Статья 1, на которую делается отсылка в статье 19, определяет, что Закон от 30 июля 1963 г. применяется к "государственным дошкольным, начальным и средним школам и педагогическим, техническим и художественным колледжам" и к "аналогичным субсидируемым и признанным государством независимым учебным заведениям". Что касается статьи 4, то она предусматривает, что "средством обучения является фламандский язык во Фламандском языковом регионе, французский во Французском языковом регионе и немецкий в Немецком языковом регионе, за исключением случаев, предусмотренных статьями 6 - 8".Постановление ЕСПЧ от 23.07.1968

Мнения заявителей и властей Бельгии разошлись по вопросу о сфере действия указанной статьи 19. Заявители утверждали, что согласно статье 19, взятой в совокупности со статьей 1, признание выпускных аттестатов о среднем образовании больше не зависит, как в Законе от 15 июля 1932 г., только от «соответствия языковым правилам» конкретной учебы, о которой идет речь, но также от предыдущего дошкольного и начального образования. Власти Бельгии сочли, что данное толкование не соответствует действительности. Рассмотрев данный вопрос, Европейская комиссия пришла к выводу — вместе с властями Бельгии, — что статья 19 фактически относится только к среднему образованию. Мнение Европейской комиссии на сей счет полностью убедило Европейский суд.

38. Согласно Законам 1963 года, а также Законам 1932 года отказ в признании аттестата можно восполнить путем сдачи экзаменов в Центральной комиссии. Как подчеркивали власти Бельгии, Центральная комиссия не планировалась изначально как средство уклонения от выполнения закона о языках. Перед ней ставилась социальная и демографическая задача: дать детям из бедных семей, родители которых не могут оплачивать нормальное образование, возможность все же получить признанный государством аттестат. Она также была призвана исправлять ошибки, если «ребенок встал не на тот путь». Поэтому среди тех, кто предстает перед Центральной комиссией, можно встретить не только учащихся, получивших образование без соблюдения законов о языках, но и «многих других — самоучек, получивших нерегулярное или заочное образование». Центральные комиссии существуют не только на уровне среднего образования (низшее и высшее среднее), но также коммерческого, педагогического и университетского образования, а также наиболее важных отраслей технического и художественного образования.

Экзамены проводятся по всем предметам, входящим в официальную программу соответствующего образования. Что касается среднего образования, то кандидаты могут сдавать экзамены в два приема, соответствующие двум циклам обучения — низшему и высшему — данного образования. Экзамены принимаются на нидерландском, французском или немецком языках — по выбору заинтересованного лица. При записи на экзамены вносится сбор. В настоящее время за получение диплома, позволяющего поступить в учебное заведение, обеспечивающее высший уровень среднего образования (examеn de maturite), он составляет 100 бельгийских франков; за аттестат об окончании учебного заведения, обеспечивающего высший уровень среднего образования, или за свидетельство о допуске к сдаче экзаменов на степень кандидата в гражданские инженеры — 200 бельгийских франков (Официальные ведомости от 4 мая 1968 г., pp. 5103 — 5104).

Дополнительная информация, представленная Европейскому суду в январе 1968 года властями Бельгии и Европейской комиссией, показывает, что «в рамках фламандского образования школами выдано больше подлежащих признанию аттестатов, чем в рамках французского образования», но что соотношение аттестатов, выданных Центральной комиссией — обратное. Европейская комиссия объяснила это явление большим числом франкоязычных кандидатов, аттестаты которых не были признаны из-за нерегулярности обучения или по языковым причинам.

Ни власти Бельгии, ни Европейская комиссия не смогли выполнить пожелание Европейского суда по составлению сравнительной таблицы численности, с одной стороны, учащихся, получивших аттестат о среднем образовании, но не выполнивших требования языкового законодательства, и, с другой стороны, — прочих кандидатов. Власти Бельгии указывали, что «формуляры, заполняемые кандидатами при поступлении, преднамеренно не содержат вопросов о предыдущей учебе», чтобы Центральная комиссия могла проявлять «абсолютную объективность».

Представляется, что процент успешных кандидатов, зарегистрировавшихся в Центральной комиссии для получения более высокого уровня среднего образования, обычно колеблется от 25 до 50% на каждом из двух годовых экзаменов и что у детей, сдающих экзамены на французском, он зачастую бывает ниже, чем у детей, сдающих экзамены на нидерландском. По утверждению властей Бельгии, «в целом он соответствует проценту учащихся, которые приступили к получению среднего образования и сумели успешно его завершить». Кандидат, не сдавший экзамен с первой попытки, может сдавать его столько раз, сколько пожелает.

2. Доводы, представленные заявителями ранее или через Европейскую комиссию

39. Несмотря на то, что в данном отношении действовавшие до принятия Законов 1932 года (Закон от 12 мая 1910 г.) правовые положения были, как считали заявители, «совершенно справедливыми», Закон от 15 июля 1932 г. нарушил, а статья 19 Закона от 30 июля 1963 г. нарушает (по рассматриваемому вопросу) статью 2 Протокола к Конвенции и статьи 8 и 14 Конвенции. С их точки зрения, отказ в признании аттестатов делает направление детей в частные франкоязычные школы Фландрии «иллюзией» и «обманом», поскольку вместо аттестата эти школы выдают «бесполезный лист бумаги». Следует отметить, что «в условиях срочности» некоторые работодатели готовы закрывать глаза на подобный аттестат, а учащиеся «женской школы-интерната» иногда бывают больше заинтересованы в получении «достойного образования», чем законного аттестата. Однако такие случаи «крайне редки». «В государственных организациях, гражданской службе и местном управлении» принимаются только официально признанные дипломы, и они являются «главным документом» в карьере каждого бельгийца. Заявители не оспаривали, что для получения «непризнанных степеней» — в отличие от «юридически признанных» или «академических» — достаточно иметь непризнанный аттестат. Однако уже само существование двух различных степеней подразумевает их неравноценность. Непризнанные степени практически никого, кроме иностранцев, не интересуют. Они делятся на две категории: первая насчитывает 118 степеней, соответствующих некоторым из 3469 признанных степеней, и вторая состоит из степеней, «присваиваемых за обучение в непризнанных законом образовательных учреждениях». Обладатель непризнанного аттестата обычно не может быть допущен к техническому образованию, высшему уровню коммерческого среднего образования, высшему коммерческому образованию или к таким «популярным профессиям», как судья, адвокат, государственный или муниципальный чиновник, врач, медсестра и т.д. На возражение властей Бельгии, что Конвенция не гарантирует право на применение профессии, заявители ответили, что имеют в виду не такое право, а «свободу отца семьи, право на образование, право на уважение семейной жизни» и принцип свободы от дискриминации. По их мнению, отказ в признании аттестата равносилен косвенному «наказанию», карательной мере, обрекающей «инакомыслящие» учебные заведения на закрытие. Он не базируется на административных или технических соображениях, например, «стоимости обучения» или «соответствии программе», и может объясняться только целенаправленной политикой «изгнания» французов из Фландрии, «фламандизации» Брюсселя и его пригородов. Таким образом, отказ в признании аттестатов приобретает произвольный и дискриминационный характер. На деле он обрекает каждого, кто «получил французское образование во Фландрии или фламандское образование в Валлонии, на положение „неполноценного бельгийского поданного“. Наиболее очевидные случаи дискриминации происходят „на международном уровне“, поскольку Бельгия признает эквивалентность аттестатов о среднем образовании ряда государств, с которыми имеет двусторонние или многосторонние соглашения.»

Что касается возможности получения официально признанного диплома через Центральную комиссию, то заявители считали ее дискриминационной «полумерой». В связи с этим они подчеркнули, что «аттестат о среднем образовании, выданный в соответствии с „государственной программой“ на французском языке во Фламандском регионе», «является недействительным, хотя и удостоверяет то же количество проделанной работы и полученных знаний, что и фламандский или французский аттестат, выданный в Брюсселе или Валлонском регионе». Более того, кандидаты должны дополнительно сдать «всеобъемлющий» «сложный» экзамен, «по всем предметам обучения от первого до последнего класса средней школы». Таким образом, им приходится «предпринимать намного больше усилий», чем таким же учащимся, зарабатывающим свои аттестаты постепенно «год за годом». Кроме того, не говоря уже о «вступительном сборе», кандидаты предстают перед «экзаменационной комиссией, состоящей из пяти незнакомых лиц». Тем самым они оказываются в «совершенно иной психологической ситуации, чем ребенок, ежегодно и по частям сдающий экзамены своему учителю». Вот почему случаи обращения в Центральную комиссию по-прежнему остаются «исключением».

Заявители подчеркнули, что данный тезис не означает их поддержку мнения, что государства в соответствии с Конвенцией и Протоколом к ней обязаны обеспечивать находящимся на их территории иностранным землячествам те же условия, что и своим гражданам. В отличие от итальянского или польского языков «французский язык является в Бельгии государственным языком»; в качестве «полноправных поданных» франкоязычные бельгийцы имеют право на равное с другими поданными обращение.

3. Доводы, представленные Европейскому суду властями Бельгии и Европейской комиссией

40. Власти Бельгии считали, что оспариваемое законодательство не нарушает ни одной из трех статей, приведенных заявителями по рассматриваемому вопросу. Утверждая в качестве основного довода, что эти статьи совершенно неприменимы (см. выше), они привели некоторые дополнительные доводы.

Прежде всего, «школьная эмиграция» независимо от наличия или отсутствия «некоего смешения образования» позволяет людям восполнить отказ в признании аттестата. «Проживающие во Фландрии франкоязычные учащиеся могут посещать государственные или субсидируемые и признанные государством франкоязычные средние школы в городском округе Брюсселя» или Валлонии, «где они могут законным образом получить действительные аттестаты об окончании средней школы»; более того, они могут добиться того же результата, «начав обучение в средней школе во Фландрии» и завершив его «во франкоязычной школе» Брюсселя или Валлонии. Следует признать, что заявление главы семьи «подлежит проверке» в городском округе Брюсселя (см. выше). Однако из действующих положений и, в частности, из Королевского декрета от 30 ноября 1966 г. следует, что пока неправильность заявления главы семьи окончательно не установлена, ребенок может продолжать посещать школьные занятия, «к которым был допущен»; его обучение в данной школе считается соответствующим закону о языках и «никоим образом» не помешает «признанию его аттестата об образовании».

Что касается франкоязычных средних школ во Фландрии, то они выдают аттестаты, не получающие признания. Более того, большинство учащихся этих школ — девочки «12 — 18 лет», родители которых хотят «найти им пристойное занятие», которые «в аттестате не нуждаются». К тому же непризнанные аттестаты не совсем бесполезны: иногда они устраивают работодателей. Следует признать, что обладатели таких аттестатов не могут поступить в высшие технические, художественные, педагогические, средние специальные коммерческие и высшие коммерческие учебные заведения; они также не допускаются к экзаменам на признанную законом университетскую степень или к соисканию должности, для которой требуется аттестат, в частности, к карьере в признанной государством отрасли юриспруденции (суд, адвокатура или нотариат), к «профессии доктора или медсестры», «педагога», «государственного инженера» или работе в высших органах государственной службы. В то же время «университетское образование без государственного диплома» (кроме коммерческого образования), «полностью выпадает из сферы действия закона о языках».

Непризнанные степени, «присваиваемые университетами на условиях, которые они могут определять самостоятельно», представляют собой большой интерес для тех, кто желает сделать «карьеру в промышленности и торговле» или «параюридическую или техническую» карьеру. Некоторые из них, например, степень «доктора права (непризнанная)» являются «копиями» степеней, «присваиваемых признанными учебными заведениями». Другие степени — столь же многочисленные, сколь и разнообразные — законно признанных эквивалентов не имеют.

Поэтому отказ в признании является всего лишь «неудобством», а не косвенной «санкцией». Поскольку он не затрагивает «право на организацию преподавания и пользования его естественными результатами», этот отказ ни в коей мере не является «эквивалентом отказа в реализации права на образование»; он затрагивает заявителей «не в части образования, но в части его последствий». Далее власти Бельгии утверждали, что в Конвенции есть «досадное упущение», которое нельзя назвать «непреднамеренным»; Конвенция не содержит «ни одной статьи о применении профессии». Не желая доводить данное толковательное утверждение до крайности, власти Бельгии полагали, что в сфере, которая напрямую не охвачена Конвенцией, необходимо проявлять «определенную осторожность».

Более того, обладатели непризнанных аттестатов могут получить признанный аттестат, если сдадут в Центральной комиссии экзамен на языке по своему выбору. Власти Бельгии не отрицали, что «число провалов на экзаменах» в Центральной комиссии «намного выше», чем «на выпускных экзаменах в государственных или признанных государством средних школах», но «такое положение неизбежно». Это происходит по той причине, что «дети, сдающие экзамены за последний год... средней школы, составляют группу, прошедшую строгий отбор и отсеивание на экзаменах в течение предыдущих пяти лет». В то же время в Центральной комиссии учащиеся «не подвержены столь строгому отбору», причем «многие из них» являются «частично или полностью самоучками». Программа экзаменов, о которых идет речь, составлена таким образом, чтобы кандидаты имели разумный шанс на успех. Что касается вступительного сбора, то он «умеренный».

Далее власти Бельгии подчеркнули, что «выпускник университета, независимо от языка своей степени, может обосноваться в любом месте страны и выбрать профессию в соответствии со степенью». В Бельгии знание языка региона обязательно только для некоторых профессий (суд, гражданская служба — при наличии государственного, полученного с помощью государства или признанного им образования — и т.д.). Можно «вообще не знать нидерландского языка и при этом практиковать медицину, право или инженерное дело во Фландрии». Что бы произошло, если бы Бельгийское государство пошло на признание аттестатов об окончании франкоязычных частных школ Фландрии и в то же время ввело законы об определенных условиях допуска к либеральным профессиям в части знания языков?» По мнению властей Бельгии, создалась бы «нездоровая обстановка»: с одной стороны, «такая мера подтолкнула бы всех проживающих во Фландрии франкоязычных поданных к обучению своих детей „в таких школах“; с другой стороны, их детям было бы отказано в доступе „к интересующим их карьерам“, поскольку подобные учебные заведения не давали бы им необходимых знаний нужного языка. С точки зрения властей Бельгии, такое законодательство было бы „намного более жестким, строгим и бесчестным“, чем действующие в настоящее время положения, и „стало бы настоящей западней“. Зато не нарушались бы „ни буква, ни дух Конвенции“. Действующие сейчас законы, „являясь более либеральными и мудрыми“, a fortiriori Конвенции соответствуют.»

Далее власти Бельгии особо сослались на одно из возможных, по их мнению, последствий принятия довода заявителей. Они напомнили, что целью Конвенции и Протокола является защита прав человека, а не граждан, так как обеспечиваемые права и свободы предоставляются всем лицам, находящимся под юрисдикцией Договаривающихся государств, «включая иностранцев и даже граждан государств, не подписавших Конвенцию», «без какой-либо дискриминации по такому признаку, как национальное происхождение» (статьи 1 и 14 Конвенции). Из этого власти Бельгии пришли к выводу, что в Европейском судебном органе «заявители не могут претендовать на более широкие права, чем те, которые предоставлены иностранцам»: но означает ли это, что «иностранное меньшинство в бельгийском каменноугольном бассейне имеет право требовать выделения фондов на образование на своем языке и автоматического признания аттестатов о таком образовании?»

Наконец, санкция в виде отказа в признании аттестатов объясняется «закономерными причинами». Отнюдь не желая «ликвидировать франкоязычный правящий класс» во Фландрии, законодатели преуспели в своем стремлении «отвести опасность некоторых назревавших кризисов» и «формировании — во Фландрии фламандской интеллигенции, обладающей хорошим знанием нидерландского языка» и поэтому способной выполнить свой «общественный долг».

Власти Бельгии исходили из двух обстоятельств: наличия в Бельгии «двух разноязычных групп населения, сконцентрированных в разных регионах», и «почти полное отсутствие элиты, говорящей на нидерландском языке», что можно объяснить «феноменом офранцузивания», имевшем место во Фламандском регионе. Стремясь «приглушить некоторые традиционные конфликты», парламент сначала остановился на «двуязычном решении»; однако от этого решения вскоре пришлось отказаться, поскольку оно не давало возможности сформировать «подлинную, говорящую на нидерландском языке элиту». Поэтому он принял территориальную систему, полагая, что «лучшим способом обеспечения сотрудничества» и «гармоничного сосуществования» двух «языковых сообществ в рамках унитарного национального государства» было «наделение регионального языка не исключительными, а предпочтительными правами, ибо свобода гарантирована для любой части страны». В частности, упор был сделан на том, что «в интересах Фламандского сообщества» и в целях снятия «серьезного социально-политического напряжения» было необходимо поощрять «обучение в школах с нидерландским языком» и воздержаться от «помощи и поддержки учебным заведениям» которые способствовали «офранцузиванию элиты». Можно ли было сформировать во Фландрии говорящую на нидерландском языке элиту без «сдерживания» или «пресечения» данного «феномена активного офранцузивания»? «Осуждая» вторую из этих целей и одновременно «одобряя первую», Европейская комиссия вряд ли занимает последовательную позицию.

По мнению властей Бельгии, образование, которое дается «в одноязычных французских школах» Фландрии, является «удовлетворительным по всем предметам, кроме одного — нидерландский язык». Так что, по мнению бельгийского законодателя и вопреки имплицитному мнению Европейской комиссии, тот факт, что школа во Фландрии «дает лишь слабое знание» нидерландского языка, не влияет на качество образования. Конвенция и Протокол к ней отнюдь не требуют от государства «признания законности дипломов, выданных конкретным учебным заведением», если такое образование является удовлетворительным с технической точки зрения. Они также не запрещают государству обусловить такое признание «наличием некоторой языковой квалификации» и «зарезервировать» определенное число функций или профессий «для лиц, имеющих необходимые для их применения технические и языковые знания». По утверждению властей Бельгии, «лица, претендующие на лидирующую роль в стране», должны «желать социального и культурного прогресса» ее народа и для этого получить «достаточные знания языка» этого народа.

Таким образом, поставленная «закономерная» цель была достигнута; «если после 1932 года многие родители-фламандцы стали направлять своих детей в школы с нидерландским языком, то этому была единственная причина — которая и сегодня остается главной», — что во Фландрии признаются только аттестаты, выданные такими школами. «С тех пор фламандцы» имеют «многочисленный высший класс», а «фламандский сепаратизм прекратил свое существование».

Иначе говоря, «бельгийская идея» не подразумевает «противоправную дискриминацию меньшинств». Это относится не только к Бельгии: в ряде других стран, например в Швейцарии, принцип отказа от дискриминации также «поставлен в зависимость» от «принципа региональной однородности (homogeneity) образования».

41. В Европейском суде Европейская комиссия подтвердила свое мнение по данному вопросу, изложенное в Докладе.

Отказ в признании аттестата не нарушает статью 2 Протокола к Конвенции, взятую отдельно. Следует признать, что «право на образование» включает в себя — «во всяком случае в условиях нынешней социально-экономической обстановки в Бельгии» и «в других подписавших Протокол странах» — право на всестороннее использование полученного образования» (см. выше). В то же время статья 2 Протокола к Конвенции оставляет государству «свободу учреждать или субсидировать школы или воздерживаться от этого» (см. выше). Из этого следует, что согласно данной статье «Бельгийское государство не обязано признавать выпускные аттестаты, выдаваемые любыми школами независимо от выполнения ими положений законов о языках». По мнению Европейской комиссии, «тот факт, что оспариваемое законодательство ударяет по образованию на одном из государственных языков, повсеместно используемом большей частью населения, может выглядеть особенно маловероятным». «В то же время с точки зрения статьи 2 Протокола к Конвенции этот факт не имеет отношения к рассматриваемому делу», поскольку данная статья касается «недопустимости различий между гражданами конкретного государства и иностранными гражданами». Двое членов Европейской комиссии пришли к аналогичному выводу путем других рассуждений. Еще трое членов Европейской комиссии сочли спорную меру «ограничением, которое не позволяет получать от образования заложенную в нем пользу» и, следовательно, усмотрели в ней «частичный отказ от права на образование». Европейская комиссия попросила обратить внимание на эти отдельные мнения.

Нарушение статьи 8 Конвенции по данному вопросу также не имело места: возможность «серьезных необоснованных нарушений в частной или семейной жизни» заявителей относится «только к начальному образованию», когда вопрос о признании аттестатов еще не стоит (см. выше).

Наконец, Европейская комиссия рассмотрела вопрос о соответствии отказа в признании аттестатов требованиям статьи 2 Протокола к Конвенции и статьи 8 Конвенции, в данном случае взятой в совокупности со статьей 14 Конвенции. Европейская комиссия установила, что данный отказ не нарушает статью 8 Конвенции и вторую фразу статьи 2 Протокола к Конвенции, но не соответствует второй фразе статьи 2 Протокола к Конвенции.

При установлении масштаба «общих последствий оспариваемого законодательства» Европейская комиссия пришла к мнению, что данное законодательство не имело ни целью, ни следствием обеспечение необходимой квалификации для осуществления «определенных функций или профессий», «не говоря уже об обеспечении языковых знаний». Если такие знания «требуются, то кандидат должен их продемонстрировать». «Недостаточно лишь выполнять языковые законы во время обучения». В связи с этим Европейская комиссия отметила, что «знание регионального языка необходимо» лишь для применения некоторых «либеральных профессий» (суды, гражданская служба, «государственное и признанное образование», и т.д.), что изучение второго государственного языка почти повсеместно в Бельгии является факультативным, особенно после вступления в силу Закона от 30 июля 1963 г., и что «учащийся сам выбирает язык, на котором сдает экзамен в Центральной комиссии». На этом основании Европейская комиссия пришла к выводу о существовании — во всяком случае теоретическом — «возможности» получения законно признанной университетской степени без изучения второго государственного языка». Она добавила, что степени, присуждаемые четырьмя бельгийскими университетами — двуязычными университетами Брюсселя и Лувена, фламандским университетом в Ренте и франкоязычным университетом Льежа — позволяют своим обладателям «занимать любые государственные посты и практиковать любые профессии», специально не требующие знания регионального языка, «в любой части Королевства и без доказательства даже минимального знания языка региона». Напротив, подданный Бельгии, получивший среднее образование не в соответствии с языковыми законами» и затем «получивший непризнанную университетскую степень», «не может работать в любой части Бельгии» — если не сдал «полный экзамен Центральной комиссии» — то есть занимать должности или практиковать профессии по профилю своей учебы, даже если он «в совершенстве владеет двумя государственными языками».

По мнению Европейской комиссии, оспариваемое законодательство фактически направлено на «насильственную ассимиляцию меньшинств в сферу регионального языка»; его целью является не только «защита нидерландского языка и культуры во фламандских округах» и «прекращение распространения французского языка в этих округах». В связи с этим Европейская комиссия, в частности, напомнила, что «в признании аттестатов отказывают лишь на том основании, что... среднее образование ребенка не соответствовало законам о языке» «хотя бы в течение года или нескольких месяцев». Далее она подчеркнула, что «учащийся, получивший французское образование в Валлонии, может получить подтверждение своего аттестата, в отличие от учащегося, получившего точно такое же образование на французском языке во Фламандском округе». Первый затем может «получить юридически действительную степень», в то время как второй, даже если он успешно завершил «то же обучение» в университете, должен удовлетвориться «непризнанной» («ученой») степенью, если «не сдал полный экзамен в Центральной комиссии на языке по своему выбору». Следует признать, что данные правила в равной степени применимы к «школьному образованию на нидерландском языке, полученному в учебном заведении Валлонии». На деле, однако, они почти не затрагивают образование на нидерландском языке. Хотя до принятия Закона 1932 года во Фламандском регионе существовали средние школы с обучением на французском языке, «Европейская комиссия не имеет свидетельств того, что в Валлонии в то время имелись средние школы с обучением на нидерландском языке». Здесь «упомянутый бельгийскими властями параллелизм снова работает на франкоязычное население».

По этой причине восемь членов Европейской комиссии сочли, что отказ в признании нарушает право на образование в том виде, как оно определено в статье 2 Протокола к Конвенции и статье 14 Конвенции (взятых в совокупности).

Следует признать, что «ни Конвенция, ни Протокол к ней не гарантируют доступ к каким-либо функциям или занятиям». В то же время, «несмотря на свою негативную формулировку», первая фраза статьи 2 Протокола к Конвенции закрепляет «право каждого на образование». Однако в наше время образование «в абсолютном большинстве случаев» не является «самоцелью». «Учащиеся... получают его не ради самого образования, а с целью подготовки себя к работе», которой планируют заняться по окончании учебы. Европейская комиссия сочла бы «право на образование иллюзией, если бы оно не сопровождалось правом на извлечение из образования максимальной пользы». Статья 2 Протокола к Конвенции «не имела бы смысла», если бы было признано, что она гарантирует лишь право «быть образованным человеком». «Любое законодательство, которое, не отрицая право человека на образование, предусматривало бы дискриминационные меры в отношении преимуществ, которые отдельные лица или группы лиц могут извлекать из своего образования», включая «реализацию функций и профессий, к которым такое образование обычно дает доступ», по мнению Европейской комиссии, не нарушало бы «статью 2 Протокола к Конвенции, взятую отдельно», но нарушало бы «данную статью, взятую в совокупности со статьей 14 Конвенции», поскольку не «обеспечивало бы каждому пользование правом на образование без дискриминации».

В Бельгии обладатели признанных аттестатов имеют определенные преимущества. Для определения наличия в данном обстоятельстве несовместимой со статьей 14 Конвенции «дискриминации» Европейская комиссия сочла необходимым тщательно исследовать «причины» отказа в признании. По ее мнению, речь здесь идет не об «академических соображениях» (см. выше) и не об административных причинах. Касательно последних Европейская комиссия признала, что Бельгийское государство не инспектирует «школы, которые не соблюдают законы о языках». Однако она отметила, что если школа не соблюдает законы о языках, ей «нет смысла» делать заявку на проведение инспекционной проверки: согласно статье 24 Закона от 29 мая 1959 г. «государство бы такой запрос не удовлетворило». По мнению Европейской комиссии, данный отказ также явился бы противоречащей статье 14 Конвенции дискриминацией: «не так уж трудно — с административной или финансовой точек зрения — организовать во фламандских округах инспекцию школ, дающих образование на французском языке» или «фламандских школ в валлонских округах». По существу, оспариваемая мера является средством реализации политики Бельгийского государства. «Стремясь поддержать нидерландский язык и культуру во Фландрии, оно превысило свою цель и стало чинить препятствия распространению или даже сохранению французского языка в данном регионе».

Следует признать, что «учащиеся с аттестатами, которые не подлежат признанию», имеют возможность получить «полноценные дипломы, сдав полный экзамен в Центральной комиссии». С этой точки зрения отказ в признании не имеет большого значения. Но заявители продемонстрировали, а власти Бельгии не отрицали, что данный экзамен является «крайне опасным рифом», «имеет серьезные недостатки и связан с большим риском». В любом случае Европейская комиссия не сочла, что создание Центральной комиссии можно считать «средством», поскольку отказ в признании аттестата основывается только на языковых нарушениях при получении образования. На самом деле «обязанность» предстать перед Центральной комиссией является «лишением», которое никак не оправдано «какими-либо ссылками на общественные интересы» и которое, более того, не дает «никаких преимуществ молодым людям, говорящим на нидерландском языке и избавленным от подобного экзамена». В любом случае «средства, которые иногда могут смягчить» последствия отказа в признании аттестата (Центральная комиссия, школьная миграция со «смешением образования или без него», «непризнанные степени», и т.д.), по мнению Европейской комиссии, не могут исправить имеющее место вследствие такого отказа нарушение.

Европейская комиссия не забывает о том, что в Бельгии имеются «довольно большие иностранные землячества» и что закон позволяет им создавать свои школы с обучением на «итальянском, польском или любом другом языке».

Однако довод, поданный по этому поводу властями Бельгии (см. выше), «убедительным» не является. Он не учитывает тот факт, что отказ в признании применим не только к «школам, которые не соблюдают всю полноту языкового законодательства», но также к «признанным государством и субсидируемым им частным школам или даже к государственным школам», «если из аттестата не следует», что его обладатель «лично выполнял требования Законов о языках в течение всего периода среднего школьного образования». Более того, отказ в признании не имеет «одинаковых последствий» для «бельгийских поданных» и «иностранных граждан». «Последние, даже если они имеют выданные бельгийскими властями действительные аттестаты, не имеют доступа к „государственным должностям и некоторым профессиям“, которые зарезервированы для бельгийских подданных.»

В любом случае довод властей Бельгии безоснователен «в отношении статьи 14 Конвенции». В свете этой статьи следует рассмотреть вопрос о том, «было ли обеспечено право на образование без какой-либо дискриминации». Теперь, осуществив данное исследование, Европейская комиссия сочла, что она «не может игнорировать то обстоятельство», что в Бельгии французский язык является одним из государственных языков и «родным или обыденным языком почти половины» населения. По ее мнению, Бельгийское государство «имеет веские основания не признавать образование», полученное в Бельгии «в итальянских или польских частных школах»: ему пришлось бы сразу ввести «школьную инспекцию», которая повлекла бы за собой «серьезные административные трудности и финансовое бремя». «Более того», у Бельгийского государства могли быть веские основания полагать нежелательным, чтобы на его территории «укоренился совершенно чужой язык». Поэтому Европейская комиссия пришла к выводу, что с точки зрения статьи 14 Конвенции «могут иметься уважительные причины — кроме вопроса о ликвидации дискриминации — не устанавливать для школ иностранных землячеств» такой же режим, как и для школ, «созданных бельгийскими подданными для бельгийских подданных, где образование дается на одном из государственных языков». В рассматриваемом деле единственным «уместным» сравнением является сравнение правовой ситуации «Французского сообщества с правовой ситуацией Фламандского сообщества».

Поэтому отказ в признании представляется «несовместимым со статьей 2 Протокола к Конвенции, взятой в совокупности со статьей 14 Конвенции». В той мере, в какой он применим к аттестатам об образовании, которое «по всем статьям» не соответствует «требованиям законов о языках обучения», этот отказ равносилен «лишению, основанному только на признаке языка, и поэтому противоречащему статье 14 Конвенции». Признание документа об образовании никак не является «привилегией» или «льготой», это «лишь подтверждение получения обычного образования», нормальное следствие образования, полученного в средней школе, разумеется, при условии, что школа отвечает «установленным законом академическим требованиям». Лишая «некоторых граждан» по «чисто языковым причинам» и по причинам, не имеющим ничего общего с «действующими образовательными требованиями», пользы от полученного образования, Бельгийское государство установило несовместимую со статьей 14 Конвенции дискриминацию.

В то же время четверо членов Европейской комиссии не усмотрели нарушения в рассматриваемом вопросе. Европейская комиссия обратила внимание Европейского суда на эти особые мнения.

4. Решение Европейского суда

42. Положения Законов 1932 и 1963 годов, которые предусматривали или по-прежнему предусматривают отказ в признании аттестатов о среднем образовании, не соответствующих требованиям о языках в образовании, не нарушают положения ни первой фразы статьи 2 Протокола к Конвенции, ни статьи 8 Конвенции, взятых по отдельности.

Закрепленное в первой фразе статьи 2 Протокола к Конвенции право на образование не ущемляется оспариваемыми Законами. В частности, эти правовые положения отменяют право на получение согласно правилам, действующим в каждом государстве, в той или иной форме официального подтверждения полученного образования. Оставляя это право неизменным, они всего лишь обусловливают его применение сдачей экзамена Центральной комиссии. Этот экзамен не отличается особой сложностью. Из представленных Европейскому суду документов и заявлений следует, что кандидат может сдавать экзамен в два этапа и на государственном языке по своему выбору. Кандидат, не сдавший экзамен, может приходить в Центральную комиссию неограниченное число раз. К тому же приведенный Центральной комиссией процент учащихся, которые не сдали экзамен за полный курс средней школы, никак нельзя назвать ненормальным. При этом взимается крайне незначительная сумма экзаменационного сбора.

Что касается статьи 8 Конвенции, на которую заявители ссылались в Европейской комиссии, то невозможно понять, каким образом система проверки уровня среднего образования в Центральной комиссии может нарушать право на уважение частной и семейной жизни. Поэтому Европейский суд установил отсутствие нарушения.

Остается выяснить, совместимы ли упомянутые в шестом вопросе правовые положения с первой фразой статьи 2 Протокола к Конвенции, взятой в совокупности со статьей 14 Конвенции.

Данный вопрос следует исследовать в связи с критериями, изложенными Европейским судом выше для выяснения дискриминационного характера меры по смыслу статьи 14 Конвенции.

В связи с этим Европейский суд, прежде всего, отметил, что, принимая данную систему, законодатели преследовали общественно полезную цель: достичь языкового единообразия в одноязычных регионах и, в частности, способствовать глубокому изучению учащимися обыденного языка региона. Эта цель, соответствующая общественным интересам, не несет в себе элемента дискриминации.

Что касается соразмерности используемых средств и преследуемой цели, то здесь найти ответ крайне сложно.

Один из ответов содержится в том факте, что дети с аттестатом, который не признается по чисто языковым причинам, вынужденные сдавать экзамен Центральной комиссии, оказываются в менее выгодном положении, чем дети, получившие приемлемый аттестат об окончании школы. Однако это неравенство в обращении обычно является следствием принадлежности школы к другой административной системе. В первом из двух упомянутых случаев школа — обычно в силу действующего законодательства — не проверяется школьной инспекцией; во втором, наоборот, аттестат выдается школой, которая подлежит контролю такой инспекции. Таким образом, государство по-разному подходит к ситуациям, которые сами по себе различны. Оно не лишает ученика пользы, которую тот может извлечь из своего образования. Владелец непризнанного аттестата на самом деле может получить его официальное признание, сдав экзамен в Центральной комиссии. Осуществление права на образование, таким образом, не имеет дискриминационного подвеса по смыслу статьи 14 Конвенции.

Однако существует возможность того, что применение оспариваемых правовых положений в отдельных случаях приведет к результату, который настолько нарушит разумную соразмерность между используемыми средствами и преследуемой целью, что выльется в дискриминацию.

Во время слушаний в Европейском суде Европейская комиссия привела пример ученика, которому было отказано в признании аттестата. Этот ученик на начальном этапе средней школы в течение нескольких месяцев учился с нарушением языкового законодательства, однако при последующей учебе это законодательство соблюдал, причем учебное заведение находилось под надзором школьной инспекции. Даже в этом случае, когда по здравому смыслу речь не может идти об уклонении от исполнения закона, оспариваемое положение закона не позволило бы получить признанный аттестат.

Такой результат, который может быть следствием применения закона, заставляет серьезно усомниться в совместимости этого закона с правом на образование, пользование которым Конвенция и Протокол к ней обеспечивают каждому без дискриминации.

Однако в данном деле такой результат в отношении хотя бы одного из детей заявителей не устанавливался и даже не упоминался.

Такой подход к рассматриваемому делу не мешает Европейскому суду сделать вывод, что правовые положения, упомянутые в шестом вопросе, сами по себе не противоречат требованиям Конвенции.

НА ЭТИХ ОСНОВАНИЯХ СУД:

1. постановил восемью голосами против семи, что часть 3 статьи 7 Закона от 2 августа 1963 г. не отвечает требованиям статьи 14 Конвенции, взятой в совокупности с первой фразой статьи 2 Протокола № 1 к Конвенции, в той мере, в какой закрывает некоторым детям — исключительно на основании места жительства их родителей — доступ в франкоязычные школы шести коммун пригородов Брюсселя, имеющих «особый статус», в том числе Краайнема;

сохранил за заявителями право подачи — при наличии такой возможности — требований о присуждении им в связи с этим справедливой компенсации;

2. единогласно постановил, что по другим спорным вопросам не имело и не имеет место нарушение статей Конвенции и Протокола к ней, на которые ссылались заявители.

Совершено на французском и английском языке, причем аутентичным является французский текст, и оглашено во Дворце прав человека в г. Страсбурге 23 июля 1968 г.

Херберт ГОЛЬЗОНГ

Полагая, что часть 3 статьи 7 Закона от 2 августа 1963 г. соответствует Конвенции и Протоколу к ней (см. пункт 1 резолютивной части Постановления) и пользуясь своим правом, предусмотренным пунктом 2 статьи 51 Конвенции и пунктом 2 правила 50 Регламента Суда:

• судьи А. Хольмбак, Э. Роденбург, А. Росс, Ж. Виарда и А. Маст прилагают к настоящему Постановлению свое совместное особое мнение;
• судьи Г. Маридакис и Т. Волд прилагают свои отдельные особые мнения.

Судьи Г. Маридакис и Т. Вольд, выражая согласие с пунктом 2 резолютивной части Постановления, касающейся других поставленных перед Европейским судом вопросов, дополнительно прилагают свои отдельные мнения, основанные на иных доводах, чем были использованы большинством судей.

Х.Г.

Правовые и административные меры, регулирующие доступ к образованию на французском языке в шести коммунах с «особым статусом» не являются несовместимыми с первой фразой статьи 2 Протокола к Конвенции, взятой в совокупности со статьей 14 Конвенции. Такое мнение вытекает из логического применения принципов, сформулированных Европейским судом, в частности, в общей части Постановления (принятое Европейским судом толкование) и в мотивах решения по первому вопросу. Сторонники настоящего мнения считают, что ответ Европейского суда на вторую часть пятого вопроса, принятый большинством в один голос, трудно считать рациональным толкованием этих принципов. В общей части Постановления изложены следующие принципы: «...статья 14 Конвенции не запрещает любое различие в обращении при осуществлении признанных прав и свобод... Действительно, пришлось бы объявить противоречащими Конвенции любые из множества правовых и административных положений, не обеспечивающих каждому полное равенство обращения при осуществлении признанных Конвенцией прав и свобод. Компетентные государственные органы часто сталкиваются с ситуациями и проблемами, которые по причине заложенных в них различий требуют различных правовых решений; однако некоторые виды правового неравенства имеют единственной целью исправление фактического неравенства». В Постановлении указано, что смысл статьи 14 Конвенции, взятой в совокупности со статьей 2 Протокола к Конвенции, — не в том, чтобы гарантировать детям или их родителям право на получение образования на языке по своему выбору, поскольку когда Договаривающиеся Стороны хотели обеспечить каждому, кто находится под их юрисдикцией, особые права в области использования языка или его понимания, то они четко оговаривали это в тексте, например, в пункте 2 статьи 5 и подпункте «a» пункта 3 статьи 6 Конвенции. Затем в общей части Постановления перечислены случаи, когда различие в обращении противоречит статье 14 Конвенции.

В Постановлении сформулированы следующие принципы:

1. различие должно преследовать закономерную цель.

2. различие не может быть установлено без «объективного основания».

3. статья 14 Конвенции считается нарушенной, если «четко установлено», что отсутствует разумная соразмерность между используемыми средствами и преследуемой целью.

4. наличие этой разумной соразмерности должно определяться с учетом «правовых и фактических характеристик общественной жизни государства, отвечающего за введение оспариваемой меры».

5. при реализации своего права усмотрения Европейский суд «не может брать на себя роль компетентных государственных органов, поскольку в этом случае утратил бы видение субсидиарного характера установленных Конвенцией международных механизмов коллективного правоприменения». Из этого следует, что «государственные органы могут свободно определять меры, которые считают уместными в регулируемой Конвенцией сфере», и что «надзор Европейского суда касается лишь соответствия этих мер требованиям Конвенции».

Судьи, поддерживающие данное особое мнение, не ставят под сомнение обоснованность названных пяти принципов, но полагают, что между установленными Европейским судом правовыми условиями и ответом на вторую часть пятого вопроса имеется противоречие.

Они полагают:

I. Что различие в оспариваемом обращении преследует законную цель;

II. Что оспариваемые меры основаны на объективных обстоятельствах, которые их объясняют;

III. Что отсутствие разумной соразмерности используемых средств и преследуемой цели не было установлено: во всяком случае не было четко установлено, что в ответе на вторую половину пятого вопроса Постановление в достаточной степени не учитывает норму, согласно которой государственная власть — которой надлежит быть первой в определении требований в конкретных фактических и правовых обстоятельствах — имеет свободу выбора уместных с ее точки зрения мер в регулируемой Конвенцией сфере.

Лишая преимуществ образования на французском языке детей, родители которых проживают во Фламандском одноязычном регионе рядом с коммунами, имеющими «особый статус», законодатель стремился обеспечить языковое единообразие двух сообществ, которому, по его мнению, угрожало распространение исключительной системы за пределы шести коммун. Смысл Законов от 30 июля и 2 августа 1963 г., которые были приняты абсолютным большинством фламандских, валлонских и брюссельских парламентариев, был в том, что именно однородность является условием устойчивого согласия между сообществами.

Подобная точка зрения является дискуссионной. Она подробно обсуждалась в бельгийском парламенте. Однако нет причин считать, что преследуемые оспариваемыми законами цели в данном случае противоречат букве и духу Конвенции.

Кроме того, в своем ответе на первый вопрос Европейский суд указал, что целью «оспариваемых правовых мер... является достижение языковой однородности двух крупных языковых регионов Бельгии, в которых абсолютное большинство населения говорит только на одном из двух государственных языков» и что «иначе говоря, (законодательство) направлено на предотвращение во Фламандском одноязычном регионе учреждения и содержания школ, обучающих только на французском языке».

Европейский суд пришел к выводу, что «такая мера не может считаться произвольной», что «она основывается главным образом на общественных интересах, а именно — обеспечении того, чтобы во всех государственных школах одноязычного региона преподавание велось на основном языке данного региона».

Допустим, что франкоязычные лица, в ущерб которым с помощью мер по борьбе с дискриминацией предположительно нарушается равновесие, проживают в коммунах, расположенных на территории Фламандского одноязычного региона, прилегающего к коммунам с «особым режимом». Применяемая там система является той же, какая действует в отношении всех франкоязычных лиц, проживающих в этой части Бельгии.

Предполагаемое отсутствие объективности, являющееся дискриминацией, объясняется двусмысленностью ситуации, в которой они оказались, проживая во Фламандском одноязычном регионе по соседству с имеющими «особый статус» коммунами.

Этих людей не устраивает тот факт, что для обучения своих детей на французском языке они вынуждены направлять их в школы Брюсселя, расположенные от их дома дальше, чем франкоязычная школа коммуны с «особым статусом».

Делать из этого вывод, что данная трудность или неудобство равносильны дискриминации, — значит игнорировать значение такого объективного фактора, как граница, отделяющая коммуны с «особым статусом» от фламандских одноязычных коммун.

Эта граница является объективным и неизбежным фактором, присущим характеру отношения системы общего права к системе исключения из него.

Любой отход от системы общего права, каким бы он ни был, в силу своей природы имеет последствия, которые могут показаться произвольными — но только на первый взгляд. Малолетний ребенок становится полностью дееспособным только в момент достижения совершеннолетия, ни днем раньше. Однако было бы необдуманно по этой причине считать произволом закон, устанавливающий возраст совершеннолетия, начиная с 21 года. Те же рассуждения применимы к случаю, рассматриваемому Европейским судом в связи со второй частью пятого вопроса.

Бельгийский законодатель не был обязан создавать для шести коммун, обладающих «особым статусом» и расположенных на одноязычной территории, исключительную систему путем внесения некоторых практических изменений в принцип территориальности. Часть 3 статьи 7 Закона от 2 августа 1963 г., которая является определяющей по данному вопросу, в своих вводных положениях предусматривает, что в школах шести коммун с «особым статусом» преподавание будет вестись на нидерландском языке.

Аналогичным образом часть 4 статьи 7 Закона от 2 августа 1963 г. (пункт об общей административной системе коммун с «особым статусом») предусматривает следующее: «в своих отношениях с местными службами шести коммун, о которых идет речь в данной статье, центральные службы, региональные службы, которым подчиняются указанные местные службы, а также местные и региональные службы Фламандского языкового региона используют нидерландский язык».

В ответе Европейского суда на вторую часть пятого вопроса формулировка части 4 не упоминается, а части 3 не придается надлежащего значения. Большая значимость этого положения объясняется тем обстоятельством, что, в основном, оно посвящено языковой системе образования. Действительно, как указано в Постановлении, законодатель применительно к шести коммунам отошел от принципа территориальности; справедливо и то, что данные шесть коммун составляют «отдельный административный район» и что им придан «особый статус»; следует также признать, что согласно части 2 статьи 7 созданные в этих коммунах местные службы направляют населению письма и формуляры на обоих языках — нидерландском и французском. Но упомянутые выше части 3 и 4 этой статьи предполагают, что в сфере образования, как и в сфере управления, общеправовой языковой системой этих населенных пунктов является нидерландская система. Таким образом, предпосылки, на которых строится ответ на вторую часть пятого вопроса, в той же мере сомнительны, в какой предмет частей 3 и 4 является определяющим.

Следует напомнить, что законодатель, создающий условия для отступления от принципа территориальности, которые он делать не обязан, по Конвенции имеет право установить для предусмотренных им отступлений четкие пределы. В данном случае он решил, что таковыми должны быть совершенно объективные пределы территории шести коммун.

Система, отступающая от общего права, по своей природе имеет ограниченное действие. Поэтому нельзя считать дискриминацией то обстоятельство, что к лицам, которые не соответствуют конкретным объективным условиям (проживают за пределами установленной территории), в некотором смысле относятся по-иному, чем к тем, кто этим условиям удовлетворяет (поскольку живет на этой территории).

Статья 14 Конвенции тем более не нарушена, что условие места жительства действует только в отношении одной из двух языковых групп.

Следует признать, что «дети, говорящие на нидерландском языке и проживающие в расположенном в непосредственной близости французском одноязычном регионе, имеют доступ в школы шести коммун с нидерландским языком, в то время как франкоязычные дети, проживающие во Фламандском одноязычном регионе, доступ во франкоязычные школы тех же коммун не имеют». Однако это различие в обращении не является произвольным. Оно имеет объективные основания, прежде всего, в силу закономерной цели, которую преследовал законодатель, а именно обеспечение языковой однородности сообществ.

Кроме того — и это самое главное — данное различие оправдано тем, что фламандские школы в данных шести коммунах являются школами общего права, а также тем, что в обоих регионах признаком школы общего права является ее открытость для всех.

Наконец, учреждая франкоязычные школы с исключительной системой на фламандской территории, законодатель не изменил общеправовую систему школ с нидерландским преподаванием на фламандской территории.

Таким образом, различие в обращении, неправомерно оспариваемое в качестве дискриминации, является неизбежным следствием того обстоятельства, что законодатель — а он имел на то право — хотел ограничить сферу действия исключения из принципа территориальности только детьми семей, главы которых проживают в коммунах с «особым статусом». Притом что ограничения общего права были введены им на основании в высшей степени объективного фактора, а именно — места жительства главы семьи.

Отсюда понятно, что значение имеют только условия доступа во франкоязычные школы этих коммун. Факт предоставления детям Фламандского одноязычного региона доступа во фламандские классы шести коммун к делу не относится, поскольку учеба детей, говорящих на нидерландском языке, в школах, дающих на этом языке образование, не меняет пределы исключения из принципа, по которому нидерландский язык является языком обучения в коммунах «особого статуса» по общему праву.

Дополнительно можно указать на теоретический характер факторов, на которых основана предполагаемая дискриминация.

Никакие языковые причины не могут побудить родителей, говорящих на нидерландском языке и проживающих во фламандской части страны, или франкоязычных родителей, проживающих во французской части страны, направлять своих детей во фламандскую или французскую школы шести коммун, если на месте имеется школа со своим языком.

Что касается родителей, говорящих на нидерландском языке и проживающих в коммунах французской языковой системы, расположенных рядом с языковой границей, то доступ их детей в школы с нидерландским языком в шести коммунах не порождает проблему дискриминации, поскольку они претендуют лишь на использование общеправовой образовательной системы в отличие от франкоязычных родителей, проживающих на фламандской части территории, которые претендуют на преимущества исключительной системы.

Поэтому следует сделать вывод, что спорное различие в обращении не является дискриминационным.

вопроса должны быть отклонены

В части Постановления, в которой излагается принятое Европейским судом общее толкование, заявлена его принципиальная позиция, по которой несоблюдение статьи 14 Конвенции признается лишь в случае, если четко установлено отсутствие соразмерности используемых средств и преследуемых целей.

Поэтому в маргинальной ситуации, которая предположительно сложилась в деле заявителей, нет достаточных оснований для вывода о нарушении прав человека. Различие в обращении не было дискриминационным, и отсутствие соразмерности не было установлено. Общеправовое законодательство, действующее во всех коммунах Фламандского региона, применимо и к франкоязычным ученикам, проживающим в шести коммунах, прилегающих к одноязычным фламандским коммунам. В своем ответе на первый вопрос Европейский суд разъяснил, почему данное законодательство не нарушает ни статью 2 Протокола к Конвенции, ни статью 8 Конвенции, взятые в отдельности или в совокупности со статьей 14 Конвенции.

Заявители жаловались на трудности, связанные с преодолением их детьми больших расстояний между местом жительства родителей и франкоязычными школами во Фламандском одноязычном регионе, которые в отличие от школ в шести коммунах принимают на учебу франкоязычных детей.

Понятно, что родители, которые — подобно заявителям — проживают в населенных пунктах фламандской одноязычной системы рядом с коммунами «особого статуса» городского округа Брюсселя, испытывают меньше трудностей, чем франкоязычные родители, которые живут на одноязычной фламандской территории и находятся дальше или могут находиться намного дальше от ближайшей доступной их детям франкоязычной школы.

В отношении вторых Европейский суд уже установил, что «меры, принятые в данном вопросе бельгийским законодателем, не являются столь несоразмерными с общественными интересами, что образуют дискриминацию в нарушение статьи 14 Конвенции, взятой в совокупности с первой фразой статьи 2 Протокола к Конвенции или со статьей 8 Конвенции».

Более того, в отношении заявителей, проживающих в населенных пунктах, смежных с коммунами «особого статуса», принцип соразмерности нарушен не был.

Считать по причинам, которые были выше признаны несостоятельными (см. раздел II), что эти установленные бельгийским законодателем объективные пределы исключения из принципа территориальности являются произвольными, — значит отказать ему в праве определять — с учетом фактических и правовых обстоятельств современного положения Бельгии — пределы отступления, которые он — не будучи к тому обязан — счел возможным допустить от более строгой системы общего права, которую Европейский суд признал не противоречащей Конвенции. Поступив таким образом, Европейский суд не учел «субсидиарного характера установленного Конвенцией международного механизма коллективного правоприменения».

Вот почему, по вышеизложенным причинам, по мнению судей, разделяющих это особое мнение, жалобы по второй части пятого вопроса следовало отклонить.

1. Когда в 1830 году Бельгия получила независимость, в нее вошли две области — фламандская и французская. Валлоны говорили на французском языке, а фламандцы — на нидерландском.

Правительство говорило на французском языке. Все судопроизводство было на французском. В Валлонском округе особых проблем с образованием не было. Во Фламандском регионе языком начального образования был нидерландский язык, среднее образование было двуязычным и университетское образование было полностью на французском языке.

В 1900 — 1930 годы появилось «фламандское сепаратистское движение». Затем было принято законодательство 1932 года, которое сделало два языка равноправными и решило территориальную проблему. Согласно Законам 1932 года языковая граница между двумя областями не устанавливалась навечно: она могла меняться в зависимости от результатов периодических переписей, проводившихся раз в десять лет. Последняя такая перепись состоялась в 1947 году. Опубликованные в 1954 году результаты этой переписи зафиксировали, с одной стороны, рост фламандского населения и, с другой — географическую экспансию валлонов.

2. В соответствии с Законами 1963 года национальная территория была разделена на четыре географических региона — фламандский, французский, немецкий и Брюссель с пригородами.

В первых трех регионах Законы устанавливают исключительное применение фламандского, французского и немецкого языков, соответственно.

По Законам 1963 года, в отличие от Законов 1932 года, каждый языковой регион получил постоянные границы, обеспечивающие преобладание в нем одного языка.

Неизменность языковой границы и территориальное одноязычие составляют основу Законов 1963 года. Именно в целях укрепления этой основы они предусматривают:

1. отмену переходных классов.

2. отказ Бельгийского государства в одноязычных регионах от субсидирования частных школ, в которых преподавание ведется на ином языке, чем язык региона.

3. отказ Бельгийского государства от субсидирования школ, дающих образование в несубсидируемых классах на ином языке, чем язык региона.

4. отказ государства от признания аттестатов об образовании, выданных школами, не соблюдающими языковое законодательство.

5. создание специальных условий для двуязычных коммун пригородов Брюсселя.

3. Заявители говорят на французском языке и живут в округах с преимущественным использованием нидерландского языка. Они утверждают, что Бельгийское государство:

• не обеспечивает образование на французском языке в коммунах, в которых они проживают, или, в случае Краайнема, обеспечивает его в пределах, которые они считают недостаточными;
• отменяет субсидии тем школам в коммунах, о которых идет речь, которые не исполняют языковые требования школьного законодательства;
• отказывается признавать выданные такими школами выпускные аттестаты;
• не принимает детей заявителей во французские классы, которые существуют в некоторых других местах,
• тем самым заставляет заявителей направлять своих детей в местные школы, которые не соответствуют их интересам или выбирать между школами округа «Большой Брюссель», в котором образование дается на фламандском или французском языке (в зависимости от родного или обыденного языка ребенка), или школами «франкоязычного региона» (Валлония). Заявители утверждали, что подобная «школьная эмиграция» связана с серьезным риском и лишениями.

Заявители утверждали, что имеет место нарушение статей 8 и 14 Конвенции и статьи 2 Протокола к Конвенции.

4. Статья 2 Протокола к Конвенции гласит:

«Никому не может быть отказано в праве на образование. Государство при выполнении любых функций, которые оно принимает на себя в области образования и обучения, уважает право родителей обеспечивать детям такое образование и обучение в соответствии с собственными религиозными и философскими убеждениями».

Заявители утверждали, что термин «религиозные и философские убеждения» включает в себя язык. Принято считать, что философские убеждения, inter alia, включают культурные и языковые предпочтения родителей, и трудно себе представить, чтобы государство, соблюдающее статью 2 Протокола к Конвенции, позволило отцам воспитывать своих детей в духе конкретной религии или философии, но отказало в выборе образования на одном или другом государственном языке.

5. Во фразе «никому не может быть отказано в праве на образование» Договаривающиеся государства хотели выразить общее для всех народов Европы убеждение, а именно, что человек, будучи наделен даром разума (logos) имеет врожденное стремление к знанию. («Все люди естественно стремятся к знанию» Аристотель, Метафизика I). Поскольку знание приобретается через обучение, то из этого необходимо следует, что обучение, сопутствуя разуму, сосуществует с ним и является неотъемлемым и нематериальным правом каждого человека. Положение о том, что «никому не может быть отказано в праве на образование» является директивой (правовым стандартом или Richtliniennorm), которой должно руководствоваться государство «при выполнении любых функций, которые оно принимает на себя в области образования и обучения».

Поскольку ничто не должно препятствовать врожденному стремлению человека к знанию и, следовательно, к дающему знание обучению, Договаривающиеся государства просто добавили, что «при выполнении любых функций, которые оно принимает на себя в области образования и обучения, (государство) уважает право родителей обеспечивать детям такое образование и обучение в соответствии с собственными религиозными и философскими убеждениями».

Под «религиозными и философскими убеждениями» подразумеваются общие представления о мире, особенно о человеческом обществе, которые каждый считает истинными в свете исповедуемой религии и философских теорий.

Такие идеи составляют внутреннюю жизнь человека. По мере своего развития эта жизнь в целях самовыражения использует конкретный язык, однако существует сама по себе, вне зависимости от языка, через который пытается себя проявить.

При таком понимании статьи 2 Протокола к Конвенции Законы 1963 года не имеют никакого отношения к содержанию образования, на каком бы языке оно ни было — французском или нидерландском; отсюда следует, что Законы никоим образом не мешают родителям воспитывать своих детей в соответствии с собственными религиозными и философскими убеждениями.

6. Статья 8 Конвенции гласит:

«1. Каждый имеет право на уважение его личной и семейной жизни, его жилища и его корреспонденции.»

2. Не допускается вмешательство со стороны публичных властей в осуществление этого права, за исключением случаев, когда такое вмешательство предусмотрено законом и необходимо в демократическом обществе в интересах национальной безопасности и общественного порядка, экономического благосостояния страны, в целях предотвращения беспорядков или преступлений, для охраны здоровья или нравственности или защиты прав и свобод других лиц».

Заявители утверждали, что вынуждены направлять своих детей либо во французские школы округа «Большой Брюссель», либо в школу франкоязычного региона и что «подобная „школьная эмиграция“ связана с серьезным риском и лишениями.»

С этой точки зрения вопрос о соответствии Законов 1963 года статье 8 Конвенции в каждом конкретном случае требует установления факта влияния на частную и семейную жизнь близости или отдаленности франкоязычной школы от места жительства родителей и рисков ежедневной «школьной эмиграции».

Однако данный вопрос по своему характеру является общим и может быть сформулирован следующим образом: противоречат ли Законы Бельгии 1963 года статье 8 Конвенции?

Предусмотренные Законами неизменность языковых границ и территориальное одноязычие являются наиболее общими целями, преследуемыми в интересах всей бельгийской нации; они никак не влияют на частную и семейную жизнь, которая основывается на кровных узах и семейных традициях. Частная и семейная жизнь были бы нарушены, если бы власти принуждали человека к изменению своей жизни в плане отказа от традиций и, следовательно, ее духа, который посредством кровных уз превалирует в отношениях между родителями и их детьми, а также между членами семьи в целом.

Но ни семейные традиции, ни кровные узы не пострадают, если из-за неизменности языковых границ и территориального одноязычия, установленных в интересах всей бельгийской нации, заявители, будучи франкоязычными поданными и проживая в регионе, в котором образование существует только на нидерландском языке, должны будут направлять своих детей в отдаленные франкоязычные школы.

Законы 1963 года лишают лиц, посещающих школы с образованием на ином языке, чем региональный, преимуществ, которые имеют дети, посещающие школы с образованием на этом региональном языке; в частности, их лишают субсидий и признания аттестатов (см. выше пункт 3).

Но этот отказ мотивирован принципами неизменности языковой границы и территориального одноязычия, на которых бельгийское законодательство основывает свою языковую политику, проводимую в интересах всей нации. Таким образом, если в общественных интересах всей бельгийской нации франкоязычные родители вынуждены направлять своих детей в отдаленные франкоязычные школы, то в этом нет другой опасности, кроме как связанной с ежедневными переездами между школой и домом, которую можно предотвратить путем некоторого усиления бдительности родителей.

Таким образом, факт, что франкоязычные родители вынуждены посылать своих детей в школы, где образование дается на французском языке, то есть на языке франкоязычного региона, отражает не более чем неудобство; он не является вмешательством властей в частную и семейную жизнь по смыслу статьи 8 Конвенции. Подобное неудобство может считаться ценой принятой в национальных и общественных интересах законодательной меры (см. часть 2 статьи 5 Закона от 30 июля 1963 г. об использовании языков в образовании: «... уважая право родителей посылать своих детей в школу по своему выбору, находящуюся на разумном расстоянии»).

7. Истинный смысл статьи 14 Конвенции станет понятным, если ее добавить к статье 1 Конвенции, которая имела бы в этом случае следующую редакцию:

«Высокие Договаривающиеся Стороны обеспечивают каждому, находящемуся под их юрисдикцией, права и свободы, определенные в разделе I настоящей Конвенции, и пользование правами и свободами, признанными в настоящей Конвенции, должно быть обеспечено без какой бы то ни было дискриминации по признаку пола, расы, цвета кожи, языка, религии, политических или иных убеждений, национального или социального происхождения, принадлежности к национальным меньшинствам, имущественного положения, рождения или по любым иным признакам».

Бельгийская законодательная власть полагала, что справедливое урегулирование острых разногласий на языковой почве между фламандцами и валлонами можно обеспечить путем установления — раз и навсегда — неизменной языковой границы с одновременным введением территориального одноязычия.

Она также считала, что неизменность языковой границы и одноязычие можно было учредить только посредством введения упомянутых в части 3 ограничений.

Противоречащую статье 14 Конвенции дискриминацию (французский текст отличается) следует понимать как явную или скрытую дискриминацию, введенную с очевидным намерением и единственной целью избежать выполнения государственных обязательств по Конвенции.

В рассматриваемом деле упомянутые в пункте 3 (выше) ограничения действуют как во фламандском, так и во французском языковых регионах. Их основанием является конкретная преследуемая цель — реализовать (вместо ведения пустых разговоров) принципы территориального одноязычия и неизменности языковой границы, чтобы положить конец острым разногласиям между валлонами и фламандцами и восстановить нормальные мирные условия жизни для всего бельгийского народа.

Эти ограничения, особенно отказ в признании аттестатов и выделении субсидий, аналогичны по своему характеру «санкциям», указанным в статье 50 главы VII (параллельного) Закона от 2 августа 1963 г. «Об использовании языков в администрации».

Данные ограничения («санкции»), взятые совместно или в отдельности, преследуют одну цель — не оставить на бумаге, а воплотить в реальность принцип неизменности региональной границы и одноязычия, являющийся основой бельгийской языковой политики в областях управления и образования.

Но если все эти ограничения однотипны и учитывают одну и ту же цель, а именно интересы бельгийского народа в целом, и те же ценности, то из этого следует, что нелогично одни ограничения называть «льготами», а другие — «лишениями» применительно к валлонам или фламандцам. Скорее они являются одним из способов адаптации закона к существующему de facto различию, имеющему глубокие корни в исторической реальности.

По аналогии с положениями статей 8, 9, 10, 11 и 18 Конвенции данные ограничения можно охарактеризовать как «необходимые меры» по обеспечению в Бельгийском государстве нормальной и благополучной жизни в интересах всей нации.

Более того, согласно общим принципам методологии толкования различные положения Закона составляют единое целое. Их единство вытекает из того факта, что все они объединены единым смыслом. Таким образом, отдельное положение не может толковаться в отрыве от общего заложенного в тексте смысла. Данную мысль передает известная римская формула «Incivile est nisi tota lege perspecta una aliqua particula ejus judicare vel respondere» (Не рассмотрев закона в целом, остановившись на какой-либо его части, нельзя дать о нем заключения или сделать о нем вывод).

Таким образом, каждое конкретное положение бельгийского законодательства (то есть группы законов) вступает в противоречие с Конвенцией только тогда, когда после истолкования этого законодательства в целом в свете его общего смысла оно противоречит конкретному положению Конвенции, истолкованному в соответствии с замыслом Конвенции в целом.

В соответствии с целью Конвенции, в частности, вытекающей из статей 8, 9, 10, 11 и 18, каждая Договаривающаяся Сторона может в общественных интересах принять меры, «необходимые в демократическом обществе», по защите этих интересов — в том виде, как они явствуют из обстоятельств дела, — но сделать это она может лишь в той степени, в какой, охраняя общественные интересы, не отходит или заметным образом не ограничивает своих закрепленных в Конвенции обязательств уважать охраняемые Конвенцией права человека.

В настоящем деле бельгийское законодательство, взятое в целом и с учетом своих целей, преследует конкретную цель восстановления в бельгийской нации порядка и покоя, серьезно подорванных в связи с языковой проблемой.

Таким образом, бельгийская законодательная власть для достижения данной общественной цели сочла, что необходимые в демократическом обществе меры требуют отказа в признании аттестатов, отмены субсидий и т.д., причем эти меры отвечают смыслу законодательства в целом, не противоречат смыслу Конвенции в целом и, таким образом, не образуют противоречащую Конвенции дискриминацию.

Из вышесказанного следует, что упомянутые в подпункте 3 (выше) ограничения не создают «дискриминацию» между лицами, говорящими на французском и нидерландском языках, в том виде, как ее понимает и запрещает статья 14 Конвенции.

Большинство членов Европейского суда сочло целесообразным начать с обсуждения «проблем общего характера» в связи с вопросом о смысле и сфере применения статьи 2 Протокола к Конвенции и статей 8 и 14 Конвенции. Поскольку я не согласен с тем, как большинство толкует некоторые важные проблемы, считаю необходимым изложить отдельное мнение.