учреждений, куда направляют лиц после вынесения обвинительного приговора, то частью первой статьи 83 УИК РФ предусмотрено использование аудиовизуальных, электронных и иных технических средств надзора и контроля для целей, среди прочего, «получения необходимой информации о поведении осужденных» (см. выше § 33). Однако ни в настоящей статье, ни в каких-либо иных нормативных правовых документах, доступных Европейскому Суду, не указывается, ограничивается ли получение такой информации мониторингом с помощью камер видеонаблюдения, или же эта информация записывается и хранится, и если да, то какие применимые гарантии и правила регулируют обстоятельства, при которых такие данные могут быть собраны, продолжительность их хранения, основания для их использования и обстоятельства, при которых они могут быть уничтожены (см. упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «M.M. против Соединенного Королевства», §§ 199 — 206). Важное значение имеет тот фактор, что технические условия, утвержденные Министерством юстиции Российской Федерации, предусматривают техническую возможность хранения записей с системы видеонаблюдения в течение 30 дней (см. выше § 40). Европейский Суд напоминает, что законодательство государства — участника Конвенции должно также обеспечивать адекватные гарантии эффективной защиты сохраняемых персональных данных от неправомерного использования и злоупотреблений (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суд по делу «S. и Марпер против Соединенного Королевства» (S. and Marper v. United Kingdom), жалобы № 30562/04 и 30566/04, § 103, ECHR 2008).
95. Что касается ссылки властей Российской Федерации на упомянутое выше Решение Европейского Суда по делу «Ван дер Грааф против Нидерландов» (по вопросу приемлемости жалобы) (см. выше § 79), в котором помещение заявителя под постоянное видеонаблюдение на срок около четырех с половиной месяцев было признано «необходимым в демократическом обществе в интересах общественной безопасности и для предотвращения беспорядков или преступлений», то Европейский Суд отмечает, что это дело отличается от настоящего. В первом случае оспариваемая мера была применена в отношении лица, содержащегося под стражей в индивидуальном порядке и обвиняемого в убийстве известного политика. Она была основана на подробных положениях законодательства Нидерландов, которые в свою очередь содержали исчерпывающий перечень оснований для применения такой меры и устанавливали применимую процедуру. В соответствии с этими правилами заключение заявителя под постоянное видеонаблюдение было предписано индивидуальными и обоснованными решениями компетентного должностного лица, с приложением необходимых медицинских документов, подтверждающих состояние психического здоровья заявителя и оценивающими наличие суицидальных тенденций в его поведении. Кроме того, каждое решение о помещении заявителя под постоянное видеонаблюдение ограничивалось двумя неделями, в результате чего проводился регулярный пересмотр этой меры (см. упомянутое выше Решение Европейского Суда по делу «Ван дер Грааф против Нидерландов»).
96. Однако в настоящем деле помещение заявителей под постоянное видеонаблюдение не было основано на индивидуальном и обоснованном решении с указанием причин, которые оправдывали бы рассматриваемую меру с учетом преследуемых законных целей. Оспариваемая мера не была ограничена во времени, и администрация пенитенциарных учреждений или следственного изолятора, в зависимости от обстоятельств дела, не была обязана регулярно (или вообще) проверять обоснованность этой меры. Действительно, в законодательстве Российской Федерации, как представляется, не существует каких-либо оснований для принятия таких индивидуализированных решений, что было отмечено в Решении Верховного Суда Российской Федерации от 12 марта 2014 г.: существующая правовая база «не предусматривает принятия какого-либо индивидуализированного решения, разрешающего использование технических средств контроля и надзора» (см. выше § 48).
97. При таких обстоятельствах, хотя Европейский Суд готов признать, что оспариваемая мера имела определенную правовую основу в законодательстве Российской Федерации, он не убежден в том, что она была совместима с требованием «качества права». Наделяя администрации следственных изоляторов и пенитенциарных учреждений правом использовать видеонаблюдение, она не дает достаточно четкого определения объема этих полномочий и порядка их осуществления для того, чтобы обеспечить человеку адекватную защиту от произвола. Фактически согласно толкованию судов Российской Федерации действующее законодательство наделяет администрацию следственных изоляторов и пенитенциарных учреждений неограниченными полномочиями по водворению каждого лица в следственный изолятор или исправительное учреждение после вынесения обвинительного приговора под постоянное видеонаблюдение, безусловно, в любом отсеке учреждения, включая камеры, на неопределенный срок, то есть в круглосуточном режиме, без проведения периодических проверок. В настоящее время законодательство Российской Федерации практически не предусматривает гарантий от злоупотреблений со стороны должностных лиц.
98. Принимая во внимание вышеизложенное, хотя Европейский Суд был готов признать, с учетом обычных и разумных требований содержания под стражей, что может возникнуть необходимость в постоянном мониторинге определенных секторов следственных и пенитенциарных учреждений или некоторых содержащихся под стражей лиц, в том числе с помощью системы видеонаблюдения, он считает, что существующее в Российской Федерации законодательство нельзя рассматриваться как достаточно ясное, точное и конкретизированное, чтобы обеспечить надлежащую защиту от произвольного вмешательства властей в осуществление права заявителей на уважение их частной жизни.
99. Европейский Суд по этой причине считает, что обжалуемая мера не была «предусмотрена законом», как того требует пункт 2 статьи 8 Конвенции. Соответственно, отсутствует необходимость рассматривать вопрос о том, преследовала ли она какую-либо из законных целей, и была ли она «необходима в демократическом обществе», будучи соразмерной этим целям. В частности, Европейский Суд оставляет открытым вопрос о том, соответствует ли тот факт, что постоянное видеонаблюдение осуществлялось женщинами — операторами камер видеонаблюдения, требованиям пункта 2 статьи 8 Конвенции, поскольку, по его мнению, данный аспект являлся элементом пропорциональности предполагаемого вмешательства.
100. Следовательно, Европейский Суд приходит к выводу, что по делу имело место нарушение статьи 8 Конвенции.
III. Предполагаемое нарушение статьи 13 Конвенции
101. Второй и третий заявители жаловались на то, что в нарушение статьи 13 Конвенции они не имели в своем распоряжении эффективных средств правовой защиты в связи с нарушением их права на уважение частной жизни, гарантированного статьей 8 Конвенции, в связи с постоянным видеонаблюдением за их камерами. Статья 13 Конвенции гласит:
«Каждый, чьи права и свободы, признанные в настоящей Конвенции, нарушены, имеет право на эффективное средство правовой защиты в государственном органе, даже если это нарушение было совершено лицами, действовавшими в официальном качестве».
A. Доводы сторон
102. Власти Российской Федерации утверждали, что второй и третий заявители имели в своем распоряжении эффективные средства правовой защиты, поскольку они могли оспорить в суде любые действия администрации их пенитенциарных учреждений или следственного изолятора, включая законность и обоснованность постоянного видеонаблюдения за их камерами. Власти Российской Федерации не представили каких-либо дополнительных подробностей и, несмотря на явную просьбу Европейского Суда об этом, не привели никаких примеров из соответствующей судебной практики.
103. Второй и третий заявители утверждали, что власти Российской Федерации не указали какого-либо эффективного средства правовой защиты, которое, по их утверждению, имелось в распоряжении заявителей, и не привели примеров из судебной практики, которые бы продемонстрировали практическую эффективность таких средств правовой защиты в их ситуации. Кроме того, третий заявитель утверждал, что фактически он возбудил дело против администрации следственного изолятора в связи с видеонаблюдением, но безрезультатно.
B. Мнение Европейского Суда
1. Приемлемость жалобы для рассмотрения по существу
104. Европейский Суд повторяет, что статья 13 Конвенции применяется только в тех случаях, когда лицо представляет «обоснованное требование», что является жертвой нарушения конвенционного права (см. Постановление Европейского Суда по делу «Бойл и Райс против Соединенного Королевства» (Boyle and Rice v. United Kingdom) от 27 апреля 1988 г., § 52, Series A, № 131). С учетом его вывода, изложенного выше относительно статьи 8 Конвенции, Европейский Суд считает, что второй и третий заявители представили такое требование по смыслу статьи 13 Конвенции.
105. Он также считает, что данная жалоба не является явно необоснованной по смыслу подпункта «a» пункта 3 статьи 35 Конвенции. Кроме того, она не является неприемлемой по каким-либо иным основаниям. Следовательно, она должна быть объявлена приемлемой для рассмотрения по существу.
2. Существо жалобы
106. Европейский Суд вновь констатирует, что статья 13 Конвенции гарантирует наличие внутригосударственного средства правовой защиты для обеспечения соблюдения основных прав и свобод, закрепленных в Конвенции, в какой бы форме они ни были обеспечены. Объем обязательств Договаривающихся Государств по статье 13 Конвенции варьируется в зависимости от характера жалобы заявителя. Однако средство правовой защиты, предусмотренное статьей 13 Конвенции, должно быть «эффективным» как на практике, так и в законодательстве. «Эффективность» «средства правовой защиты» по смыслу статьи 13 Конвенции не зависит от уверенности в благоприятном исходе дела для заявителя (см. Постановление Европейского Суда по делу «Войнов против Российской Федерации» (Voynov v. Russia) от 3 июля 2018 г., жалоба № 39747/10 <1>, § 38, с дальнейшими ссылками).
<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2019. № 8 (примеч. редактора).
107. В настоящем деле, хотя в целом утверждая, что второй и третий заявители имели в своем распоряжении эффективные внутригосударственные средства правовой защиты в отношении их жалоб в соответствии со статьей 8 Конвенции, власти Российской Федерации не указали, какие значимые средства правовой защиты были им доступны, и не привели каких-либо примеров судебной практики, способных подтвердить эффективность данных средств на практике. В частности, не было продемонстрировано, что лицо, находящееся под постоянным видеонаблюдением в предварительном заключении или под стражей после вынесения обвинительного приговора, может добиться судебной проверки законности и обоснованности оспариваемой меры в связи с соображениями, касающимися права на уважение его частной жизни.
108. Европейский Суд напоминает, что в соответствии с его сложившейся прецедентной практикой эффективным средством правовой защиты, требуемым в соответствии со статьей 13 Конвенции, является такое средство правовой защиты, при котором внутригосударственный орган, рассматривающий дело, должен проверить существо жалобы по Конвенции. В случаях, связанных со статьей 8 Конвенции, это означает, что орган власти государства-ответчика должен определить баланс при в установлении того, отвечало ли вмешательство в осуществление прав граждан насущной общественной необходимости, и было ли оно соразмерно преследуемым законным целям, то есть было ли оно равносильно обоснованному ограничению их прав (см. упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Войнов против Российской Федерации», § 42). Что касается оспариваемой меры в настоящем деле, то соответствующие судебные решения свидетельствуют о том, что суды государства-ответчика, в том числе самого высокого уровня, Конституционный Суд Российской Федерации и Верховный Суд Российской Федерации, как правило, считают постоянное видеонаблюдение необходимым элементом наказания осужденных, которым назначено наказание в виде лишения свободы, а также частью механизма, который обеспечивает личную безопасность лиц, содержащихся под стражей, и сотрудников соответствующих учреждений, выполнение заключенными своих обязанностей и обязательств и соблюдение режима содержания под стражей (см. выше §§ 28, 43, 48 и 53). Таким образом, очевидно, что внутригосударственное законодательство в том виде, в каком оно толкуется судами, не предполагает какого-либо уравновешивающего действия или не позволяет лицу добиться судебной проверки соразмерности его помещения под постоянное видеонаблюдение с основополагающими интересами в обеспечении неприкосновенности его частной жизни.
109. Европейский Суд учитывает тот факт, что ранее в ряде дел он устанавливал, что статья 13 Конвенции не может толковаться как требующая наличия средства правовой защиты против положений законодательства государства — участника Конвенции, поскольку в противном случае Европейский Суд налагал бы на Договаривающиеся Государства требование инкорпорировать Конвенцию во внутреннее право (см. Постановление Европейского Суда по делу «Островар против Республики Молдова» (Ostrovar v. Moldova) от 13 сентября 2005 г., жалоба № 35207/03, § 113, Постановление Европейского Суда по делу «Гринс и M.T. против Соединенного Королевства» (Greens and M.T. v. United Kingdom), жалобы № 60041/08 и 60054/08 <1>, §§ 90 - 92, ECHR 2010 (извлечения), а также Постановление Европейского Суда по делу «Сабо и Виши против Венгрии» ( Szabó and Vissy v. Hungary) от 12 января 2016 г., жалоба № 37138/14 <2>, § 93). Однако основная суть жалобы заявителей в данном случае заключается в отсутствие каких-либо значимых способов возмещения ущерба, доступных им на внутригосударственном уровне в отношении их конкретной ситуации, то есть их помещения под постоянное видеонаблюдение в пенитенциарном учреждении и следственном изоляторе, что отрицательно сказалось на их частной жизни.
<1> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2016. № 1 (примеч. переводчика).
<2> См.: там же. № 7 (примеч. переводчика).
110. С учетом вышеизложенного Европейский Суд считает, что второй и третий заявители не имели в своем распоряжении эффективных внутригосударственных средств правовой защиты в связи с их жалобами в соответствии со статьей 8 Конвенции о постоянном видеонаблюдении в нарушение статьи 13 Конвенции.
IV. Иные предполагаемые нарушения Конвенции
A. Жалоба № 27057/06
111. Первый заявитель подал жалобу в соответствии со статьей 3 Конвенции на условия его содержания в тюрьме УП-288/Т. Он жаловался, в частности, на отсутствие электричества в розетках между 22.00 и 6.00, неудовлетворительное состояние санузла в его камере и слишком громкую музыку, игравшую во время его ежедневных прогулок. Он также утверждал, что пол в его камере был сделан из бетона и что его кровать была слишком короткой для него. Первый заявитель, кроме того, жаловался в соответствии со статьями 6, 7 и 14 Конвенции на результаты уголовного разбирательства по его делу. В частности, он жаловался на неправильное, по его утверждению, применение закона в отношении него и на тот факт, что он был приговорен к пожизненному заключению с отбыванием наказания в учреждении строгого режима вместо лишения свободы на определенный срок в учреждении менее строгого режима. Он также жаловался на то, что состав суда первой инстанции по его делу был незаконным и что материальное уголовное право было дискриминационным, поскольку ему никогда бы не было назначено наказание в виде пожизненного заключения, если бы он был женщиной.
112. Принимая во внимание все имеющиеся в его распоряжении материалы, а также в той мере, в которой нарушения, на которые подана жалоба, относятся к его компетенции, Европейский Суд считает, что они не свидетельствуют о каком-либо нарушении прав и свобод, предусмотренных Конвенцией или Протоколами к ней. Из этого следует, что данная часть жалобы является явно необоснованной для рассмотрения по существу и должна быть отклонена в соответствии с пунктами 3 и 4 статьи 35 Конвенции.
B. Жалоба № 56443/09
113. Второй заявитель жаловался в соответствии со статьями 3 и 8 Конвенции на то, что он не мог совершать прогулки и физические упражнения на свежем воздухе в тюрьме УП-288/T в зимнее время, поскольку администрация этого учреждения не обеспечила его соответствующей зимней обувью.
114. Власти Российской Федерации оспорили утверждения второго заявителя как не заслуживающие доверия и необоснованные. Они предоставили копию камерной карточки заявителя, из которой следовало, что по прибытии в соответствующее пенитенциарное учреждение он получил ряд предметов одежды и обуви, включая пару ботинок и туфель, и подписал соответствующие документы.
115. Европейский Суд отмечает, что заявитель не подтвердил свои утверждения какими-либо документальными доказательствами, например, заявлениями, написанными его сокамерниками, или, если последнее было невозможно, копиями его жалоб администрации пенитенциарного учреждения. Власти Российской Федерации представили доказательства, свидетельствующие о том, что второму заявителю была предоставлена стандартная одежда и обувь, и тем самым опровергли его утверждения. При данных обстоятельствах Европейскому Суду не представлялось возможным сделать вывод о том, что второй заявитель предъявил очевидные доказательства в отношении предполагаемого отказа администрации тюрьмы УП-288/T предоставить ему подходящую зимнюю обувь (см. для сравнения Решение Европейского Суда по делу «Брагин против Российской Федерации» (Bragin v. Russia) от 28 января 2010 г., жалоба № 8258/06).
116. Исходя из вышеизложенного Европейский Суд считает, что данная часть жалобы должна быть отклонена как явно необоснованная в соответствии с пунктами 3 и 4 статьи 35 Конвенции.
V. Применение статей 41 и 46 Конвенции
117. В соответствующих частях статьи 41 и 46 Конвенции предусматривают следующее:
Если Суд объявляет, что имело место нарушение Конвенции или Протоколов к ней, а внутреннее право Высокой Договаривающейся Стороны допускает возможность лишь частичного устранения последствий этого нарушения, Суд, в случае необходимости, присуждает справедливую компенсацию потерпевшей стороне...
1. Высокие Договаривающиеся Стороны обязуются исполнять окончательные постановления Суда по делам, в которых они являются сторонами.
2. Окончательное постановление Суда направляется Комитету министров, который осуществляет надзор за его исполнением...».
A. Ущерб
118. Заявители требовали компенсации причиненного им морального вреда. В частности, первый заявитель требовал присудить ему 71 400 евро, второй заявитель — 20 000 евро и третий заявитель — 10 000 евро в качестве компенсации морального вреда.
119. Власти Российской Федерации оспорили эти требования как необоснованные и явно завышенные. Они утверждали, что установление Европейским Судом какого-либо нарушения в настоящем деле само по себе будет являться достаточной справедливой компенсацией морального вреда.
120. Европейский Суд повторяет приведенные выше мнения о том, что существующая в Российской Федерации правовая основа не может рассматриваться как достаточно ясная, точная и конкретизированная, чтобы обеспечить надлежащую защиту от произвольного вмешательства властей в осуществление права граждан на уважение их частной жизни, гарантированное статьей 8 Конвенции. Он также констатирует, что заявители не имели в своем распоряжении эффективных внутригосударственных средств правовой защиты в соответствии со статьей 13 Конвенции в отношении их жалобы по статье 8 Конвенции. Власти Российской Федерации будут осуществлять под надзором Комитета министров Совета Европы такие меры, которые они сочтут целесообразными для обеспечения права заявителей и других лиц, находящихся в аналогичном положении, на уважение их частной жизни, с тем, чтобы выполнить свое юридическое обязательство в соответствии со статьей 46 Конвенции. Таким образом, неизбежно, что настоящее Постановление Европейского Суда будет иметь последствия, выходящие за пределы данного конкретного дела. С учетом этих обстоятельств Европейский Суд считает, что установление факта нарушения с вытекающими последствиями представляет собой в настоящем деле достаточную справедливую компенсацию за любой моральный ущерб, причиненный заявителями (см. для сравнения Постановление Европейского Суда по делу «Норрис против Ирландии» (Norris v. Ireland) от 26 октября 1988 г., § 50, Series A, № 142, а также Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Кристин Гудвин против Соединенного Королевства» (Christine Goodwin v. United Kingdom), жалоба № 28957/95, § 120, ECHR 2002-VI, и упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «S. и Марпер против Соединенного Королевства», § 134).
B. Судебные расходы и издержки
121. Второй и третий заявители также требовали присудить им возмещение судебных расходов и издержек, связанных с разбирательством их дел в Европейском Суде.
122. В частности, второй заявитель требовал присудить ему 1 800 евро, что соответствовало 12 часам работы его представителя по ставке 150 евро в час. В соответствующем требовании указывалось, что данная сумма включает 300 евро за два часа изучения материалов дела, 300 евро за два часа подготовки письменной корреспонденции и 1 200 евро за подготовку замечаний и изучение внутригосударственной и международной практики.
123. Третий заявитель требовал присудить ему 2 850 евро, что соответствовало 19 часам работы его представителя по ставке 150 евро в час, включавшей изучение документов, подготовку письменной корреспонденции, замечаний и изучение внутригосударственной и международной практики.
124. Власти Российской Федерации оспорили требования этих двух заявителей. Они указали, в частности, что данные требования не были подкреплены какими-либо официальными документами, касавшимися размера заработной платы представителей заявителей и подтверждающими объем выполненной ими работы.
125. В соответствии с прецедентным правом Европейского Суда заявитель имеет право на возмещение расходов и издержек только в той мере, в которой было доказано, что они были фактически и действительно понесены и являлись разумными по размеру (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Иатридис против Греции» (Iatridis v. Greece) (справедливая компенсация), жалоба № 31107/96, § 54, ECHR 2000-XI, и Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Тарахель против Швейцарии» (Tarakhel v. Switzerland) от 4 ноября 2014 г., жалоба № 29217/12, § 142). В настоящем деле, принимая во внимание имеющиеся в его распоряжении документы и вышеуказанные критерии, Европейский Суд соглашается с тем, что требования второго и третьего заявителей соответствуют вышеупомянутым критериям, и считает разумным удовлетворить их требования в полном объеме. В связи с этим Европейский Суд присуждает второму заявителю 1 800 евро и 2 000 евро третьему заявителю, что соответствует запрашиваемым им суммами за вычетом 850 евро, уже выплаченных их представителям в рамках оказания им юридической помощи, в качестве возмещения расходов, понесенных при разбирательстве их дел в Европейском Суде. Указанные суммы должны быть перечислены непосредственно на банковские счета представителей заявителей.
C. Процентная ставка при просрочке платежей
126. Европейский Суд полагает, что процентная ставка при просрочке платежей должна определяться исходя из предельной кредитной ставки Европейского центрального банка плюс три процента.
-
решил единогласно объединить жалобы для рассмотрения в одном производстве;
-
объявил единогласно жалобы в соответствии со статьей 8 Конвенции на постоянное видеонаблюдение в камерах заявителей, а также жалобу по статье 13 Конвенции, взятой в совокупности со статьей 8 Конвенции, относительно отсутствия эффективных внутригосударственных средств правовой защиты в этом отношении приемлемыми для рассмотрения по существу, а в остальной части — неприемлемыми;
-
постановил единогласно, что по делу было допущено нарушение статьи 8 Конвенции;
-
постановил единогласно, что по делу было допущено нарушение статьи 13 Конвенции, взятой во взаимосвязи со статьей 8 Конвенции;
-
постановил пятью голосами «за» при двух — «против», что установление факта нарушения Конвенции само по себе является достаточной справедливой компенсацией морального вреда, причиненного заявителями;
(a) власти государства-ответчика обязаны в течение трех месяцев со дня вступления настоящего Постановления в силу в соответствии с пунктом 2 статьи 44 Конвенции выплатить второму и третьему заявителям 1 800 (одну тысячу восемьсот) и 2 000 (две тысячи) евро соответственно, подлежащие переводу в рубли по курсу, действующему на дату выплаты, плюс любые налоги, которые могут быть начислены на указанные суммы. Эти суммы должны быть перечислены непосредственно на банковские счета представителей заявителей;
(b) по истечении указанного трехмесячного срока и до момента выплаты на указанные суммы должны начисляться простые проценты в размере предельной годовой кредитной ставки Европейского центрального банка, действующей в период невыплаты, плюс три процента;
- отклонил пятью голосами «за» при двух — «против» оставшуюся часть требований заявителей о справедливой компенсации.
Совершено на английском языке, уведомление о Постановлении направлено в письменном виде 2 июля 2019 г. в соответствии с пунктами 2 и 3 правила 77 Регламента Европейского Суда.
Секции Суда
СТИВЕН ФИЛЛИПС
В соответствии с пунктом 2 статьи 45 Конвенции и пунктом 2 правила 74 Регламента Европейского Суда к настоящему Постановлению прилагается отдельное мнение судьи Хелен Келлер, к которому присоединился судья Винсент А. де Гаэтано.
ЧАСТИЧНО ОСОБОЕ МНЕНИЕ СУДЬИ ХЕЛЛЕН КЕЛЛЕР, К КОТОРОМУ ПРИСОЕДИНИЛСЯ СУДЬЯ ВИНСЕНТ А. ДЕ ГАЭТАНО
1. При всем уважении я не согласна с содержанием § 120 настоящего Постановления и с выводом о том, что признание нарушения статей 8 и 13 Конвенции составляет достаточную справедливую компенсацию любого морального вреда, причиненного заявителям.
2. Европейский Суд установил, что постоянный контроль камер видеонаблюдения за заявителями, находившимися под стражей, нарушил их право на частную жизнь по смыслу статьи 8 Конвенции (см. §§ 98 - 100 настоящего Постановления). В частности, Европейский Суд постановил, что законодательство Российской Федерации, касающееся видеонаблюдения в тюрьмах, не соответствует требованиям «качества закона» Конвенции. Рассматриваемая система «наделяет администрацию следственных изоляторов и пенитенциарных учреждений неограниченными полномочиями по помещению каждого лица в следственный изолятор или исправительное учреждение после вынесения обвинительного приговора под постоянное, безусловное, в любом отсеке учреждения, включая камеры, на неопределенный срок, то есть круглосуточное, видеонаблюдение без проведения периодических проверок (см. § 97 настоящего Постановления). Закон не предусматривает каких-либо судебных или иных гарантий против злоупотреблений. Кроме того, Европейским Судом было установлено нарушение статьи 13 Конвенции на том основании, что на внутригосударственном уровне не существует эффективного средства правовой защиты, позволяющего пострадавшим оспаривать видеонаблюдение по соображениям, связанным с правом на уважение частной жизни (см. § 110 настоящего Постановления). Мы согласны с этими выводами. Однако, к нашему удивлению, не было присуждено какого-либо возмещения за моральный ущерб в качестве справедливой компенсации. Это, на мой взгляд, является серьезной ошибкой.»
3. Большинство судей поясняют, что, поскольку «Постановление Европейского Суда будет иметь последствия, выходящие за пределы данного конкретного дела» (то есть изменит соответствующую правовую и (или) административную базу в Российской Федерации), «установление факта нарушения с вытекающими последствиями представляет собой в настоящем деле достаточную справедливую компенсацию за любой моральный ущерб, причиненный заявителям» (см. § 120 настоящего Постановления). Данный довод является неубедительным. Такой вывод равносилен наказанию заявителей, жалобы которых рассматриваются Европейским Судом как требующие структурных изменений в соответствующем государстве — участнике Конвенции. Напротив, Европейскому Суду следует поддерживать таких заявителей, чьи жалобы проливают свет на системные нарушения Конвенции, и которые стремятся к индивидуализированному правосудию.
4. Гротескный вывод большинства судей в настоящем деле заключается в том, что системное нарушение Конвенции становится менее затратным для властей государств-ответчиков, чем нарушение, затрагивающее только определенных лиц. Я не могу согласиться с такой безнаказанностью властей. Учитывая широко распространенное влияние властей государств-ответчиков, следует всеми доступными средствами препятствовать им в системных нарушениях Конвенции. Такое препятствование должно включать, если того требуют обстоятельства дела, принятия решения о компенсации морального вреда. Подобное решение не только компенсировало бы ущерб, причиненный отдельным заявителям, но и стимулировало бы власти государств-ответчиков к скорейшему и эффективному выполнению своих обязательств по Конвенции.
5. Отказ присудить компенсацию морального вреда также противоречит многочисленным постановлениям Европейского Суда, в которых деятельность по надзору, осуществляемая вне четкой и всеобъемлющей правовой базы, приводила к выводу о нарушении статьи 8 Конвенции и присуждению компенсации морального вреда (см. Постановление Европейского Суда по делу «Вукота-Бойич против Швейцарии» (Vukota- Bojiæ v. Switzerland), жалоба № 61838/10, §§ 73 — 77, 105, ECHR 2016, Постановление Европейского Суда по делу «Валентино Акатриней против Румынии» (Valentino Acatrinei v. Romania), жалоба № 18540/04, §§ 61, 96, ECHR 2013, Постановление Европейского Суда по делу «Копланд против Соединенного Королевства» (Copland v. United Kingdom), жалоба № 62617/00 <1>, §§ 45 - 49, 53 - 55, ECHR 2007, а также Постановление Европейского Суда по делу «Хэлфорд против Соединенного Королевства» (Halford v. United Kingdom), жалоба № 20605/92, § 75, ECHR 1997). Стоит оговориться, что указанные случаи касались наблюдения за пределами пенитенциарной системы. Тем не менее, как отмечается самим Европейским Судом в § 81 настоящего Постановления, устоявшимся подходом является следующий: «...содержащиеся под стражей лица в целом продолжают пользоваться всеми основными правами и свободами, гарантированными Конвенцией, за исключением права на свободу, когда законно назначенное содержание под стражей прямо попадает под действие статьи 5 Конвенции (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу „Херст против Соединенного Королевства (N 2)“ (Hirst v. United Kingdom (N 2)), жалоба № 74025/01 <2>, § 69, ECHR 2005-IX)». Иными словами, лицо, содержащееся под стражей, «не лишается своих конвенционных прав только из-за своего статуса содержащегося под стражей лица, включая права, гарантированные статьей 8 Конвенции, поэтому ограничения этих прав должны быть обоснованы в каждом конкретном случае (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу „Хорошенко против Российской Федерации“ (Khoroshenko v. Russia) от 30 июня 2015 г., жалоба № 41418/04 <3>, §§ 106 и 116 - 117, и приведенные в них примеры)». Следовательно, право на уважение частной жизни таких лиц не должно рассматриваться иначе, нежели право лиц, находящихся за пределами пенитенциарной системы.
<1> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2016. № 7 (примеч. переводчика).
<2> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. Специальный выпуск. 2015. № 10 (примеч. редактора).
6. Непосредственное цитирование статьи 41 Конвенции еще сильнее подтверждает эту позицию. Проблема формулировки статьи 41 Конвенции ранее обсуждалась в особом мнении по делу «Николова против Болгарии» (Nikolova v. Bulgaria) (Постановление Большой Палаты Европейского Суда, жалоба № 31195/96, ECHR 1999-II), а также в Постановлении Европейского Суда по делу «Гафа против Мальты» (Gafa v. Malta) (жалоба № 54335/14, ECHR 2018). Статья 41 Конвенции гласит: «Если Суд объявляет, что имело место нарушение Конвенции или Протоколов к ней, а внутреннее право Высокой Договаривающейся Стороны допускает возможность лишь частичного устранения последствий этого нарушения, Суд, в случае необходимости, присуждает справедливую компенсацию потерпевшей стороне» (курсив добавлен мною. — Х.К.). Таким образом, статья 41 Конвенции устанавливает два условия для присуждения справедливой компенсации. Во-первых, должно быть установлено нарушение, которое в данном конкретном случае является бесспорным, и, во-вторых, должно отсутствовать полное возмещение нарушения в национальной системе. Это второе условие также соблюдается в рассматриваемом деле, поскольку Европейский Суд установил, что власти Российской Федерации нарушили статью 13 Конвенции непредоставлением каких-либо эффективных средств правовой защиты в связи с нарушением статьи 8 Конвенции. По этой причине мы не можем не согласиться с выводом судьи Бонелло в его особом мнении по делу «Николова против Болгарии»:
«В делах, подобных настоящему, когда внутреннее право не предусматривает никакого удовлетворения вообще, условие „в случае необходимости“ [из формулировки статьи 41] становится неуместным, и Конвенция вообще не оставляет Европейскому Суду никакого усмотрения относительно того, взыскивать компенсацию или нет».
7. По вышеизложенным причинам Европейский Суд должен был бы обеспечить полное правосудие в отношении заявителей путем присуждения в их пользу определенной суммы в качестве компенсации морального вреда независимо от более широких системных последствий нарушения статьи 8 Конвенции.
2. «Вахмистров против Российской Федерации» (Vakhmistrov v. Russia), жалоба № 56443/09.
3. «Саблин против Российской Федерации» (Sablin v. Russia), жалоба № 25147/14.
EUROPEAN COURT OF HUMAN RIGHTS
CASE OF GORLOV AND OTHERS v. RUSSIA (Applications nos. 27057/06 and 2 others — see list appended)
<*> This judgment will become final in the circumstances set out in Article 44 § 2 of the Convention. It may be subject to editorial revision.
In the case of Gorlov and Others v. Russia,
The European Court of Human Rights (Third Section), sitting as a Chamber composed of:
Having deliberated in private on 4 June 2019,
PROCEDURE
1. The case originated in three applications (nos. 27057/06, 56443/09 and 25147/14) against the Russian Federation lodged with the Court under Article 34 of the Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms («the Convention») by three Russian nationals, Mr Igor Yevgenyevich Gorlov («the first applicant»), Mr Denis Viktorovich Vakhmistrov («the second applicant») and Mr Viktor Valeryevich Sablin («the third applicant»), on 10 May 2006, 11 September 2009 and 6 May 2014 respectively.
2. The first applicant represented himself. The second applicant was represented by Ms O. Preobrazhenskaya, a lawyer practising in Strasbourg. The third applicant, who had been granted legal aid, was represented by Ms O. Druzhkova, a lawyer practising in Moscow. The Russian Government («the Government») were represented by Mr G. Matyushkin, Representative of the Russian Federation at the European Court of Human Rights, and then by Mr V. Galperin, his successor in that office.
3. The applicants complained, in particular, that constant surveillance of their cells, at times by female guards, by closed-circuit television cameras had violated their right to respect for their private life, as guaranteed by Article 8 of the Convention. The second applicant also complained under Article 3 of the Convention that he had been unable to take outdoor exercise during wintertime, as the prison authorities had refused to provide him with appropriate winter footwear. The second and third applicants also relied on Article 13 of the Convention, alleging a lack of effective remedies in respect of any of their complaints.
4. On 18 January 2011 the Government were given notice of the complaint concerning constant video surveillance in application no. 27057/06. On 3 May 2016 they were given notice of the complaints concerning constant video surveillance and the absence of appropriate footwear during wintertime in application no. 56443/09. The remainder of the application was declared inadmissible pursuant to Rule 54 § 3 of the Rules of Court. On 30 August 2016 the Government were given notice of application no. 25147/14.
THE FACTS
I. The circumstances of the case
5. The applicants were born in 1965, 1977 and 1976 respectively.
6. The first two applicants are currently serving sentences in penal institutions in the Krasnoyarsk Region, namely UP-288/T (prison) in Minusinsk and OIK-36 (correctional colony). The third applicant lives in Shilka in the Zabaykalskiy Region.
A. The applicants' criminal history
1. The first applicant
7. By a first-instance judgment of 21 May 2002 the Supreme Court of the Republic of Buryatiya convicted the first applicant of several offences including robbery, theft, forgery, destruction of property, banditry, possession and transportation of firearms and murder, sentencing him to life imprisonment.
8. The judgment was upheld on appeal by the Supreme Court of Russia on 19 June 2003. The first applicant did not allege in his appeal arguments that the composition of the first-instance court had been unlawful.
9. On 22 September 2004 the Eniseyskiy District Court of the Krasnoyarsk Region brought the first applicant's conviction in line with newly introduced amendments to the Russian Criminal Code, having made minor corrections to the legal characterisation of his acts. His sentence was left essentially unchanged.
10. That decision was upheld following a supervisory review by the Krasnoyarsk Regional Court on 30 May 2006.
11. In 2007 the first applicant made some enquiries to check the lawfulness of the composition of the first-instance court in his case. Eventually, he found out that two lay assessors who had sat in his case at the first level of jurisdiction had not had authority to take part in the proceedings. Thereafter, in an attempt to contest the lawfulness of his conviction on the above-mentioned grounds, he requested that the Prosecutor's Office of the Republic of Buryatiya institute supervisory review proceedings with a view to setting aside the judgment of 21 May 2002. His requests were unsuccessful.
2. The second applicant
12. By a judgment of 5 December 2003 the Leninskiy District Court of Krasnoyarsk convicted the second applicant of murder and destruction of property and sentenced him to fifteen years' imprisonment to be served in a correctional colony with a strict regime.
13. On 5 February 2004 the Krasnoyarsk Regional Court upheld the second applicant's conviction on appeal.
14. On 6 April 2007 the Sovetskiy District Court of Krasnoyarsk changed the regime of the second applicant's imprisonment and ordered that three years of his sentence be served in prison.
3. The third applicant
15. The details of the third applicant's criminal history are unknown.
B. The applicants' detention
1. The first applicant
16. The first applicant was placed in UP-288/T prison in Minusinsk, where it appears he remains to date.
17. The case file shows that his cell is under constant surveillance by prison guards by a closed-circuit television camera (hereinafter «CCTV camera») installed inside. The first applicant submitted a copy of a judgment in the case of another inmate, which stated that the prison guard who monitored the cells in that prison was a woman.
18. He also submitted screenshots of the CCTV camera installed in each of the two cells in which he had been kept. The screenshots show that in both cells there was a CCTV camera installed above the door, at ceiling level, in such a manner that the entire cell was clearly visible, including the bed. The toilet was located directly below the CCTV camera and was almost entirely hidden from the camera's view by a shield.
2. The second applicant
19. Between 22 May 2007 and 24 May 2010 the second applicant also served a sentence in UP-288/T prison. According to him, during his detention in that facility he was unable to take walks and undertake outdoor exercise in wintertime because he was not provided with winter boots of a suitable size, despite numerous requests to that effect.
20. On an unspecified date the second applicant was transferred to IK-5 (strict-regime correctional colony) in Krasnoyarsk. According to him, his cell was under constant surveillance by prison guards by a CCTV camera installed inside the cell. The applicant submitted that the prison guard who monitored his cell was a woman, as at times he could hear her giving him orders via loudspeaker.
3. The third applicant
21. Whilst serving a prison sentence in IK-2 (special-regime correctional colony) in the Zabaykalskiy Region, on 22 June 2013 the third applicant was transferred to IZ-1 (pre-trial detention centre) in the same region with a view to ensuring his participation in court proceedings unrelated to this case. The third applicant was placed in cell no. 465, where he remained until 22 February 2014.
22. According to him, the cell was designed for two inmates, but most of the time he was there alone. The cell was under permanent surveillance by a CCTV camera operated by female guards. A screenshot of the CCTV camera submitted by the third applicant shows that it was installed above the entrance door, at ceiling level, in such a manner that the entire cell was clearly visible, including, at least in part, the bed. The screenshot also shows that the toilet was separated by a partition at each side, but had no cover, with the result that the upper part of the cubicle was visible.
C. Court proceedings brought by the third applicant
23. On an unspecified date the third applicant lodged a complaint against the actions of the administration of pre-trial detention centre IZ-1 («the detention centre authorities») with the Ingodinskiy District Court of Chita («the District Court»). He argued that permanent video surveillance of his cell by female operators was humiliating as, in particular, he had to undress in plain view of them, which breached his rights. He asked the court to oblige the detention centre authorities to bring the violation to an end.
24. At a hearing a representative of the detention centre authorities conceded that the duty officers who performed video surveillance were women, but argued that they were merely performing their professional duties. The representative also pointed out that all the other cells in the pre-trial detention centre were equipped with CCTV cameras, which had been installed for security purposes. The representative further argued that the applicant's sleeping place and cell toilet were outside the CCTV camera's field of view.
25. In a judgment of 5 July 2013 the District Court dismissed the third applicant's complaint.
26. It found it established that the third applicant's cell and all the other cells in pre-trial detention centre IZ-1 were equipped with CCTV cameras located under the ceiling for the purposes of surveillance of detainees. It further accepted the argument of the detention centre authorities that the toilet and sleeping place were outside the camera's field of view.
27. The court further observed that Article 83 of the Russian Code of Execution of Criminal Sentences (see paragraph 33 below) and section 34 (1) of the Pre-trial Detention Act (see paragraph 34 below) enabled the use of audio and video equipment for surveillance and control with a view to preventing escapes and other crimes or breaches of internal order. Moreover, those legal instruments, as well as the relevant regulations of the Russian Ministry of Justice, including executive order no. 204-dsp of 3 November 2005, as amended on 25 May 2011 (see paragraphs 35-38 below), provided that only body searches and supervision of detainees during hygienic procedures should be performed by officers of the same sex, whereas surveillance of cells by CCTV cameras by officers of the opposite sex was not prohibited by the above-mentioned legal instruments. Officers of pre-trial detention centre IZ-1 were civil servants who performed the professional duties within their competence, as established, in particular, by section 21 of executive order no. 204-dsp of 3 November 2005 (see paragraph 36 below). In that connection, the court noted that no evidence had been submitted to it to show that the officers of pre-trial detention centre IZ-1 had breached or acted outside the scope of their professional duties.
28. The District Court also pointed out that decision no. 1393-O-O of the Constitutional Court of Russia dated 19 October 2010 (see paragraphs 42-43 below) stated that use by the authorities of various pre-trial detention centres and penal institutions of technical means of surveillance and control was part of the mechanism that ensured detainees' personal safety and respect for their rights, as well as performance by them of their obligations. In the District Court's view, such use thus pursued constitutional aims and could not be regarded as a disproportionate restriction of the third applicant's rights.
29. The District Court concluded that, under the applicable law, as interpreted by the Constitutional Court of Russia, it was permissible for officers of the opposite sex to perform CCTV camera monitoring of detainees, thus the situation had not debased the third applicant's dignity, as the female officers had acted within their competence and in the performance of their professional duties.
30. On 11 September 2013 the Zabaykalskiy Regional Court upheld the first-instance judgment on appeal, endorsing its reasoning.
II. Relevant domestic law and practice
A. Constitution of Russia
31. The relevant constitutional provisions are the following:
«1. Human dignity shall be protected by the State. Nothing may serve as a basis for its derogation...»
«1. Everyone has the right to inviolability of private life, personal and family confidentiality, the protection of his or her honour and good name.»
2. Everyone has the right to privacy of correspondence, telephone, mail, telegraph and other types of communication. Any limitation on this right is permitted only upon a court decision.»
«1. The enumeration in the Constitution of the basic rights and freedoms should not be interpreted as the denial or belittling of other widely recognised human and civil rights and freedoms.»
2. No laws denying or belittling human and civil rights and freedoms may be enacted in the Russian Federation.
3. Human and civil rights and freedoms may be limited by a federal law only to the extent necessary for the protection of the fundamental principles of the constitutional system, morality, health, the rights and lawful interests of other people, or for ensuring defence of the country and security of the State.»
«The jurisdiction of the Russian Federation includes:»
(o) the constitution of the judiciary, the prosecutor's office, criminal law, criminal procedure, matters concerning the execution of criminal sentences, amnesty and pardon, civil law, civil procedure, the procedure of commercial courts, legal regulation of intellectual property;...»
B. Legislative provisions
1. Criminal Code
32. The relevant part of the Russian Criminal Code of 13 June 1996 provides:
«1. Persons sentenced to imprisonment shall serve their respective sentences, depending on the gravity of the crimes that they have committed, in:»
- settlement colonies (колония-поселение), if the crime was committed negligently or the crime was of minor or medium gravity and was committed by a person who has never previously served a sentence of imprisonment;
- common-regime correctional colonies (исправительная колония общего режима), in the case of a grave crime committed by a man who has never previously served a sentence of imprisonment, or in the case of a crime committed by a woman who has been sentenced to imprisonment for committing a grave or particularly grave crime, including any form of recidivism;
- strict-regime correctional colonies (исправительная колония строго режима), in the case of a crime committed by a man who has been sentenced to imprisonment for the commission of a particularly grave crime, who has never previously served a sentence of imprisonment, and in the case of recidivism or dangerous recidivism, if the convicted person has previously served a sentence of imprisonment;
- special-regime correctional colonies (исправительная колония особого режима), if a man has been sentenced to a sentence of life imprisonment or if a man is a particularly dangerous recidivist,
- prisons (тюрьмы), if a man has been sentenced to a term of over five years' imprisonment for the commission of a particularly grave crime, or if a man is a particularly dangerous recidivist, ....»
2. Code of Execution of Criminal Sentences
33. The relevant parts of the Russian Code of Execution of Criminal Sentences of 8 January 1997 («the Code of Execution of Criminal Sentences») provide as follows:
Article 82. Regime in penal institutions and its main requirements
«1. The regime in penal institutions is the system established by law and by regulations compatible with the law which ensures the guarding and isolation of convicts, their constant surveillance, performance of their obligations, the exercise of their rights and lawful interests, the personal safety of convicts and staff...»
2. The regime creates conditions for the use of other means of correction of convicts.
3. The rules of internal order of a penal institution, as approved by [a competent federal executive agency] in cooperation with the Prosecutor General's Office of the Russian Federation, are in force in penal institutions.
4. The authorities of a penal institution have an obligation to provide convicts with standard clothing. The form of clothing shall be established by legal instruments and regulations of the Russian Federation.
5. Convicts and the premises on which they live may be searched and their belongings subject to an inspection. Body searches shall be performed by staff of the same sex as convicts. Searches of residential premises in the presence of convicts are only permitted in cases of urgency...»
Article 83. Technical means of surveillance and control
«1. The authorities of penal institutions are entitled to use audiovisual, electronic and other technical means of surveillance and control to prevent escapes and other crimes or breaches of the established order of serving the sentence, and to obtain necessary information about convicts' conduct.»
2. The authorities of penal institutions have an obligation to inform convicts, obtaining their signature as acknowledgment, of the use of the above-mentioned means of surveillance and control.
3. A list of technical means of surveillance and control and the procedure for their use shall be established by legal instruments and regulations of the Russian Federation.»
3. Pre-trial Detention Act
34. The relevant parts of Federal Law «On the Detention of Suspects and Persons Accused of Criminal Offences» no. 103-FZ dated 15 July 1995 (Федеральный закон от 15 июля 1995 № 103-ФЗ «О содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений», «the Pre-trial Detention Act») provide as follows:
«Suspects and persons accused of criminal offences... enjoy the rights and freedoms and bear the responsibilities established for the citizens of the Russian Federation, subject to the limitations provided for by this law and other federal laws...»
Section 34. Guarding and Supervision of Suspects and Accused Persons
«Suspects and accused persons shall be kept in remand centres under guard and surveillance and shall move around such centres under escort or accompanied by [staff]. Audio and video equipment may be used for the purposes of surveillance.»
Surveillance during hygienic procedures and body searches of suspects and accused persons shall be performed by officers... of the same sex as the suspects and accused persons...»
C. Executive orders
1. Ministry of Justice
35. By executive order no. 204-dsp («for internal use only») dated 3 November 2005 the Russian Ministry of Justice («the Ministry of Justice») approved an instruction concerning the setting up of a service for guarding suspects, accused and convicts detained in pre-trial detention centres and prisons of the penal system (приказ Министерства Юстиции РФ от 3 ноября 2005 г. «Об утверждении Инструкция об организации службы по обеспечению надзора за подозреваемыми, обвиняемыми и осужденными, содержащимися в следственных изоляторах и тюрьмах уголовно-исполнительной системы»).
36. The relevant part of section 21 provided that:
«an operator [of a CCTV camera] belongs to the staff of the duty shift, reports to the head of the duty shift... The post of operator [of a CCTV camera] shall be assigned to qualified officers from junior management... capable, where necessary, of taking independent initial decisions in case of deterioration of an operational situation. An operator has an obligation to monitor the situation in the remand centre by means of [a CCTV camera], report to the head of the duty shift and the administration of the remand centre on all incidents and emergencies and, on the instructions of the head of the duty shift, to call officers of the remand centre in case of deterioration of an operational situation or emergency.»
«...for the purposes of surveillance over the conduct of suspects, accused [persons] and convicts within restricted (except for cells) and service areas, [CCTV] cameras... may be used...»
38. By executive order no. 166-dsp («for internal use only») of 25 May 2011 the words «(except for cells)» were excluded from the text of section 42 (6).
39. By executive order no. 279 of 4 September 2006, as amended on 17 June 2013, the Ministry of Justice approved a manual concerning the equipping of penal institutions with engineering and technical means of guarding and surveillance (приказ Министерства юстиции РФ от 4 сентября 2006 г N279 «Об утверждении Наставления по оборудованию инженерно-техническими средствами охраны и надзора объектов уголовно-исполнительной системы»). Its provisions concerned, in particular, correctional colonies (исправительные колонии), pre-trial detention centres (следственные изоляторы) and prisons (тюрьмы).
40. The forty-page document sets out detailed technical standards for equipping the above types of penal institutions with means of guarding, surveillance and control, for example fencing, walls, earthworks and other barriers, secure and defensible main gates, security lighting, motion sensors and CCTV systems. As regards the latter, it provides that CCTV cameras should be installed in all cells of the relevant institutions in such a manner as would enable full view of a cell, with no blind zones. It also describes technical requirements in respect of CCTV systems, including those relating to their functioning in various conditions, resolution, sensitivity, image quality and such like. It provides, in particular, that cameras should be capable of functioning and providing high resolution images of good quality during daytime as well as nighttime, and that CCTV systems should be capable of storing recordings made by the cameras for thirty days.
2. Federal Service for the Execution of Sentences
41. Executive orders nos. 759 and 533 of the Federal Service for the Execution of Sentences dated 13 August 2005 and 25 August 2008 respectively approved technical specifications as regards technical means of control and surveillance in penal institutions, including the number per institution, the period of their operational life, and such like. In particular, the decrees provided for the installation of one CCTV camera per cell.
D. Court practice
1. Constitutional Court of Russia
42. In ruling no. 1393-O-O of 19 October 2010, the Constitutional Court of Russia («the Constitutional Court») declined to accept for examination a complaint brought by Mr U., a convicted prisoner. He had challenged Article 83 § 1 of the Code of Execution of Criminal Sentences (see paragraph 33 above) and section 34 (1) of the Pre-trial Detention Act (see paragraph 34 above), arguing that, in so far as those provisions could be understood as vesting an unlimited power in the administrations of pre-trial detention centres and penal institutions to subject detainees to permanent video surveillance, they were incompatible with Article 21 of the Constitution (see paragraph 31 above).
43. The Constitutional Court held as follows:
«The Constitutional Court... has pointed out on several occasions that imposition on an individual, who has committed a crime, of punishment in the form of imprisonment [has as its aim] the protection of the interests of the State, society and its members, [and] presupposes a change in the routine of a convict's way of life, of his relationships with those around him, and the exercise of certain moral and psychological pressure, whereby his rights and freedoms are affected and his personal status is changed. In any event, an individual committing a crime should assume that, as a result, he may be deprived of his liberty and restricted in his rights and freedoms; in other words, such an individual knowingly exposes himself and his relatives to restrictions [of their rights], including the right to maintain contact with family members, inviolability of private life, and personal and family confidentiality.»
By virtue of Article 83 § 1 of the Code of Execution of Criminal Sentences..., the administrations of penal institutions are entitled to use audiovisual, electronic and other technical means of surveillance and control to prevent escapes and other crimes or breaches of the established order of serving the sentence, and for the purposes of obtaining necessary information about convicts' conduct. Section 34 of the [Pre-trial Detention Act] in its first paragraph also establishes that audio and video equipment may be used for the purposes of surveillance of suspects and accused persons.
The right of the authorities of penal institutions and remand centres to use technical means of control and supervision constitutes part of the mechanism which ensures the personal safety of suspects, accused persons, convicts and staff of the relevant institution, [observance of] the regime of detention of suspects, accused persons and convicts, respect for their rights and performance by them of their obligations. Therefore, establishing the aforementioned right [to use technical means of control and supervision] in the disputed legal provisions pursues constitutionally meaningful aims and cannot be regarded as imposing unjustified restrictions on [Mr U.'s] rights.»
2. Supreme Court of Russia
44. On 12 March 2014 the Supreme Court of Russia («the Supreme Court») examined a complaint brought by Mr M., a convicted prisoner, who sought to have executive order no. 166-dsp of the Ministry of Justice (see paragraph 38 above) invalidated. Mr M. argued, in particular, that the executive order in question vested in the authorities of a penal institution an unconditional power to use the means of video surveillance in cells, which, in his view, stood in conflict with the Constitution of Russia and other relevant domestic legal instruments, norms of international law and breached the right of detainees to respect for their private life. In the proceedings before the court, Mr M. submitted that he would not exclude, as such, the possibility of video surveillance in penal institutions, but that such surveillance should not be performed unrestrictedly and should be subject to authorisation by a court or the governor of the penal institution.
45. Representatives of the Russian Ministry of Justice argued that the executive order in question was in conformity with the relevant legislation, had been issued by that Ministry within its competence and did not breach convicts' rights.
46. In its judgment, the Supreme Court quoted the provisions of section 42 (6) of executive order no. 204-dsp of 3 November 2005, as in force prior to their amendment by executive order no. 166-dsp of 25 May 2011 (see paragraph 37 above), and then as they stood after amendment (see paragraph 38 above).
47. It further stated that the imposition on an individual, who had committed a crime, of punishment in the form of imprisonment changed that individual's personal status, restricted his rights, including the right to inviolability of private life, and personal and family confidentiality.
48. It went on to observe as follows:
«Both section 34 of the [Pre-trial Detention Act] and Article 83 § 1 of the Code of Execution of Criminal Sentences vest in the administration of a penal institution the right to use audiovisual, electronic and other technical means of surveillance and control. The exercise of surveillance and control with the use of technical means to prevent escapes and other crimes or breaches of the established order of serving the sentence, and for the purposes of obtaining necessary information about convicts' conduct is thus established by law.»
Accordingly, [Mr M.'s] argument, that the [executive order in question] vesting in the administration of a penal institution the right to use means of video surveillance for around-the-clock surveillance over convicts' conduct is not in conformity with the [domestic] law, is unfounded. The right of administrations of penal institutions and pre-trial detention centres to use technical means of surveillance and control constitutes part of the mechanism which ensures the personal safety of suspects, accused persons, convicts and staff of the relevant institution, [observance of] the regime of detention by suspects, accused persons and convicts, respect for their rights and performance by them of their obligations, and is established in section 34 of the [Pre-trial Detention Act] and Article 83 § 1 of the Code of Execution of Criminal Sentences.
[Mr M.'s] arguments, that [the executive order in question] stands in conflict with the Constitution of the Russian Federation, as it allows the use of CCTV monitoring in cells without a reasoned court decision, or an order by the [governor] of a penal institution, have no basis in law. Article 83 § 2 of the Code of Execution of Criminal Sentences requires administrations of penal institutions to inform convicts, obtaining their signature as acknowledgment, of the use of the above-mentioned means of surveillance and control, [but does not call for] the adoption of any [individualised] decision [authorising] the use of technical means of control and supervision.
Recommendation № Rec(2003)23 of the Committee of Ministers of the Council of Europe on the management by prison administrations of life sentence and other long-term prisoners... regards the use of technical means, including CCTV cameras, as an additional security mechanism.»
«The disputed executive order does not establish a particular procedure for the use of CCTV cameras within the restricted area [of penal institutions] and, as such, cannot breach convicts' rights.»
50. It thus concluded that the executive order in question was not in conflict with the federal legislation or any other legal instrument and dismissed Mr M.'s complaint.
51. On 19 June 2014 the Appellate Instance of the Supreme Court («the Appellate Instance») upheld the decision of 12 March 2014 on appeal.
52. It quoted the provisions of section 42 (6) of executive order no. 204-dsp of 3 November 2005, as in force prior to their amendment by executive order no. 166-dsp of 25 May 2011 (see paragraph 37 above), and then as they stood after amendment (see paragraph 38 above).
53. It further endorsed the first-instance finding that the executive order in question was not in conflict with the domestic legal provisions and did not breach Mr M.'s rights. In particular, the Appellate Instance noted, with reference to Article 82 § 1 of the Code of Execution of Criminal Sentences (see paragraph 33 above), that constant surveillance of convicts was a necessary element of their punishment in the form of imprisonment. It further considered that the first-instance court had rightly concluded that «the right of the administrations of penal institutions and remand centres to use technical means of surveillance and control constitut[ed] part of the mechanism which ensur[ed] the personal safety of suspects, accused persons, convicts and staff of the relevant institution, [observance of] the regime of detention of suspects, accused persons and convicts, respect for their rights and performance by them of their obligations, and [was] not in conflict with the federal legislation.»
54. The Appellate Instance further observed that the executive order in question established general principles (общие положения) aimed at ensuring the observance of the regime in pre-trial detention centres and prisons, preventing escapes and other crimes or breaches of the established order of pre-trial and post-conviction detention, and obtaining necessary information about the conduct of suspects, accused persons and convicts. As the first-instance court had rightly noted, that executive order did not establish a particular procedure for the use of CCTV cameras within the restricted area of a remand centre or prison, including round-the-clock surveillance by such cameras of detainees in their cells, and could not thus be regarded as breaching convicts' rights.
55. The Appellate Instance went on to state that Mr M.'s arguments that the executive order in question had breached his right to respect for his private life «[did not] refute the [first-instance] court's conclusions about its lawfulness.» In this connection, it quoted several rulings of the Constitutional Court of Russia, including its ruling dated 19 October 2010 (see paragraphs 42-43), in so far as they stated that imposition on an individual, who had committed a crime, of punishment in the form of imprisonment presupposed a change in the routine of a convict's way of life, of his relationships with those around him, and the exercise of certain moral and psychological pressure, whereby his rights and freedoms were affected and his personal status was changed. An individual committing a crime should assume that, as a result, he could be deprived of his liberty and restricted in his rights and freedoms, that is, such an individual knowingly exposed himself and his relatives to restrictions of their rights, including the right to maintain contact with family members, inviolability of private life, and personal and family confidentiality. Therefore, a restriction of the rights set forth in the Constitution of Russia, including the right to inviolability of private life, was permissible and justified for ensuring the personal safety of suspects, accused persons, convicts and staff of the relevant institution.
III. Council of Europe instrument
56. On 9 October 2003 the Committee of Ministers of the Council of Europe adopted Recommendation Rec(2003)23 on the management by prison administrations of life sentence and other long-term prisoners. The relevant part reads as follows:
«18. a. The maintenance of control in prison should be based on the use of dynamic security, that is the development by staff of positive relationships with prisoners based on firmness and fairness, in combination with an understanding of their personal situation and any risk posed by individual prisoners.»
b. Where technical devices, such as alarms and closed circuit television are used, these should always be an adjunct to dynamic security methods...»
THE LAW
I. Joinder of the applications
57. In accordance with Rule 42 § 1 of the Rules of Court, the Court decides to join the applications, given their factual and legal similarities.
II. Alleged violation of Article 8 of the Convention
58. The applicants complained that permanent CCTV camera surveillance of their cells, carried out mostly, if not exclusively, by female guards, had breached their right to respect for their private life as guaranteed by Article 8 of the Convention, which reads as follows:
«1. Everyone has the right to respect for his private... life...»
2. There shall be no interference by a public authority with the exercise of this right except such as is in accordance with the law and is necessary in a democratic society in the interests of national security, public safety or the economic well-being of the country, for the prevention of disorder or crime, for the protection of health or morals, or for the protection of the rights and freedoms of others.»
A. Submissions by the parties
1. The applicants
59. The applicants maintained that they had remained under permanent CCTV camera monitoring when confined in their cells. They contested the Government's argument that the toilet facilities had offered privacy, being outside the CCTV cameras' field of view (see paragraph 77 below). They argued that, in their respective cells, the CCTV camera had been placed above the door under the ceiling, so that the entire cell had been visible, with no blind zones. As a result they had remained exposed at all times, including when changing their underwear or relieving themselves. The applicants stressed that it had been strictly prohibited to hinder surveillance by covering the CCTV camera, even for a short while, for instance, when changing underwear or using the toilet.
60. In particular, the first applicant argued, with reference to the screenshots of his cells which he submitted to the Court (see paragraph 18 above), that in each of the two cells other inmates had put up cardboard in order to shield the toilet from the CCTV camera's field of view; otherwise, it would have remained visible to the camera. He added that the inmates concerned had eventually been punished by the administration of the prison for doing so, and the shields had been removed. He submitted that, furthermore, the toilet cubicle had been designed in such a manner that, in order to relieve themselves, detainees had had to step up onto a brick base approximately 40 or 50 cm high, with the result that they had had to look straight into the CCTV camera.
61. The second applicant contended that the CCTV camera had been installed in such a manner that his entire cell had been clearly visible, including the toilet, which had not been properly separated from the living area.
62. The third applicant referred to the screenshot submitted by him (see paragraph 22 above), stating that the toilet cubicle had measured 1 sq. m and had been 1.8 m high; it had offered privacy from other inmates but not from the CCTV camera, as at least one metre from the top of the cubicle had remained exposed.
63. The applicants maintained that video surveillance of their cells at all times had constituted a severe interference with their right to respect for their private life. They acknowledged that they had been notified by the administrations of their penal institutions about such practice. The first applicant confirmed that he had signed a written document to that effect, but argued that it had been a pure formality, as CCTV monitoring was used regardless of whether a detainee had signed such a document, or had refused to do so. The applicants also insisted that the fact that they had been aware of the permanent video surveillance and the fact that it had been carried out by female guards had exacerbated the humiliation and anxiety they had suffered on account of such an intrusive measure.
64. The applicants further accepted that CCTV monitoring within certain areas of a penal institution might, in principle, be necessary for ensuring security and control and maintaining order; they disputed, however, that such an intrusive measure as permanent video surveillance of all cells — that is to say living premises — was necessary to attain those aims.
65. The third applicant also disputed the Government's argument that video surveillance was effective for preventing escapes (see paragraph 73 below). He pointed out that the information submitted by the Government showed that between 2010 and 2013 the number of escapes had in fact increased. As regards the Government's argument that the CCTV monitoring of the applicants' cells had been necessary to ensure their personal safety, the third applicant argued that the cases relied on by them (see paragraphs 74-75 below) were irrelevant to his situation, as he had never displayed any suicidal tendencies, and had never had any conflicts with any detainees. Moreover, the situation examined by the Court in the case of Buntov v. Russia (no. 27026/10, 5 June 2012), where the applicant had refused to take walks in the prison courtyard for fear of being attacked by other detainees, showed that CCTV camera monitoring could be useful in places to which all detainees had access, rather than in their cells. The third applicant therefore argued that the Government had failed to demonstrate convincingly which legitimate aims had been pursued by monitoring detainees in their cells at all times by CCTV cameras.
66. The third applicant also pointed out that the authorities of his pre-trial detention centre had never informed him of the rules concerning the storage of CCTV camera recordings, and, in particular, who had access to them, how long they were to be kept and when, and under which conditions, they should be destroyed. He argued that the anxiety and humiliation he had suffered on account of the permanent video surveillance of his everyday life had been intensified by the fact that the recordings might be disclosed to the general public.
2. The Government
67. The Government acknowledged that the applicants' respective cells — in prison UP-288/T, in so far as the first applicant was concerned, in strict-regime correctional colony IK-5, in so far as the second applicant was concerned, and in pre-trial detention centre IK-2, in so far as the third applicant was concerned — had been equipped with CCTV cameras, and that they had remained under permanent video surveillance when in their cells. They pointed out that the administrations of penal institutions and pre-trial detention centres had an obligation under domestic law and regulations to install CCTV cameras in each cell.
68. They further acknowledged that such practice of the administrations of pre-trial detention centres and penal institutions had led to an interference with the applicants' right to respect for their private life guaranteed by Article 8 of the Convention, but argued that, being part of the mechanism which ensured the personal safety of suspects, accused persons and convicts, observance of the regime of their detention, respect for their rights, and performance by them of their obligations, it had been justified under the second paragraph of that provision.
69. They argued that the impugned measure was established by law, and more specifically, in so far as it concerned detainees of pre-trial detention centres, by section 34 of the Pre-trial Detention Act (see paragraph 34 above), and, as regards post-conviction detainees, by Article 83 § 1 of the Code of Execution of Criminal Sentences (see paragraph 33 above). These provisions vested in the administrations of penal institutions the right to use technical means of surveillance with a view to ensuring the safety of detainees and staff, preventing escapes and other offences or breaches of the established order of serving the sentence, and obtaining necessary information about convicts' conduct.
70. The Government submitted that, in compliance with the relevant requirement of Article 83 § 2 of the Code of Execution of Criminal Sentences, the administration of prison UP-288/T had informed the first applicant on the day of his arrival at that institution that «technical means of surveillance» would be used; he had also signed a document to that effect. The Government did not specify whether any such information had been given to the second or third applicants, or whether either of them had signed a document to that effect.
71. The Government further submitted that a list of technical means of supervision and control, the number per penal institution and the manner of their use were set out in executive orders nos. 759 and 533 of the Federal Service for the Execution of Sentences dated 13 August 2005 and 25 August 2008 respectively (see paragraph 41 above). The manner and standards of installation of technical means of surveillance and control in penal institutions were defined in executive order no. 279 of the Ministry of Justice dated 4 September 2006 (see paragraphs 39-40 above).
72. According to the Government, the provisions in question provided that all areas (living, common and service areas) within a penal institution to which detainees in pre-trial or post-conviction detention had access should be equipped with CCTV cameras. The administrations of penal institutions had an obligation to install CCTV cameras on premises where detainees were being held. A sufficient number of cameras had to be installed, in such a way as to avoid any blind zones. The Government also pointed out that all newly constructed penal institutions were to be equipped with CCTV cameras installed in accordance with the relevant construction documents, whereas in existing penal institutions it was the administrations who determined the location of CCTV cameras outside and inside the premises.
73. The Government went on to argue that, as the applicable legislation made it clear, the impugned interference pursued a number of legitimate aims. Firstly, it aimed to prevent escapes from penal institutions and pre-trial detention centres. In this connection, they relied on information provided by the Federal Service for the Execution of Sentences stating that, prior to the installation of CCTV cameras in penal institutions in Russia in 2010, there had been ten escapes, seven of which had been from pre-trial detention centres. In 2011 there had been seven escapes, and in 2013 there had been twenty-seven escapes.
74. Secondly, video surveillance of individuals in pre-trial and post-conviction detention aimed at preventing crimes that could be committed by and against them. In this connection, the Government referred to the case of Buntov, cited above, in which the applicant had claimed that, for several weeks, he could not take walks in a courtyard not equipped with CCTV cameras, as he had feared being attacked by other detainees.
75. The third aim of the interference complained of was to monitor the conduct of detainees as individuals under the State's control. The Government referred to the case of Trubnikov v. Russia (no. 49790/99, 5 July 2005), where the applicant had committed suicide whilst in detention. They argued that video surveillance made it possible to monitor the conduct of a person under the State's control, and to take necessary measures in case of emergency in order to prevent negative consequences. In that connection, they also relied on Recommendation Rec(2003)23 of the Committee of Ministers of the Council of Europe adopted on 9 October 2003 (see paragraph 56 above), which listed CCTV cameras as an additional security measure.
76. The Government further acknowledged that, at times, video surveillance of the applicants' cells had been performed by female operators of CCTV cameras. They argued that this had been standard practice compatible with the requirements of Article 8 of the Convention. In this connection, they pointed out that, under the relevant regulations regarding the recruitment of staff of law-enforcement agencies, any Russian national, irrespective of, among other things, his or her gender, who met specific requirements and was capable of performing the relevant professional duties, could be employed as an officer of such agencies.
77. They also generally argued that the sanitary facilities in the applicants' cells had been separated by partitions and had offered privacy, as they had been shielded from the view of the CCTV cameras. They submitted that the partitions in the first applicant's cells had been 1.7 m high and had had wooden doors, but did not provide any additional details regarding the second and third applicants' cells.
78. The Government also argued, in so far as the first applicant's detention in prison UP-288/T was concerned, that the recordings made by the CCTV cameras had only been accessible to a restricted circle of officers of that institution (irrespective of gender), and only during the performance of their professional duties. The recordings had never been made available to the public or used for any public purposes.
79. Lastly, the Government referred to the case of Van der Graaf v. the Netherlands ((dec.), no. 8704/03, 1 June 2004) in which the Court had accepted that permanent video surveillance of the applicant in his cell for a period of approximately four months had constituted a serious interference with his right to respect for his private life, but had found that the measure had been justified, as it had had a basis in national law, had pursued the aims of preventing the applicant from escaping from detention or inflicting harm to his health, and had thus been necessary in a democratic society in the interests of public safety and for the prevention of disorder or crime.
B. The Court's assessment
1. Admissibility
80. The Court notes that this complaint is not manifestly ill-founded within the meaning of Article 35 § 3 (a) of the Convention. It further notes that it is not inadmissible on any other grounds. It must therefore be declared admissible.
2. Merits
81. At the outset, the Court reiterates its consistent case-law that prisoners in general continue to enjoy all the fundamental rights and freedoms guaranteed under the Convention save for the right to liberty, where lawfully imposed detention expressly falls within the scope of Article 5 of the Convention (see Hirst v. the United Kingdom (no. 2) [GC], no. 74025/01, § 69, ECHR 2005-IX). Whilst detention, like any other measure depriving a person of his or her liberty, entails various limitations of his or her rights and freedoms, that person does not forfeit his or her Convention rights merely because of his or her status as a detainee, including the rights guaranteed by Article 8 of the Convention, so that restrictions on those rights must be justified in each case (see Khoroshenko v. Russia [GC], no. 41418/04, §§ 106 and 116-17, ECHR 2015, and the authorities cited therein).
82. In the context of a detainee's right to respect for his or her private life, the Court has held that placing a person under permanent video surveillance whilst in detention — which already entails a considerable limitation on a person's privacy — has to be regarded as a serious interference with the individual's right to respect for his or her privacy, as an element of the notion of «private life», and thus brings Article 8 of the Convention into play (see Van der Graaf (dec.), cited above, and Vasilicã Mocanu v. Romania, no. 43545/13, § 36, 6 December 2016).
(b) Application of the general principles in the present case
i. Existence of interference
83. In the present case, the Government acknowledged that in the relevant penal institutions (see paragraphs 16, 20 and 21 above) the applicants had remained under permanent video surveillance when confined to their cells (see paragraph 67 above). They also pointed out that the administrations of penal institutions and pre-trial detention centres had an obligation to install CCTV cameras in each cell, and that permanent CCTV monitoring of detainees in their cells was an integral part of the security mechanism in penal institutions and pre-trial detention centres (see paragraphs 67-68 above). They also acknowledged that CCTV camera monitoring was routinely carried out by female officers (see paragraph 76 above).
84. It was furthermore not in dispute between the parties that the impugned measure constituted an interference with the applicants' right to respect for their private life, within the meaning of Article 8 § 1 of the Convention (see paragraph 68 above). Such interference will breach Article 8 of the Convention unless it was «in accordance with the law», pursued one or more of the legitimate aims set out in paragraph 2 of that provision, and was «necessary in a democratic society» to attain the aim or aims (see Van der Graaf (dec.), cited above).
ii. Whether the interference was «in accordance with the law»
85. The Court further reiterates that the expression «in accordance with the law», within the meaning of Article 8 § 2 of the Convention, requires the impugned measure to have some basis in domestic law and be compatible with the rule of law, which is expressly mentioned in the preamble to the Convention and inherent in the object and purpose of Article 8. The law must thus be adequately accessible and foreseeable, that is, formulated with sufficient precision to enable the individual — if need be with appropriate advice — to regulate his conduct. For domestic law to meet these requirements, it must afford adequate legal protection against arbitrariness and accordingly indicate with sufficient clarity the scope of discretion conferred on the competent authorities and the manner of its exercise (see, among many other authorities, M.M. v. the United Kingdom, no. 24029/07, § 193, 13 November 2012). The Court must thus also be satisfied that there exist adequate and effective guarantees against abuse. This assessment depends on all the circumstances of the case, such as the nature, scope and duration of the possible measures, the grounds required for ordering them, the authorities competent to permit, carry out and supervise them, and the kind of remedy provided by the national law (see Benedik v. Slovenia, no. 62357/14, § 125, 24 April 2018, and the authorities cited therein).
86. The Court also reiterates that it is primarily for the national authorities, notably the courts, to interpret and apply domestic law. However, it is required to verify whether the way in which the domestic law is interpreted and applied produces consequences that are consistent with the principles of the Convention as interpreted in the light of the Court's case-law (see Cocchiarella v. Italy [GC], no. 64886/01, §§ 81 and 82, ECHR 2006-V).
87. In the instant case, the Government relied on Article 83 of the Code of Execution of Sentences (see paragraph 33 above), section 34 of the Pre-trial Detention Act (see paragraph 34 above), executive order no. 279 of 4 September 2006, as amended on 17 June 2013, of the Ministry of Justice (see paragraphs 39-40 above), and executive orders nos. 759 and 533 of the Federal Service for the Execution of Sentences, dated 13 August 2005 and 25 August 2008 respectively (see paragraph 41 above), as the legal basis for the measure complained of (see paragraphs 69 and 71 above).
88. The Court observes that Article 83 of the Code of Execution of Sentences vests in administrations of penal institutions the right to use audiovisual, electronic and other technical means of surveillance and control of detainees. Similarly, section 34 of the Pre-trial Detention Act establishes that «audio and video equipment may be used for the purposes of surveillance» of individuals in pre-trial detention. Whilst those legal provisions set forth a general rule enabling the administrations of penal institutions and pre-trial detention centres to have recourse to video surveillance, they provide no further details in that respect. They do not specify, for example, whether both the common parts and residential areas should be subject to surveillance; at which time of the day it should be operational; its conditions and length; the applicable procedures, and such like. The only obligation imposed on the administrations of penal institutions by Article 83 § 2 of the Code of Execution of Sentences is to inform convicts, obtaining their signature as acknowledgment, of the use of the above-mentioned means of control and surveillance.
89. The Court accepts that it is difficult to attain absolute certainty in the framing of laws, and that the need to avoid excessive rigidity and to keep pace with changing circumstances means that many laws are inevitably couched in terms which, to a greater or lesser extent, are vague (see Silver and Others v. the United Kingdom, 25 March 1983, § 88, Series A no. 61). The criterion of foreseeability cannot be interpreted as requiring that all detailed conditions and procedures governing the interference be laid down in the substantive law itself, and the requirements of «lawfulness» can be met if points which cannot be satisfactorily resolved on the basis of substantive law are set out in enactments of lower rank than statutes (ibid., §§ 88-89 and 93-94; Association Ekin v. France, no. 39288/98, § 46, ECHR 2001-VIII; and Lebois v. Bulgaria, no. 67482/14, § 66, 19 October 2017). It is noteworthy in the present case that Article 83 § 3 of the Code of Execution of Sentences provides that a list of technical means of control and surveillance as well as the procedure for their use is to be established by other legal instruments and regulations (see paragraph 33 above).
90. As to the Government's reliance on executive order no. 279 of 4 September 2006, as amended on 17 June 2013, of the Ministry of Justice (see paragraphs 39-40 above), and executive orders nos. 759 and 533 of the Federal Service for the Execution of Sentences, dated 13 August 2005 and 25 August 2008 respectively (see paragraph 41 above), the Court notes that the instruments in question provide purely technical specifications for security and control systems in penal institutions and pre-trial detention centres. They set out a list of technical means for guarding, surveillance and control, CCTV systems being amongst them, in such institutions, and detailed technical and engineering standards in respect of those means. They provide, in particular, that each cell in penal institutions and pre-trial detention centres should be equipped with a CCTV camera, and describe the technical requirements and characteristics which every camera should satisfy (see paragraph 40 above). The documents in question, however, do not establish any methods, conditions or procedures for the use of CCTV cameras, and therefore cannot be regarded as a legal basis for the measure complained of in the present case.
91. The Court further notes that, in their relevant decisions the domestic courts also relied on executive order no. 204-dsp («for internal use only») of 3 November 2005, as amended by executive order no. 166-dsp («for internal use only») on 25 May 2011, of the Ministry of Justice (see paragraphs 27, 30, 35-38 and 44-55 above). It observes, firstly, that the executive order in question only concerns pre-trial detention centres and prisons, and thus clearly cannot serve as a legal basis for the impugned measure, in so far as it is applied in penal institutions of other types (see paragraph 32 above), such as the one in which the second applicant has been detained (see paragraph 20 above).
92. Furthermore, the document in question is classified as being «for internal use only», with the result that its contents are not accessible to the general public. At the same time, the applicants acknowledged that, upon their arrival at the relevant detention facilities, they had been made aware of the fact that would be placed under permanent video surveillance (see paragraph 63 above). Against this background, the Court finds it reasonable to assume that the contents of the document under examination, at least the relevant part, was made sufficiently accessible to the applicants (compare Pasko v. Russia, no. 69519/01, §§ 81-83, 22 October 2009, and contrast Lebois, cited above, § 67).
93. It further observes that, in so far as the relevant part of the executive orders under examination is quoted in the court decisions (see paragraphs 46 and 52 above), it only contains a general provision stating that «for the purposes of surveillance [CCTV] cameras may be used». In essence, that provision does no more than reproduce the provisions of Article 83 of the Code of Execution of Sentences and section 34 of the Pre-trial Detention Act, but does not elaborate on them. It does not set out any specific rules governing the conditions in which the impugned measure may be applied and revoked, the duration or the procedures for review. It is also noteworthy in this connection that the Supreme Court of Russia, at two levels of jurisdiction, stated that the executive order under examination established general rules aimed at ensuring the observance of the regime in pre-trial detention centres and penal institutions, but did not establish any particular procedure for the use of CCTV cameras (see paragraphs 49 and 54 above).
94. So far as post-conviction penal institutions are concerned, Article 83 § 1 of the Code of Execution of Sentences provides for the use of audiovisual, electronic and other technical means of surveillance and control for the purposes of, among other things, «obtaining necessary information about convicts' conduct» (see paragraph 33 above). Neither this Article nor any other legal instruments available to the Court specify, however, whether the obtaining of such information is limited to monitoring by CCTV cameras, or whether that information is recorded and kept, and, if so, what the applicable safeguards and rules are governing the circumstances in which such data may be collected, the duration of their storage, the grounds for their use, and the circumstances in which they may be destroyed (compare M.M. v. the United Kingdom, cited above, §§ 199-206). It is relevant that the technical specifications approved by the Ministry of Justice provide for the technical possibility of keeping the recordings from a CCTV system for a period of thirty days (see paragraph 40 above). The Court recalls that the domestic law must also afford adequate guarantees that retained personal data are efficiently protected from misuse and abuse (see S. and Marper v. the United Kingdom [GC], nos. 30562/04 and 30566/04, § 103, ECHR 2008).
95. As to the Government's reference to the inadmissibility decision in the case of Van der Graaf (see paragraph 79 above), where the applicant's placement under permanent video surveillance for a period of about four and a half months had been found to be «necessary in a democratic society in the interests of public safety and for the prevention of disorder or crime», the Court notes that this case is distinguishable from the present one. In that case, the contested measure had been applied in respect of a detainee held under an individual detention regime, charged with the murder of a well-known politician. It had been based on detailed domestic regulations, which, in particular, had provided an exhaustive list of grounds for the application of such a measure and established an applicable procedure. In accordance with those regulations, the applicant's placement under permanent video surveillance had been ordered by individualised and reasoned decisions of a competent official, corroborated with necessary medical documents attesting to the state of the applicant's mental health and assessing the presence of suicidal tendencies in his behaviour. Furthermore, each decision ordering the applicant's placement under permanent video surveillance had been limited to two weeks at a time, with the result that there had been a regular review of the measure (see Van der Graaf (dec.), cited above).
96. In the present case, however, the applicants' placement under permanent video surveillance was not based on an individualised and reasoned decision providing reasons which would have justified the measure in question in the light of the legitimate aims pursued; the contested measure was not limited in time, and the administrations of the penal institutions or pre-trial detention centre as the case may be were not under an obligation to review regularly (or at all) the well-foundedness of that measure. Indeed, there does not appear to exist any basis in national law for the adoption of such individualised decisions, the Supreme Court of Russia noting in its decision of 12 March 2014 that the existing legal framework «[did] not provide for the adoption of any [individualised] decision [authorising] the use of technical means of control and supervision» (see paragraph 48 above).
97. In such circumstances, whilst the Court is prepared to accept that the contested measure had some basis in national law, it is not convinced that the existing legal framework is compatible with the «quality of law» requirement. Whilst vesting in the administrations of pre-trial detention centres and penal institutions the right to use video surveillance, it does not define with sufficient clarity the scope of those powers and the manner of their exercise so as to afford an individual adequate protection against arbitrariness. In fact, as interpreted by the domestic courts, the national legal framework vests in the administrations of pre-trial detention centres and penal institutions an unrestricted power to place every individual in pre-trial or post-conviction detention under permanent — that is day and night — video surveillance, unconditionally, in any area of the institution, including cells, for an indefinite period of time, with no periodic reviews. As it stands, the national law offers virtually no safeguards against abuse by State officials.
98. In the light of the foregoing considerations, although the Court is prepared to accept, having regard to the ordinary and reasonable requirements of detention, that it may be necessary to monitor certain areas of pre-trial and penal institutions, or certain detainees on a permanent basis, including by a CCTV system, it finds that the existing legal framework in Russia cannot be regarded as being sufficiently clear, precise and detailed to have afforded appropriate protection against arbitrary interference by the authorities with the applicants' right to respect for their private life.
99. It therefore finds that the measure complained of was not «in accordance with the law» as required by Article 8 § 2 of the Convention. Accordingly, there is no need to examine whether it pursued any of the legitimate aims and was «necessary in a democratic society», being proportionate to those aims. In particular, the Court will leave open the question of whether the fact that the permanent video surveillance was carried out by female operators of CCTV cameras was compatible with the requirements of Article 8 § 2 of the Convention, as, in its view, this is an element of the proportionality of the alleged interference.
100. The Court thus concludes that there has been a violation of Article 8 of the Convention.
III. Alleged violation of Article 13 of the Convention
101. The second and third applicants complained that, in breach of Article 13 of the Convention, they had had no effective remedies in connection with the breach of their right to respect for their private life, as guaranteed by Article 8 of the Convention, on account of the permanent video surveillance of their cells. Article 13 of the Convention reads as follows:
«Everyone whose rights and freedoms as set forth in [the] Convention are violated shall have an effective remedy before a national authority notwithstanding that the violation has been committed by persons acting in an official capacity.»
A. Submissions by the parties
102. The Government argued that the second and third applicants had had at their disposal effective remedies as they could challenge any actions of the administrations of their penal institutions or pre-trial detention centre in court, including the lawfulness and well-foundedness of the permanent video surveillance of their cells. The Government provided no further details, and, despite an explicit request by the Court to that effect, gave no examples of relevant judicial practice.
103. The second and third applicants argued that the Government had failed to point out any of the effective remedies that had allegedly been available to the applicants, and to give examples of judicial practice which would illustrate the practical effectiveness of such remedies in their situation. The third applicant furthermore argued that he had in fact brought proceedings against the detention centre authorities in connection with the video surveillance, but to no avail.
B. The Court's assessment
1. Admissibility
104. The Court reiterates that Article 13 of the Convention applies only where an individual has an «arguable claim» to be the victim of a violation of a Convention right (see Boyle and Rice v. the United Kingdom, 27 April 1988, § 52, Series A no. 131). In view of its above finding concerning Article 8 of the Convention, it considers that the second and third applicants have such a claim for the purposes of Article 13 of the Convention.
105. It further finds that this complaint is not manifestly ill-founded within the meaning of Article 35 § 3 (a) of the Convention. It is furthermore not inadmissible on any other grounds. It must therefore be declared admissible.
2. Merits
106. The Court reiterates that Article 13 of the Convention guarantees the availability at national level of a remedy to enforce the substance of the Convention rights and freedoms in whatever form they may happen to be secured. The scope of the Contracting States' obligations under Article 13 varies depending on the nature of the applicant's complaint. However, the remedy required by Article 13 must be «effective» in practice as well as in law. The «effectiveness» of a «remedy» within the meaning of Article 13 does not depend on the certainty of a favourable outcome for the applicant (see Voynov v. Russia, no. 39747/10, § 38, 3 July 2018, and the authorities cited therein).
107. In the present case, whilst generally arguing that the second and third applicants had had at their disposal effective domestic remedies in respect of their complaint under Article 8 of the Convention, the Government did not specify which meaningful avenues of redress had been open to them, nor provide any examples of judicial practice capable of demonstrating the effectiveness of those avenues in practice. In particular, it was not shown that an individual in pre-trial or post-conviction detention placed under permanent video surveillance might obtain a judicial review of the impugned measure on account of considerations relating to the right to respect for his or her private life.
108. The Court reiterates that, in accordance with its established case-law, the effective remedy required by Article 13 of the Convention is one where the domestic authority examining the case has to consider the substance of the Convention complaint.
In cases involving Article 8 of the Convention, this means that the authority has to carry out a balancing exercise and examine whether the interference with the applicants' rights answered a pressing social need and was proportionate to the legitimate aims pursued; that is, whether it amounted to a justifiable limitation of their rights (see Voynov, cited above, § 42). As regards the impugned measure in the present case, the relevant court decisions reveal that the national courts, including those of the highest level — the Constitutional Court and Supreme Court of Russia — generally considered permanent video surveillance to be a necessary element of convicts' punishment in the form of imprisonment as well as part of the mechanism which ensured the personal safety of detainees and staff of the relevant institutions, performance by detainees of their duties and obligations and observance of the regime of detention (see paragraphs 28, 43, 48 and 53 above). It is thus clear that the domestic law, as interpreted by the courts, does not presuppose any balancing exercise or enable an individual to obtain a judicial review of the proportionality of his or her placement under permanent video surveillance to the vested interests in securing his or her privacy.
109. The Court is mindful of the fact that it has previously found on a number of occasions that Article 13 cannot be interpreted as requiring a remedy against the state of domestic law, as otherwise the Court would be imposing on Contracting States a requirement to incorporate the Convention into domestic law (see Ostrovar v. Moldova, no. 35207/03, § 113, 13 September 2005; Greens and M.T. v. the United Kingdom, nos. 60041/08 and 60054/08, §§ 90-92, ECHR 2010 (extracts); and Szabó and Vissy v. Hungary, no. 37138/14, § 93, 12 January 2016). However, the thrust of the applicants' complaint in the present case is the absence of any meaningful avenues of redress open to them at the national level in respect of their particular situation, that is, their placement under permanent video surveillance in their penal institution and pre-trial detention centre, which adversely affected their privacy.
110. In the light of the foregoing, the Court finds that the second and third applicants did not have at their disposal an effective domestic remedy for their complaint under Article 8 about a permanent video surveillance, in breach of Article 13 of the Convention.
IV. Other alleged violations of the Convention
A. Application No. 27057/06
111. The first applicant complained under Article 3 of the Convention about the conditions of his detention in UP-288/T prison. He complained, in particular, of a lack of electricity in the electric sockets between 10 p.m. and 6 a.m., poor toilet facilities in his cell and too loud music being played during his daily walks. He also complained that the floor in his cell had been made of concrete and that his bed had been too short for his height. The first applicant furthermore complained under Articles 6, 7 and 14 of the Convention about the outcome of the criminal proceedings in his case. In particular, he was dissatisfied with the incorrect application of the law and the fact that he had received a life sentence in a strict-regime facility instead of a fixed sentence with a less stringent regime. He also complained that the composition of the first-instance court in his case had been unlawful and that the substantive criminal law was discriminatory in that he would have never received a life sentence had he been a woman.
112. In the light of all the material in its possession, and in so far as the matters complained of are within its competence, the Court finds that they do not disclose any appearance of a violation of the rights and freedoms set out in the Convention or its Protocols. It follows that this part of the application is manifestly ill-founded and must be rejected in accordance with Article 35 §§ 3 and 4 of the Convention.
B. Application No. 56443/09
113. The second applicant complained under Articles 3 and 8 of the Convention that he had been unable to take walks and outdoor exercise in prison UP-288/T during wintertime, as he had not been provided with suitable winter footwear by the administration of that institution.
114. The Government contested the second applicant's allegations as unreliable and unsubstantiated. They submitted a copy of his prison file (камерная карточка), which shows that, upon his arrival at the relevant penal institution, he received, and signed a file to that effect, a number of items of clothing and footwear, including a pair of boots and shoes.
115. The Court observes that the second applicant failed to corroborate his relevant allegations with any documentary evidence, for instance, statements written by his cellmates or, if that was impossible, copies of his complaints to the authorities. The Government provided evidence that showed that the second applicant had been provided with the standard clothing and footwear, and thus refuted his allegations. In such circumstances, the Court is not in a position to conclude that the second applicant has made a prima facie case as regards the alleged failure of the administration of prison UP-288/T to provide him with suitable winter footwear (compare Bragin v. Russia (dec.), no. 8258/06, 28 January 2010).
116. It follows that this part of the application must be rejected as being manifestly ill-founded, pursuant to Article 35 §§ 3 and 4 of the Convention.
V. Application of Articles 41 and 46 of the Convention
«If the Court finds that there has been a violation of the Convention or the Protocols thereto, and if the internal law of the High Contracting Party concerned allows only partial reparation to be made, the Court shall, if necessary, afford just satisfaction to the injured party.»
«1. The High Contracting Parties undertake to abide by the final judgment of the Court in any case to which they are parties.»
2. The final judgment of the Court shall be transmitted to the Committee of Ministers, which shall supervise its execution...»
A. Damage
118. The applicants sought compensation in respect of the non-pecuniary damage they had suffered as a result of the violations. In particular, the first applicant claimed 71,400 euros (EUR), the second applicant claimed EUR 20,000 and the third applicant claimed EUR 10,000 under this head.
119. The Government contested the claims as unsubstantiated and obviously excessive. They argued that, if the Court were to find any violation in the present case, the finding of a violation would suffice.
120. The Court has found above that the existing legal framework in Russia cannot be regarded as being sufficiently clear, precise and detailed to have afforded appropriate protection against arbitrary interference by the authorities with the applicants' right to respect for their private life, guaranteed by Article 8 of the Convention. It has also found that they had no effective domestic remedies under Article 13 in respect of their complaint under Article 8 of the Convention. It will be for the respondent State to implement, under the supervision of the Committee of Ministers, such measures as it considers appropriate to secure the right of the applicants and other persons in their position to respect for their private life, in order to discharge its legal obligation under Article 46 of the Convention. It is thus inevitable that the Court's judgment will have effects extending beyond the confines of this particular case. In such circumstances, the Court considers that the finding of a violation, with the consequences which will ensue for the future, constitutes sufficient just satisfaction in the present case for any non-pecuniary damage sustained by the applicants (compare Norris v. Ireland, 26 October 1988, § 50, Series A no. 142; Christine Goodwin v. the United Kingdom [GC], no. 28957/95, § 120, ECHR 2002-VI, and S. and Marper [GC], cited above, § 134).
B. Costs and expenses
121. The second and third applicants also claimed reimbursement of the costs and expenses incurred before the Court.
122. In particular, the second applicant claimed EUR 1,800, which represented twelve hours of his representative's work at a rate of EUR 150 per hour. The relevant claim specified that the amount included EUR 300 for two hours studying the case file, EUR 300 for two hours of written correspondence and EUR 1,200 for preparing observations and studying domestic and international practice.
123. The third applicant claimed EUR 2,850, which represented nineteen hours of his representative's work at a rate of EUR 150 per hour, which included studying documents, written correspondence, preparing observations and studying international and domestic practice.
124. The Government contested the two applicants' claims. They pointed out, in particular, that they had not been corroborated by any formal documents confirming the representatives' rates of pay and showing the amount of work performed by them.
125. According to the Court's case-law, an applicant is entitled to the reimbursement of costs and expenses only in so far as it has been shown that these have been actually and necessarily incurred and are reasonable as to quantum (see Iatridis v. Greece (just satisfaction) [GC], no. 31107/96, § 54, ECHR 2000-XI, and Tarakhel v. Switzerland [GC], no. 29217/12, § 142, 4 November 2014). In the present case, regard being had to the documents in its possession and the above criteria, the Court is satisfied that the second and third applicants' claims meets the above-mentioned criteria and considers it reasonable to allow their claims in full. It therefore awards EUR 1,800 to the second applicant and EUR 2,000, which represents the requested sum less EUR 850, already paid to the third applicant's lawyer in legal aid, to the third applicant respectively for the costs incurred before the Court, to be transferred directly to their representatives' bank accounts.
C. Default interest
126. The Court considers it appropriate that the default interest rate should be based on the marginal lending rate of the European Central Bank, to which should be added three percentage points.
FOR THESE REASONS, THE COURT
1. Decides, unanimously, to join the applications;
2. Declares, unanimously, the complaint under Article 8 of the Convention concerning permanent video surveillance in the applicants' cells as well as the complaint under Article 13, taken in conjunction with Article 8 of the Convention about the lack of effective remedies in that respect, admissible and the remainder of the applications inadmissible;
3. Holds, unanimously, that there has been a violation of Article 8 of the Convention;
4. Holds, unanimously, that there has been a violation of Article 13 of the Convention taken in conjunction with Article 8;
5. Holds, by five votes to two, that the finding of a violation constitutes in itself sufficient just satisfaction for the non-pecuniary damage sustained by the applicants;
(a) that the respondent State is to pay the second and third applicants, within three months from the date on which the judgment becomes final in accordance with Article 44 § 2 of the Convention, EUR 1,800 (one thousand eight hundred euros) and EUR 2,000 (two thousand euros) respectively, plus any tax that may be chargeable to the applicants, in respect of costs and expenses, to be converted into the currency of the respondent State at the rate applicable at the date of settlement and transferred directly to the representatives' bank accounts;
(b) that from the expiry of the above-mentioned three months until settlement simple interest shall be payable on the above amounts at a rate equal to the marginal lending rate of the European Central Bank during the default period plus three percentage points;
Done in English, and notified in writing on 2 July 2019, pursuant to Rule 77 §§ 2 and 3 of the Rules of Court.
President
In accordance with Article 45 § 2 of the Convention and Rule 74 § 2 of the Rules of Court, the separate opinion of Judge Keller, joined by Judge De Gaetano, is annexed to this judgment.
PARTLY DISSENTING OPINION OF JUDGE KELLER, JOINED BY JUDGE DE GAETANO
1. I respectfully disagree with paragraph 120 of the judgment and with the conclusion that finding a violation of Articles 8 and 13 constitutes sufficient just satisfaction for any non-pecuniary damage sustained.
2. The Court found that the permanent CCTV camera monitoring of the applicants, all in detention, breached their right to private life in contravention of Article 8 of the Convention (see paragraphs 98-100 of the judgment). In particular, the Court held that the Russian legal framework concerning video surveillance in prisons did not meet the «quality of law» requirements of the Convention. The framework at issue gave unrestricted power to administrators of pre-trial detention centres and penal institutions «to place every individual in pre-trial or post-conviction detention under permanent — that is day and night — video surveillance, unconditionally, in any area of the institution, including cells, for an indefinite period of time, with no periodic reviews» (paragraph 97). No judicial or other safeguards against abuse were provided for in the law. In addition, the Court found a violation of Article 13 on the ground that there was no effective remedy at the domestic level to enable those affected to contest video surveillance on considerations related to the right to respect for private life (paragraph 110). We agree with these conclusions. However, to our surprise, no award has been made for non-pecuniary damage by way of just satisfaction. That, in my view, is a grave error.
3. The majority explain that since the «judgment will have effects extending beyond the confines of this particular case» (i.e. changing the relevant legal and/or administrative framework in Russia), «the finding of a violation, with the consequences which will ensue for the future, constitutes sufficient just satisfaction... for any non-pecuniary damage sustained by the applicants» (paragraph 120). This reasoning is unconvincing. It amounts to penalising applicants whose complaints are seen by the Court as requiring structural changes in the State party concerned. On the contrary, the Court should support such applicants who shed light on systemic violations of the Convention while also seeking individual justice.
4. A grotesque implication of the majority's conclusion in this case is that a systemic violation of the Convention becomes cheaper for States than a violation affecting only certain individuals. I cannot agree with such impunity for States. Given their widespread effect, States should be discouraged through all available means from engaging in systemic violations of the Convention. These means should include, if the circumstances of the case so require, an award in respect of non-pecuniary damage. Such award would not only compensate for the harm suffered by individual applicants, but also incentivise States to comply with their Convention obligations in a speedy and efficient manner.
5. The failure to make an award for non-pecuniary damage also contradicts numerous judgments of this Court in which surveillance activities taking place outside a clear and comprehensive legal framework led to a finding a violation of Article 8 and an award for non-pecuniary damage (see Vukota- Bojiæ v. Switzerland, no. 61838/10, §§ 73-77, 105, ECHR 2016; Valentino Acatrinei v. Romania, no. 18540/04, §§ 61, 96, ECHR 2013; Copland v. the United Kingdom, no. 62617/00, §§ 45-49, 53-55, ECHR 2007; and Halford v. the United Kingdom, no. 20605/92, § 75, ECHR 1997). It is true that these cases concerned surveillance outside the prison system. Yet, as the Court itself mentions in paragraph 81 of the instant judgment, it is a well-established principle «that prisoners in general continue to enjoy all the fundamental rights and freedoms guaranteed under the Convention save for the right to liberty, where lawfully imposed detention expressly falls within the scope of Article 5 of the Convention (see Hirst v. the United Kingdom (no. 2) [GC], no. 74025/01, § 69, ECHR 2005-IX).» In other words, an individual in detention «does not forfeit his or her Convention rights merely because of his or her status as a detainee, including the rights guaranteed by Article 8 of the Convention, so that restrictions on those rights must be justified in each case (Khoroshenko v. Russia [GC], no. 41418/04, §§ 106 and 116-17, ECHR 2015, and the authorities cited therein).» Thus, the right to respect for the private life of such applicants should not be treated any differently from that of those outside the prison system.
6. A straightforward reading of Article 41 further supports this position. The problem of the Article 41 wording was previously discussed in a dissenting opinion in Nikolova v Bulgaria [GC] (no. 31195/96, ECHR 1999-II), as well as in Gafà v. Malta (no. 54335/14, ECHR 2018). Article 41 reads: «If the Court finds that there has been a violation of the Convention or the Protocols thereto, and if the internal law of the High Contracting Party concerned allows only partial reparation to be made, the Court shall, if necessary, afford just satisfaction to the injured party» (emphasis added). Thus Article 41 imposes two conditions for an award of just satisfaction. First, a violation of the Convention must be found, which in the instant case is undisputed; and second, it must be impossible for the applicants to receive full redress in the national system. This second condition is also met in the case at hand, as the Court found Russia to have breached Article 13 of the Convention for not providing any effective remedy for the Article 8 violation. Therefore, we cannot but agree with Judge Bonello's conclusion in his dissenting opinion in Nikolova:
«In cases like the present one, in which the internal law provides for no satisfaction at all, the 'if necessary' condition [from the wording of Article 41] becomes irrelevant and the Convention leaves the Court no discretion at all as to whether to award compensation or not.»
7. For the reasons set out above, the Court should have granted full justice to the applicants by awarding them a sum for non-pecuniary damage, regardless of the broader, systemic effects of the Article 8 violation.