Постановление ЕСПЧ от 02.03.2021

«Дело „Павел Шишков (Pavel Shishkov) против Российской Федерации“ (жалоба № 78754/13) [рус., англ.]»

[неофициальный перевод] <1>

---

<1> Перевод с английского ООО «Развитие правовых систем».

<2> Настоящее Постановление вступило в силу 2 июня 2021 г. в соответствии с положениями пункта 2 статьи 44 Конвенции (примеч. редактора).

По делу «Павел Шишков против Российской Федерации» Европейский Суд по правам человека (Третья Секция), заседая Палатой в составе:

Пауля Лемменса, Председателя Палаты Суда,

Георгия А. Сергидеса,

Дмитрия Дедова,

Марии Элосеги,

Дариана Павли,

Ани Зайберт-Фор,

Пеэтера Роосма, судей,

а также при участии Ольги Чернышовой, заместителя Секретаря Секции Суда,

принимая во внимание:

жалобу (N 78754/13), поданную 28 ноября 2013 г. против Российской Федерации в Европейский Суд по правам человека (далее — Европейский Суд) в соответствии со статьей 34 Конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее — Конвенция) гражданином Российской Федерации Павлом Григорьевичем Шишковым (далее — заявитель),

решение официально уведомить власти Российской Федерации о жалобе в соответствии со статьей 8 Конвенции,

решение рассмотреть указанную выше жалобу в приоритетном порядке в соответствии с правилом 41 Регламента Европейского Суда,

замечания сторон по делу,

рассмотрев дело в закрытом заседании 2 февраля 2021 г.,

вынес в указанный день следующее Постановление:

ВВЕДЕНИЕ

1. Настоящее дело касается отказа властей возвратить под опеку заявителя его дочь, мать которой была лишена родительских прав, в результате чего девочка была помещена в приемную семью без ведома и согласия заявителя.

ФАКТЫ

2. Заявитель родился в 1989 году и проживает в г. Москве. Его интересы представлял адвокат В.М. Шух, практикующий в г. Москве.

3. Власти Российской Федерации первоначально были представлены Уполномоченным Российской Федерации при Европейском Суде Г.О. Матюшкиным, а затем его преемником в этой должности М.Л. Гальпериным.

4. Обстоятельства дела, как они были представлены сторонами, можно кратко изложить следующим образом.

I. Развитие событий до подачи жалобы по настоящему делу

5. В 2006 году у заявителя начались отношения с Е., которая проживала в г. Орле. Они не заключили брак, и заявитель продолжал проводить большую часть времени в г. Москве, где он жил и работал и где проживала его мать. Расстояние между городами Москвой и Орлом составляет около 360 километров.

6. В 2007 году Е. родила сына К., а в 2008 году — дочь В. В свидетельствах о рождении детей Е. указана как их мать, тогда как в графе «Отец» стоит прочерк. Отчество детей произведено от имени заявителя, и они получили фамилию Е. Как позднее заявитель сообщил властям Российской Федерации, Е. хотела зарегистрироваться как мать-одиночка в целях получения социальных выплат.

7. По утверждению заявителя, в период его отношений с Е. он регулярно приезжал к ней и детям в г. Орел и принимал участие в их воспитании. В 2009 году их отношения прекратились, после чего заявитель не поддерживал регулярных контактов со своей бывшей сожительницей или детьми.

A. Помещение детей под опеку

8. 19 февраля 2010 г. в правоохранительные органы г. Орла поступило сообщение о том, что Е. находилась в состоянии алкогольного опьянения и не заботилась о своих детях. 22 февраля 2010 г. сотрудники милиции прибыли по месту жительства Е., немедленно забрали К. и В. у матери и поместили их в Детскую инфекционную больницу г. Орла. В тот же день они уведомили об этом соответствующий орган опеки и попечительства г. Орла.

9. 12 марта 2010 г. администрация больницы уведомила орган опеки и попечительства г. Орла о том, что до этого времени родственники детей не явились в больницу с намерением забрать их.

10. Решением от 5 апреля 2010 г. мэр г. Орла распорядился передать К. и В. на государственное попечение, указав, что их мать, будучи единственным родителем, не заботилась о них, и что сложившаяся ситуация представляет угрозу для их жизни и здоровья. На следующий день дети были помещены в муниципальное детское учреждение «Орловский специализированный дом ребенка» (далее — Орловский дом ребенка).

11. 1 июня 2010 г. Е. просила Орловский дом ребенка оставить там ее сына К. на шесть месяцев. 24 декабря 2010 г. она обратилась с аналогичной просьбой в отношении своей дочери, попросив Орловский дом ребенка оставить там В. на четыре месяца.

12. 29 июля 2010 г. К., которому исполнилось три года, был переведен в другое муниципальное учреждение — Мценский детский дом. Его младшая сестра В. осталась в Орловском доме ребенка.

13. 25 мая 2011 г. Орловский дом ребенка составил отчет, подтверждающий, что Е. не участвовала в воспитании В. В отчете указывалось, что мать не навещала В. в течение последних пяти месяцев, не интересовалась состоянием ее здоровья и жизнью, не вносила финансовых средств на содержание ребенка. При таких обстоятельствах и с учетом того, что девочка проживала вдали от матери более шести месяцев, отсутствовала необходимость добиваться согласия матери на удочерение ребенка.

B. Лишение Е. родительских прав

14. В неуказанную дату Мценский детский дом обратился в суд с иском о лишении Е. родительских прав в отношении К.

15. 19 июля 2011 г. Советский районный суд г. Орла (далее — районный суд) удовлетворил иск, поддержанный соответствующим органом опеки и попечительства г. Орла, и лишил Е. родительских прав в отношении К. Мценский детский дом утверждал, что с момента перевода туда К. в июле 2010 года Е. ни разу не навестила его, ничего ему не посылала, не звонила ему и каким-либо иным образом не проявляла интереса к его жизни. Е. признала свое неучастие в воспитании сына более года и не оспаривала иск. Районный суд пришел к выводу, что в интересах ребенка было лишить Е. родительских прав в отношении ее сына. Он также обязал ее выплачивать алименты в пользу Мценского детского дома, чтобы возместить расходы на воспитание ее сына. Это решение не было обжаловано и вступило в силу 30 июля 2011 г.

16. В неуказанную дату Орловский дом ребенка возбудил судебное производство о лишении Е. родительских прав в отношении В.

17. 15 ноября 2011 г. районный суд удовлетворил данный иск, поддержанный соответствующим органом опеки и попечительства г. Орла. Орловский дом ребенка указал, что с момента помещения туда В. в апреле 2010 года Е. навестила дочь всего четыре раза. Е. оспорила иск и сообщила, что навещала свою дочь так часто, как могла, и что в другое время, когда она хотела навестить ее, Орловский дом ребенка не принимал посетителей. Она утверждала, что работала, мало времени проводила с ребенком, но намеревалась отвезти дочь в г. Москву, где проживали отец В. (заявитель) и его мать. Она не назвала имя отца, и районный суд, по-видимому, не уточнил эту информацию. Районный суд решил, что в интересах ребенка было лишить Е. родительских прав в отношении дочери. Он также обязал ее выплачивать алименты в пользу Орловского дома ребенка, чтобы возместить расходы на воспитание ее дочери. Решение не было обжаловано и вступило в силу 29 ноября 2011 г.

C. Помещение В. в приемную семью

18. 25 ноября 2011 г. Орловский дом ребенка дал согласие на передачу В. на попечение третьих лиц, Л.П. и Ю.П. В соответствующем документе отмечалось, что будущие приемные родители установили хороший эмоциональный и психологический контакт с девочкой, которая нуждалась во внимании и поддержке со стороны заботливых взрослых. С момента помещения девочки в государственное учреждение мать не навещала ее и не предпринимала каких-либо попыток восстановить контакт с ребенком. В заключении был сделан вывод, что передача В. на попечение Л.П. и Ю.П. будет отвечать интересам В.

19. Решением от 30 декабря 2011 г. мэр г. Орла распорядился передать В. на воспитание Л.П. и Ю.П. 11 января 2012 г. Л.П. и Ю.П. заключили договор о приемной семье с администрацией г. Орла, где были определены их права и обязанности в качестве приемных родителей В.

20. 12 января 2012 г. В. была передана на попечение Л.П. и Ю.П. и с тех пор проживает в их семье. Согласно объяснениям Л.П. и Ю.П. в ходе производства по делу в Европейском Суде орган опеки и попечительства сообщил им, что у В. есть брат К., и предложил им взять обоих детей под свою опеку. Однако они отказались это сделать, так как им сообщили, что брат В. страдает психическим заболеванием.

II. Попытки заявителя получить опеку над детьми

21. 5 апреля 2012 г. заявитель обратился в соответствующий орган опеки и попечительства г. Орла, добиваясь получения его согласия, как того требует законодательство Российской Федерации, на подачу заявления об установлении отцовства. Заявитель утверждал следующее: мать детей была лишена родительских прав; в ходе соответствующего судебного производства она сообщила властям, что у детей есть отец, но суд проигнорировал эту информацию; соответствующий орган опеки и попечительства скрыл тот факт, что мать заявителя уверяла власти, что она и заявитель готовы забрать детей в случае лишения Е. родительских прав; Е. скрыла от заявителя факт лишения ее родительских прав. Заявитель сообщил о своем намерении взять детей под свою опеку и подчеркнул, что дети были разлучены в июле 2010 года, что должно было вызвать у них дополнительные эмоциональные переживания. Он также сообщил, что знал о местонахождении К., но не мог установить местонахождение В., поскольку она проживала в приемной семье.

A. Исковое заявление, поданное заявителем

22. 15 мая 2012 г. заявитель обратился в районный суд с заявлением об установлении отцовства в отношении К. и В., о передаче детей под его опеку и присвоении им его фамилии.

23. В своем заявлении он указал, что состоял в гражданском браке с Е. и что К. и В. родились во время этих отношений. Он не был указан в качестве отца детей в их свидетельствах о рождении, поскольку Е. хотела сохранить статус матери-одиночки для получения социальных пособий. В марте 2010 года заявитель узнал, что у Е. забрали детей. Он сразу же предложил установить свое отцовство в отношении них, но Е. не отвечала на его телефонные звонки. В апреле 2011 года тетя Е. сообщила ему, что Е. забрала детей из детских домов. В октябре 2011 года он поехал в г. Орел и выяснил, что дети живут в двух разных детских домах. Он снова сказал Е., что готов к установлению своего отцовства, но она ответила ему, что у нее нет документов на детей. После этого разговора Е. снова перестала отвечать на его телефонные звонки. В итоге его мать выяснила, что Е. была лишена родительских прав в отношении детей.

B. Установление отцовства заявителя

24. В ходе указанного судебного производства 18 июня 2012 г. районный суд распорядился провести ДНК-анализ на установление отцовства в отношении В., поскольку ее приемные родители сомневались в том, что заявитель является ее биологическим отцом.

25. В заключении эксперта от 2 августа 2012 г. указывалось, что согласно результатам ДНК-анализа заявитель является биологическим отцом В.

26. 23 августа 2012 г. районный суд отделил требование заявителя об установлении отцовства от требования о передаче детей под его опеку, решив, что эти два вопроса должны рассматриваться в ходе отдельных судебных разбирательств.

27. Постановлением от той же даты районный суд установил отцовство заявителя в отношении К. и В.

28. В октябре 2012 года Отдел записи актов гражданского состояния г. Орла выдал новые свидетельства о рождении детей, указав заявителя в качестве их отца.

C. Передача К. под опеку заявителя

29. Предварительным решением от 24 сентября 2012 г. районный суд отделил требование заявителя о передаче К. под его опеку от его требования о передаче В. под его опеку и приостановил производство в отношении последнего требования.

30. В тот же день районный суд вынес постановление, которым обязал передать К. под опеку заявителя. Районный суд отметил, что заявитель и его мать регулярно навещали мальчика в Мценском детском доме и приносили ему подарки и одежду. Ребенок с нетерпением ждал их визитов, был рад им и установил хорошие контакты как с отцом, так и с бабушкой. Районный суд отметил удовлетворительные жилищные условия заявителя, а также его материальный достаток и личные характеристики. Он подчеркнул, что, будучи родителем, заявитель имеет преимущественное право заботиться о своем ребенке и что проживание с отцом отвечает интересам К.

D. Требование заявителя о передаче В. под его опеку

1. Производство в суде первой инстанции

31. 21 февраля 2013 г. районный суд рассмотрел требование заявителя о передаче В. под его опеку. Заявитель и его представитель участвовали в судебном заседании.

32. Районный суд отметил, что заявитель был отцом В., 2008 года рождения, и что мать В. была лишена родительских прав в отношении девочки судебным решение от 15 ноября 2011 г. (см. выше § 17). Районный суд также указал, что 6 апреля 2010 г. В. была помещена в дом ребенка и что ее мать не добивалась ее возвращения до лишения ее родительских прав в отношении девочки. Районный суд отклонил как неубедительное утверждение заявителя о том, что он узнал о помещении В. в дом ребенка только через шесть месяцев. В связи с этим районный суд отметил, что в своем заявлении заявитель четко указал, что ему было известно об этом в марте 2010 года (см. выше § 23). Районный суд счел, что заявитель ошибся в точных датах, учитывая, что В. была помещена в дом ребенка в апреле, а не в марте 2010 года, но в любом случае заявитель знал об изъятии ребенка у Е. с самого начала. Районный суд подчеркнул, что ничто не мешало заявителю добиваться установления его отцовства в отношении В. или забрать ее из дома ребенка уже в этот период. Однако заявитель подал соответствующее заявление только в мае 2012 года (см. выше § 22), то есть более чем через два года, что свидетельствовало о его безразличии к дочери.

33. Районный суд критически оценил и отклонил утверждения заявителя о том, что он верил Е., которая говорила, что забрала В. из дома ребенка. По мнению районного суда, если бы заявитель действительно интересовался жизнью своей дочери, было бы невозможно столь долго скрывать от него тот факт, что В. более не проживает со своей матерью. Хотя, по утверждению заявителя, он разговаривал с Е. по телефону, он никогда не пытался поговорить с дочерью, не говоря уже о том, чтобы навестить ее в г. Орле.

34. Районный суд также отметил, что с 12 января 2012 г. В. проживала со своими приемными родителями, Л.П. и Ю.П. В двух отчетах администрации г. Орла говорилось о том, что между ребенком и приемными родителями сложились очень хорошие и дружеские отношения, что приемные родители хорошо заботятся о девочке и любят ее, она называет их «мама» и «папа». Девочка жила в хороших жилищных условиях, у нее были игрушки и книги, она посещала детский сад, ее приемные родители проявляли интерес к ее жизни, посещали все родительские собрания и другие мероприятия в детском саду. В отчете также указывалось, что сразу после помещения в приемную семью В. не хотела ходить в детский сад, так как боялась, что ее не заберут домой. Затем ситуация изменилась, ребенок стал открытым, общительным и ласковым. Она не знала своего биологического отца.

35. Районный суд также принял во внимание заключение эксперта от 3 декабря 2012 г. о психологическом обследовании В. В заключении указывалось, что В. включала своих приемных родителей и себя в свой семейный круг. У нее сформировалась сильная эмоциональная связь с приемной матерью, ее отношение к приемному отцу было положительным и доброжелательным. Экспертиза не выявила каких-либо иных значимых взрослых, к которым В. была бы привязана.

36. Районный суд также сослался на два отчета об осмотре жилищных условий заявителя от 14 июня и 6 декабря 2012 г. В них было указано, что в то время как для сына заявителя К. было предусмотрено жилое пространство, такого пространства не было предусмотрено для В., на кухне было грязно. В более раннем отчете указывалось, что мать заявителя намеревалась отремонтировать квартиру в ближайшие месяцы, однако во втором отчете отмечалось, что на соответствующий момент времени ремонта сделано не было. К. проживал в квартире заявителя, но не имел медицинской страховки и не посещал детский сад.

37. В отчете от 13 декабря 2012 г. орган опеки и попечительства г. Москвы по месту жительства заявителя указал, что по результатам беседы с заявителем было выявлено отсутствие у него эмоциональной привязанности к сыну. Кроме того, заявитель с трудом мог вспомнить, когда в последний раз видел свою дочь, и не хотел говорить о своих планах на тот случай, если дочь передадут под его опеку. Таким образом, в отчете был сделан вывод о том, что такая передача не отвечает интересам В.

38. В заключении экспертов-психиатров указывалось, что заявитель был не в состоянии надлежащим образом оценить возможные психологические последствия для своей дочери в случае ее передачи под его опеку, учитывая, что она не видела его четыре года. Он также не мог предвидеть ее реакцию на встречу со своим братом, которого она не видела два года.

39. Районный суд также вызвал и допросил ряд свидетелей. Детский психолог С., проводившая обследование В. (см. выше § 35), пришла к заключению, что разлучение В. с ее приемными родителями, которых она считала своими единственными родителями и к которым она была сильно привязана, вызовет у нее очень сильный стресс. В результате она может потерять доверие к взрослым, поскольку в ее возрасте ей будет трудно понять, что ее разлучили с приемными родителями, чтобы передать ее биологическому отцу, и она может решить, что ее снова бросили.

40. Директор детского сада, который посещала В., пояснила, что, хотя первоначально В. была тревожным, замкнутым и необщительным ребенком, со временем она изменилась. После знакомства со своими биологическими родителями в рамках проведения ДНК-анализа (см. выше § 24) девочка начала беспокоиться о том, что ее могут забрать у «мамы» и «папы», ее приемных родителей, и передать незнакомым людям. Видя незнакомых мужчин, девочка начинала плакать и спрашивала, не заберут ли ее эти мужчины. Несколько раз В. просила Л.П. никому ее не отдавать. Ее биологический отец никогда не проявлял какого-либо интереса к девочке в тот период, когда она посещала детский сад.

41. В письменном объяснении директор художественной студии, которую посещала В., отметил, что изначально девочка беспокоилась и отказывалась принимать участие в мероприятиях. Она оставалась на коленях у приемной матери. Со временем она стала более уверенной в себе и открытой, в настоящее время она участвует во всех мероприятиях. Девочка очень привязана к своим приемным родителям и выражает свою привязанность, обнимая и целуя их.

42. Обобщив вышеизложенное и приняв во внимание привязанность В. к ее приемным родителям, районный суд пришел к выводу, что передача В. на попечение заявителя не отвечала ее интересам, и потому отклонил требование заявителя.

2. Производство в судах вышестоящих инстанций

43. Заявитель обжаловал решение суда от 21 февраля 2013 г. В частности, он утверждал следующее: Е. скрыла от него и от его матери факт изъятия детей и помещения их на государственное попечение; он узнал об этом только в марте 2010 года; с этого времени Е. отклоняла его просьбы об установлении его отцовства, в результате чего в мае 2012 года он обратился с соответствующим заявлением в суд. Таким образом, он оспорил как неверный вывод суда первой инстанции о том, что он проявил равнодушие и пренебрежение к жизни своей дочери. Заявитель также оспаривал помещение В. в приемную семью как незаконное. Он жаловался на то, что суд первой инстанции не принял во внимание заключение психиатров, в котором указывалось, что он способен воспитывать своих детей. Он также отметил, что суд первой инстанции не заслушал В. и что в результате решения суда она будет разлучена со своими биологическими родственниками, включая его самого, ее брата и бабушку.

44. 28 мая 2013 г., заслушав стороны (от имени заявителя выступал его представитель), Орловский областной суд оставил решение суда от 21 февраля 2013 г. без изменения. Он полностью поддержал выводы районного суда и отметил, что в случае изменения обстоятельств, лежащих в основе отказа суда первой инстанции вынести решение о передаче В. под опеку заявителя, заявитель может добиваться установления своих родительских прав в отношении В.

45. 8 ноября 2013 г. и 31 января 2014 г. Орловский областной суд и Верховный Суд Российской Федерации соответственно отказали заявителю в разрешении на подачу кассационной жалобы. Орловский областной суд, в частности, отклонил довод заявителя о том, что он не мог осуществлять свои родительские права и обязанности в отношении В. Орловский областной суд отметил, что помещение ребенка в приемную семью не нарушает правовую связь между этим ребенком и его или ее родителями, следовательно, родители могут по-прежнему поддерживать контакт с ребенком.

E. Контакты с В.

46. 22 июля 2013 г. соответствующий орган опеки и попечительства г. Орла уведомил заявителя о том, что Л.П. и Ю.П. было предложено обсудить возможность общения В. с ее биологическими родственниками, включая заявителя. Приемная семья отказывалась устраивать такие встречи, утверждая, что девочка не знает другой семьи, кроме них. Заявителю было предложено обратиться в суд для разрешения ситуации.

47. 27 сентября 2013 г. Железнодорожный районный суд г. Орла утвердил мировое соглашение, которое предусматривало встречи В. и заявителя. 21 ноября 2013 г. этот же суд утвердил аналогичное соглашение о встречах В. с ее бабушкой по отцовской линии. По условиям соглашений заявитель и его мать могли видеться с В. два раза в месяц по субботам или воскресеньям по два часа в течение первых трех месяцев и каждую неделю по субботам или воскресеньям по два часа в последующий период.

48. Как утверждали власти Российской Федерации, ссылаясь на пояснения Л.П. и Ю.П., данные в ходе производства в Европейском Суде, в период с даты утверждения мирового соглашения судом Российской Федерации до 15 сентября 2014 г., даты подачи властями Российской Федерации своих замечаний, заявитель видел свою дочь всего два раза, 20 октября 2013 г. и 8 июня 2014 г. В ходе первой встречи заявитель не приближался к дочери, не разговаривал с ней и не проявлял к ней какого-либо интереса. Что касается второй встречи, заявитель приехал за 10 минут до ее окончания, не проявил какого-либо интереса к дочери и ушел, не попрощавшись. Его мать делала неуместные замечания в адрес приемных родителей В.

49. Заявитель не согласился с этой версией событий и настаивал на том, что он присутствовал на встречах настолько часто, насколько мог. Он действительно не мог присутствовать на некоторых встречах из-за своего рабочего графика. Однако в ряде случаев приемные родители В. отменяли или переносили встречи. Они относились к нему враждебно, отказывались принимать некоторые игрушки для В., не хотели оставлять заявителя наедине с его дочерью во время встреч и всегда наблюдали за ними. Заявитель представил фотографии, на которых были изображены он, его мать, К. и В. во время встреч.

СООТВЕТСТВУЮЩИЕ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВО РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ И ПРАВОПРИМЕНИТЕЛЬНАЯ ПРАКТИКА

I. Семейный кодекс Российской Федерации

A. Положения, касающиеся защиты прав детей

50. Статья 54 Семейного кодекса Российской Федерации (далее — СК РФ) предусматривает, что каждый ребенок, то есть лицо, не достигшее возраста 18 лет, имеет право жить и воспитываться в семье, насколько это возможно, право знать своих родителей, право на их заботу, право на совместное с ними проживание, за исключением случаев, когда это противоречит его интересам.

51. Согласно статье 55 СК РФ ребенок имеет право на общение с обоими родителями, дедушкой, бабушкой, братьями, сестрами и другими родственниками.

B. Положения, касающиеся прав и обязанностей родителей

52. В соответствии со статьей 63 СК РФ родители имеют преимущественное право на обучение и воспитание своих детей перед всеми другими лицами.

53. Статья 64 СК РФ устанавливает, что родители являются законными представителями своих детей и выступают в защиту их прав и интересов в отношениях с любыми физическими и юридическими лицами, в том числе в судах, без специальных полномочий.

54. Статья 68 СК РФ наделяет родителей правом требовать возврата ребенка от любого лица, удерживающего его у себя не на основании закона или не на основании судебного решения. В случае возникновения спора родители вправе обратиться в суд за защитой своих прав. При рассмотрении этих требований суд вправе с учетом мнения ребенка отказать в удовлетворении иска родителей, если придет к выводу, что передача ребенка родителям не отвечает интересам ребенка.

C. Положения, касающиеся установления опеки

55. Согласно статье 145 СК РФ передача братьев и сестер под опеку или попечительство разным лицам не допускается, за исключением случаев, если такая передача отвечает интересам детей.

II. Практика Верховного Суда Российской Федерации

56. В Постановлении от 27 мая 1998 г. № 10 (в редакции от 6 февраля 2007 г.) «О применении судами законодательства при разрешении споров, связанных с воспитанием детей» Пленум Верховного Суда Российской Федерации, в частности, указал следующее:

«...6. В силу закона родители имеют преимущественное перед другими лицами право на воспитание своих детей (п. 1 ст. 63 СК РФ) и могут требовать возврата ребенка от любого лица, удерживающего его у себя не на основании закона или решения суда (ч. 1 п. 1 ст. 68 СК РФ). Вместе с тем суд вправе с учетом мнения ребенка отказать родителю в иске, если придет к выводу, что передача ребенка родителю противоречит интересам несовершеннолетнего...»

При рассмотрении таких дел суд учитывает реальную возможность родителя обеспечить надлежащее воспитание ребенка, характер сложившихся взаимоотношений родителя с ребенком, привязанность ребенка к лицам, у которых он находится, и другие конкретные обстоятельства, влияющие на создание нормальных условий жизни и воспитания ребенка родителем, а также лицами, у которых фактически проживает и воспитывается несовершеннолетний...

7. При рассмотрении исков родителей о передаче им детей лицами, у которых [дети] находятся на основании закона или решения суда (опекунов, приемных родителей...), необходимо выяснять, изменились ли ко времени рассмотрения спора обстоятельства, послужившие основанием передачи ребенка указанным лицам... и отвечает ли интересам детей их возвращение родителям».

ПРАВО

I. Предполагаемое нарушение статьи 8 Конвенции

57. Заявитель жаловался на то, что отказ судов вынести распоряжение о передаче дочери под его опеку нарушал его право на уважение его личной и семейной жизни, гарантированное статьей 8 Конвенции, которая гласит:

«1. Каждый имеет право на уважение его личной и семейной жизни...»

2. Не допускается вмешательство со стороны публичных властей в осуществление этого права, за исключением случаев, когда такое вмешательство предусмотрено законом и необходимо в демократическом обществе в интересах национальной безопасности и общественного порядка, экономического благосостояния страны, в целях предотвращения беспорядков или преступлений, для охраны здоровья или нравственности или защиты прав и свобод других лиц».

A. Приемлемость жалобы для рассмотрения по существу

58. Власти Российской Федерации выдвинули возражение, утверждая, что заявитель не исчерпал внутригосударственные средства правовой защиты. Они указали, что решение суда от 21 февраля 2013 г., оставленное без изменения при рассмотрении апелляционной жалобы 28 мая 2013 г. (см. выше § 44), ясно давало понять, что заявитель мог добиваться пересмотра отказа в передаче В. под его опеку в случае изменения обстоятельств, лежащих в основе такого отказа. Власти Российской Федерации отмечали, что после рассмотрения дела заявителя компетентный орган опеки и попечительства вынес заключение, в котором отметил улучшение жилищных условий заявителя. В связи с этим власти Российской Федерации считали, что заявитель должен был подать новый иск о возврате дочери под его опеку. Не сделав этого, заявитель не исчерпал доступные внутригосударственные средства правовой защиты.

59. Заявитель оспаривал утверждения властей Российской Федерации и настаивал на том, что он исчерпал доступные ему внутригосударственные средства правовой защиты.

60. Европейский Суд напоминает, что вопрос об исчерпании внутригосударственных средств правовой защиты обычно решается со ссылкой на дату подачи жалобы в Европейский Суд (см. Постановление Европейского Суда по делу «Бауманн против Франции» (Baumann v. France), жалоба № 33592/96, § 47, ECHR 2001-V (извлечения); среди недавних примеров Постановление Европейского Суда по делу «Компания „Выращивание мидий“ О'Салливана и Маккарти Лтд» против Ирландии» (O'Sullivan McCarthy Mussel Development Ltd v. Ireland) от 7 июня 2018 г., жалоба № 44460/16, § 136). В своей жалобе, которая была подана 28 ноября 2013 г., заявитель жаловался на невозможность добиться передачи дочери под его опеку в 2013 году, то есть на ситуацию, которая рассматривалась судами Российской Федерации в четырех инстанциях (см. выше §§ 31, 44 и 45). Власти Российской Федерации не утверждали, что в контексте указанной процедуры необходимо было исчерпать какие-либо иные средства правовой защиты. Что касается дальнейших изменений обстоятельств в ситуации заявителя, на которые ссылались власти Российской Федерации (см. выше § 58), их нельзя принимать во внимание в той мере, в которой речь идет о соблюдении заявителем требования об исчерпании внутригосударственных средств правовой защиты в соответствии с пунктом 1 статьи 35 Конвенции для целей настоящей жалобы.

61. Таким образом, очевидно, что настоящая жалоба не может быть отклонена в связи с неисчерпанием внутригосударственных средств правовой защиты. Соответственно, Европейский Суд отклоняет возражение властей Российской Федерации.

62. Европейский Суд также считает, что настоящая жалоба не является явно необоснованной или неприемлемой по каким-либо иным основаниям, перечисленным в статье 35 Конвенции. Следовательно, она должна быть объявлена приемлемой для рассмотрения по существу.

B. Существо жалобы

1. Доводы сторон

(a) Заявитель

63. Заявитель утверждал, что суды Российской Федерации в своих решениях неправильно применили положения законодательства Российской Федерации, и, следовательно, вмешательство в право на уважение его семейной жизни не было «предусмотрено законом».

64. Заявитель также считал, что в любом случае такое вмешательство не было необходимо в демократическом обществе. Он критиковал многочисленные нарушения в процедурах изъятия детей у их матери и их передачи на государственное попечение, а также в процедурах помещения В. в приемную семью. Он отметил, что, находясь под опекой государства, дети были разлучены в нарушение соответствующих положений законодательства Российской Федерации (см. выше § 55), когда К. был переведен в детский дом сразу после достижения им трехлетнего возраста, в то время как В. оставалась в доме ребенка (и, следовательно, была разлучена с К.) даже после достижения ею этого возраста. Кроме того, власти не предприняли каких-либо попыток воссоединить их друг с другом или с их биологической семьей (их отцом и бабушкой), хотя в ходе производства о лишении Е. родительских прав в отношении В. она упомянула, что у девочки есть биологический отец. По мнению заявителя, это указывало на предвзятое отношение властей в пользу приемных родителей В. и их нежелание обеспечить воссоединение семьи заявителя.

65. Заявитель утверждал, что он был поставлен в невыгодное положение, поскольку не знал о лишении Е. родительских прав в отношении детей и передаче В. в приемную семью. В результате он не смог принять каких-либо мер в целях осуществления своих родительских прав в отношении В.

66. Заявитель также подчеркивал непоследовательность подхода судов Российской Федерации к рассмотрению его исков о возврате К. под его опеку и о возврате В. под его опеку. В первом случае суды не оспаривали способности заявителя к воспитанию детей и решили, что передача ребенка его отцу отвечает интересам ребенка. Однако в последнем случае они пришли к выводу, что интересам ребенка не отвечает его проживание в родной семье. В итоге В. по-прежнему была разлучена со своими отцом, братом и бабушкой.

67. Заявитель настаивал на том, что до того, как они с Е. разошлись, он заботился о детях, принимал участие в их воспитании и оказывал им финансовую помощь. После прекращения отношений с Е. он не мог поддерживать контакт с детьми из-за напряженных отношений между ним и их матерью. Поскольку В. была передана на государственное попечение, а затем помещена в приемную семью, он не мог видеться с ней, пока это не было разрешено судом. По словам заявителя, после того, как он возобновил общение с В., у девочки установились хорошие отношения с ним, ее братом и бабушкой по отцовской линии, и В. даже спрашивала последнюю, когда та заберет ее к себе в г. Москву. В связи с этим заявитель утверждал, что в той части, в которой суды Российской Федерации ссылались на риск возникновения у девочки стресса и травмы как на основание для отказа в передаче ее под опеку заявителя, данный довод был неубедительным.

68. Что касается довода властей Российской Федерации о том, что он не добивался установления отцовства или передачи детей под его опеку до истечения двух лет после изъятия детей у матери и передачи их на государственное попечение, заявитель утверждал, что он пытался урегулировать этот вопрос с матерью детей. Последняя скрыла от него факт лишения ее родительских прав, и заявитель обратился в суд, как только ему стало известно об этом. Он указывал, что в любом случае на момент подачи им иска о возврате В. под его опеку она проживала в приемной семье всего три с половиной месяца. Таким образом, ее передача семье заявителя не могла причинить ей какого-либо серьезного вреда. Заявитель также поставил под сомнение вывод внутригосударственных судов о том, что между девочкой и ее приемными родителями за столь короткий период времени установились «тесные эмоциональные связи».

69. В целом заявитель настаивал на том, что власти Российской Федерации не смогли обеспечить справедливое согласование затронутых в настоящем деле интересов.

(b) Власти Российской Федерации

70. Власти Российской Федерации считали, что отказ вернуть дочь заявителя на его попечение представлял собой вмешательство в его право на уважение его семейной жизни, гарантированное пунктом 1 статьи 8 Конвенции. Вместе с тем они утверждали, что оспариваемая мера была обоснована согласно пункту 2 статьи 8 Конвенции. В частности, она была законной, преследовала правомерную цель защиты интересов В. и была необходима в демократическом обществе.

71. В частности, власти Российской Федерации отметили, что К. и В. были изъяты у Е., поскольку последняя не выполняла свои родительские обязанности по отношению к ним. Учитывая, что Е., которая являлась матерью-одиночкой, впоследствии была лишена родительских прав, а также в отсутствие факта установления отцовства заявителя, органы власти предположили, что дети остались без попечения родителей, передали их на государственное попечение и объявили о возможности для их помещения в приемную семью. Только через два года после изъятия детей у матери и их передачи на государственное попечение заявитель обратился в суд с заявлением об установлении его отцовства и о возврате детей под его опеку. В связи с последним требованием власти Российской Федерации отметили, что, как было установлено внутригосударственными органами власти, заявитель уже в марте 2010 года знал об изъятии детей у их матери, и ничто не мешало ему добиваться передачи детей на его попечение с этого момента.

72. Власти Российской Федерации также указали, что до 2009 года контакты между заявителем и его дочерью были редкими и ограниченными, учитывая, что он не проживал совместно с Е. и детьми, а только изредка навещал их. После прекращения отношений между заявителем и Е. в 2009 году заявитель прекратил посещать детей и, таким образом, прервал контакт с ними. Власти Российской Федерации утверждали, что вследствие этого между заявителем и В. не было близких отношений.

73. Вместе с тем суды Российской Федерации располагали многочисленными доказательствами того, что между девочкой и ее приемными родителями установилась глубокая взаимная привязанность, что это была единственная семья, которую она знала и что разлука с ними будет представлять для В. тяжелую стрессовую ситуацию и может серьезно травмировать ее. При таких обстоятельствах суды Российской Федерации обоснованно приняли решение отказать в передаче В. на попечение заявителя. Они установили справедливый баланс между всеми затронутыми в деле интересами и приняли решение в наилучших интересах ребенка.

74. Власти Российской Федерации также подчеркнули, что право заявителя на общение с дочерью было соблюдено. В этой связи они сослались на мировые соглашения от 27 сентября и 21 ноября 2013 г.

2. Мнение Европейского Суда

(a) Общие принципы

75. Европейский Суд напоминает, что взаимная радость, которую дети и родители получают в обществе друг друга, составляет основополагающий элемент «семейной жизни» по смыслу статьи 8 Конвенции даже в том случае, если отношения между родителями прекратились (см. в качестве недавнего примера Постановление Европейского Суда по делу «Илья Ляпин против Российской Федерации» (Ilya Lyapin v. Russia) от 30 июня 2020 г., жалоба № 70879/11 <3>, § 44). В настоящее время достигнут широкий консенсус, в том числе в международном праве, относительного того, что при принятии решений, касающихся детей, их интересы должны иметь первостепенное значение (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Нойлингер и Шурук против Швейцарии» (Neulinger and Shuruk v. Switzerland) от 6 июля 2010 г., жалоба № 41615/07 <4>, § 135; Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Х против Латвии» (X v. Latvia), жалоба № 27853/09 <5>, § 96, ECHR 2013). Как правило, такие интересы требуют, чтобы связи ребенка с его семьей поддерживались, за исключением случаев, когда семья оказывается особенно не подходящей для ребенка, и это может причинить вред здоровью и развитию ребенка (см., например, Постановление Европейского Суда по делу «K.B. и другие против Хорватии» (K.B. and Others v. Croatia) от 14 марта 2017 г., жалоба № 36216/13, § 143). Разрыв таких связей означает отрыв ребенка от его корней, что может быть допустимо только в исключительных обстоятельствах (см. Постановление Европейского Суда по делу «Гергюлю против Германии» ( Görgülü v. Germany) от 26 февраля 2004 г., жалоба № 74969/01, § 48). Необходимо сделать все возможное для сохранения личных отношений и, если и когда это возможно, для «восстановления» семьи (см. Постановление Европейского Суда по делу «Кацпер Новаковский против Польши» (Kacper Nowakowski v. Poland) от 10 января 2017 г., жалоба № 32407/13, § 75).

---

<3> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2021. № 6 (примеч. редактора).

<4> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. Специальный выпуск. 2021. № 4 (примеч. редактора).

<5> См.: там же. 2016. № 1 (примеч. редактора).

76. Помимо защиты от произвольного вмешательства статья 8 Конвенции возлагает на власти позитивные обязательства, присущие фактическому уважению семейной жизни. В случае установления семейных связей власти в принципе должны действовать таким образом, чтобы эти отношения могли развиваться (см., например, Постановление Европейского Суда по делу «S.H. против Италии» (S.H. v. Italy) от 13 октября 2015 г., жалоба № 52557/14, § 38). Следовательно, статья 8 Конвенции возлагает на власти каждого государства обязательство стремиться к воссоединению биологического родителя с его ребенком (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «К. и Т. против Финляндии» (K. and T. v. Finland), жалоба № 25702/94, § 178, ECHR 2001-VII; упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Гергюлю против Германии» ( Görgülü v. Germany), § 45). Это обязательство предполагает право родителя принимать меры для воссоединения со своим ребенком, а также обязательство внутригосударственных органов власти совершать такие действия (см. Постановление Европейского Суда по делу «R.M.S. против Испании» (R.M.S. v. Spain) от 18 июня 2013 г., жалоба № 28775/12, § 71; Постановление Европейского Суда по делу «Оморефе против Испании» (Omorefe v. Spain) от 23 июня 2020 г., жалоба № 69339/16, § 38). Следует иметь в виду, что позитивное обязательство властей государств — участников Конвенции касается не результатов, а используемых средств. Ключевой вопрос заключается в том, приняли ли соответствующие органы власти все необходимые меры для облегчения взаимодействия, которые могут обоснованно потребоваться в особых обстоятельствах каждого дела (см. среди многих прочих примеров Постановление Европейского Суда по делу «Суур против Эстонии» (Suur v. Estonia) от 20 октября 2020 г., жалоба № 41736/18, § 77).

77. Вместе с тем очевидно, что интересам ребенка отвечает также его обеспечение развития в здоровой среде, и в соответствии со статьей 8 Конвенции родитель не вправе позволять принятие таких мер, которые могли бы причинить вред здоровью и развитию ребенка (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Странд Лоббен и другие против Норвегии» (Strand Lobben and Others v. Norway) от 10 сентября 2019 г., жалоба № 37283/13 <6>, § 207). Наилучшие интересы ребенка могут в зависимости от их характера и серьезности преобладать над интересами родителей (см., например, Постановление Европейского Суда по делу «В.Д. и другие против Российской Федерации» (V.D. and Others v. Russia) от 9 апреля 2019 г., жалоба № 72931/10 <7>, § 114). В частности, если контакт с родителем может представлять угрозу для наилучших интересов ребенка или нарушать его соответствующие права, органы власти государства — участника Конвенции должны установить справедливый баланс между ними (см. Постановление Европейского Суда по делу «Хуснутдинов и Х против Российской Федерации» (Khusnutdinov and X v. Russia) от 18 декабря 2018 г., жалоба № 76598/12 <8>, § 80).

---

<6> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2019. № 8 (примеч. редактора).

<7> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2020. № 7 (примеч. редактора).

<8> См.: там же. № 2 (примеч. редактора).

78. Следует иметь в виду, что, как правило, у органов государственной власти есть возможность прямого контакта со всеми заинтересованными лицами. Соответственно, задача Европейского Суда состоит не в том, чтобы подменять собой органы власти государств-ответчиков, а в том, чтобы проверить на соответствие Конвенции решения и оценки, вынесенные этими органами в порядке осуществления их права усмотрения (см. среди прочих примеров упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Х против Латвии» (X v. Latvia), § 101 - 102; и упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Странд Лоббен и другие против Норвегии» (Strand Lobben and Others v. Norway), § 210). Пределы усмотрения, которые должны быть предоставлены компетентным органам государств-ответчиков, варьируются в зависимости от характера проблем и серьезности затрагиваемых интересов. Хотя Европейский Суд признает, что органы государственной власти пользуются широкими пределами усмотрения при принятии решения по вопросам опеки и попечительства, требуется более строгий контроль в отношении любых дополнительных ограничений, в частности, налагаемых органами власти на права родителей на общение, а также в отношении любых правовых гарантий, призванных обеспечить эффективную защиту права родителей и детей на уважение их семейной жизни. Данные дополнительные ограничения влекут за собой риск того, что семейные отношения между родителями и ребенком фактически будут прекращены (см. Постановление Европейского Суда по делу «Куцнер против Германии» (Kutzner v. Germany), жалоба № 46544/99 <9>, § 67, ECHR 2002-I; Постановление Европейского Суда по делу «Гаазе против Германии» (Haase v. Germany), жалоба № 11057/02, § 92, ECHR 2004-III (извлечения); и упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Странд Лоббен и другие против Норвегии» (Strand Lobben and Others v. Norway), § 211).

---

<9> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2017. № 11 (примеч. редактора).

79. В контексте как негативных, так и позитивных обязательств Европейский Суд должен проанализировать в свете дела в целом, были ли причины, приведенные компетентными внутригосударственными органами власти для обоснования их соответствующих решений, «относимыми и достаточными» по смыслу пункта 2 статьи 8 Конвенции. Для этого Европейский Суд должен проверить, тщательно ли внутригосударственные суды изучили семейную ситуацию в целом и факторы, в частности, фактического, эмоционального, психологического, материального и медицинского характера, а также осуществили ли они сбалансированную и обоснованную оценку соответствующих интересов каждого лица с неизменным стремлением к определению того, что является наилучшим для ребенка решением (см. упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Нойлингер и Шурук против Швейцарии» (Neulinger and Shuruk v. Switzerland), § 139).

80. Каждое государство — участник Конвенции должно иметь в своем распоряжении надлежащие и эффективные средства для обеспечения исполнения своих обязательств в соответствии со статьей 8 Конвенции, а Европейский Суд должен установить, предоставили ли органы внутригосударственной власти при применении и толковании применимых правовых положений гарантии, изложенные в статье 8 Конвенции, уделяя особое внимание наилучшим интересам ребенка (см. в качестве недавнего примера Постановление Европейского Суда по делу «Хаддад против Испании» (Haddad v. Spain) от 18 июня 2019 г., жалоба № 16572/17, § 56). Решающим в этой сфере является вопрос о том, был ли достигнут справедливый баланс между противоречащими друг другу затронутыми интересами в рамках пределов усмотрения, предоставленных государствам в таких вопросах (см., например, Постановление Европейского Суда по делу «Ружаньский против Польши» ( Ró¿añski v. Poland) от 18 мая 2006 г., жалоба № 55339/00, § 61).

81. Европейский Суд также должен определить, был ли процесс принятия решения в целом справедливым, и обеспечивал ли он необходимую защиту интересов заявителя, гарантированных статьей 8 Конвенции (см. Постановление Европейского Суда по делу «Шнейдер против Германии» (Schneider v. Germany) от 15 сентября 2011 г., жалоба № 17080/07, § 93).

(b) Применение вышеизложенных принципов в настоящем деле

82. Прежде всего Европейский Суд отмечает, что стороны не оспаривали того факта, что связи между заявителем и его дочерью составляли «семейную жизнь» по смыслу статьи 8 Конвенции (см. упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Хуснутдинов и Х против Российской Федерации» (Khusnutdinov and X v. Russia), § 84; и упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Илья Ляпин против Российской Федерации» (Ilya Lyapin v. Russia), § 48). Европейский Суд также считает, что решающим в настоящем деле является вопрос о том, приняли ли органы внутригосударственной власти все необходимые и надлежащие меры, которых от них можно было обоснованно ожидать, чтобы дать В. возможность вести нормальную семейную жизнь с ее отцом и братом (см. Постановление Европейского Суда по делу «Узбяков против Российской Федерации» (Uzbyakov v. Russia) от 5 мая 2020 г., жалоба № 71160/13 <10>, § 107, и приведенные в нем примеры).

---

<10> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2021. № 2 (примеч. редактора).

83. В связи с вышеизложенным Европейский Суд отмечает, что рассмотрение им настоящего дела ограничивается жалобой заявителя на отказ судов Российской Федерации вынести решение о передаче дочери под его опеку. Вместе с тем Европейский Суд должен рассматривать данную жалобу в контексте, что неизбежно означает необходимость учета в некотором объеме более ранних событий (см. упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Странд Лоббен и другие против Норвегии» (Strand Lobben and Others v. Norway), § 148; Постановление Европейского Суда по делу «Зелиха Магомадова против Российской Федерации» (Zelikha Magomadova v. Russia) от 8 октября 2019 г., жалоба № 58724/14 <11>, § 82; и упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Узбяков против Российской Федерации» (Uzbyakov v. Russia), § 98).

---

<11> См.: там же. № 1 (примеч. редактора).

84. Исходя из фактов дела Европейский Суд отмечает, что с 2006 по 2009 год заявитель состоял во внебрачных отношениях с Е. В этот период у пары родились двое детей: К. и В., в 2007 в 2008 годах соответственно, заявитель не проживал с Е. или с детьми на постоянной основе, его контакты с ними ограничивались посещениями, которые, по его словам, были регулярными (см. выше § 7). После прекращения отношений с Е. в 2009 году заявитель, по-видимому, ни разу не видел свою дочь В. (см. выше § 33 и 38).

85. 22 февраля 2010 г., получив информацию о том, что мать не заботится о своих малолетних детях, власти срочно забрали К. и В. у Е. (см. выше § 8). Европейский Суд отмечает, что на указанный момент времени родительский статус заявителя в отношении детей не был установлен, и в их свидетельствах о рождении не было записей об их отце (см. выше § 6). При таких обстоятельствах органы внутригосударственной власти обоснованно сочли детей покинутыми и передали их на государственное попечение (см. для сравнения упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Узбяков против Российской Федерации» (Uzbyakov v. Russia), § 108 - 109). Ввиду отсутствия информации об отце детей и с учетом неотложного характера ситуации, с которой столкнулись власти Российской Федерации, обнаружив, что мать не заботится о своих малолетних детях, внутригосударственные власти нельзя обвинять в их неспособности уведомить заявителя об изъятии детей у матери, не говоря уже о передаче их на его попечение. Таким образом, Европейский Суд не сомневается в том, что первоначальная передача детей на государственное попечение была необходима для защиты их интересов.

86. Европейский Суд также отмечает, что 6 апреля 2010 г. дети были помещены в дом ребенка, поскольку в период, прошедший с момента их изъятия, ни их мать, ни какие-либо другие родственники не выражали намерения взять их под свою опеку (см. выше § 9 и 10). Судебными решениями от 19 июля и 15 ноября 2011 г. Е. была лишена родительских прав в отношении К. и В. соответственно (см. выше § 15 и 17). 12 января 2012 г. В. была передана на воспитание приемным родителям на основании административного решения от 30 декабря 2011 г. (см. выше § 19 и 20). 15 мая 2012 г. заявитель обратился в суд с целью официального установления его отцовства в отношении обоих детей и передачи их на его попечение (см. выше § 23). Суд Российской Федерации установил, что заявитель являлся биологическим отцом детей, и установил его отцовство и, следовательно, родительские права по отношению к ним (см. выше § 27). Через некоторое время суд вынес решение о передаче К. под опеку заявителя (см. выше § 30), но отклонил аналогичное требование заявителя в отношении В.

87. В связи с последним фактом Европейский Суд отмечает, что суды Российской Федерации четырех инстанций оценивали ситуацию в свете имеющихся у них устных и письменных доказательств. В частности, суд первой инстанции подчеркнул бездействие заявителя в период с марта 2010 года, когда он узнал об изъятии детей у матери и передаче их на государственное попечение (см. выше § 23 и 32), до мая 2012 года, когда он обратился с соответствующим заявлением (см. выше § 22). Суд первой инстанции также отметил, что девочка проживала в своей приемной семье с января 2012 года (см. выше § 34). На основании заключений различных экспертов и свидетельских показаний суд первой инстанции также счел, что немедленная передача В. на попечение ее отца может иметь для нее пагубные психологические последствия и, таким образом, не будет отвечает ее интересам (см. выше § 35, 39 - 41). Эти выводы были подтверждены вышестоящими судами (см. выше § 44 и 45).

88. Изучив решения соответствующих судов государства-ответчика, Европейский Суд не усматривает оснований сомневаться в том, что они были основаны на наилучших интересах В.

89. В связи с вышеизложенным имеет значение тот факт, что общение заявителя с его детьми прервалось в 2009 году, когда прекратились его отношения с Е. К тому времени, когда суды Российской Федерации должны были вынести решение по иску заявителя о передаче В. под его опеку, заявитель не общался со своей дочерью в течение четырех лет (см. выше § 33 и 38). Более того, их связи были прекращены на самом раннем этапе жизни В., когда она была младенцем, в результате чего она не помнила своего отца (см. выше § 34). Важно отметить, что в течение всего этого периода заявитель, по-видимому, не предпринимал каких-либо попыток получить доступ к детям или возобновить общение с ними. Исходя из предположения о том, что заявитель не мог поддерживать контакт с детьми из-за его напряженных отношений с Е., как он утверждал (см. выше § 67), Европейский Суд отмечает, что на этом этапе заявитель не совершал каких-либо действий по официальному установлению его статуса родителя в судебном порядке или по обращению за содействием к органам опеки и попечительства или судам Российской Федерации в целях организации доступа и установления порядка общения с детьми.

90. Кроме того, как было установлено судами Российской Федерации, заявитель узнал об изъятии детей у их матери и передаче их на государственное попечение уже в марте 2010 года. Однако только в мае 2012 года, спустя более чем два года, он обратился в суд с заявлением об установлении его статуса родителя и передаче детей на его попечение. В этот период В. уже проживала в приемной семье. Заявитель утверждал, что не предпринимал каких-либо официальных действий, поскольку доверял словам Е. о том, что она забрала детей из детских домов, и пытался урегулировать этот вопрос с ней. Европейский Суд отмечает, что указанные доводы были тщательно изучены судом первой инстанции и отклонены им как неубедительные (см. выше § 33). Европейский Суд не считает оценку судов Российской Федерации произвольной или явно необоснованной.

91. С учетом вышеизложенного Европейский Суд полагает, что именно собственное бездействие заявителя привело к разрыву связей между ним и его дочерью и повлекло за собой ситуацию, которую он пытался разрешить в рамках соответствующего судебного производства (см. для сравнения упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Хуснутдинов и Х против Российской Федерации» (Khusnutdinov and X v. Russia), § 90; упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Илья Ляпин против Российской Федерации» (Ilya Lyapin v. Russia), § 54; см. также для сравнения упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Узбяков против Российской Федерации» (Uzbyakov v. Russia), § 124; упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Оморефе против Испании» (Omorefe v. Spain), § 50).

92. Что касается довода заявителя о противоречивом подходе судов Российской Федерации к его иску о передаче К. под его опеку, который был удовлетворен, в отличие от его иска о передаче В. под его опеку, в удовлетворении которого было отказано (см. выше § 66), Европейский Суд отмечает, что на момент принятия соответствующих судебных решений дети не находились в сопоставимом положении. Действительно, прежде чем вынести решение о передаче К. под опеку заявителя, соответствующий суд отметил, в частности, что между мальчиком, сыном, и заявителем установился хороший контакт, что последний регулярно посещал ребенка в детском доме, и что ребенок с нетерпением ждал его и был рад его видеть (см. выше § 30).

93. В ходе производства по делу о передаче В. под опеку заявителя отмечалось, что девочка не видела своего родного отца в течение четырех лет и не знала его (см. выше § 33, 34 и 38). В то же время письменные и устные доказательства, рассмотренные судами Российской Федерации, последовательно подтверждали, что она хорошо интегрировалась в свою приемную семью и была глубоко привязана к своим приемным родителям, особенно к приемной матери (см. выше § 34, 35 и 39 - 41). Указанные доказательства также свидетельствовали о том, что предыдущий опыт девочки, когда мать оставила ее в детском доме, травмировал ее, в результате чего некоторое время после передачи в приемную семью девочка была тревожной и особенно болезненно реагировала на любые ситуации, которые предполагали разлучение с ее новыми родителями даже на короткое время. Кроме того, было доказано, что она действительно боялась, что ее заберут у приемных родителей и отдадут незнакомым людям (см. выше § 40), и что внезапное разлучение с приемными родителями, которых девочка считала единственными значимыми взрослыми в своей жизни, вызовет у нее очень сильный стресс (см. выше § 39). Таким образом, очевидно, что немедленная передача В. под опеку заявителя могла травмировать ее и поставить под угрозу ее психологическую устойчивость, и, следовательно, на тот момент не отвечала наилучшим интересам ребенка. В связи с этим Европейский Суд отмечает, что В. была уязвима ввиду ее юного возраста и предшествующего болезненного опыта, поэтому суды Российской Федерации должны были проявлять особую осторожность при оценке ее интересов и предоставлении ей повышенной защиты.

94. Также следует отметить, что суды Российской Федерации приняли решение по делу заявителя в свете обстоятельств, существовавших на тот момент времени. Вместе с тем они ясно дали понять, что могут пересмотреть ситуацию в случае изменения этих обстоятельств (см. выше § 44). Европейский Суд напоминает, что обязательство органов государственной власти принимать меры по содействию воссоединению не является абсолютным. Воссоединение родителя с ребенком, который некоторое время не проживал с этим родителем, может произойти не сразу и может потребовать принятия подготовительных мер (см. упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Суур против Эстонии» (Suur v. Estonia), § 94). Важно отметить, что заявитель сохраняет статус родителя в отношении В. и имеет родительские права в соответствии с законодательством Российской Федерации, включая право на общение с ней (см. выше § 45). Факты дела свидетельствуют о том, что он смог добиться установления судами Российской Федерации порядка общения между ним и В. (см. выше § 47) и в настоящее время он имеет доступ к В. и может поддерживать с ней контакт. Таким образом, у заявителя остается практическая и эффективная возможность добиваться передачи дочери под его опеку, если он считает, что обстоятельства, послужившие основанием для отклонения судом его первого иска, изменились (см. для сравнения упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «В.Д. и другие против Российской Федерации» (V.D. and Others v. Russia), § 118, в котором суды Российской Федерации удовлетворили второй иск биологических родителей о передаче их ребенка под их опеку, поданный ими после периода привыкания длительностью в один год, в течение которого они возобновили и поддерживали контакт с ребенком; см. для сравнения также упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Суур против Эстонии» (Suur v. Estonia), § 98).

95. При таких обстоятельствах Европейский Суд считает, что суды Российской Федерации осуществили тщательную и объективную оценку ситуации и потребностей В. в целом на основе имеющихся доказательств: они тщательно изучили относящиеся к делу факты и надлежащим образом учли наилучшие интересы ребенка. Кроме того, по мнению Европейского Суда, суды Российской Федерации привели «относимые и достаточные» основания для принятия решений в рамках предоставленных им пределов усмотрения.

96. Что касается процесса принятия решений, Европейский Суд отмечает, что рассматриваемое решение было принято в результате состязательного процесса, в ходе которого положение заявителя позволяло ему выдвигать все доводы в поддержку своих требований. Он в полной мере участвовал в соответствующем судебном производстве, его интересы были представлены, и он сам мог представлять письменные и устные доказательства. Был заслушан ряд свидетелей и получено несколько экспертных заключений. В судебных решениях была изложена подробная аргументация сделанных выводов и рассмотрены доводы заявителя. Таким образом, Европейский Суд удостоверился в том, что процесс принятия решений судами Российской Федерации был справедливым и обеспечил заявителю необходимую защиту его прав, предусмотренных статьей 8 Конвенции.

97. Вышеизложенных соображений достаточно для того, чтобы Европейский Суд пришел к выводу, что отказ внутригосударственных властей вынести решение о немедленной передаче В. под опеку заявителя отвечал ее наилучшим интересам, был принят в пределах их усмотрения при наличии «относимых и достаточных» оснований.

98. Следовательно, в настоящем деле не было допущено нарушения требований статьи 8 Конвенции.

II. Иные предполагаемые нарушения Конвенции

99. Заявитель также жаловался, ссылаясь на статьи 6 и 13 Конвенции, на неблагоприятный исход производства по его требованию о передаче В. под его опеку. Учитывая имеющиеся в его распоряжении материалы и насколько указанные жалобы относятся к его компетенции, Европейский Суд полагает, что они не содержат признаков какого-либо нарушения прав и свобод, гарантированных Конвенцией или Протоколами к ней. Следовательно, жалоба в данной части должна быть отклонена как явно необоснованная в соответствии с подпунктом «a» пункта 3 и пунктом 4 статьи 35 Конвенции.

1. объявил жалобу в соответствии со статьей 8 Конвенции приемлемой, а в оставшейся части — неприемлемой для рассмотрения по существу;

2. постановил, что по делу отсутствовало нарушение статьи 8 Конвенции.

Совершено на английском языке, и уведомление о Постановлении направлено в письменном виде 2 марта 2021 г. в соответствии с пунктами 2 и 3 правила 77 Регламента Европейского Суда.

---

<*> This judgment has become final under Article 44 § 2 of the Convention. It may be subject to editorial revision.

In the case of Pavel Shishkov v. Russia,

The European Court of Human Rights (Third Section), sitting as a Chamber composed of:

Paul Lemmens, President,

Georgios A. Serghides,

Dmitry Dedov,

María Elósegui ,

Darian Pavli,

Anja Seibert-Fohr,

Peeter Roosma, judges,

and Olga Chernishova, Deputy Section Registrar,

Having regard to:

the application (no. 78754/13) against the Russian Federation lodged with the Court under Article 34 of the Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms («the Convention») by a Russian national, Mr Pavel Grigoryevich Shishkov («the applicant»), on 28 November 2013;

the decision to give notice to the Russian Government («the Government») of the complaint under Article 8 of the Convention;

the decision to grant priority to the above application under Rule 41 of the Rules of Court;

the parties' observations;

Having deliberated in private on 2 February 2021,

Delivers the following judgment, which was adopted on that date:

INTRODUCTION

1. The present case concerns the authorities' refusal to return the applicant's daughter, whose mother had been deprived of parental authority and who had been placed in a foster family without the applicant's knowledge or consent, to his care.

THE FACTS

2. The applicant was born in 1989 and lives in Moscow. He was represented by Mr V.M. Shukh, a lawyer practising in Moscow.

3. The Government were represented by Mr G. Matyushkin, Representative of the Russian Federation at the European Court of Human Rights, and then by Mr M. Galperin, his successor in that office.

4. The facts of the case, as submitted by the parties, may be summarised as follows.

I. Background to the case

5. In 2006 the applicant started a relationship with Ms Ye. who lived in Orel. They did not get married, and the applicant continued to spend most of his time in Moscow where he lived and worked and where his mother lived. The distance between Moscow and Orel is about 360 km.

6. In 2007 Ms Ye. gave birth to a son, K., and in 2008 she gave birth to a daughter, V. The children's birth certificates indicated Ms Ye. as their mother, whereas there was a dash in the entry concerning the father; the children's patronymic reflected the applicant's first name, and they were given Ms Ye.'s surname. As the applicant later submitted to the national authorities, Ms Ye. wanted to be recorded as a single mother for the purposes of social benefits.

7. According to the applicant, during the period of his relationship with Ms Ye., he regularly came to see her and the children in Orel and took part in the children' upbringing. In 2009 that relationship broke down, following which the applicant did not maintain any regular contact with his ex-partner or the children.

A. The children's placement in care

8. On 19 February 2010 the police in Orel received a complaint that Ms Ye. was getting drunk and was neglecting her two children. On 22 February 2010 the police arrived at Ms Ye.'s place of residence, urgently removed K. and V. from their mother and placed them in Orel children's hospital for infectious diseases. On the same date they informed the Orel childcare authority of this placement.

9. On 12 March 2010 the hospital informed the Orel childcare authority that, to date, no relatives of the children had appeared with the intention of taking them from the hospital.

10. By a decision of 5 April 2010 the Mayor of Orel ordered the transfer of K. and V. into public care, stating that they had both been neglected by their mother, a single parent, and that this situation posed a threat to their life and health. The next day the children were placed in a municipal childcare facility — the Orel specialised infant home («the Orel infant home»).

11. On 1 June 2010 Ms Ye. asked the Orel infant home to keep her son K. for six months; on 24 December 2010 she made a similar request with regard to her daughter, asking the Orel infant home to keep V. for four months.

12. On 29 July 2010 K., who had reached the age of three, was transferred to another municipal facility — the Mtsensk children's home. His younger sister V. remained at the Orel infant home.

13. On 25 May 2011 the Orel infant home drew up a report confirming that Ms Ye. had failed to participate in V.'s upbringing. The report stated that the mother had not paid any visits to V. during the past five months, had not inquired about her health and well-being, and had not contributed financially to the child's maintenance. In such circumstances, and taking into account the fact that the girl had lived away from her mother for over six months, there was no need to seek her consent for the child's adoption.

B. Withdrawal of Ms Ye.'s parental authority

14. On an unspecified date the Mtsensk children's home brought a court action seeking to have Ms Ye. deprived of her parental authority in respect of K.

15. On 19 July 2011 the Sovetskiy District Court of Orel («the District Court») granted that action, which had been supported by the Orel childcare authority, and deprived Ms Ye. of her parental authority in respect of K. The Mtsensk children's home argued that since K.'s transfer there in July 2010, Ms Ye. had not paid a single visit to him, had not sent anything, called or otherwise shown any interest in his life. Ms Ye. admitted her failure to take part in her son's upbringing for over one year and did not contest the claim. The District Court concluded that it was in the child's best interests to deprive Ms Ye. of her parental authority in respect of her son; it also ordered that she pay child maintenance for the benefit of the Mtsensk children's home, to cover the costs of her child's upbringing. The judgment was not appealed against and it entered into force on 30 July 2011.

16. On an unspecified date the Orel infant home instituted court proceedings to deprive Ms Ye. of her parental authority in respect of V.

17. On 15 November 2011 the District Court granted that action, which had been supported by the Orel childcare authority. The Orel infant home pointed out that since V.'s placement there in April 2010, Ms Ye. had only paid four visits to her daughter. Ms Ye. contested the claim and argued that she had paid visits to her daughter as often as she could, and that at other times when she wanted to visit, the Orel infant home had not been admitting visitors. She argued that she was working, had little time to spend with the child, but that she intended to take her daughter to Moscow where V.'s father (the applicant) and his mother lived. She did not name the father and the court does not seem to have followed up on this information. The District Court concluded that it was in the child's best interest to deprive Ms Ye. of her parental authority in respect of her daughter; it also ordered that she pay child maintenance for the benefit of the Orel infant home to cover the costs of her child's upbringing. The judgment was not appealed against and it entered into force on 29 November 2011.

C. V.'s transfer to a foster family

18. On 25 November 2011 the Orel infant home gave its consent to V.'s transfer into the care of third parties, Ms L.P and Mr Yu.P. The relevant document noted that the prospective foster parents had established good emotional and psychological contact with the child, who was in need of attention and support from caring adults. Since the child's placement in the institution, her mother had not paid any visits and had not made any attempt to re-establish contact with the child. The report concluded that V.'s transfer into the care of Ms L.P. and Mr Yu.P would be in her best interests.

19. By a decision of 30 December 2011 the Mayor of Orel ordered V.'s transfer into the foster care of Ms L.P and Mr Yu.P. On 11 January 2012 Ms L.P and Mr Yu.P. concluded a fostering agreement with the Orel Town authorities, which determined their rights and obligations as V.'s foster parents.

20. On 12 January 2012 V. was transferred into the care of Ms L.P. and Mr Yu.P. and has been living in their family ever since. According to the explanation given by Ms L.P. and Mr Yu.P. in the context of the proceedings before the Court, at that time the childcare authority had informed them that V. had a brother, K., and invited them to take both children into their care. They had, however, refused as they had been informed that V.'s brother had a mental disability.

II. The applicant's attempts to obtain care of the children

21. On 5 April 2012 the applicant wrote to the Orel childcare authority seeking their consent, as required by the relevant domestic law, for the purpose of filing a request for a formal recognition of his paternity. He stated that the children's mother had been deprived of her parental authority; that during the relevant court proceedings she had informed the authorities that the children had a father but the court had disregarded that information; that a relevant childcare authority had concealed the fact that the applicant's mother had assured them that she and the applicant were willing to take the children in the event of the removal of Ms Ye.'s parental authority; and that Ms Ye. had concealed from him the fact that she had been deprived of her parental authority. The applicant stated his intention to have the children transferred into his care and stressed that the children had been separated in July 2010, which must have caused them further emotional distress. He also stated that he was aware of K.'s whereabouts but was unable to establish V.'s whereabouts as she was living in a foster family.

A. The applicant's court claim

22. On 15 May 2012 the applicant applied to the District Court seeking to have his paternity in respect of K. and V. legally recognised and to have the children transferred into his care and assigned his surname.

23. In his claim, the applicant pointed out that he had cohabited with Ms Ye. and that K. and V. had been born as a result of that relationship. He had not been indicated as the children's father on their birth certificates, as Ms Ye. had wished to retain the status of single mother to obtain welfare allowances. In March 2010 the applicant had found out that the children had been removed from Ms Ye. He had immediately suggested that he should have his paternity over them legally recognised but Ms Ye. had ignored his telephone calls. In April 2011 Ms Ye.'s aunt had informed him that Ms Ye. had taken the children from their children's homes. In October 2011 he had gone to Orel and found out that the children were living in two different children's homes. He had again told Ms Ye. that he had been ready to have his paternity legally recognised but she had replied that she did not have the children's documents. After that conversation Ms Ye. had again started ignoring his telephone calls. Eventually, his mother found out that Ms Ye. had been deprived of her parental authority in respect of the children.

B. Recognition of the applicant's paternity

24. In the context of those proceedings, on 18 June 2012 the District Court ordered a DNA paternity test in respect of V., as her foster parents had doubts that the applicant was her biological father.

25. An expert's report of 2 August 2012 stated that the results of the DNA test revealed that the applicant was V.'s biological father.

26. On 23 August 2012 the District Court disjoined the applicant's claim for recognition of his paternity from his claim seeking the children's transfer into his care, stating that the two issues should be examined in separate sets of proceedings.

27. By a judgment of the same date, the District Court recognised the applicant's paternity in respect of K. and V.

28. In October 2012 the Orel Town civil registration office issued new birth certificates for the children, indicating the applicant as their father.

C. K.'s transfer to the applicant

29. By an interlocutory decision of 24 September 2012 the District Court disjoined the applicant's claim for K.'s transfer into his care from his claim for V.'s transfer into his care and suspended the proceedings as regards the latter claim.

30. On the same date the District Court delivered a judgment by which it ordered that K. be returned to the applicant's care. The court noted that the applicant and his mother had paid regular visits to the boy in the Mtsensk children's home, and had brought him presents and clothes. The child had looked forward to their visits, was happy to see them and had good contact with both his father and grandmother. The court was satisfied with the applicant's living conditions, and his financial and personal references. It noted that, as a parent, the applicant had a preferential right to take care of his child and that it would be in K.'s best interests to live with his father.

D. The applicant's claim for V.'s transfer into his care

1. Proceedings before the first-instance court

31. On 21 February 2013 the District Court examined the applicant's claim seeking V.'s transfer into his care. The applicant and his representative participated in the court hearing.

32. The court observed that the applicant was the father of V., born in 2008, and that V.'s mother had been deprived of her parental authority in respect of the girl by a court judgment of 15 November 2011 (see paragraph 17 above). It further noted that on 6 April 2010 V. had been placed in the infant home, and that her mother had never sought her return, prior to the withdrawal of her parental authority in respect of the girl. The court further dismissed as unconvincing the applicant's allegation that he had found out about V.'s placement in the infant home only six months later. In that connection, the court pointed out that in his claim the applicant had clearly stated that he had known about that fact in March 2010 (see paragraph 23 above). It considered that the applicant had erred in the exact dates, given that V. had been placed in the infant home in April rather than March 2010, but that, in any event, he had known about the child's removal from Ms Ye. from the very beginning. The court stressed that nothing had prevented the applicant from seeking recognition of his paternity of V. or taking her from the infant home already in that period. However, the applicant had not filed his relevant claim until May 2012 (see paragraph 22 above), more than two years later, which fact had demonstrated his indifference to his daughter.

33. The District Court critically assessed and rejected the applicant's allegations that he had trusted Ms Ye.'s statement that she had taken V. from the infant home. In the court's view, if the applicant had been genuinely interested in his daughter's life, it would have been impossible to conceal from him for such a long period the fact that V. had no longer been living with her mother. Whilst, in the applicant's submission, he had talked to Ms Ye. over the telephone, he had never attempted to talk to his daughter, let alone come to see her in Orel.

34. The court further noted that since 12 January 2012 V. had been living with her foster parents, Ms L.P. and Mr Yu.P. Two reports by the Orel Town authorities stated that there were very good and friendly relations between the child and the foster parents, that the latter were taking good care of the girl and loved her; she called them «mum» and «dad». Her living conditions were good, she had toys and books; the girl attended a nursery school; her foster parents expressed an interest in her life, attended all parents' meetings and other nursery school events. The report also stated that, when she had just been transferred to the foster family, V. had been reluctant to go to the nursery school, as she had been afraid that she would not be taken home. Then the situation had changed, the child had become open, sociable and affectionate. She did not know her natural father.

35. The court also took into account an expert's report on V.'s psychological examination dated 3 December 2012. The report stated that V. included her foster parents and herself in her family circle. She had a strong emotional attachment to her foster mother; her attitude towards her foster father was positive and friendly. The examination had not established any other important adults to whom V. was attached.

36. The court went on to refer to two reports on the examination of the applicant's living conditions dated 14 June and 6 December 2012. They stated that, whilst there had been living space for the applicant's son, K., no such space had been envisaged for V.; the kitchen was untidy. The earlier report indicated that the applicant's mother had intended to have the flat renovated within the coming months; however, the second report stated that no renovation had been carried out to date. K. lived in the applicant's flat but had no medical insurance and was not attending a nursery school.

37. In a report of 13 December 2012 a childcare authority in Moscow, at the place of the applicant's home, pointed out that an interview with the applicant had revealed his lack of emotional attachment to his son. Moreover, the applicant had difficulty recalling when he had last seen his daughter and had not wanted to talk about his plans in the event of his daughter's transfer into his care. The report thus concluded that such transfer would not be in V.'s interest.

38. An opinion from psychiatric experts pointed out that the applicant was unable adequately to assess possible psychological consequences for his daughter in the event of her transfer into his care, given that she had not seen him for four years. He was also unable to anticipate her reaction if she met her brother, whom she had not seen for two years.

39. The court also called and examined a number of witnesses. Ms S., a child psychologist, who had carried out V.'s examination (see paragraph 35 above) stated that V.'s separation from her foster parents, whom she considered to be her only parents and to whom she was strongly attached, would be extremely stressful for her. As a result, she might lose confidence in adults, as at her age she would have difficulty understanding that she had been separated from her foster parents so that she could be transferred to her biological father; she might assume that she had again been abandoned.

40. The head teacher of the nursery school which V. attended stated that whilst initially V. had been an anxious, reserved and unsociable child, she had eventually changed. After she had met her biological parents in the context of the DNA test procedure (see paragraph 24 above), the child had started worrying that she might be taken away from her «mum» and «dad» — her foster parents — and transferred to strangers. When she saw unknown men, the girl would start crying and ask whether those men would take her away. On several occasions, V. had asked Ms L.P. not to give her to anyone. Her biological father had never expressed any interest in the child during the period when she was attending nursery school.

41. In a written statement, the director of an arts studio which V. attended pointed out that initially the girl had been anxious and had refused to take part in the activities; she had remained on her foster mother's lap. Eventually, she had become more confident and open; and currently participated in all the activities. She was very attached to her foster parents, and would express her affection by hugging and kissing them.

42. Having summarised the above and taking into account V.'s attachment to her foster parents, the District Court concluded that V.'s transfer into the applicant's care was not in her best interests and dismissed his claim.

2. Proceedings before higher courts

43. The applicant appealed against the judgment of 21 February 2013. He argued, in particular, that Ms Ye. had concealed the children's removal and placement in public care from him and his mother; that he had only found out about it in March 2010; that from that time onwards Ms Ye. had been refusing his requests for his paternity to be formally recognised, with the result that he had lodged a relevant court claim in May 2012. He thus challenged as incorrect the first-instance court's conclusion that he had shown indifference and disregard for his daughter's life. The applicant also challenged as unlawful V.'s transfer to a foster family. He complained that the first-instance court had not taken into account a report drawn up by psychiatrists which had stated that he was fully able to bring up his children. He also pointed out that V. had not been heard by the first-instance court and that, as a result of the latter's judgment, she remained separated from her biological relatives, including himself, her brother and her grandparents.

44. On 28 May 2013, having heard the parties, the applicant's representative speaking on his behalf, the Orel Regional Court upheld the judgment of 21 February 2013. It fully endorsed the findings of the District Court and noted that, should there be a change in the circumstances underlying the first-instance court's refusal to order V.'s transfer into the applicant's care, it would be open to the applicant to seek the establishment of his parental authority in respect of V.

45. On 8 November 2013 and 31 January 2014, respectively, the Orel Regional Court and the Supreme Court of Russia refused to grant leave for the applicant's cassation appeal. The Orel Regional Court rejected, in particular, the applicant's argument that he was unable to exercise his parental rights and obligations in respect of V.; it stated that a child's placement in a foster family did not break the legal link between that child and his or her parents, with the result that the parents could still maintain contact with the child.

E. Contact sessions with V

46. On 22 July 2013 the applicant was informed by the Orel child care authority that Ms L.P and Mr Yu.P. had been invited to discuss the possibility of contact between V. and her biological relatives, including himself. The foster family refused to arrange such meetings, arguing that the girl had not known any other family except for themselves. The applicant was invited to apply to a court in order to resolve the situation.

47. On 27 September 2013 the Zheleznodorozhny District Court of Orel approved a friendly settlement agreement, which provided for contact sessions between V. and the applicant. On 21 November 20013 the same court approved a similar agreement regarding contact sessions between V. and her paternal grandmother. According to the terms of the agreements, the applicant and his mother could see V. twice a month on Saturday or Sunday for two hours during the first three months, and every week on Saturday or Sunday for two hours in the further period.

48. According to the Government, which relied on the explanation given by Ms L.P. and Mr Yu.P. in the context of the proceedings before the Court, during the period between the date when the friendly settlement agreement had been approved by the domestic court and 15 September 2014, the date of submission by the Government of their observations, the applicant had only seen his daughter on two occasions, on 20 October 2013 and 8 June 2014. During the first contact session, the applicant had not approached his daughter, had not talked to her nor expressed any interest in her. As for the second contact session, the applicant had arrived ten minutes before it ended, had not expressed any interest in his daughter and had left without saying goodbye. His mother had made inappropriate remarks towards V.'s foster parents.

49. The applicant disagreed with that account and stated that he had attended the contact sessions as often as he could. Indeed, he had been unable to participate in some of the contact sessions as his working schedule had prevented him. However, on several occasions it was V.'s foster parents who had cancelled or postponed the sessions. They had been hostile towards him; they would refuse to accept some toys for V.; they were reluctant to leave the applicant and his daughter alone during contact sessions and would always supervise them. The applicant submitted photographs picturing him, his mother, K. and V. during contact sessions.

RELEVANT LEGAL FRAMEWORK AND PRACTICE

I. RUSSIAN FAMILY CODE

A. Legal provision concerning protection of children's rights

50. Article 54 of the Family Code provides that every child, that is a person under the age of 18 years, has a right to live and to be brought up in a family, in so far as it is possible, a right to know his or her parents, a right to their care, and a right to live together with them, except where it is contrary to his or her interests.

51. Article 55 entitles a child to maintain contact with his or her parents, grandparents, brothers, sisters and other relatives.

B. Legal provisions concerning parents' rights and obligations

52. Article 63 provides that the parents' right to bring up their children takes precedence over such a right of any other person.

53. Article 64 provides that the parents act on the child's behalf and defend the child's rights and interests in any relations with persons or legal entities. They act ex officio as the child's legal representative in court proceedings.

54. Article 68 vests in the parents a right to seek the return of their child from any person who retains the child other than on the basis of law or pursuant to a court decision.

In case of dispute, the parents are entitled to file a court claim for protection of their rights. When examining that claim, the court, with due regard to the child's opinion, is entitled to reject the claim if it finds that the child's transfer to the parents is contrary to the child's interests.

C. Legal provisions governing foster care

55. Article 145 establishes that siblings cannot be transferred into the guardianship (foster care) of different persons, except in situations where such placement is in the children's interest.

II. Supreme Court practice

56. In its ruling no. 10 on the application by the courts of legislation when resolving disputes concerning the upbringing of children, dated 27 May 1998, as amended on 6 February 2007, the Plenary of the Supreme Court of Russia stated, in particular:

«...»

6. In accordance with the law, the parents' right to bring up their children has precedence over such a right of any other person (Article 63 § 1 of the Russian Family Code), and they are entitled to seek the return of their child from any person who retains the child other than on the basis of law or pursuant to a court decision (Article 68 § 1 (1) of the Russian Family Code). At the same time, a court is entitled, with due regard for the child's opinion, to reject a parent's claim if it finds that the child's transfer to the parent is contrary to the child's interests...

When examining such cases, the court takes into account whether there is a realistic possibility for a parent duly to bring up the child; the nature of the relations between the parent and the child, the child's attachment to the individuals with whom he or she is living at that time, and other particular circumstances that are relevant for securing adequate conditions for the child's life and upbringing by his or her parents, or by the individuals with whom the minor is actually living and being brought up by...

7. When examining parents' claims for the return of their child from individuals by whom [the child] is retained on the basis of the law or in accordance with a court decision (guardians, foster parents...), it is necessary to ascertain whether the circumstances on the basis of which the child was transferred to those individuals..., have changed by the time the case is examined, and whether the child's return to his or her parents would be in his or her interest.»

THE LAW

I. Alleged violation of Article 8 of the Convention

57. The applicant complained that the courts' refusal to order the transfer of his daughter into his care had breached his right to respect for his private and family life as provided in Article 8 of the Convention, which reads as follows:

«1. Everyone has the right to respect for his private and family life...»

2. There shall be no interference by a public authority with the exercise of this right except such as is in accordance with the law and is necessary in a democratic society in the interests of national security, public safety or the economic well-being of the country, for the prevention of disorder or crime, for the protection of health or morals, or for the protection of the rights and freedoms of others.»

A. Admissibility

58. The Government raised an objection alleging a failure by the applicant to exhaust domestic remedies. They pointed out that the judgment of 21 February 2013, as upheld on appeal on 28 May 2013 (see paragraph 44 above), had made it clear that it was open to the applicant to obtain a reconsideration of a refusal to transfer V. into his care should there be a change in the circumstances underlying that refusal. The Government argued that, after the proceedings in the applicant's case, the competent childcare authority had issued a report in which it had noted improvements in the applicant's living conditions. The Government argued that he should therefore have brought a new claim seeking his daughter's return to his care. By failing to do so, the applicant had failed to exhaust the available domestic remedies.

59. The applicant contested the Government's arguments and insisted that he had exhausted the available domestic remedies.

60. The Court reiterates that the issue of whether domestic remedies have been exhausted is normally determined by reference to the date on which the application was lodged with the Court (see Baumann v. France, no. 33592/96, § 47, ECHR 2001-V (extracts), and, more recently, O'Sullivan McCarthy Mussel Development Ltd v. Ireland, no. 44460/16, § 136, 7 June 2018). In his application, which was introduced on 28 November 2013, the applicant complained about his inability to have his daughter transferred into his care in 2013, the situation that had been examined by the domestic courts at four levels of jurisdiction (see paragraphs 31, 44 and 45 above). The Government did not argue that there had been any other remedies to exhaust in the context of that procedure. As regards the subsequent developments in the applicant's circumstances to which the Government referred (see paragraph 58 above), these cannot be taken into account in so far as the question of the applicant's compliance with the exhaustion requirement under Article 35 § 1 of the Convention for the purpose of the present application is concerned.

61. It is thus clear that this complaint cannot be rejected for non-exhaustion of domestic remedies. The Court accordingly dismisses the objection raised by the Government.

62. The Court further notes that this complaint is neither manifestly ill-founded nor inadmissible on any other grounds listed in Article 35 of the Convention. It must therefore be declared admissible.

B. Merits

1. The parties' submissions

(a) The applicant

63. The applicant argued that, in their relevant decisions, the domestic courts had applied erroneous provisions of national law and therefore the interference with his right to respect for his family life had not been «in accordance with the law».

64. He further contended that, in any event, that interference had not been necessary in a democratic society. He denounced numerous breaches in the procedures for the children's removal from their mother and their placement in public care and for V.'s placement in foster care. He pointed out that, whilst in public care, the children had been separated, in breach of the relevant provisions of domestic law (see paragraph 55 above), when K. had been transferred to a children's home immediately after he had reached the age of three, whereas V. had remained in an infant's home (and thus separated from K.) even after she had reached that age. Moreover, the authorities had made no attempt to reunite them with each other or with their natural family (their father and grandparents), even though in the proceedings to deprive Ms Ye. of her parental authority in respect of V. she had mentioned that the girl had a biological father. In the applicant's view, that was indicative of the authorities' biased attitude in favour of V.'s foster parents and their unwillingness to ensure the reunification of the applicant's family.

65. The applicant argued that he had been placed in a disadvantageous position, having been left fully unaware of the removal of Ms Ye.'s parental authority in respect of the children and of V.'s transfer to a foster family. As a result, he had been unable to take any steps with a view to exercising his parental authority in respect of V.

66. The applicant went on to stress the inconsistency of the domestic courts' approach in dealing with his claim for K.'s return to his care and that regarding V.'s return to his care. In the former case, the courts had not challenged the applicant's child-rearing abilities and had held that the child's transfer to his father would be in the child's interest. Yet, in the latter case they had concluded that it would not be in the child's interest to live with her natural family. As a result, V. had remained separated from her father, brother and grandparents.

67. The applicant insisted that before his separation from Ms Ye. he had cared for the children, had taken part in their upbringing and had supported them financially. After his relationship with Ms Ye. had broken down, he had been unable to maintain contact with the children because of tensions between him and their mother. As V. had been taken into public care and then placed in foster care, he had been unable to see her until so authorised by a court. According to the applicant, after he had resumed his contact with V., the girl had established good relations with him, her brother and her paternal grandmother, and had even been asking the latter when she would take her to live with her in Moscow. In that connection, the applicant argued that, in so far as the domestic courts had referred to the risk of stress and trauma for the girl as the ground for their refusal to order her transfer into his care, that reasoning had been unconvincing.

68. As regards the Government's argument that he had not sought a formal recognition of his paternity or the children's transfer into his care until two years after the children had been removed from their mother and taken into public care, the applicant submitted that he had attempted to settle the matter with the children's mother. The latter had concealed from him the fact that her parental authority had been removed, and the applicant had lodged a court claim as soon as he had become aware of this. He argued that, in any event, at the time when he had brought an action seeking V.'s return, she had only been living in the foster family for three and a half months. Therefore, her transfer to his family had not been susceptible of causing her any serious harm. The applicant also called into question the courts' finding that «close emotional ties» had been established between the girl and her foster parents over such a short period.

69. Overall, the applicant insisted that the domestic authorities had failed to secure a fair balance between the interests involved.

(b) The Government

70. The Government submitted that the refusal to return the applicant's daughter to his care had constituted an interference with his right to respect for his family life as secured by Article 8 § 1 of the Convention. They argued, however, that the impugned measure had been justified under Article 8 § 2. In particular, it was lawful, pursued the legitimate aim of protecting V.'s interests and was necessary in a democratic society.

71. More specifically, the Government contended that K. and V. had been removed from Ms Ye. as the latter had failed to perform her parental obligations in respect of them. Given that Ms Ye., who had been a single mother, had then been deprived of her parental authority, and in the absence of a formal recognition of the applicant's paternity, the authorities had assumed that the children had been left without parental care, had taken them into public care and had declared them available for transfer to a foster family. It had not been until two years after the children's removal from their mother and their placement in public care that the applicant had lodged a court claim for recognition of his paternity and the children's return to his care. In the latter connection the Government pointed out that, as had been established by the domestic authorities, the applicant had been aware of the children's removal from their mother since March 2010, and that nothing had prevented him from seeking his children's transfer to his care at that point.

72. The Government further argued that, prior to 2009, contacts between the applicant and his daughter had been infrequent and limited, given that he had not lived together with Ms Ye. and the children but had only visited them occasionally. After the relationship between the applicant and Ms Ye. had broken down in 2009, the applicant had discontinued his visits to the children, and had thus interrupted contact with them. The Government thus argued that there had been no close relations between the applicant and V.

73. On the other hand, the domestic courts had abundant evidence showing that there had been a deep mutual attachment between the girl and her foster parents; that those were the only family she knew; that V.'s separation from them would be an extremely stressful situation for her and might seriously traumatise her. Against this background, the domestic courts were justified in their decision to refuse V.'s transfer to the applicant's care. They had struck a fair balance between all interests involved and had taken their decision in the child's best interests.

74. The Government also stressed that the applicant's right to have contact with his daughter had been respected. In that connection, they referred to friendly settlement agreements of 27 September and 21 November 2013.

2. The Court's assessment

(a) General principles

75. The Court reiterates that the mutual enjoyment by parent and child of each other's company constitutes a fundamental element of «family life» within the meaning of Article 8 of the Convention, even if the relationship between the parents has broken down (see, as a recent authority, Ilya Lyapin v. Russia, no. 70879/11, § 44, 30 June 2020). There is currently a broad consensus — including in international law — in support of the idea that in all decisions concerning children, their best interests must be paramount (see Neulinger and Shuruk [GC], no. 41615/07, § 135, 6 July 2010, and X v. Latvia [GC], no. 27853/09, § 96, ECHR 2013). Generally, those interests dictate that the child's ties with his or her family must be maintained, except in cases where the family has proved to be particularly unfit and this may harm the child's health and development (see, for instance, K.B. and Others v. Croatia, no. 36216/13, § 143, 14 March 2017). Severing such ties means cutting a child off from his or her roots, which may only be done in exceptional circumstances (see Görgülü v. Germany, no. 74969/01, § 48, 26 February 2004); everything must be done to preserve personal relations and, if and when appropriate, to «rebuild» the family (see Kacper Nowakowski v. Poland, no. 32407/13, § 75, 10 January 2017).

76. Beyond protection against arbitrary interference, Article 8 imposes on the State positive obligations inherent in effective respect for family life. Where a family tie has been established, the State must in principle act in such a way as to allow the relationship to develop (see, for instance, S.H. v. Italy, no. 52557/14, § 38, 13 October 2015). Article 8 of the Convention thus imposes on every State the obligation to aim to reunite a natural parent with his or her child (see K. and T. v. Finland [GC], no. 25702/94, § 178, ECHR 2001-VII, and Görgülü , cited above, § 45). It includes a parent's right to take measures with a view to being reunited with the child, and an obligation on the national authorities to take such action (see R.M.S. v. Spain, no. 28775/12, § 71, 18 June 2013, and Omorefe v. Spain, no. 69339/16, § 38, 23 June 2020). It must be borne in mind that the State's positive obligation is not one as to results, but one as to means employed. The key consideration is whether those authorities have taken all necessary steps to facilitate contact as can reasonably be demanded in the special circumstances of each case (see, among many other authorities, Suur v. Estonia, no. 41736/18, § 77, 20 October 2020).

77. At the same time, it is clearly also in the child's interest to ensure his or her development in a sound environment, and a parent cannot be entitled under Article 8 to have such measures taken as would harm the child's health and development (see Strand Lobben and Others v. Norway [GC], no. 37283/13, § 207, 10 September 2019). The child's best interests may, depending on their nature and seriousness, override those of the parents (see, for instance, V.D. and Others v. Russia, no. 72931/10, § 114, 9 April 2019). In particular, where contact with the parent might appear to threaten the best interests of the child or interfere with his or her relevant rights, it is for the national authorities to strike a fair balance between them (see Khusnutdinov and X v. Russia, no. 76598/12, § 80, 18 December 2018).

78. It must be borne in mind that generally the national authorities have the benefit of direct contact with all the persons concerned. It is accordingly not the Court's task to substitute its own assessment for that of the domestic authorities but to review, in the light of the Convention, the decisions taken and assessments made by those authorities in the exercise of their power of appreciation (see, among other authorities, X v. Latvia [GC], §§ 101 — 02, and Strand Lobben and Others, § 210, both cited above). The margin of appreciation to be granted to the competent national authorities will vary in accordance with the nature of the issues and the importance of the interests at stake. Whilst the Court recognises that the authorities enjoy a wide margin of appreciation when deciding on custody matters, stricter scrutiny is called for in respect of any further limitations, such as restrictions placed by those authorities on parental rights and access, and of any legal safeguards designed to secure the effective protection of the right of parents and children to respect for their family life. Such further limitations entail the danger of family relations between parents and child being effectively curtailed (see Kutzner v. Germany, no. 46544/99, § 67, ECHR 2002-I; Haase v. Germany, no. 11057/02, § 92, ECHR 2004-III (extracts); and Strand Lobben and Others, cited above, § 211).

79. In the context of both negative and positive obligations, the Court has to consider whether, in the light of the case as a whole, the reasons given by the competent domestic authorities to justify their relevant decisions were «relevant and sufficient» for the purposes of Article 8 § 2 of the Convention. To that end, the Court must ascertain whether the domestic courts conducted an in-depth examination of the entire family situation and a whole series of factors, particularly those of a factual, emotional, psychological, material and medical nature, and made a balanced and reasonable assessment of the respective interests of each person, with a constant concern for determining what the best solution would be for the child (see Neulinger and Shuruk, cited above, § 139).

80. It is for each Contracting State to equip itself with adequate and effective means to ensure compliance with its obligations under Article 8 of the Convention, and it is for the Court to ascertain whether the domestic authorities, in applying and interpreting the applicable legal provisions, secured the guarantees set forth in Article 8 of the Convention, particularly taking into account the child's best interests (as a recent authority, see Haddad v. Spain, no. 16572/17, § 56, 18 June 2019). The decisive issue in this area is whether a fair balance between the competing interests at stake has been struck, within the margin of appreciation afforded to States in such matters (see, for instance, Ró¿añski v. Poland, no. 55339/00, § 61, 18 May 2006).

81. The Court will also have to determine whether the decision-making process, seen as a whole, was fair and provided the applicant with the requisite protection of his interests safeguarded by Article 8 (see Schneider v. Germany, no. 17080/07, § 93, 15 September 2011).

(b) Application of those principles in the present case

82. The Court observes at the outset that it has not been in dispute between the parties that the tie between the applicant and his daughter amounted to «family life» within the meaning of Article 8 of the Convention (see Khusnutdinov and X, cited above, § 84, and Ilya Lyapin, cited above, § 48). It further considers that the decisive question in the present case is whether the domestic authorities took all necessary and adequate steps that could be reasonably expected from them to enable V. to lead a normal family life with her father and brother (see Uzbyakov v. Russia, no. 71160/13, § 107, 5 May 2020, and the authorities cited therein).

83. In the above connection, the Court notes that its examination of the case at hand is limited to the applicant's complaint concerning the domestic courts' refusal to order his daughter's transfer to his care. It has, however, to put this complaint into context, which inevitably means, to some extent, having regard to earlier events (see Strand Lobben and Others, cited above, § 148; Zelikha Magomadova v. Russia, no. 58724/14, § 82, 8 October 2019; and Uzbyakov, cited above, § 98).

84. On the facts, the Court observes that from 2006 until 2009 the applicant had extramarital relations with Ms Ye. Two children were born from that relationship, K. in 2007 and V. in 2008. The applicant never lived with Ms Ye. or the children on a permanent basis; his contact with them was limited to his visits, which, in his submission, were regular (see paragraph 7 above). After the relations between the applicant and Ms Ye. broke down in 2009, it does not appear that he saw his daughter V. even once (see paragraphs 33 and 38 above).

85. On 22 February 2010, alerted to a situation where two very young children were being neglected by their mother, the authorities urgently removed K. and V. from Ms Ye. (see paragraph 8 above). The Court notes that, at the time, the applicant had no formal parental status in respect of the children, and thus there were no entries about their father on their birth certificates (see paragraph 6 above). In such circumstances, it was not unreasonable for the authorities to consider the children abandoned and to take them into public care (compare Uzbyakov, cited above, §§ 108 — 109). In the absence of information about the children's father, and given the urgent nature of the situation they were facing, where two very young children were being neglected by their mother, the authorities cannot be blamed for a failure to inform the applicant of the children's removal from their mother, let alone transfer them into his care. The Court does not doubt, therefore, that the initial taking into care of the children was necessary to protect their interests.

86. The Court further observes that on 6 April 2010 the children were placed in an infant home, as during the period that had elapsed since their removal, neither their mother nor any other relatives had expressed any intention of taking them into their care (see paragraphs 9 and 10 above). By court decisions of 19 July and 15 November 2011 Ms Ye. was further deprived of her parental authority in respect of K. and V. respectively (see paragraphs 15 and 17 above). On 12 January 2012 V. was transferred to live with foster parents on the basis of an administrative decision of 30 December 2011 (see paragraphs 19 and 20 above). On 15 May 2012 the applicant filed a court claim with a view to having his paternity in respect of both children recognised in law and to having them transferred to his care (see paragraph 23 above). The national court established that the applicant was the children's biological father and formally recognised his paternity and thus parental authority over them (see paragraph 27 above). Eventually, the court ordered K.'s transfer to the applicant's care (see paragraph 30 above) but rejected the applicant's similar claim in respect of V.

87. In the latter connection, the Court observes that the national courts at four levels of jurisdiction assessed the situation in the light of oral and written evidence available to them. In particular, the first-instance court stressed the applicant's inaction between March 2010, when he had found out about the children's removal from their mother and their placement in public care (see paragraphs 23 and 32 above), and May 2012, when he had lodged his relevant claim (see paragraph 22 above). It also observed that the girl had been living with her foster family since January 2012 (see paragraph 34 above). On the basis of various expert reports and witness statements, the first-instance court further considered that V.'s immediate transfer to her father's care could have detrimental psychological consequences for her and thus would not be in her interest (see paragraphs 35, 39 — 41 above). These findings were further upheld by higher courts (see paragraphs 44 and 45 above).

88. Having examined the relevant courts' decisions, the Court finds no reason to doubt that they were based on V.'s best interests.

89. It is relevant, in the above connection, that the contact between the applicant and his children was lost at some point in 2009, when his relations with Ms Ye. broke down. By the time when the domestic courts had to adjudicate on the applicant's claim for V.'s transfer into his care, the contact between the applicant and his daughter had remained lost for four years (see paragraphs 33 and 38 above). Moreover, their ties were severed at the very early stage of V.'s life, when she was an infant, with the result that the child did not remember her father (see paragraph 34 above). It is relevant that during that entire period, the applicant does not seem to have made any attempts to obtain access to the children or to resume contact. On the assumption that the applicant was unable to maintain his contact with the children because of the tension in his relations with Ms Ye., as alleged by him (see paragraph 67 above), the Court notes that at that stage the applicant had taken no steps to have his parental status formally recognised in law or to seek assistance from the childcare authorities or domestic courts with a view to arranging access and determining his contact sessions with the children.

90. Moreover, as it was established by the domestic courts, it was in March 2010 that the applicant found out about the children's removal from their mother and their placement in public care. Yet, it was not until May 2012, more than two years later, that he lodged a court claim seeking formal recognition of his parental status and the children's transfer to his care, at which time V. was already living in a foster family. The applicant alleged that during that period he had not taken any formal steps, as he had trusted Ms Ye.'s statements that she had taken the children from the children's homes, and he had attempted to settle the situation with her. The Court observes that those arguments were carefully examined by the first-instance court and rejected as unconvincing (see paragraph 33 above). The Court does not find the domestic courts' assessment arbitrary or manifestly unreasonable.

91. In the light of the foregoing, the Court considers that it was the applicant's own inaction that led to the severance of ties between him and his daughter and prompted the situation which he sought to resolve in the proceedings in question (compare Khusnutdinov and X, § 90; and Ilya Lyapin, § 54, both cited above, and compare and contrast Uzbyakov, § 124, cited above, and Omorefe, cited above, § 50).

92. As regards the applicant's argument concerning a conflicting approach taken by the domestic courts in respect of his claim for K.'s transfer into his care, which had been granted, compared to his claim for V.'s transfer to his care, which had been refused (see paragraph 66 above), the Court observes that at the time when the relevant court decisions were taken, the children were not in comparable situations. Indeed, before ordering K.'s transfer into the applicant's care, the relevant court observed, in particular, that good contact had been established between the boy and the applicant; that the latter had regularly visited the child in the children's home; and that the child looked forward to his visits and was happy to see him (see paragraph 30 above).

93. In the proceedings regarding V.'s transfer into the applicant's care, it was noted that the girl had not seen her natural father for four years and did not know him (paragraphs 33, 34 and 38 above). At the same time, the written and oral evidence examined by the domestic courts consistently showed she was well integrated into her foster family and was deeply attached to her foster parents, particularly her foster mother (see paragraphs 34, 35 and 39 — 41 above). That evidence also demonstrated that the girl's previous experience, when she had been abandoned by her mother in a children's home had traumatised her, with the result that for some time after her transfer to the foster family she had remained anxious and particularly sensitive to any situations involving separation from her new parents even for a short while. It was also shown that she genuinely feared being taken away from her foster parents and given to unknown third parties (see paragraph 40 above), and that sudden separation from her foster parents, whom the girl considered to be the only important adults in her life, would be very stressful for her (see paragraph 39 above). It is thus clear that V.'s immediate transfer into the applicant's care could have traumatised her and compromised her psychological stability, and that at that stage it was not in the child's best interests. In this connection, the Court notes that V. was vulnerable on account of her young age and previous traumatising experience, and thus the domestic courts were required to show particular vigilance in assessing her interests and in affording her increased protection.

94. It is also noteworthy that the domestic courts determined the applicant's claim in the light of circumstances that prevailed at that time; they, however, made it clear that they might reconsider the situation should those circumstances change (see paragraph 44 above). The Court reiterates that the national authorities' obligation to take measures to facilitate reunion is not absolute. The reunion of a parent with a child who has not lived for some time with that parent may not be able to take place immediately and may require preparatory measures to be taken (see Suur, cited above, § 94). It is important to note that the applicant retains parental authority in respect of V. and has parental rights under the domestic law, including contact rights (see paragraph 45 above). The facts of the case reveal that he was able to have contact arrangements between him and V. put in place by the national courts (see paragraph 47 above); at present, he has access to V. and can maintain contact with her. A practical and effective avenue thus remains open for the applicant to seek his daughter's transfer into his care if he considers that the circumstances underlying the court's refusal of his first claim have evolved (compare V.D. and Others v. Russia, cited above, § 118, where the national courts granted the natural parents' second claim for their child's transfer into their care, which they lodged after an adaptation period of one year during which they resumed and maintained contact with the child; compare also Suur, cited above, § 98).

95. Against this background, the Court considers that the domestic courts carried out a detailed and carefully balanced assessment of the entire situation and of V.'s needs in the light of the evidence available; they thoroughly considered the pertinent facts and gave due consideration to the child's best interests. It further finds that the national courts provided «relevant and sufficient» reasons for their decisions, within their margin of appreciation.

96. As regards the decision-making process, the Court observes that the decision in question was reached following adversarial proceedings in which the applicant was placed in a position that enabled him to put forward all arguments in support of his claims. He was fully involved and legally represented in the relevant proceedings and was able to submit written and oral evidence. A number of witnesses were heard and several expert reports obtained. The court decisions provided extensive reasoning for their findings and addressed the arguments raised by the applicant. The Court is therefore satisfied that the domestic decision-making process was fair and provided the applicant with the requisite protection of his rights secured by Article 8 of the Convention.

97. The foregoing considerations are sufficient to enable the Court to conclude that the authorities' refusal to order the immediate transfer of V. into the applicant's care corresponded to her best interests, was taken within their margin of appreciation and was based on «relevant and sufficient» reasons.

98. There has accordingly been no violation of Article 8 of the Convention.

II. Other alleged violations of the Convention

99. The applicant also complained under Articles 6 and 13 of the Convention about the unsuccessful outcome of the proceedings regarding his claim for V.'s transfer to his care. In the light of all the material in its possession, and in so far as the matters complained of are within its competence, the Court finds that they do not disclose any appearance of a violation of the rights and freedoms set out in the Convention or its Protocols. Accordingly, this part of the application is manifestly ill-founded and must be rejected in accordance with Article 35 §§ 3 (a) and 4 of the Convention.

FOR THESE REASONS, THE COURT, UNANIMOUSLY

1. Declares the complaint under Article 8 of the Convention admissible and the remainder of the application inadmissible;

2. Holds that there has been no violation of Article 8 of the Convention.

Done in English, and notified in writing on 2 March 2021, pursuant to Rule 77 §§ 2 and 3 of the Rules of Court.

Deputy Registrar

---