Постановление ЕСПЧ от 03.04.2012
Актуально на 04.11.2026.
Как цитировать: Постановление ЕСПЧ от 03.04.2012. 54522/00. 03.04.2012. https://bukva.ai/docs/postanovlenie-5452200-2012
«Дело „Котов (Kotov) против Российской Федерации“ (жалоба № 54522/00) [рус., англ.]»
Примечание
Дополнительно см. Постановление ЕСПЧ от 14.01.2010.
с английского] <*>
ЕВРОПЕЙСКИЙ СУД ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА
ДЕЛО «КОТОВ (KOTOV) ПРОТИВ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ» (Жалоба № 54522/00)
ПОСТАНОВЛЕНИЕ
(Страсбург, 3 апреля 2012 года)
<*> Перевод с английского Г.А. Николаева.
Европейский суд по правам человека, заседая Большой палатой в составе:
Николаса Братцы, Председателя Большой палаты,
а также при участии Йохана Каллеварта, заместителя Секретаря Большой палаты,
заседая за закрытыми дверями 12 января и 23 июля 2011 г. и 22 февраля 2012 г.,
ПРОЦЕДУРА
1. Дело было инициировано жалобой № 54522/00, поданной против Российской Федерации в Европейский суд по правам человека (далее — Европейский суд) в соответствии со статьей 34 Конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее — Конвенция) гражданином Российской Федерации Владимиром Михайловичем Котовым (далее — заявитель) 17 ноября 1999 г.
2. В разбирательстве дела Палатой заявителю было разрешено представлять свою позицию самостоятельно. В разбирательстве дела Большой палатой заявителю была оказана юридическая помощь. Его интересы представляли Эванс и Боуринг, адвокаты, практикующие в Соединенном Королевстве, и Хасанов, адвокат, практикующий в России.
3. Власти Российской Федерации были первоначально представлены бывшим Уполномоченным Российской Федерации при Европейском суде по правам человека П.А. Лаптевым, а впоследствии — Уполномоченным Российской Федерации при Европейском суде по правам человека Г.О. Матюшкиным.
4. Заявитель жаловался, в частности, на невозможность реального погашения задолженности в рамках процедуры ликвидации коммерческого банка.
5. Жалоба была передана в Первую Секцию Европейского суда (пункт 1 правила 52 Регламента Суда). В составе этой Секции была образована Палата для рассмотрения дела (бывший пункт 1 статьи 27 Конвенции, ныне статья 26) в соответствии с пунктом 1 правила 26 Регламента Суда.
6. 4 мая 2006 г. Палата признала жалобу частично приемлемой. Власти Российской Федерации подали дополнительные письменные объяснения (пункт 1 правила 59 Регламента Суда), а заявитель воздержался от этого.
7. 14 января 2010 г. Палата Первой Секции в составе следующих судей: Христоса Розакиса, Нины Ваич, Анатолия Ковлера, Элизабет Штейнер, Ханлара Гаджиева, Дина Шпильманна и Сверре-Эрика Йебенса, — при участии Серена Нильсена, Секретаря Секции Суда, вынесла свое постановление. Палата единогласно постановила, что имело место нарушение статьи 1 Протокола № 1 к Конвенции, поскольку заявитель вследствие незаконных действий конкурсного управляющего банка не получил денежных средств, составлявших задолженность банка перед ним в соответствии с предусмотренным законом принципом пропорционального распределения активов среди кредиторов одной очереди. Палата не присудила компенсацию в порядке применения статьи 41 Конвенции, поскольку заявитель не предъявлял требований в этом отношении.
8. 9 апреля 2010 г. власти Российской Федерации ходатайствовали в соответствии со статьей 43 Конвенции и правилом 73 Регламента Суда о передаче дела на рассмотрение Большой палаты Европейского суда, и Комитет Большой палаты удовлетворил это ходатайство 28 июня 2010 г.
9. Состав Большой палаты был определен в соответствии с положениями бывших пунктов 2 и 3 статьи 27 (ныне пункты 4 и 5 статьи 26) Конвенции и правила 24 Регламента Суда.
10. Заявитель и власти Российской Федерации подали дополнительные письменные объяснения по существу жалобы.
11. Открытое слушание состоялось во Дворце прав человека в Страсбурге 12 января 2011 г. (пункт 3 правила 59 Регламента Суда).
a) от властей Российской Федерации:
Г.О. Матюшкин, Уполномоченный Российской Федерации при Европейском суде,
Европейский суд заслушал выступления Дж. Эванс, Б. Боуринга, М. Хасанова и Г.О. Матюшкина.
ФАКТЫ
I. Обстоятельства дела
12. Заявитель родился в 1948 году и проживает в Краснодаре.
A. Разбирательство о возврате средств банком
13. 15 апреля 1994 г. заявитель разместил вклад на сберегательном счете в коммерческом банке «Юрак» (далее — банк). После объявления банком об изменении процентной ставки заявитель потребовал закрытия счета в августе 1994 года, но банк сообщил ему о невозможности возврата суммы вклада и процентов вследствие недостатка средств. Заявитель обратился с иском к банку, требуя возврата суммы вклада с процентами, выплаты неустойки и компенсации материального ущерба и морального вреда.
14. 20 февраля 1995 г. Октябрьский районный суд Краснодара частично удовлетворил требования заявителя и взыскал с банка в его пользу общую сумму в размере 10156 рублей (которая включала сумму вклада, накопленные проценты, компенсацию морального вреда и неустойку). Данное решение было оставлено без изменения и вступило в силу 21 марта 1995 г. Решением Октябрьского районного суда от 5 апреля 1996 г. вышеуказанная сумма была проиндексирована с учетом инфляции. Присужденная сумма, таким образом, увеличилась до 17983 рублей.
15. 16 июня 1995 г. по требованию Центрального банка России и Сбербанка России Арбитражный суд Краснодарского края признал банк банкротом. 19 июля 1995 г. этим же судом было открыто конкурсное производство и назначен конкурсный управляющий в целях надзора за управлением делами банка в этой связи.
B. Распределение активов банка
16. 11 января 1996 г. арбитражный суд утвердил промежуточный ликвидационный баланс на основании финансового положения банка на 28 декабря 1995 г. В результате продажи активов банка на его счете было собрано 2305000 рублей. Власти Российской Федерации утверждали, что банк имел задолженность перед 7567 кредиторами первой очереди, размер требований которых составлял 24875000 рублей.
17. В соответствии с законом, устанавливавшим порядок распределения активов несостоятельных организаций, заявитель относился к первой очереди кредиторов, чьи требования подлежали удовлетворению в приоритетном порядке. Однако 18 января и 13 марта 1996 г. кредиторский орган банка создал особую группу «привилегированных» кредиторов из числа кредиторов первой очереди. Эта привилегированная группа включала инвалидов, ветеранов войны, малоимущих и лиц, которые активно содействовали конкурсному управляющему в рамках конкурсного производства. Требования данных кредиторов подлежали удовлетворению в полном объеме до требований иных кредиторов той же очереди (первой). В результате почти все средства, собранные в ходе конкурсного производства, были использованы для удовлетворения требований указанных «привилегированных» кредиторов: они были погашены конкурсным управляющим в размере 100% задолженности. 6 апреля 1998 г. заявитель получил 140 рублей (то есть менее 1% задолженности банка, которая составляла 17983 рублей в соответствии с решением суда 1996 года).
C. Первое разбирательство против конкурсного управляющего
18. 22 апреля 1998 г. заявитель обжаловал в арбитражном суде факт получения иными кредиторами возмещения 100% задолженности, тогда как он получил менее 1% причитавшейся ему суммы. Ссылаясь на статьи 15 и 30 Закона Российской Федерации от 19 ноября 1992 г. № 3929-1 «О несостоятельности (банкротстве) предприятий» (далее — Закон о несостоятельности 1992 года), он утверждал, что принадлежал к той же очереди, что и «привилегированные» кредиторы, и что активы банка должны были распределяться поровну. Заявитель требовал возмещения остатка задолженности в соответствии с принципом пропорционального распределения активов банка между кредиторами одной очереди.
19. 6 июля 1998 г. требование заявителя было отклонено судом первой инстанции. 26 августа 1998 г. Арбитражный суд Краснодарского края <*> отменил решение суда первой инстанции и постановил, что, приняв решение о возврате 100% задолженности определенным категориям кредиторов, кредиторский орган превысил свои полномочия, установленные статьей 23 Закона о несостоятельности 1992 года. Исполняя это решение и распределяя активы в целях погашения 100% задолженности перед «привилегированными» кредиторами, конкурсный управляющий, в свою очередь, нарушил требования статьей 15 и 30 Закона о несостоятельности 1992 года. Отмечая, что статья 30 Закона о несостоятельности 1992 года не допускала расширительного толкования, Арбитражный суд Краснодарского края обязал конкурсного управляющего устранить указанные нарушения в течение одного месяца и сообщить суду о принятых в этой связи мерах.
<*> По-видимому, апелляционная инстанция этого суда (прим. переводчика).
20. Конкурсный управляющий подал кассационную жалобу в Федеральный арбитражный суд Северо-Кавказского округа, утверждая, что он распределил активы в соответствии с решением кредиторского органа, что распределение соответствовало статье 64 Гражданского кодекса Российской Федерации и что оно, соответственно, не нарушало требования статьи 30 Закона о несостоятельности 1992 года. 12 ноября 1998 г. кассационная жалоба конкурсного управляющего была отклонена. Оставляя без изменения Постановление от 26 августа 1998 г., суд указал, что конкурсный управляющий не должен был исполнять решение кредиторского органа, нарушающее законодательство.
21. Представляется, что исполнение Постановления от 26 августа 1998 г. (которое было оставлено без изменения в последней инстанции 12 ноября 1998 г.) и, в частности, восстановление финансовой ситуации заявителя было невозможно в связи с отсутствием активов у банка.
D. Второе разбирательство против конкурсного управляющего
22. В связи с неисполнением Постановления от 26 августа 1998 г. 2 сентября 1998 г. заявитель обратился с заявлением в арбитражный суд (с дополнениями от 27 января 1999 г.). Он требовал, чтобы сам конкурсный управляющий выплатил ему остаток суммы в размере 17983 рублей, присужденной ему в 1995 году, проценты, а также компенсацию морального вреда и за потерю времени, а всего 22844 рубля.
23. Определением от 4 февраля 1999 г. арбитражный суд отклонил требование заявителя. Данное требование было рассмотрено в рамках производства по делу о банкротстве, возбужденному в отношении банка; в таком же порядке суд рассмотрел баланс банка, представленный конкурсным управляющим. Представитель Центрального банка России участвовал в судебном заседании. Арбитражный суд пришел к выводу о том, что 20 февраля 1995 г. и 5 апреля 1996 г. Октябрьский районный суд уже присудил заявителю сумму в размере 17983 рублей, включавшую сумму вклада, а также неустойку и компенсацию морального вреда, и что рассмотрение того же требования во второй раз было недопустимо. Арбитражный суд также установил, что заявитель был включен в список кредиторов за № 519 и что в отношении фактической суммы, которая была изначально внесена во вклад, банк оставался ему должен 8813 рублей. Суд отметил, что эта сумма могла быть выплачена ему в порядке, предусмотренном статьей 64 Гражданского кодекса Российской Федерации. Суд также отклонил требование заявителя о взыскании вознаграждения в связи с потерей времени, поскольку применимое законодательство не предусматривало такое вознаграждение. Кроме того, заявитель «не доказал, что убытки были причинены действиями конкурсного управляющего».
24. 31 марта 1999 г. Арбитражный суд Краснодарского края рассмотрел апелляционную жалобу заявителя и оставил без изменения определение от 4 февраля 1999 г. Суд апелляционной инстанции постановил, во-первых, что требования заявителя к конкурсному управляющему представляли собой «самостоятельные требования, которые были рассмотрены судом первой инстанции и ... правомерно отклонены». Мотивировочная часть постановления суда апелляционной инстанции указывала следующее:
«Действующее законодательство не касается удовлетворения требований, которые возникли не в период ведения банком деятельности, а лишь в течение процедуры банкротства... После объявления банка банкротом его долговые обязательства признаются действительными, но процедура банкротства возбуждается с целью формирования конкурсной массы для погашения задолженности перед кредиторами, возникшей до признания должника банкротом.»
Кроме того, право (заявителя) на получение от банка (суммы, которая была первоначально присуждена судом), уже существует; таким образом, удовлетворение его требований (к конкурсному управляющему) приведет к повторному взысканию той же суммы, но в данном случае в качестве возмещения убытков, что является необоснованным.
(Первоначальным решением суда в пользу заявителя) была также взыскана сумма компенсации морального вреда, и с учетом изложенного такой вред не может компенсироваться за дальнейший период.
Действующее гражданское законодательство не предусматривает вознаграждения за потерю времени.
Суд апелляционной инстанции также принимает во внимание тот факт, что неуплата сумм, (причитающихся заявителю), обусловлена отсутствием (средств), поскольку после принятия судом апелляционной инстанции Постановления от 26 августа 1998 г.... конкурсная масса банка не увеличилась... как следует из отчета конкурсного управляющего о работе ликвидационной комиссии и документов, приложенных к отчету».
25. Заявитель обжаловал указанное постановление в кассационном порядке. 9 июня 1999 г. Федеральный арбитражный суд Северо-Кавказского округа отклонил кассационную жалобу заявителя по следующим основаниям:
«Решение кредиторского органа и действия конкурсного управляющего... действительно нарушили принцип пропорционального погашения требований кредиторов одной очереди, но не причинили (заявителю) убытки, на которые он ссылался, поскольку 100% удовлетворение требований всех кредиторов первой очереди было невозможным по причине недостаточности активов для распределения. Сумма, выплаченная (заявителю), была, таким образом, рассчитана пропорционально сумме его требования и величине активов, выявленных в ходе ликвидации. Принимая во внимание тот факт, что процедура банкротства продолжалась на момент рассмотрения спора, суды первой и апелляционной инстанций правомерно ссылались на возможность получения (заявителем) непогашенной задолженности, причитающейся ему в соответствии со статьей 64 Гражданского кодекса Российской Федерации.»
Требования о взыскании компенсации морального вреда и вознаграждении за потерю времени были правомерно отклонены судом как необоснованные по мотивам, приведенным в ранее состоявшихся судебных решениях.
Учитывая вышеизложенное, (суд кассационной инстанции) находит, что отказ судов первой и апелляционной инстанций в удовлетворении требований (заявителя) был обоснованным. Основания для отмены или изменения принятых судебных решений отсутствуют».
26. 17 июня 1999 г. региональный арбитражный суд утвердил ликвидационный баланс, представленный конкурсным управляющим и одобренный собранием кредиторов, и прекратил производство по делу о банкротстве в связи с недостаточностью имущества должника. Заявитель не предпринимал попыток предъявить новые требования к конкурсному управляющему.
E. Разбирательство в порядке надзора
27. После коммуницирования жалобы властям Российской Федерации председатель Высшего Арбитражного суда Российской Федерации 31 января 2001 г. принес протест на судебные акты от 4 февраля, 31 марта и 9 июня 1999 г. на том основании, что они были вынесены в нарушение статьи 22 Арбитражного процессуального кодекса Российской Федерации, которая определяла подведомственность дел арбитражным судам. В частности, Председатель Высшего Арбитражного суда указал, что требования заявителя к конкурсному управляющему в рамках процедуры банкротства, возбужденной в отношении банка, противоречили Закону о несостоятельности 1992 года, по правилам которого осуществлялось конкурсное производство. Поскольку эти требования затрагивали спор между заявителем и конкурсным управляющим, они не были связаны с процедурой банкротства как таковой, и заявителю следовало предъявить их в суд общей юрисдикции. На этом основании Председатель Высшего Арбитражного суда просил отменить данные судебные акты и прекратить производство по вышеуказанным жалобам.
28. 17 апреля 2001 г. Президиум Высшего Арбитражного суда Российской Федерации удовлетворил протест, согласившись с изложенными в нем доводами. Президиум пришел к выводу, что спор между заявителем и конкурсным управляющим не относился к подведомственности арбитражных судов, отменил судебные акты, состоявшиеся в 1999 году, и прекратил производство по делу.
29. 1 июня 2001 г. заявитель обратился в тот же Президиум с требованием пересмотреть в порядке надзора Постановление от 17 апреля 2001 года. 4 июля 2001 г. его требование было отклонено как необоснованное заместителем Председателя Высшего Арбитражного суда.
II. Применимые международные документы и национальное законодательство и практика
A. Возложение международной ответственности на государства
30. Проект статей об ответственности государств за международно-противоправные деяния, принятый Комиссией международного права в 2001 году (Yearbook of the International Law Commission, 2001, том II, часть 2) и комментарий к нему кодифицировали принципы, выработанные в современном международном праве в отношении ответственности государств за международно-противоправные деяния. В этом комментарии Комиссия международного права, в частности, указала следующее (см. пункт 6 комментария к главе II):
«При установлении того, что составляет орган государства для целей ответственности, первостепенное значение имеют внутреннее право и практика каждого государства. Структура государства и функции его органов в целом не регулируются международным правом. Каждое государство вправе решать, как структурировать его управление и какие функции должно иметь правительство. Но в то время как государство сохраняет свободу в определении своей внутренней структуры и функций средствами собственного законодательства и практики, международное право играет особую роль. Например, за действия определенных институтов, осуществляющих публичные функции и использующих публичные полномочия (например, полиции), несет ответственность государство, даже если эти институты рассматриваются во внутреннем законодательстве как автономные и независимые от исполнительных органов власти».
31. Комиссия международного права в своем комментарии описала явление «полугосударственные органы». Она отметила следующее (см. пункт 3 комментария к статье 5):
«Тот факт, что орган может квалифицироваться как публичный или частный в соответствии с критериями данной правовой системы, наличие большего или меньшего государственного участия в его капитале или, в общем, в праве собственности на его активы, и тот факт, что он не подлежит контролю исполнительной власти, не являются решающими критериями для возложения ответственности на государство за действия органа. Вместо этого статья 5 (статей) говорит о реальном общем признаке, а именно, что эти органы уполномочены, хотя бы в ограниченных пределах или в конкретном контексте, осуществлять определенные элементы правительственных полномочий».
32. Как дополнительно признала Комиссия международного права:
«В определенных рамках понятие „правительственного“ зависит от конкретного общества, его истории и традиций. Особое значение имеет не только содержание полномочий, но способ наделения ими органа, цели, в которых они используются и пределы, в которых орган подотчетен правительству за их использование» (см. пункт 6 комментария к статье 5).
B. Процедуры банкротства в России
1. Гражданский кодекс Российской Федерации 1994 года
33. В соответствии со статьей 63 после окончания срока для предъявления требований кредиторами ликвидационная комиссия составляет промежуточный ликвидационный баланс, который содержит сведения о составе имущества ликвидируемого юридического лица, перечне предъявленных кредиторами требований, а также о результатах их рассмотрения. Промежуточный ликвидационный баланс утверждается органом, принявшим решение о ликвидации юридического лица. Если имеющиеся у ликвидируемого юридического лица денежные средства недостаточны для удовлетворения требований кредиторов, ликвидационная комиссия осуществляет продажу имущества юридического лица с публичных торгов. Выплата денежных сумм кредиторам ликвидируемого юридического лица производится со дня утверждения промежуточного ликвидационного баланса, за исключением кредиторов пятой очереди, выплаты которым производятся по истечении месяца со дня утверждения промежуточного ликвидационного баланса. После завершения расчетов с кредиторами тем же способом составляется и утверждается ликвидационный баланс. При недостаточности имущества для удовлетворения требований кредиторов последние вправе обратиться в суд с иском об удовлетворении оставшейся части требований за счет собственника предприятия.
34. Статья 64 Гражданского кодекса в редакции, действовавшей до 20 февраля 1996 г., определяла пять очередей кредиторов, требования каждой из которых подлежали удовлетворению после удовлетворения требований кредиторов предыдущей очереди. В соответствии с данной классификацией заявитель относился к пятой очереди — «другие кредиторы». Статья 64 не упоминала очередь кредиторов, состоящую из пенсионеров, ветеранов Великой Отечественной войны или лиц, находящихся в тяжелом материальном положении или оказывавших содействие конкурсному управляющему в рамках процедуры банкротства.
35. Согласно новому положению, введенному в эту статью 20 февраля 1996 г., при ликвидации банков или других кредитных учреждений в первую очередь удовлетворяются требования граждан, являющихся вкладчиками.
36. Статья 64 также устанавливает, что при недостаточности имущества ликвидируемого юридического лица оно распределяется между кредиторами соответствующей очереди пропорционально суммам требований, подлежащих удовлетворению.
2. Закон Российской Федерации от 19 ноября 1992 г. № 3929-1 «О несостоятельности (банкротстве) предприятий», который применялся к процедурам банкротства, введенным до 1 марта 1998 г.
37. В соответствии с пунктами 1 и 2 статьи 3 рассмотрение дел о несостоятельности (банкротстве) предприятий производится арбитражным судом в порядке, установленном данным законом, а по вопросам, не урегулированным в нем — в соответствии с Арбитражным процессуальным кодексом Российской Федерации.
38. Согласно статье 15 конкурсное производство осуществляется с целью соразмерного удовлетворения требований кредиторов и объявления должника свободным от долгов, а также с целью охраны сторон от неправомерных действий в отношении друг друга.
39. В соответствии с пунктом 2 статьи 18 с момента признания должника несостоятельным (банкротом) и принятия решения об открытии конкурсного производства все претензии имущественного характера могут быть предъявлены должнику только в рамках конкурсного производства.
40. Статья 20 перечисляет участников процедуры банкротства, таких, как конкурсный управляющий, комитет кредиторов, кредитор и так далее. Общее собрание кредиторов может образовать кредиторский орган и определить его функции (пункт 2 статьи 23). Европейский суд будет использовать термин «кредиторский орган» для любого из этих органов.
41. Кредиторский орган предлагает кандидатуру конкурсного управляющего на утверждение арбитражного суда (пункт 2 статьи 23 закона), который затем назначает конкурсного управляющего (статья 19). В силу пункта 1 статьи 21 конкурсный управляющий принимает управление несостоятельной компанией, созывает общее собрание кредиторов, приобретает право распоряжения имуществом должника, осуществляет анализ финансового состояния должника, изучает обоснованность требований кредиторов, признает или отклоняет их, контролирует реализацию активов, формирует состав ликвидационной комиссии и возглавляет ее.
42. В соответствии с пунктом 2 статьи 21 во взаимосвязи с пунктом 4 статьи 12 кандидат в конкурсные управляющие должен быть экономистом или юристом либо обладать опытом хозяйственной работы. Он не должен иметь судимостей. Конкурсным управляющим не может быть должностное лицо администрации предприятия-должника или кредитора. Кандидат представляет декларацию о своих доходах и имущественном состоянии.
43. Согласно статье 19 арбитражный суд назначает конкурсного управляющего и принимает решения о правомерности действий участников конкурсного производства в случаях, предусмотренных в законе. Согласно пункту 3 статьи 21 конкурсный управляющий имеет право обжаловать в арбитражный суд решения кредиторского органа, принятые с нарушением компетенции.
44. В соответствии с пунктом 1 статьи 27 конкурсный управляющий после истечения двухмесячного срока предъявления претензий кредиторами к должнику составляет список признанных и отклоненных претензий с указанием сумм признанных претензий и очередности их удовлетворения. Список в течение двух месяцев направляется кредиторам.
45. Статья 30 устанавливает различные очереди распределения конкурсной массы. Требования каждой очереди удовлетворяются после полного погашения требований предыдущей очереди (пункт 3). При недостаточности взысканной суммы для полного удовлетворения всех требований кредиторов соответствующей очереди эти требования удовлетворяются пропорционально сумме, причитающейся каждому из них (пункт 4). Статья 30 не устанавливает такой категории кредиторов, как инвалиды или ветераны Великой Отечественной войны, лица, находящиеся в тяжелом материальном положении или содействующие конкурсному управляющему. Пункт 1 указанной статьи предусматривает, что вне очереди покрываются расходы, связанные с конкурсным производством, выплатой вознаграждений конкурсному управляющему и продолжением функционирования предприятия-должника.
46. Статья 31 наделяет кредитора, считающего, что решение конкурсного управляющего нарушает его права и законные интересы, правом обратиться в арбитражный суд с соответствующим заявлением.
47. В соответствии с пунктом 3 статьи 35 требования кредиторов, не удовлетворенные из-за недостаточности конкурсной массы, считаются погашенными.
48. Статья 38 устанавливает, что предприятие-должник считается ликвидированным с момента исключения его из соответствующего государственного реестра на основании вынесенного арбитражным судом определения о завершении конкурсного производства.
3. Федеральные законы о несостоятельности от 8 января 1998 г. и от 26 октября 2002 г.
49. 8 января 1998 г. был принят Федеральный закон № 6-ФЗ «О несостоятельности (банкротстве)» (далее — Закон о несостоятельности 1998 года). Он заменил Закон о несостоятельности 1992 года и применялся к процедурам банкротства, начатым после 1 марта 1998 г. Пункт 3 статьи 21 предоставлял кредиторам право требовать от арбитражного управляющего возмещения убытков, причиненных действиями (бездействием) арбитражного управляющего, нарушающими законодательство Российской Федерации. Статья 114 содержала те же принципы распределения и пропорционального удовлетворения требований, что и статья 30 Закона о несостоятельности 1992 года.
50. В соответствии с подпунктом 7 пункта 1 статьи 98 требования к несостоятельной компании могли быть предъявлены только в рамках конкурсного производства (см. также пункт 2 статьи 18 Закона о несостоятельности 1992 года).
51. 26 октября 2002 г. был принят Федеральный закон № 127-ФЗ «О несостоятельности (банкротстве)» (далее — Закон о несостоятельности 2002 года). Он заменил Закон о несостоятельности 1998 года, и в последующие годы в Закон о несостоятельности 2002 года был внесен ряд изменений. Пункт 4 статьи 20.4 Закона о несостоятельности 2002 года предусматривает ответственность конкурсного управляющего за убытки, которые причинены в результате неисполнения или ненадлежащего исполнения арбитражным управляющим возложенных на него обязанностей в деле о банкротстве и факт причинения которых установлен вступившим в законную силу решением суда. Закон о несостоятельности 2002 года определяет, что ответственность конкурсного управляющего должна быть застрахована (статья 20). Статьи 32 и 33 Закона о несостоятельности 2002 года предусматривают, что дела о банкротстве подведомственны арбитражным судам, независимо от состава кредиторов. Пункт 12 статьи 20 Закона о несостоятельности 2002 года устанавливает, что «споры, связанные с профессиональной деятельностью (конкурсных управляющих)... разрешаются арбитражным судом». Согласно статье 60 Закона о несостоятельности 2002 года кредиторы несостоятельной компании вправе обжаловать в арбитражный суд действия или бездействие конкурсного управляющего в рамках дела о банкротстве.
C. Рассмотрение споров в рамках процедуры банкротства
1. Законы о несостоятельности 1992, 1998 годов и о несостоятельности кредитных организаций 1999 года, Арбитражный процессуальный кодекс 1995 года, Гражданский процессуальный кодекс 1964 года
52. С 1990-х годов российская судебная система состоит из трех звеньев: судов общей юрисдикции, арбитражных судов и конституционных судов. Согласно части 1 статьи 25 Гражданского процессуального кодекса 1964 года (действовавшего в период, относящийся к обстоятельствам дела) суды общей юрисдикции рассматривают гражданские дела, в которых хотя бы одна сторона является физическим лицом (в отличие от юридического лица, такого, как компания).
53. Арбитражный процессуальный кодекс 1995 года (Федеральный закон от 5 мая 1995 г. № 70-ФЗ, действовавший в период, относящийся к обстоятельствам дела) предусматривал, что арбитражному суду подведомственны «дела по экономическим спорам, возникающим из гражданских, административных и иных правоотношений... между юридическими лицами... и гражданами, осуществляющими предпринимательскую деятельность без образования юридического лица» (пункт 1 статьи 22 Кодекса). Согласно пункту 3 статьи 22 Кодекса арбитражный суд рассматривает иные дела, в том числе «о несостоятельности (банкротстве) организаций и граждан». Пункт 4 статьи 22 предусматривал, что в случаях, установленных настоящим Кодексом и другими федеральными законами, арбитражному суду подведомственны дела с участием физических лиц (не имеющих статуса индивидуального предпринимателя).
54. Статья 31 Арбитражного процессуального кодекса <*> предусматривала:
«...Должник или кредитор, считающий, что решение конкурсного управляющего нарушает его права и законные интересы, вправе обратиться в арбитражный суд с соответствующим заявлением. По результатам рассмотрения заявления арбитражный суд принимает соответствующее решение».
<*> Европейский суд имел в виду статью 31 Закона Российской Федерации от 19 ноября 1992 г. № 3929-1 «О несостоятельности (банкротстве) предприятий» (прим. переводчика).
55. Согласно статье 143 Кодекса дела о несостоятельности рассматриваются арбитражным судом по правилам, предусмотренным настоящим Кодексом, с особенностями, установленными законом о несостоятельности (банкротстве).
56. Статья 3 Закона 1992 года устанавливала, что дела о несостоятельности рассматриваются арбитражными судами.
57. Закон 1998 года содержал аналогичные положения. Статьи 5 и 29 этого Закона предусматривали, что, если должником является компания (в отличие от физического лица), дело подведомственно арбитражным судам. Статья 55 Закона о несостоятельности 1998 года определяла, что арбитражные суды рассматривают жалобы кредиторов на нарушение их прав или законных интересов конкурсным управляющим.
58. Статьи 5, 34 и 50 Федерального закона от 25 февраля 1999 г. № 40-ФЗ «О несостоятельности (банкротстве) кредитных организаций» предусматривали подведомственность дел о банкротстве банков арбитражным судам и содержали ссылки на Арбитражный процессуальный кодекс.
2. Постановление Конституционного Суда от 12 марта 2001 г.
59. Постановление Конституционного Суда от 12 марта 2001 г. затрагивало, в частности, вопросы доступа к суду в процедурах банкротства. Пункт 4, касающийся конституционности пункта 2 статьи 18 Закона 1992 года (пункт 1 статьи 98 во взаимосвязи с пунктом 1 статьи 15 и пунктом 1 статьи 55 Закона о несостоятельности 1998 года), устанавливает:
«...Арбитражные суды при рассмотрении жалоб граждан-кредиторов... не вправе давать конкурсному управляющему обязательные указания имущественного характера в отношении кредиторов о признании долга или права... Указанные особенности... не должны толковаться как исключающие возможность рассмотрения судами общей юрисдикции имущественных... требований граждан-кредиторов... в соответствии с требованиями законодательства о несостоятельности (банкротстве).»
Не содержится в оспариваемых нормах и каких-либо положений, препятствующих вынесению арбитражными судами решений, которые в полной мере позволяли бы заинтересованным лицам реализовать право на судебную защиту в процедуре, предусмотренной для признания предприятия-должника несостоятельным (банкротом), поскольку другими нормами Федерального закона «О несостоятельности (банкротстве)» предусмотрен именно судебный порядок разрешения разногласий (статьи 41, 44, 57, 107, 108 и др.).
Отказ арбитражного суда в принятии заявления в связи с неподсудностью дела арбитражному суду... не исключает возможности обращения заинтересованного лица за защитой своих прав в суды общей юрисдикции... Конституционное право на судебную защиту должно обеспечиваться и в том случае, если действующим законодательством не установлено разграничение компетенции между арбитражными судами и судами общей юрисдикции.
При таком истолковании (соответствующие нормы) не препятствуют судам общей юрисдикции рассматривать имущественные требования граждан, не являющихся индивидуальными предпринимателями, к конкурсным управляющим... о возмещении причиненного вреда, а арбитражным судам — использовать механизм исполнения решений судов общей юрисдикции в соответствии с требованиями названного федерального закона...»
ПРАВО
60. Заявитель жаловался на невозможность реального получения суммы, присужденной решением суда 1995 года, по причине незаконного распределения активов конкурсным управляющим. Он ссылался на статью 1 Протокола № 1 к Конвенции, которая предусматривает:
«Каждое физическое или юридическое лицо имеет право на уважение своей собственности. Никто не может быть лишен своего имущества иначе как в интересах общества и на условиях, предусмотренных законом и общими принципами международного права.»
Предыдущие положения не умаляют права государства обеспечивать выполнение таких законов, какие ему представляются необходимыми для осуществления контроля за использованием собственности в соответствии с общими интересами или для обеспечения уплаты налогов или других сборов или штрафов».
I. Предварительное возражение властей Российской Федерации
61. Как и в Палате, власти Российской Федерации ссылались в Большой палате на неисчерпание заявителем внутренних средств правовой защиты. В частности, они полагали, что заявитель был обязан в независимом разбирательстве в суде общей юрисдикции требовать возложения личной ответственности на конкурсного управляющего на основании главы 59 Гражданского кодекса («Обязательства вследствие причинения вреда») за незаконное распределение активов банка. Это подтверждалось тем, что судебные акты от 4 февраля, 31 марта и 9 июня 1999 г., вынесенные по жалобам заявителя, направленным на возмещение вреда, причиненного конкурсным управляющим лично, были отменены 17 апреля 2001 г. по причине неподведомственности данного дела арбитражным судам. Незаконный характер действий конкурсного управляющего был признан арбитражными судами в 1998 году, и, по мнению властей Российской Федерации, было бы проще взыскать компенсацию причиненного вреда в суде общей юрисдикции с конкурсного управляющего как с физического лица. Европейский суд полагает, что вопрос исчерпания внутренних средств правовой защиты тесно связан с существом жалобы заявителя на нарушение статьи 1 Протокола № 1 к Конвенции, насколько заявитель может быть понят как жалующийся на невозможность требовать компенсации за ущерб, причиненный действиями конкурсного управляющего. Соответственно, это возражение отложено до рассмотрения существа жалобы.
II. Критерий времени
62. 12 января 2011 г., после слушания и совещания, Большая палата поставила перед сторонами дополнительные вопросы, касавшиеся, в частности, компетенции Европейского суда ratione temporis <*> в настоящем деле.
<*> Ratione temporis (лат.) — «ввиду обстоятельств, связанных с временем», критерий времени, применяемый при оценке приемлемости жалобы Европейским судом (прим. переводчика).
A. Доводы сторон
63. В своем письменном ответе власти Российской Федерации утверждали, что оспариваемое распределение средств несостоятельного банка имело место в 1996 году, то есть до вступления Конвенции в силу в отношении России (5 мая 1998 г.). Факт того, что лишение собственности имело длительные последствия, не породил длящейся ситуации. Власти Российской Федерации полагали, что настоящее дело отличается от дела «Совтрансавто холдинг» против Украины» (Sovtransavto Holding v. Ukraine) (жалоба № 48553/99, § 54 и последующие, ECHR 2002-VII), в котором Европейский суд установил, что утрата контроля над компанией являлась длительным процессом, создававшим длящуюся ситуацию. В настоящем деле жалоба заявителя затрагивала единый акт распределения активов банка 13 марта 1996 г. Новые активы банка после этой даты обнаружены не были. Последующие решения арбитражных судов (принятые после 5 мая 1998 г.) не нарушали прав заявителя. Когда российские суды распорядились восстановить права заявителя, было слишком поздно, поскольку к этому времени должник уже не располагал активами. Таким образом, имелись объективные основания для неисполнения решения 1998 года. В поддержку этого довода власти Российской Федерации ссылались на Постановление Большой палаты по делу «Блечич против Хорватии» ( Bleèiæ v. Croatia) (жалоба № 59532/00, § 79, ECHR 2006-III) и Постановление Большой палаты по делу «Копецкий против Словакии» ( Kopecký v. Slovakia), жалоба № 44912/98, § 38, ECHR 2004-IX). Они заключили, что Европейский суд не имеет юрисдикции для рассмотрения дела.
64. Заявитель, во-первых, утверждал, что точная дата распределения активов неизвестна. Решение кредиторского органа о распределении активов было принято 13 марта 1996 г. Однако только 6 апреля 1998 г. заявитель получил 140 рублей из 17983 рублей задолженности. Если эта дата являлась правильной, прошло более двух лет от решения о распределении средств и до его исполнения. В отсутствие прямых доказательств сроков процесса распределения нельзя исключить, что процесс распределения окончился после 5 мая 1998 г., когда Конвенция вступила в силу для России.
65. Во-вторых, в момент принятия решения кредиторского органа общая сумма, подлежащая распределению, не была известна. Не подкреплено доказательствами утверждение властей Российской Федерации о том, что начиная с 12 ноября 1998 г. банк не имел активов. Отсутствовали сведения о событиях процедуры банкротства с августа 1998 года до ее окончания в июне 1999 года. Таким образом, до формального окончания конкурсного производства 17 июня 1999 г. заявитель сохранял теоретическую возможность получения причитающихся ему денежных средств. Поэтому утверждение властей Российской Федерации о том, что распределение средств представляло последнее вмешательство в права заявителя, являлось несостоятельным.
66. Заявитель полагал, что уклонение государства от исполнения вступившего в силу Решения от 26 августа 1998 г. составляло часть многоэтапной «длящейся ситуации» вмешательства в его права. Хотя национальный суд не указал средств, с помощью которых конкурсный управляющий должен был восстановить права заявителя, конкурсный управляющий мог либо изъять средства у тех, в пользу которых они были незаконно распределены, либо привлечь иные средства по своему усмотрению. Этому не препятствовало отсутствие средств у должника. По сути, отсутствие активов было вызвано именно незаконными действиями конкурсного управляющего и его уклонением от соблюдения судебного решения об исправлении ситуации (если предположить, что банк действительно не имел активов).
67. Наконец, по мнению заявителя, решения судов страны 1999 года должны рассматриваться как еще одна стадия «длящейся ситуации», несмотря на то что они были отменены в порядке надзора в 2001 году. Вмешательство в имущественные права заявителя приняло форму четырехэтапного нарастающего процесса, который состоял из: a) незаконного распределения средств конкурсным управляющим, b) уклонения национальных органов от исполнения решения от 26 августа 1998 г., c) отказа арбитражных судов (в свете этого уклонения) от рассмотрения требований к конкурсному управляющему лично и d) решения регионального арбитражного суда об окончании процедуры банкротства.
B. Мнение Европейского суда
68. Европейский суд отмечает, что распределение активов банка конкурсным управляющим в пользу «привилегированных» кредиторов, вероятнее всего, имело место в 1996 году и в любом случае до 6 апреля 1998 г., когда заявитель получил свою долю оставшихся активов банка. Конвенция вступила в силу в отношении России 5 мая 1998 г. Европейский суд согласен с властями Российской Федерации в том, что распределение активов банка представляло собой единовременное действие и как таковое не относится к компетенции Европейского суда ratione temporis. При этом Европейский суд отмечает, что после 5 мая 1998 г. заявитель участвовал в двух судебных разбирательствах относительно неправомерного распределения активов банка и личной ответственности конкурсного управляющего. Вопрос заключается в том, имеет ли Европейский суд юрисдикцию для рассмотрения фактов, относящихся к этим разбирательствам.
69. Власти Российской Федерации, ссылаясь на упоминавшиеся выше дела Блечич и Копецкого, утверждали, что разбирательства 1998 и 1999 годов неотделимы от первоначального акта вмешательства, а именно неправомерного распределения активов банка. Однако, по мнению Европейского суда, настоящее дело следует отличать от дел Блечич и Копецкого. Как признали власти Российской Федерации, в соответствии с российским законодательством заявитель имел право требовать компенсации убытков от конкурсного управляющего в связи с неправомерными действиями последнего. С юридической точки зрения, заявитель имел деликтное требование в момент вступления Конвенции в силу в отношении России. Оно было достаточно установлено после вступления в силу Решения от 12 ноября 1998 г., когда суды признали, что конкурсный управляющий действовал незаконно, и обязали его восстановить права заявителя. Европейский суд отмечает, что в деле «Плеханов против Польши» (Plechanow v. Poland) (жалоба № 22279/04, § 76 и последующие, Постановление от 7 июля 2009 г.) он отклонил возражение государства-ответчика ratione temporis и отделил первоначальную конфискацию имущества и разбирательство о компенсации. В Решении по делу «Брониовский против Польши» (Broniowski v. Poland) жалоба № 31443/96, § 74 и последующие, ECHR 2002-X) Большая палата усмотрела аналогичное различие. Она указала, что «заявитель жаловался не на лишение первоначального имущества» в 1940-х годах, но на «предполагаемое уклонение от признания права на компенсаторную меру, которое он имел на дату вступления Протокола в силу». Европейский суд находит эту мотивировку применимой в настоящем деле. Как и в деле Брониовского, заявитель при вступлении Конвенции в силу в отношении России имел доказуемое требование о возмещении вреда, которое пережило первоначальный деликт. Таким образом, центральный вопрос заключается в том, почему не удались попытки заявителя восстановить свои права вначале в 1998, а затем в 1999 году, то есть после вступления Конвенции в силу. Европейский суд заключает, что имеет юрисдикцию с точки зрения критерия времени для рассмотрения вопроса о том, были ли права заявителя, предусмотренные статьей 1 Протокола № 1 к Конвенции, надлежащим образом обеспечены в разбирательствах 1998 и 1999 годов.
III. Предполагаемое нарушение статьи 1 Протокола № 1 к Конвенции
A. Постановление Палаты от 14 января 2010 г.
70. Палата прежде всего отклонила возражение властей Российской Федерации о неисчерпании внутренних средств правовой защиты. Палата отметила, что «отмена (в порядке надзора в 2001 году судебных актов, принятых в 1999 году), была осуществлена после коммуницирования жалобы государству-ответчику и (что) оно использовало это, чтобы выдвинуть возражение относительно неисчерпания внутренних средств правовой защиты». Палата не согласилась с тем, что подобное возражение могло надлежащим образом следовать из надзорного производства 2001 года. Затем Палата обратилась к разбирательству 1998 года, которое завершилось вынесением Постановления от 12 ноября 1998 г. По мнению Палаты, в 1998 году заявитель воспользовался своим правом оспаривания незаконных действий конкурсного управляющего. Судебные акты 1998 года были приняты в соответствии с правилами подведомственности дел арбитражным судам; в результате не имело значения, было ли требование заявителя к конкурсному управляющему предъявлено в надлежащий суд: заявитель исчерпал средства правовой защиты путем предъявления первой жалобы в арбитражный суд, и это разбирательство завершилось 12 ноября 1998 г.
71. По существу дела Палата постановила, что сумма, присужденная российскими судами в 1995 году (далее — сумма, присужденная в 1995 году), могла считаться «собственностью» заявителя с точки зрения статьи 1 Протокола № 1 к Конвенции. Распределяя активы «привилегированным» кредиторам до их распределения иным кредиторам первой очереди, конкурсный управляющий действовал незаконно, вследствие чего заявитель не получил сумму, которую он мог бы получить. Таким образом, имело место незаконное вмешательство конкурсного управляющего в право заявителя на уважение собственности.
72. Кроме того, Палата пришла к выводу о том, что конкурсный управляющий являлся представителем государства. Данный вывод основывался на статусе конкурсного управляющего, предусмотренном статьями 19 и 21 Закона о несостоятельности 1992 года. Палата сослалась на тот факт, что конкурсный управляющий был назначен судом в соответствии с определенными критериями пригодности, что его деятельность контролировалась судом и что он действовал в интересах всех кредиторов банка. Палата также сослалась на «характер его обязанностей», которые «свойственны публичным властям». Палата постановила, что от конкурсного управляющего «ожидалось установление „справедливого равновесия“ между требованиями общественного интереса и защитой основных прав личности». Поскольку вмешательство в права заявителя исходило от представителя государства и было незаконным, оно противоречило статье 1 Протокола № 1 к Конвенции.
B. Доводы властей Российской Федерации, представленные Большой палате
1. О правовом статусе конкурсного управляющего
73. В своем обращении о передаче дела на рассмотрение Большой палаты власти Российской Федерации преимущественно оспаривали вывод Палаты о том, что конкурсный управляющий являлся представителем «государственной власти» в значении статьи 34 Конвенции. Они ссылались на дело «Кацюк против Украины» (Katsyuk v. Ukraine) (жалоба № 58928/00, § 39, Постановление Европейского суда от 5 апреля 2005 г.), из которого следовало, что, несмотря на факт назначения конкурсного управляющего судом, он не был «должностным лицом» и его действия не могли прямо вменяться государству. Жалоба, таким образом, была несовместима с Конвенцией ratione personae <*>.
<*> Ratione personae (лат.) — «ввиду обстоятельств, относящихся к лицу, о котором идет речь», критерий, применяемый при оценке приемлемости жалобы Европейским судом (прим. переводчика).
74. В подтверждение этого довода власти Российской Федерации сослались на правовой статус конкурсного управляющего, способ его назначения и степень его подотчетности властям государства. Власти Российской Федерации сравнили статус конкурсного управляющего в России и на Украине и пришли к заключению, что в обеих странах конкурсный управляющий не являлся представителем государства, как было правомерно указано Европейским судом в украинском контексте в упоминавшемся выше деле Кацюка. Так, конкурсный управляющий являлся специалистом, нанимаемым кредиторским органом. Его кандидатура одобрялась арбитражным судом, но задача суда ограничивалась проверкой соответствия конкурсного управляющего квалификационным требованиям закона. Конкурсный управляющий назначался по инициативе кредиторского органа, который представлял кандидатуру конкурсного управляющего суду и контролировал его работу.
75. Кредиторский орган не только предлагал кандидатуру конкурсного управляющего, но и осуществлял оперативный контроль его действий. Например, кредиторский орган одобрял сделки с активами несостоятельной компании, устанавливал цену реализации ее имущества и одобрял мировые соглашения с должниками. Суды даже не упоминались в законе в качестве участников процедуры банкротства — они лишь обеспечивали формальную законность действий конкурсного управляющего. Суды не имели полномочий давать конкурсным управляющим обязательные указания относительно управления имуществом несостоятельной компании.
76. Конкурсному управляющему за его работу кредиторский орган выплачивал вознаграждение; государство не оплачивало его услуги. Далее он действовал в собственных интересах. Хотя деятельность конкурсного управляющего могла иметь определенную общественную значимость, он не осуществлял никаких официальных полномочий и принимал свое назначение с целью получения прибыли. Он не имел юридической монополии, но действовал в секторе со свободной конкуренцией, не мог издавать приказы или правила, обязательные для третьих лиц, применять санкции или осуществлять иные государственные функции. Действия конкурсного управляющего могли оспариваться в рамках гражданского судопроизводства, а не посредством подачи административной жалобы. Власти Российской Федерации описали обязанности и полномочия конкурсного управляющего в рамках процедуры банкротства. В его задачи входило обеспечение справедливого распределения активов несостоятельной компании среди ее кредиторов в очень узких рамках, установленных применимым законодательством. В итоге конкурсный управляющий пользовался значительной оперативной и институциональной автономией от государства и был полностью независим от властей в финансовом отношении. Власти Российской Федерации заключили, что конкурсный управляющий действовал как предприниматель, а не как должностное лицо. Это положение получило развитие в Законе о несостоятельности 2002 года, который предусматривает создание саморегулируемых неправительственных организаций профессиональных конкурсных управляющих.
2. Предполагаемое неисполнение государством своих позитивных обязательств
77. Поскольку речь могла идти о позитивных обязательствах властей Российской Федерации по статье 1 Протокола № 1 к Конвенции, власти Российской Федерации отметили, прежде всего, «ограниченный объем достоверных данных» об активах несостоятельного банка, которые могли быть распределены среди его кредиторов конкурсным управляющим. Они признали, что заявитель в результате незаконных действий конкурсного управляющего и кредиторского органа получил меньше, чем он правомерно мог рассчитывать получить, но не согласились с заявителем относительно того, что вся сумма, первоначально присужденная судом, могла быть ему возмещена.
78. Власти Российской Федерации признали, что государство могло нести обязательство по содействию кредиторам в получении денежных средств от несостоятельного должника. Однако оно исполнило свои позитивные обязательства путем создания надлежащей законодательной базы для процедуры банкротства. Так, с целью защиты интересов кредиторов было принято специальное законодательство (Законы о несостоятельности 1992 и 1998 годов). Законодательство предусматривало распределение активов несостоятельной компании на основе равного подхода. Указанные законы (статьи 31 и 21 соответственно) гарантировали право кредитора жаловаться в суд на действия или бездействие со стороны конкурсного управляющего. Конкурсный управляющий нес личную ответственность за свои действия перед кредиторами. Закон о несостоятельности 2002 года пошел еще дальше, предусматривая обязательное страхование профессиональной ответственности конкурсных управляющих. Власти Российской Федерации сослались на практику некоторых государств-участников, в которых конкурсный управляющий нес личную ответственность перед кредиторами несостоятельной компании.
79. Поскольку речь идет о конкретных обстоятельствах настоящего дела, власти Российской Федерации утверждали следующее. Во-первых, заявитель успешно обжаловал действия конкурсного управляющего: в 1998 году арбитражные суды постановили, что эти действия были незаконными, и обязали конкурсного управляющего восстановить права заявителя в течение одного месяца. Однако в результате незаконных действий конкурсного управляющего и кредиторского органа все активы банка были утрачены, что повлекло невозможность исполнения решения суда 1998 года. На государство не может возлагаться ответственность за неисполнение решения, если такое неисполнение обусловлено факторами, находящимися вне контроля государства.
80. Кроме того, заявитель имел право предъявить иск к конкурсному управляющему лично в связи с его непрофессиональными действиям при исполнении обязанностей. Наличие данного средства правовой защиты следовало из статей 31 и 21 Законов о несостоятельности 1992 и 1998 годов соответственно. Возможность взыскания убытков с конкурсного управляющего была также подтверждена Конституционным Судом. Заявитель использовал это средство правовой защиты путем подачи новой жалобы в арбитражные суды, которые рассмотрели и отклонили ее главным образом на том основании, что процесс ликвидации еще продолжался. Действительно, было бы несправедливо присуждать заявителю какую-либо сумму в возмещение убытков, когда еще имелась возможность (хотя и неопределенная) получения денежных средств от самого банка. Если бы суды удовлетворили требования заявителя, он бы получил возможность получить одну и ту же сумму дважды, что было бы равнозначно неосновательному обогащению.
81. После ликвидации банка 17 июня 1999 г. вся его невыплаченная задолженность была погашена. После этой даты заявитель имел возможность взыскания убытков с конкурсного управляющего. Однако по какой-то причине он не использовал эту возможность. Одно лишь наличие сомнений относительно перспектив успеха такого средства правовой защиты не было достаточным, чтобы оправдать уклонение заявителя от его использования.
82. Власти Российской Федерации также утверждали, что подобные требования должны были рассматриваться судом общей юрисдикции. Заявитель являлся физическим лицом. Арбитражные суды могли рассматривать лишь споры между организациями или индивидуальными предпринимателями. Это подтверждалось Постановлением Высшего Арбитражного суда Российской Федерации от 17 апреля 2001 г., вынесенным в порядке надзора. Однако даже после указанного Постановления заявитель не предъявил иск к конкурсному управляющему в компетентный суд. Власти Российской Федерации заключили, что заявитель располагал средством правовой защиты, способным восстановить его права, но без уважительной причины не использовал его.
C. Доводы заявителя, представленные Большой палате
1. О правовом статусе конкурсного управляющего
83. Заявитель утверждал, что конкурсный управляющий назначался и контролировался государством. Палата правомерно подчеркнула отличие дела Кацюка (упоминавшегося выше) от настоящего, поскольку соответствующие законодательные базы отличались в ряде отношений, включая вопросы назначения конкурсного управляющего, контроля его деятельности, отношений между конкурсным управляющим и кредиторским органом, вознаграждения конкурсного управляющего и полномочий в случае нарушений со стороны конкурсного управляющего.
84. Конкурсный управляющий в соответствии с российским законодательством являлся не лицом, практикующим в сфере банкротства, а лицом, отвечающим определенным квалификационным требованиям, необязательно связанным с этой конкретной сферой. Так, государственный служащий отвечал критериям для исполнения обязанностей конкурсного управляющего. Кроме того, хотя кредиторы могли предлагать своих кандидатов, право назначения конкурсного управляющего принадлежало исключительно суду. Суды контролировали деятельность конкурсного управляющего и ход процедуры банкротства в целом. Конкурсный управляющий в Российской Федерации (в отличие от своих украинских коллег) имел право оспаривать в суде незаконные решения кредиторского органа. В России вознаграждение конкурсному управляющему выплачивается судом <*> на основании суммы, определенной кредиторским органом, из средств, полученных в процессе ликвидации. Действия конкурсного управляющего могут быть обжалованы в суд, который может давать конкурсному управляющему указания и взыскивать компенсацию в пользу кредиторов. Украинские суды не имеют таких полномочий в отношении конкурсных управляющих. Фактически конкурсный управляющий в России назначается судом, его услуги оплачиваются судом и его действия контролируются судом. При таких обстоятельствах конкурсный управляющий должен считаться должностным лицом, и власти Российской Федерации должны нести ответственность за его действия.
<*> По-видимому, имеется в виду пункт 5 статьи 12 Закона о несостоятельности 1992 года, согласно которому «арбитражный суд производит авансовые выплаты вознаграждения арбитражному управляющему из средств, внесенных заранее на депозитный счет арбитражного суда, в пределах сумм, поступивших на этот счет, с последующим возмещением из имущества должника» (прим. переводчика).
2. Предполагаемое неисполнение государством своих позитивных обязательств
85. Даже допуская, что конкурсный управляющий был частным лицом, заявитель полагал, что, учитывая характер его обязанностей, государство должно было нести ответственность за его действия хотя бы косвенным образом. Заявитель ссылался на выводы Европейского суда по делу «Костелло-Робертс против Соединенного Королевства» (Costello-Roberts v. United Kingdom) (Постановление Европейского суда от 25 марта 1993 г., Series A, № 247-C), в котором ответственность за действия работников независимой школы была возложена на государство. Европейский суд заключил, что в этом деле «государство не (могло) освободить себя от ответственности путем делегирования своих обязанностей частным органам или лицам». Аналогичный подход был принят в контексте положения адвокатов в деле «Ван дер Мусселе против Бельгии» (Van der Mussele v. Belgium) (Постановление Европейского суда от 23 ноября 1983 г., Series A, № 70) и в отношении статуса польско-германского фонда примирения в деле «Вось против Польши» ( Woœ v. Poland) (жалоба № 22860/02, ECHR 2006-VII) и Союза адвокатов Румынии в деле «Бузеску против Румынии» (Buzescu v. Romania) (жалоба № 61302/00, Постановление Европейского суда от 24 мая 2005 г.). Заявитель заключил, что согласно прецедентной практике Европейского суда действия конкурсного управляющего в настоящем деле обусловливали ответственность государства. Даже если конкурсный управляющий не был должностным лицом государства, российское государство сохраняло позитивное обязательство на основании статьи 1 Протокола № 1 к Конвенции защищать заявителя как одного из кредиторов банка от незаконных действий конкурсного управляющего. Характер и пределы такого обязательства включают (как минимум) обеспечение того, чтобы действия конкурсного управляющего соответствовали национальному законодательству. Обязательство также должно распространяться на устранение последствий любого нарушения со стороны конкурсного управляющего. При данных обстоятельствах надлежащее средство правовой защиты должно было влечь выплату компенсации заявителю в соответствии с национальным законодательством и исполнение соответствующего решения. Заявитель в настоящем деле использовал все возможности оспорить как незаконное распределение активов конкурсным управляющим, так и неисполнение решения арбитражных судов. Суды страны подтвердили незаконность распределения активов конкурсным управляющим в 1998 году и в ходе последующего разбирательства в 1999 году, но, несмотря на эти судебные акты, процедура банкротства была прекращена 17 июня 1999 г. в связи с недостаточностью имущества должника.
86. Требования заявителя к конкурсному управляющему (рассмотрение которых было завершено Постановлением от 9 июня 1999 г.) были отклонены по нескольким основаниям. Так, суды пришли к выводу, что вопрос уже был рассмотрен судами общей юрисдикции, что повлекло невозможность рассмотрения арбитражным судом того же вопроса. Далее суды указали, что дополнительное требование заявителя о компенсации морального вреда в связи с нравственными страданиями и потерей времени были необоснованными, поскольку Закон о несостоятельности не распространялся на требования о компенсации вреда, причиненного в ходе процедуры банкротства. Суды также указали, что первоначально присужденная сумма не может быть выплачена заявителю по причине отсутствия у банка активов, однако это будет возможно впоследствии при условии выявления дополнительных активов. Дополнительные требования заявителя о компенсации в связи с нравственными страданиями и потерей времени были отклонены по существу, тогда как его требование в отношении суммы, присужденной судами общей юрисдикции, было отклонено по процессуальным основаниям.
87. На тот момент заявитель имел право обжаловать незаконные действия конкурсного управляющего в арбитражный суд на основании статьи 21 Закона о несостоятельности 1998 года. Суды страны рассмотрели жалобы заявителя по существу; это подтверждало довод заявителя о том, что он использовал надлежащее средство правовой защиты в этой ситуации. Что касается ссылки властей Российской Федерации на Постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 12 марта 2001 г., заявитель отметил, что Конституционный Суд указал, что кредитор вправе обратиться в суд общей юрисдикции в случае «отказа арбитражного суда в принятии заявления в связи с неподсудностью дела арбитражному суду». Однако в настоящем деле арбитражные суды не отказывали в рассмотрении жалобы заявителя в связи с неподсудностью дела арбитражному суду. Постановление Конституционного Суда 2001 года предусматривало возможность требования возмещения в судах общей юрисдикции, но не исключало право кредиторов оспаривать решения конкурсного управляющего в арбитражных судах. Лишь в 2001 году в рамках надзорного производства было выдвинуто «юрисдикционное» основание, и все предыдущие решения арбитражных судов (от 4 февраля, 31 марта и 9 июня 1999 г.) были отменены. Данная процедура сама по себе вызывала серьезные вопросы с точки зрения принципа правовой определенности, как неоднократно отмечалось Европейским судом.
88. Заявитель признал, что теоретически он мог также требовать компенсации в судах общей юрисдикции в связи с непрофессиональными действиями конкурсного управляющего при исполнении им обязанностей, но отмена вступивших в силу решений, принятых арбитражными судами, делала иллюзорным средство правовой защиты в судах общей юрисдикции. По этой причине заявитель не пытался использовать последнее средство правовой защиты, и от него нельзя было этого требовать. Кроме того, как отметила Палата, заявитель обратился в суды общей юрисдикции со своим первоначальным иском до возбуждения процедуры банкротства, но компенсация, которая была присуждена ему (Решениями от 20 февраля 1995 г. и 5 апреля 1996 г.), так и не была выплачена.
D. Анализ Европейского суда
89. Прежде всего Европейский суд кратко выделит фактические и правовые элементы, в отношении которых стороны пришли к единому мнению. Во-первых, власти Российской Федерации признали, что сумма, присужденная решением суда в 1995 году, представляла собой «собственность» заявителя в значении статьи 1 Протокола № 1 к Конвенции. Во-вторых, власти Российской Федерации согласились с заявителем в том, что конкурсный управляющий действовал незаконно, поскольку активы банка, которые должны были при нормальном ходе событий распределяться среди кредиторов первой очереди на равной основе, использовались для полного погашения требований определенных «привилегированных» кредиторов. В-третьих, власти Российской Федерации согласились с тем, что в результате такого распределения средств иные кредиторы первой очереди, включая заявителя, получили намного меньше, чем они правомерно рассчитывали получить с учетом финансовой ситуации банка.
90. Европейский суд не усматривает причин не согласиться со сторонами по вышеперечисленным пунктам. Он напоминает, что денежное требование, подтвержденное вступившим в силу судебным решением (часто именуемое в его прецедентной практике «судебным долгом»), всегда рассматривается Европейским судом как «собственность» в значении статьи 1 Протокола № 1 к Конвенции (см. Постановление Европейского суда по делу «Бурдов против Российской Федерации» (Burdov v. Russia), жалоба № 59498/00, § 40, ECHR 2002-III, и Постановление Европейского суда от 9 декабря 1994 г. по делу «Греческие нефтеперерабатывающие заводы „Стран“ и Стратис Андреадис против Греции» (Stran Greek Refineries and Stratis Andreadis v. Greece), § 59, Series A, № 301-B). Действительно, если должником является частное лицо или компания, денежное требование, даже подтвержденное решением суда, является менее определенным, так как его исполнимость в значительной степени зависит от состоятельности должника. Как неоднократно указывалось Европейским судом, «если должник является частным лицом... государство по общему правилу не несет прямую ответственность за долги частных должников, и его обязательства ограничиваются обеспечением необходимого содействия кредитору в исполнении соответствующего решения суда, например, через службу судебных приставов или процедуру банкротства» (см., например, Решение Европейского суда от 18 июня 2002 г. по делу «Шестаков против Российской Федерации» (Shestakov v. Russia), жалоба № 48757/99, Решение Европейского суда от 1 апреля 2004 г. по делу «Кривоногова против Российской Федерации» (Krivonogova v. Russia), жалоба № 74694/01, и Постановление Европейского суда от 19 октября 2006 г. по делу «Кесьян против Российской Федерации» (Kesyan v. Russia), жалоба № 36496/02, а также Постановление Европейского суда от 28 сентября 1995 г. по делу «Сколло против Италии» (Scollo v. Italy), Series A, № 315-C, § 44, Постановление Европейского суда от 7 июня 2005 г. по делу «Фуклев против Украины» (Fuklev v. Ukraine), жалоба № 71186/01, § 84). Тем не менее такие денежные требования также могут признаваться «собственностью». В настоящем деле активов банка до их распределения конкурсным управляющим было достаточно для погашения как минимум существенной части требования. Соответственно, сумма, присужденная судом в 1995 году, могла быть как минимум частично возвращена заявителем. Заявитель являлся кредитором первой очереди, и обязательства банка перед ним должны были исполняться соответствующим образом. Однако выявленные денежные средства в нарушение законодательства были распределены конкурсным управляющим преимущественно среди «привилегированных» кредиторов. В результате данных незаконных действий значительная часть первоначально присужденной суммы была потеряна для заявителя. Таким был вывод Палаты (см. § 53 настоящего Постановления), с которым согласились обе стороны, и Большая палата не усматривает оснований для отхода от этого вывода. Следовательно, заявитель был лишен своей собственности в результате незаконных действий конкурсного управляющего.
1. Правовой статус конкурсного управляющего
91. Перед Большой палатой власти Российской Федерации утверждали, что Европейский суд не имел компетенции ratione personae рассматривать жалобу заявителя на действия конкурсного управляющего, поскольку последний действовал как частное лицо, а не как представитель государства. Европейский суд в первую очередь рассмотрит этот вопрос.
a) Прецедентная практика Европейского суда
92. Европейский суд уже разрешал вопрос о том, может ли на государство возлагаться ответственность на основании Конвенции в связи с действиями компании или частного лица. Первая категория дел (к которой относится настоящее дело) касается ответственности государства ratione personae за действия органа, который не является, по крайней мере, формально, «публичным органом». В деле «Костелло-Робертс против Соединенного Королевства» (упоминавшемся выше, § 27) Европейский суд постановил, что государство не может освобождать себя от ответственности путем делегирования своих обязательств частным органам или лицам, в указанном деле — независимой школе. Аналогично Европейский суд постановил в деле «Шторк против Германии» (Storck v. Germany) (жалоба № 61603/00, § 103, ECHR 2005-V), что государство сохраняет обязанность осуществлять надзор и контроль за частными психиатрическими учреждениями, в которых пациенты могут содержаться против их воли (см. также Постановление Европейского суда от 13 февраля 2007 г. по делу «Эвальдссон и другие против Швеции» (Evaldsson and Others v. Sweden), жалоба № 75252/01, § 63, касающееся организации рынка труда, упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Бузеску против Румынии», § 78, касающееся адвокатского объединения, и упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Вось против Польши», § 71 - 74, в котором обсуждался статус польско-германского фонда примирения).
93. Вторая категория дел касается права компании-заявителя на предъявление жалобы на основании статьи 34 Конвенции и понятия «правительственной организации». В деле «Радио Франс» и другие против Франции» (Radio France and Others v. France), жалоба № 53984/00, § 26, ECHR 2003-X (извлечения)), Европейский суд отметил:
«...Категория „правительственных организаций“ включает юридических лиц, которые участвуют в осуществлении государственных полномочий или оказывают общественные услуги под контролем государства. Чтобы установить, относится ли к этой категории конкретное юридическое лицо, отличное от местных органов власти, должны приниматься во внимание его правовой статус и, если необходимо, права, которые предоставляются ему этим статусом, характер осуществляемой деятельности и контекст, в котором она осуществляется, а также степень его независимости от политических властей».
94. Что касается компании «Радио Франс», Европейский суд отметил, что, хотя на нее были возложены задачи в сфере общественного обслуживания, и она в значительной степени зависела от государства в связи с финансированием с его стороны, законодатель разработал правовую основу, явно призванную гарантировать ее редакционную независимость и институциональную автономию. В этом отношении имелось мало отличий между «Радио Франс» и компаниями, управляющими «частными» радиостанциями, которые также подлежали различным правовым и регулятивным ограничениям. Европейский суд, соответственно, пришел к выводу, что компания «Радио Франс» являлась неправительственной организацией для целей статьи 34 Конвенции. Кроме того, Европейский суд пришел к выводу о том, что компания-заявитель по делу «Изламик рипаблик оф Иран шиппинг лайнс против Турции» (Islamic Republic of Iran Shipping Lines v. Turkey) (жалоба № 40998/98, § 79, ECHR 2007-...) являлась неправительственной организацией, хотя полностью принадлежала иранскому государству и большинство членов ее совета директоров было назначено государством. Европейский суд отметил, что компания-заявитель была юридически и финансово независима от государства и действовала как коммерческое предприятие.
95. Несмотря на отличие концепции «правительственной организации» от концепции «публичного органа», Европейский суд использует одну и ту же аналитическую модель в двух указанных ситуациях. Так, принципы, которые были развиты в деле компании «Радио Франс», были применены в деле «Михайленко и другие против Украины» (Mykhaylenky and Others v. Ukraine) (жалобы № 35091/02, 35196/02, 35201/02, 35204/02, 35945/02, 35949/02, 35953/02, 36800/02, 38296/02 и 42814/02, § 43 — 46, ECHR 2004-XII), которое затрагивало вопрос ответственности государства за долги предприятия, действующего на частном рынке (см. также Постановление Европейского суда от 8 апреля 2010 г. по делу «Ершова против Российской Федерации» (Yershova v. Russia), жалоба № 1387/04, § 55 и 62).
96. Что касается правового статуса конкурсных управляющих в рамках банкротства, он был исследован Европейским судом в следующих делах. В деле Кацюка (упоминавшемся выше, § 39) Европейский суд постановил, в частности, что конкурсный управляющий не имел признаков «правительственной организации», поскольку его назначение и одобрение его отчета арбитражным судом не могли как таковые предоставить ему указанный статус (см. также Решение Европейского суда от 18 сентября 2007 г. по делу «Бакалов и другие против Болгарии» (Bakalov and Others v. Bulgaria), жалоба № 55796/00). Следует отметить, однако, что в указанном деле конкурсный управляющий был назначен в период, когда организация-должник уже не могла исполнять свои обязательства. Кроме того, действия конкурсного управляющего не оспаривались как незаконные или необоснованные. Основной вопрос, напротив, заключался в том, была ли принята украинскими властями ответственность за долги частного предприятия в силу самого факта назначения конкурсного управляющего, и Европейский суд пришел к выводу о том, что такая ответственность ими принята не была.
97. В деле «Сычев против Украины» (Sychev v. Ukraine) (жалоба № 4773/02, § 54 — 56, Постановление Европейского суда от 11 октября 2005 г.) Европейский суд исследовал статус ликвидационного комитета и пришел к выводу о том, что длительное неисполнение им судебного решения «было обусловлено уклонением государства от установления эффективной системы исполнения судебных решений, вынесенных против компании, находящейся в процессе банкротства» (см. также Решение Европейского суда от 3 июля 2008 по делу «Покутная против Российской Федерации» (Pokutnaya v. Russia), жалоба № 26856/04). В то же время Европейский суд не рассматривал вопроса о том, являлся ли ликвидационный комитет «публичным органом». Вместо этого он сосредоточил внимание на несоблюдении государством своих позитивных обязательств в данной сфере. Европейский суд также не рассматривал этот вопрос в делах, где он должен был принять решение о применимости статьи 6 Конвенции к спорам, возникающим из ликвидационных процедур (см., например, Постановление Европейского суда от 15 ноября 2001 г. по делу «Вернер против Польши» (Werner v. Poland), жалоба № 26760/95, § 34, Постановление Европейского суда от 19 июня 2008 г. по делу «Исмета Бачич против Хорватии» (Ismeta Baèiæ v. Croatia), жалоба № 43595/06, § 27), или в делах, где Европейский суд рассматривал длительность разбирательства по делу о банкротстве (см. Постановление Европейского суда «Луордо против Италии» (Luordo v. Italy), жалоба № 32190/96, § 67 — 71, ECHR 2003-IX).
98. Таким образом, прежде всего вследствие многообразия ситуаций, возникающих в делах, рассмотренных Европейским судом, представляется, что прецедентная практика относительно правового статуса конкурсных управляющих в сфере несостоятельности требует некоторого прояснения. Европейский суд рассмотрит вопрос о том, можно ли считать, что в настоящем деле конкурсный управляющий действовал как представитель государства, учитывая критерии, изложенные ниже.
b) Конкурсный управляющий в настоящем деле
99. Европейский суд подчеркивает, что согласно национальному законодательству в период, относящийся к обстоятельствам дела, конкурсный управляющий не являлся должностным лицом, формально говоря, управление делами несостоятельного должника должно было оставаться в частных руках. Европейский суд рассмотрит вопрос о том, отвечал ли формальный статус конкурсного управляющего реальному положению дел в ликвидационном процессе.
100. В период, относящийся к обстоятельствам дела, конкурсный управляющий в Российской Федерации являлся частным лицом, нанимаемым кредиторским органом, который представлял собой образование, действующее в собственных интересах. Конкурсный управляющий выбирался на открытом рынке из иных профессионалов, конкурирующих в целях получения данной работы. Он работал за вознаграждение, которое устанавливалось свободно и выплачивалось кредиторским органом. Если государство участвовало в процедуре банкротства, оно действовало в качестве кредитора, а не в качестве «публичной власти».
101. Назначение конкурсного управляющего утверждалось судьей. Однако власти Российской Федерации убедительно пояснили, что судья, делая это, лишь утверждал решение кредиторского органа, убедившись, что предлагаемое лицо отвечает необходимым критериям. Как таковое это утверждение не возлагало на государство ответственности за способ исполнения конкурсным управляющим своих обязанностей.
102. В то время как выводы Палаты в значительной степени основывались на контроле законности действий, совершаемых конкурсным управляющим, со стороны судов страны, Большая палата отмечает, что этот контроль имел очень ограниченный характер и являлся последующим, поскольку суды не были обязаны проверять оправданность решений конкурсного управляющего с экономической или коммерческой точки зрения. Суды не имели права давать указания конкурсному управляющему о том, как управлять компанией-банкротом — это относилось к полномочиям, которые конкурсный управляющий мог осуществлять по своему усмотрению. Суды лишь контролировали соответствие его действий процессуальным и материальным нормам национального законодательства о банкротстве. Их задача ограничивалась тем, что они являлись местом разрешения споров между кредиторами несостоятельной компании, ее должниками и конкурсным управляющим. В этом отношении они играли ту же роль, что и в любом другом частном споре.
103. Кроме того, в соответствии с Законом о несостоятельности 1992 года конкурсный управляющий не был подотчетен никакому регулирующему органу. Он был подотчетен только кредиторскому органу или отдельным кредиторам. Отношения между конкурсным управляющим и кредиторами (включая государство) регулировались гражданским правом, которое предусматривало личную ответственность конкурсных управляющих перед кредиторами. Конкурсный управляющий не получал какого-либо государственного финансирования. Закон о несостоятельности 1992 года не содержал специальных положений о компенсации за незаконные действия конкурсного управляющего. Этот пробел был устранен Законом о несостоятельности 1998 года, который устанавливал, что кредиторы имели право требовать от конкурсного управляющего возмещения вреда, причиненного незаконными действиями последнего. Конкурсный управляющий мог быть привлечен к уголовной ответственности за такие преступления как мошенничество или присвоение, однако не мог привлекаться к ответственности за преступления, субъектом которых могло выступать лишь должностное лицо. Наконец, в соответствии с нормами об обязательствах из причинения вреда отсутствовала ответственность государства за действия конкурсного управляющего, в то время как он нес ответственность перед кредиторами.
104. Хотя ясно, что законодательство о банкротстве в то время было направлено на установление справедливого равновесия между конкурирующими интересами, которые затрагиваются в делах о банкротстве, в частности, путем установления очередности удовлетворения требований кредиторов и установления справедливых ликвидационных процедур, Большая палата полагает, что сам конкурсный управляющий не был обязан осуществлять данное уравновешивание интересов. По мнению Большой палаты, его задача в большей степени аналогична задаче иных частных предпринимателей, привлеченных клиентами, в данном случае кредиторами, которая заключается в максимальном отстаивании их — и, в конечном счете, своих собственных — интересов. Таким образом, один лишь факт, что услуги конкурсного управляющего могли иметь общественно-полезный характер, не превращает его в должностное лицо, действующее в общественных интересах.
105. Наибольшее значение имеет крайне ограниченный характер полномочий конкурсного управляющего: он действительно имел право управлять имуществом компании, но не располагал полномочиями по принудительному или регулятивному воздействию в отношении третьих лиц. Отсутствовало официальное делегирование полномочий со стороны какого-либо государственного органа (в результате чего отсутствовало государственное финансирование). В отличие от судебного пристава, конкурсный управляющий не мог арестовывать имущество, получать информацию, налагать штрафы или принимать иные аналогичные решения, обязательные для третьих лиц. Его полномочия ограничивались оперативным контролем и управлением имуществом несостоятельной компании.
106. Конкурсный управляющий является ключевым лицом в процедуре ликвидации, и в этом качестве он может быть обязан осуществлять выплаты кредиторам, чьи требования, как в настоящем деле, были установлены решением суда. Его функции, таким образом, имеют сходство с функциями судебного пристава, который вне всякого сомнения является представителем государственного органа. Действительно, в большинстве европейских стран государственные органы участвуют в исполнительном производстве и содействуют истцам, в пользу которых вынесено судебное решение, в получении присужденных средств путем привлечения судебных приставов, сотрудников полиции или других аналогичных должностных лиц. Европейский суд несколько раз указывал, что пункт 1 статьи 6 Конвенции и статья 1 Протокола № 1 к Конвенции предусматривают позитивное обязательство государства по содействию частным лицам в исполнении судебных решений, вынесенных против других частных лиц (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Фуклев против Украины», § 84 и 91, упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Сколло против Италии», § 44, Постановление Европейского суда от 3 февраля 2005 г. по делу «Фочьяк против Румынии» (Fociac v. Romania), жалоба № 2577/02, § 70, и упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Кесьян против Российской Федерации», § 79 и 80).
Тем не менее это сходство не выглядит решающим в свете значительных отличий между функциями судебного пристава и конкурсного управляющего. Во-первых, хотя судебные приставы должны исполнять судебные решения, конкурсные управляющие работают с несколькими видами требований, включая требования, которые не подлежат принудительному исполнению в соответствии с судебным решением. Во-вторых, что наиболее важно, в отличие от конкурсных управляющих приставы наделены полномочиями по принудительному воздействию, помимо того, что они назначаются, их работа оплачивается, и они тщательно контролируются компетентным государственным органом. Таким образом, в контексте процедуры банкротства государство-ответчик оставило управление несостоятельными компаниями в руках их кредиторов и конкурсных управляющих, назначенных ими, тогда как в контексте исполнительного производства оно предпочло действовать через собственных должностных лиц и непосредственно нести ответственность за их действия.
107. Представляется, что в период, относящийся к обстоятельствам дела, конкурсный управляющий пользовался значительной степенью оперативной и институциональной независимости, поскольку государственные власти не имели полномочий давать ему указания и, соответственно, не могли прямо вмешиваться в ликвидационный процесс как таковой. Участие государства в процедуре ликвидации следовало лишь из его роли в установлении законодательной базы для таких процедур, в определении функций и полномочий кредиторского органа и конкурсного управляющего и в надзоре за соблюдением правил. Следовательно, конкурсный управляющий не действовал как представитель государства. Соответственно, его незаконные действия в настоящем деле не могут повлечь прямую ответственность государства-ответчика. Тот факт, что суд мог проверять законность действий конкурсного управляющего, не изменяет этот вывод.
108. Европейский суд должен, однако, также рассмотреть вопрос о том, нарушило ли государство-ответчик какие-либо позитивные обязательства в настоящем деле.
2. Характер и объем позитивных обязательств в контексте процедуры банкротства
109. Европейский суд неоднократно указывал, что статья 1 Протокола № 1 к Конвенции также устанавливает некоторые позитивные обязательства. Так, в деле «Енерилдыз против Турции» ( Öneryýldýz v. Turkey) (Постановление Большой палаты, жалоба № 48939/99, § 134, ECHR 2004-XII), которое касалось разрушения имущества заявителя в результате взрыва газа, Европейский суд постановил, что реальное, эффективное осуществление права, защищаемого статьей 1 Протокола № 1 к Конвенции, не зависит исключительно от обязанности государства не вмешиваться в его осуществление, но может требовать мер защиты позитивного характера, особенно если имеется прямая связь между мерами, которых заявитель может правомерно ожидать от властей, и эффективным уважением его собственности. Даже в горизонтальных отношениях могут возникать соображения общественного интереса, которые могут налагать некоторые обязательства на государство. Например, в деле «Брониовский против Польши» (Broniowski v. Poland) (Постановление Большой палаты, жалоба № 31443/96, § 143, ECHR 2004-V) Европейский суд определил, что позитивные обязательства на основании статьи 1 Протокола № 1 к Конвенции могут требовать от государства принятия мер, необходимых для защиты имущественных прав.
110. Невозможно четко разграничить позитивные и негативные обязательства по статье 1 Протокола № 1 к Конвенции. Тем не менее применимые принципы являются аналогичными. Рассматривается ли дело с точки зрения позитивного обязательства государства или с точки зрения вмешательства публичных властей, которое должно быть оправданным, применимые критерии по существу не отличаются. В обоих случаях необходимо принимать во внимание справедливое равновесие, которое должно быть достигнуто между конкурирующими интересами лица и общества в целом. Также верно, что цели, упомянутые в данном положении, могут иметь определенное значение при оценке того, было ли достигнуто справедливое равновесие между требованиями общего интереса и фундаментальными имущественными правами заявителя. В обоих контекстах государство пользуется определенной свободой усмотрения при определении мер, которые должны быть приняты для обеспечения соблюдения Конвенции (см. с необходимыми изменениями Постановление Большой палаты по делу «Хаттон и другие против Соединенного Королевства» (Hatton and Others v. United Kingdom), жалоба № 36022/97, § 98 и последующие, ECHR 2003-VIII, и упоминавшееся выше Постановление Большой палаты по делу «Брониовский против Польши», § 144).
111. Характер и объем позитивных обязательств государства колеблются в зависимости от обстоятельств. Так, в упоминавшемся выше деле «Енерилдыз против Турции» утрата заявителем имущества была обусловлена очевидной небрежностью властей в крайне опасной ситуации. Напротив, если дело касается обычных экономических отношений между частными лицами, такие позитивные обязательства имеют гораздо более ограниченный характер. Так, Европейский суд много раз подчеркивал, что статья 1 Протокола № 1 к Конвенции не может толковаться как возлагающая на государства-участников какое-либо общее обязательство по покрытию долгов частных субъектов (см. с необходимыми изменениями, упоминавшееся выше Решение Европейского суда по делу «Шестаков против Российской Федерации» и упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Сколло против Италии», § 44, а также мотивировку Решения Европейского суда от 31 мая 2007 г. по делу «Анохин против Российской Федерации» (Anokhin v. Russia), жалоба № 25867/02).
112. В то же время Европейский суд указал, что при определенных обстоятельствах статья 1 Протокола № 1 к Конвенции «может требовать мер, которые необходимы для защиты права собственности... даже в делах, затрагивающих споры между физическими лицами или компаниями» (упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Совтрансавто холдинг» против Украины», § 96). Данный принцип широко применяется в контексте исполнительного производства против частных должников (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Фуклев против Украины», § 89 — 91, упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Кесьян против Российской Федерации», § 79 - 80, см. также Постановление Европейского суда от 20 апреля 2010 г. по делу «Кин-Стиб» и Майкич против Сербии» (Kin-Stib and Majkiæ v. Serbia), жалоба № 12312/05, § 84, Постановление Европейского суда от 30 октября 2007 г. по делу «Марчич и другие против Сербии» ( Marèiæ and Others v. Serbia), жалоба № 17556/05, § 56, и с необходимыми изменениями Постановление Европейского суда от 31 марта 2005 г. по делу «Мэтьюс против Франции» (Matheus v. France), жалоба № 62740/00, § 68 и последующие).
113. В деле «Блумберга против Латвии» (Blumberga v. Latvia) (жалоба № 70930/01, § 67, Постановление от 14 октября 2008 г.) Европейский суд указал: «Если вмешательство в право на уважение собственности осуществлено частным лицом, у государства возникает позитивное обязательство обеспечивать в своей национальной правовой системе достаточную защиту имущественных прав законом и предоставление адекватных средств правовой защиты, с помощью которых жертва вмешательства может требовать восстановления своих прав, включая при необходимости требование возмещения убытков в отношении любого причиненного ущерба». Отсюда следует, что меры, обязанность принятия которых может быть возложено на государство, могут быть превентивными или восстановительными.
114. Что касается восстановительных мер, обязанность принятия которых может быть возложена на государство при определенных обстоятельствах, они включают целесообразный правовой механизм, позволяющий потерпевшей стороне эффективно восстановить свои права. Хотя статья 1 Протокола № 1 к Конвенции не содержит прямых процессуальных требований, Европейским судом в делах, затрагивавших государственные органы, признавалось существование процессуальных позитивных обязательств (см. Постановление Европейского суда по делу «Йокела против Финляндии» (Jokela v. Finland), жалоба № 28856/95, § 45, ECHR 2002-IV, и Постановление Европейского суда от 16 июля 2009 г. по делу «Цехентнер против Австрии» (Zehentner v. Austria), жалоба № 20082/02, § 73) и в делах, касавшихся только частных лиц (как в настоящем деле). Таким образом, в деле, относящемся к последней категории, Европейский суд указал, что государства имеют обязательство обеспечивать судебные процедуры, которые дают необходимые судебные гарантии и, следовательно, позволяют национальным судам разрешать любые споры между частными лицами эффективно и справедливо (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Совтрансавто холдинг» против Украины», § 96, и Постановление Большой палаты по делу «Анхойзер-Буш инк.» против Португалии» (Anheuser-Busch Inc. v. Portugal), жалоба № 73049/01, § 83, ECHR 2007-I, Постановление Европейского суда от 19 июля 2007 г. по делу «Фрейтаг против Германии» (Freitag v. Germany), жалоба № 71440/01, § 54).
115. Наконец, Европейский суд повторяет, что при оценке соблюдения требований статьи 1 Протокола № 1 к Конвенции он должен осуществлять всестороннее рассмотрение различных затронутых интересов, учитывая, что Конвенция призвана защищать права, являющиеся практическими и эффективными. За внешней стороной Европейский суд должен увидеть и исследовать реальную обжалуемую ситуацию (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского суда по делу «Плеханов против Польши», § 101).
b) Применение к настоящему делу
116. Европейский суд прежде всего отмечает, что заявитель претерпел значительные убытки вследствие умышленных и незаконных действий конкурсного управляющего, что подтвердили российские суды. Однако Европейский суд напоминает, что на государства не может быть возложена прямая ответственность за задолженность частных компаний или ошибки, допущенные их руководителями (или конкурсными управляющими в процедуре несостоятельности, как в настоящем деле). В настоящем деле, разместив денежные средства в коммерческом банке, заявитель принял на себя определенные риски, включая связанные с ошибками управления и даже с обманом. Следовательно, государство не должно нести гражданскую ответственность в связи с незаконными действиями конкурсного управляющего.
117. Вместе с тем Европейский суд учитывает, что в настоящем деле неправомерные действия конкурсного управляющего являлись серьезными и породили значительные требования, признанные национальными судами. Кроме того, они имели место в сфере, в которой уклонение государства от борьбы с нарушениями процедуры и обманом могло иметь разрушительные последствия для государственной экономики, тем самым затронув большое количество индивидуальных имущественных прав. При таких обстоятельствах Европейский суд полагает, что в обязанности государств с точки зрения статьи 1 Протокола № 1 к Конвенции входит, «по крайней мере, создание минимальной законодательной базы, включающей соответствующий орган, позволяющий лицам, оказавшимся в положении заявителя, защитить свои права эффективно и принудить к их соблюдению». Действительно, уклоняясь от этого, государство серьезно нарушает свое обязательство защищать верховенство права и предотвращать произвол. Европейский суд, соответственно, рассмотрит вопрос о том, соблюдало ли государство-ответчик данное обязательство в настоящем деле, предоставив заявителю адекватные правовые средства для защиты своих прав и создав целесообразные правовые учреждения для этой цели.
118. Что касается превентивных мер, которые государство могло быть обязано принять, Европейский суд напоминает, что не имеет в настоящем деле юрисдикции ratione temporis, чтобы рассмотреть вопрос о том, что могло сделать государство во избежание незаконного распределения активов банка конкурсным управляющим в 1996 году, поскольку Конвенция вступила в силу в отношении России только 5 мая 1998 г. Однако Европейский суд может установить, имелись ли в 1998 и 1999 годах восстановительные механизмы, направленные на устранение вреда, причиненного заявителю незаконными действиями конкурсного управляющего, и если такие механизмы существовали, почему они оказались неэффективными в деле заявителя.
i) Существование адекватных правовых средств
\alpha ) Требование против банка
119. Европейский суд отмечает, что заявитель дважды пытался восстановить свои права. В 1998 году он возбудил разбирательство против конкурсного управляющего как руководителя банка, ссылаясь на положения Закона о несостоятельности, которые предусматривали судебный контроль действий конкурсного управляющего (см. § 46 настоящего Постановления). Окончательным постановлением от 12 ноября 1998 г. Федеральный арбитражный суд Северо-Кавказского округа удовлетворил его требования и обязал конкурсного управляющего предоставить ему возмещение. Тем не менее это постановление не было исполнено, поскольку распределение денежных средств среди «привилегированных» кредиторов оставило банк фактически без активов, а новые активы обнаружены не были. Таким образом, данное средство правовой защиты оказалось неэффективным и неспособным возместить ущерб, причиненный заявителю. Соответственно, единственным средством оставался иск о возмещении ущерба против конкурсного управляющего.
\beta ) Иск о возмещении ущерба против конкурсного управляющего
120. Не оспаривалось сторонами, что в то время заявитель мог предъявить требование о возмещении ущерба лично к конкурсному управляющему. Это могло быть сделано со ссылкой на общие положения российского деликтного права. Европейский суд отмечает, что до 1998 года отсутствовали конкретные правовые нормы, устанавливающие личную ответственность конкурсного управляющего за неправомерные действия, или последовательная прецедентная практика по данному вопросу. Ситуация изменилась, когда в 1998 году Закон о несостоятельности предусмотрел в пункте 3 статьи 21, что кредиторы вправе требовать компенсации любого ущерба <*>, причиненного действиями (бездействием) конкурсного управляющего, нарушающими законодательство. Однако Европейский суд готов признать довод властей Российской Федерации о том, что статья 21 Закона о несостоятельности 1998 года не ввела в российское законодательство личную ответственность конкурсного управляющего, а лишь подтвердила ее существование. Отсюда следует, что в то время российское законодательство предусматривало хотя бы теоретическую возможность предъявления к конкурсному управляющему иска. Европейский суд должен рассмотреть вопрос о том, была ли она эффективной при обстоятельствах настоящего дела.
<*> Точнее, убытков (прим. переводчика).
ii) Эффективность существующего правового средства
121. Власти Российской Федерации утверждали, что закон наделял ущемленного кредитора правом требования компенсации лично от конкурсного управляющего, но заявитель не сделал этого надлежащим образом по двум причинам. Во-первых, обратившись в арбитражный суд вместо суда общей юрисдикции, он допустил ошибку. В поддержку этого довода они сослались на Постановление Высшего Арбитражного суда от 17 апреля 2001 г. Во-вторых, заявитель предъявил свое требование преждевременно, до окончания процедуры банкротства.
\alpha ) Возбудил ли заявитель разбирательство в надлежащем суде
122. По вопросу о том, возбудил ли заявитель разбирательство в надлежащем суде, Европейский суд признает, что национальные суды в принципе находятся в лучшем положении для толкования национального законодательства. Он отмечает в этой связи, что разбирательства против конкурсного управляющего, которые окончились в 1998 и 1999 годах соответственно были рассмотрены арбитражными судами. Однако в 2001 году Высший Арбитражный суд отменил результаты разбирательства 1999 года на том основании, что заявитель требовал компенсацию от конкурсного управляющего лично (а не от конкурсного управляющего как руководителя банка), его требования должны были рассматриваться судами общей юрисдикции. Европейский суд не убежден, что при обстоятельствах настоящего дела заявитель мог сознавать в период, относящийся к обстоятельствам дела, что его дело подведомственно судам общей юрисдикции.
123. Действительно, Гражданский процессуальный кодекс, действовавший в то время, установил, что имущественные споры между гражданином и коммерческой организацией рассматриваются судом общей юрисдикции (см. § 52 настоящего Постановления). Вместе с тем Законы о несостоятельности 1992 и 1998 годов, а также Арбитражный процессуальный кодекс и Закон о несостоятельности кредитных организаций 1999 года (который, по-видимому, представлял собой специальный закон) установили иное правило, а именно о том, что все споры, вытекающие из процедуры банкротства, относятся к подведомственности арбитражных судов (см. § 53 настоящего Постановления и последующие). Ни один из этих законов не различал требования кредиторов против конкурсного управляющего как руководителя несостоятельной компании и требования, предъявленные к нему как к индивидуальному причинителю вреда.
124. Кроме того, власти Российской Федерации не ссылались на прецедентную практику, относящуюся к периоду данных событий, которая подтверждала бы существование подобного различия в российском законодательстве. Власти Российской Федерации сослались на Постановление Конституционного Суда от 12 марта 2001 г. № 4-П. Однако это Постановление было вынесено после данных событий. Кроме того, Конституционный Суд указал лишь, что, если арбитражный суд оставляет без рассмотрения жалобу гражданина-кредитора в связи с неподведомственностью, такие кредиторы могут обратиться в суды общей юрисдикции. В то же время Конституционный Суд подчеркнул, что положения закона о несостоятельности не содержат каких-либо «положений, препятствующих вынесению арбитражными судами решений, которые в полной мере позволяли бы заинтересованным лицам реализовать право на судебную защиту в процедуре, предусмотренной для признания предприятия-должника несостоятельным».
125. Наконец, Европейский суд учитывает, что, если заявитель действительно совершил ошибку, она не была очевидна ни сторонам, ни представителю Центрального банка России, который участвовал в разбирательстве 1999 года. Кроме того, арбитражные суды трех инстанций полагали, что обладают юрисдикцией для рассмотрения дела. Только в 2001 году возник фактор «подведомственности» в рамках надзорного производства после того, как настоящее дело было коммуницировано Европейским судом властям Российской Федерации, что повлекло отмену всех вынесенных ранее решений арбитражных судов (от 4 февраля, 31 марта и 9 июня 1999 г.).
126. Отсюда следует, что существовавшие в то время правила подведомственности соответствующих судов были неясными, и заявитель действовал разумно, обращаясь в суд, который, по его мнению, имел юрисдикцию для его рассмотрения. При таких обстоятельствах Европейский суд полагает, что после отмены в 2001 году в порядке надзора решений 1999 года от заявителя нельзя было ожидать предъявления того же требования в другой суд. Когда заявитель подал жалобу в Европейский суд, он имел разумные основания полагать, что использовал надлежащее средство правовой защиты и что Постановление 9 июня 1999 г. разрешило его спор. Соответственно, если заявитель обратился в суд, который не имел юрисдикции для его рассмотрения, эта ошибка не могла быть разумно вменена ему в вину.
\beta ) Являлось ли преждевременным разбирательство, возбужденное заявителем
127. Власти Российской Федерации также утверждали, что требование заявителя не могло быть удовлетворено, потому что конкурсное производство еще продолжалось. Пока банк не был ликвидирован, существовала возможность того, что первоначально присужденная сумма могла быть выплачена из оставшихся активов банка. Таким образом, если бы суды присудили заявителю компенсацию, он мог бы взыскать ту же сумму дважды, с банка и конкурсного управляющего (довод «двойного взыскания»). Однако после окончания конкурсного производства заявитель действительно мог возбудить другое разбирательство и требовать надлежащей компенсации. В итоге власти Российской Федерации полагали, что заявитель лишь временно был лишен возможности взыскания компенсации ущерба с конкурсного управляющего, пока продолжалась конкурсная процедура. Чтобы рассмотреть этот довод, Европейский суд должен проверить мотивировку национальных судов в разбирательстве 1999 года.
128. Большая палата отмечает, что Постановление от 9 июня 1999 г. прямо ссылалось на довод «двойного взыскания». Фактически с 17 июня 1999 г., даты утверждения ликвидации банка арбитражным судом, заявитель имел возможность возбуждения разбирательства против конкурсного управляющего о возмещении вреда в связи с нарушением закона при исполнении его обязанностей. Тем не менее заявитель не использовал этого средства правовой защиты по причинам, которые остаются неясными. Какими бы они ни были, Постановление от 9 июня 1999 г. не препятствовало ему в предъявлении иска к конкурсному управляющему после окончания конкурсного производства.
129. По мнению Европейского суда, довод «двойного взыскания», который выдвинули национальные суды, не был лишен смысла. Если бы заявитель успешно предъявил иск к конкурсному управляющему, а затем взыскал первоначальную компенсацию с банка, он бы в действительности мог получить двойную компенсацию за одни и те же финансовые убытки. Следовательно, отказ суда в рассмотрении требований заявителя против конкурсного управляющего имел основание, поскольку конкурсное производство еще продолжалось. Даже если при обстоятельствах настоящего дела возможность взыскания первоначальной компенсации с банка была отдаленной, общий принцип, примененный судом в Постановлении от 9 июня 1999 г., не может быть отклонен как не имеющий разумного оправдания.
130. Действительно, данное правило означает, что ущемленный кредитор должен ожидать, пока компания-должник не перестанет существовать, прежде чем он сможет потребовать компенсации ущерба лично от конкурсного управляющего. Однако Европейский суд хотел бы подчеркнуть, что в делах, возникающих по индивидуальным жалобам, задачей Европейского суда не является отвлеченное рассмотрение соответствующего законодательства. Напротив, он должен ограничиться, насколько возможно, вопросами, поставленными в деле, переданном на его рассмотрение (см. с необходимыми изменениями, в частности, Постановление Большой палаты по делу «Таске против Бельгии» (Taxquet v. Belgium), жалоба № 926/05, § 83, ECHR 2010-...). В настоящем деле банк был ликвидирован 17 июня 1999 г., то есть через восемь дней после того, как суды высказались по поводу требования заявителя против конкурсного управляющего. Таким образом, прошло непродолжительное время между моментом, когда заявитель узнал об отсутствии активов у банка, за счет которых могло быть исполнено вынесенное в его пользу Решение от 12 ноября 1998 г., и датой, когда стало возможным предъявление к конкурсному управляющему иска о компенсации ущерба.
131. Кроме того, Европейский суд напоминает, что пределы усмотрения, которым пользуется законодатель при осуществлении социально-экономической политики, являются широкими (см. в числе многих примеров Постановление Большой палаты по делу «Ян и другие против Германии» (Jahn and Others v. Germany), жалобы № 46720/99, 72203/01 и 72552/01, § 91, ECHR 2005-VI), особенно в ситуации, в которой, как в настоящем деле, государство должно учитывать конкурирующие частные интересы в горизонтальных отношениях в такой сфере, как дела о несостоятельности.
132. В итоге закон предусмотрел «отложенное» компенсаторное средство правовой защиты, но заявитель не использовал его, когда оно стало доступным. С учетом того, что невозможность требования компенсации от конкурсного управляющего являлась непродолжительной и существовала только в период процедуры банкротства, и в отсутствие каких-либо доводов заявителя о том, почему это могло быть чрезмерным при данных обстоятельствах, Европейский суд полагает, что подобное ограничение не затронуло существо прав заявителя, гарантированных статьей 1 Протокола № 1 к Конвенции, и не вышло за рамки пределов усмотрения государства.
133. Отсюда следует, что нормативная база, созданная государством-ответчиком, предоставила заявителю механизм для защиты его прав в соответствии со статьей 1 Протокола № 1 к Конвенции. Таким образом, Европейский суд находит, что государство выполнило свои позитивные обязательства на основании данного положения. Ввиду вышеизложенного обособленное рассмотрение предварительного возражения властей Российской Федерации не является обязательным.
-
отложил до рассмотрения существа жалобы предварительное возражение властей Российской Федерации относительно неисчерпания внутренних средств правовой защиты;
-
постановил 16 голосами «за» и одним — «против», что Европейский суд имеет юрисдикцию ratione temporis для рассмотрения жалобы заявителя, насколько она касается разбирательств, имевших место в 1998 и 1999 годах;
-
постановил 12 голосами «за» и пятью — «против», что по делу требования статьи 1 Протокола № 1 к Конвенции нарушены не были и что рассмотрение предварительного возражения властей Российской Федерации не является обязательным.
Совершено на английском и французском языках и вынесено на открытом слушании во Дворце прав человека в Страсбурге 3 апреля 2012 г.
В соответствии с пунктом 2 статьи 45 Конвенции и пунктом 2 правила 74 Регламента Суда к Постановлению прилагаются следующие особые мнения:
a) совпадающее особое мнение судьи Николаса Братцы;
b) частично несовпадающее особое мнение судьи Альвины Гюлумян;
c) несовпадающее особое мнение судей Пэра Лоренсена, Элизабет Фуры, Драголюба Поповича, Джорджио Малинверни и Гвидо Раймонди.
СОВПАДАЮЩЕЕ ОСОБОЕ МНЕНИЕ СУДЬИ НИКОЛАСА БРАТЦЫ
С некоторым колебанием я голосовал в пользу вывода о том, что в настоящем деле права заявителя, предусмотренные статьей 1 Протокола № 1 к Конвенции, не были нарушены. Мое колебание связано не с вопросом о том, должен ли конкурсный управляющий рассматриваться как публичное должностное лицо, или о том, каковы природа и объем позитивных обязательств государства в контексте разбирательства о несостоятельности, поскольку по обоим пунктам я полностью разделяю мнение большинства Европейского суда, но с вопросом о том, были ли эти позитивные обязательства исполнены при обстоятельствах настоящего дела.
Позитивные обязательства в соответствии со статьей 1 Протокола № 1 к Конвенции толковались в деле «Совтрансавто холдинг» против Украины» (Sovtransavto Holding v. Ukraine) (жалоба № 48553/99, ECHR 2002-VII) как означающие, в частности, что государства имеют обязательство вводить судебные процедуры, обеспечивающие необходимые процессуальные гарантии и, таким образом, позволяющие национальным судам эффективно и справедливо рассматривать любые споры между частными лицами, включая, как в настоящем деле, требования о взыскании причитающейся заявителю суммы путем возмещения убытков. Данное требование подразумевает не только наличие законодательной базы, но и определенную степень ясности и связности закона и процедур, которым необходимо следовать, чтобы участники спора могли избежать, насколько это возможно, любой правовой неопределенности и двусмысленности. В самом деле «Совтрансавто холдинг» имело место различие подхода к применению и толкованию национального законодательства у различных уровней судебной системы, которое обусловило неоднократное возобновление производства по делу и создало постоянную неопределенность относительно законности данных решений, что стало одной из причин вывода Европейского суда о нарушении статьи 1 Протокола № 1 к Конвенции. В деле «Плеханов против Польши» (Plechanow v. Poland) (жалоба № 22279/04, Постановление Европейского суда от 7 июля 2009 г.) отсутствие ясности в отношении надлежащего органа-ответчика после серьезных изменений компетенции различных органов местного и государственного уровня с последующим возложением на заявителя обязанности устанавливать надлежащего ответчика Европейский суд признал непропорциональным и нарушающим справедливое равновесие в соответствии со статьей 1 Протокола № 1 к Конвенции.
В настоящем деле, несомненно, имело место отсутствие ясности как в вопросе о том, могло ли предъявляться требование о возмещении убытков против конкурсного управляющего в связи с неправильным разрешением требований кредиторов банка, и если да, когда, так и в вопросе о том, должно ли подобное требование предъявляться в арбитражный суд или в суды общей юрисдикции.
Я не придаю большого значения последнему пункту или тому факту, что в надзорной процедуре Высший Арбитражный суд Российской Федерации установил, что спор между заявителем и конкурсным управляющим не относился к процедуре банкротства как таковой и подлежал рассмотрению судами общей юрисдикции. Как отмечалось в решении, не только стороны разбирательства 1999 года и представитель Центрального банка Российской Федерации, по-видимому, разделяли мнение заявителя о том, что разбирательство было возбуждено в надлежащем суде, но и сами арбитражные суды трех инстанций полагали, что дело им подведомственно. Если бы окончательное решение Федерального арбитражного суда было вынесено в пользу заявителя и оно было бы отменено в порядке надзора, мог бы возникнуть вопрос с точки зрения Протокола. Но этого не произошло, требования заявителя были отклонены во всех трех инстанциях.
Главный вопрос заключается в том, была ли правовая ситуация, которую анализировали и рассматривали арбитражные суды, настолько неопределенной, чтобы лишить заявителя эффективной защиты его имущественных прав. Постановление суда апелляционной инстанции от 31 марта 1999 г., отклонившее требование заявителя к конкурсному управляющему, имело два основания: угроза «двойного взыскания» в случае присуждения компенсации убытков с конкурсного управляющего при продолжающемся конкурсном производстве и тот факт, что Закон о несостоятельности действовал только в отношении требований, возникших в период работы банка, а не тех, которые возникли во время процедуры банкротства. Однако, как указано в Постановлении, Федеральный арбитражный суд поддержал лишь основание «двойного взыскания» в своем Постановлении от 9 июня 1999 г. Я не нахожу это Постановление произвольным или неразумным (см. для сравнения Решение Европейского суда от 29 ноября 2011 г. по делу «Оу-Би-Джи Лтд.» и другие против Соединенного Королевства» (OBG Ltd. and Others v. United Kingdom) жалоба № 48407/07, § 90). Я также не считаю неразумным вывод арбитражных судов о том, что закон не предусматривал компенсации морального вреда. Правовая позиция может быть неясной до ее разрешения Федеральным арбитражным судом. Этому едва ли можно удивляться с учетом того факта, что решения принимались в период, когда законодательство и процедура несостоятельности находились в состоянии развития и становления. Однако в целом я не усматриваю в настоящем деле правовой или процессуальной неопределенности, которая лишала бы заявителя эффективной защиты его имущественных прав, тем более что он не был лишен права возбудить новое разбирательство против конкурсного управляющего, когда конкурсное производство было формально окончено, что произошло вскоре после вынесения Постановления от 9 июня 1999 г.
ЧАСТИЧНО НЕСОВПАДАЮЩЕЕ ОСОБОЕ МНЕНИЕ СУДЬИ АЛЬВИНЫ ГЮЛУМЯН
Я не согласна с выводом большинства о том, что Европейский суд имел компетенцию ratione temporis для рассмотрения настоящего дела.
Европейский суд неоднократно указывал, что в делах, в которых вмешательство предшествовало ратификации, тогда как отказ в его устранении имел место после ратификации, принятие последнего действия как определяющего юрисдикцию Европейского суда во времени могло бы сделать Конвенцию обязательной для государства в отношении того факта, который имел место до того, как Конвенция вступила в силу в отношении этого государства (см., в частности, Постановление Большой палаты по делу «Блечич против Хорватии» (Blecic v. Croatia), жалоба № 59532/00, § 70, ECHR 2006-III). Европейский суд также указывал, что «отделение решений национальных судов» от событий, породивших соответствующее разбирательство, означало бы придание Конвенции обратной силы, вопреки общим принципам международного права (см. Решение Европейского суда от 28 февраля 2002 г. по делу «Йованович против Хорватии» ( Jovanoviæ v. Croatia), жалоба № 59109/00). В настоящем деле вмешательство в «имущество» заявителя имело место в 1996 году, когда конкурсный управляющий изъял денежные средства, предназначенные для заявителя, и передал их кредиторам, не имевшим на это права. Это было единовременным действием, имевшим место до вступления Конвенции в силу в отношении России (5 мая 1998 г.). Возможно, что заявитель при таких обстоятельствах мог требовать компенсации от конкурсного управляющего лично. Я признаю, что подобная возможность предусматривалась российским законодательством в то время, по крайней мере, власти Российской Федерации признавали это в своих объяснениях. Однако после ознакомления с решениями 1999 года у меня создалось впечатление, что национальные суды не были уверены в том, что такое право действительно существует. Отсюда следует, что суть настоящего дела заключается не в разбирательстве, имевшем место в 1999 году, а в материально-правовых нормах, действовавших в период вмешательства, а именно в 1996 году. Данное законодательство, по-видимому, не было достаточно ясным, и требование заявителя к конкурсному управляющему в 1999 году было, таким образом, обречено на неудачу. В любом случае вопрос о предполагаемом недостатке материально-правовых норм, существовавших в 1996 году, не относится к юрисдикции Европейского суда ratione temporis.
НЕСОВПАДАЮЩЕЕ ОСОБОЕ МНЕНИЕ СУДЕЙ ПЭРА ЛОРЕНСЕНА, ЭЛИЗАБЕТ ФУРЫ, ДРАГОЛЮБА ПОПОВИЧА, ДЖОРДЖИО МАЛИНВЕРНИ И ГВИДО РАЙМОНДИ
В настоящем деле большинство проголосовало за вывод о том, что по делу требования статьи 1 Протокола № 1 к Конвенции нарушены не были, поскольку государство было сочтено не нарушившим свои позитивные обязательства с точки зрения данной статьи. Мы не можем согласиться с этим выводом по следующим причинам.
Как указано в Постановлении, Европейский суд отмечал в своей прецедентной практике, что статья 1 Протокола № 1 к Конвенции может требовать «мер, которые необходимы для защиты права собственности... даже в делах, затрагивающих споры между физическими лицами или компаниями» (§ 112 настоящего Постановления), и что государство имеет позитивное обязательство также в отношении вмешательства частного лица «обеспечивать в своей национальной правовой системе достаточную защиту имущественных прав законом и предоставление адекватных средств правовой защиты, с помощью которых жертва вмешательства может требовать восстановления своих прав, включая при необходимости требование возмещения убытков в отношении любого причиненного ущерба» (§ 113 настоящего Постановления). Кроме того, Европейский суд указывал, что, хотя статья 1 Протокола № 1 к Конвенции не содержит прямых процессуальных требований, государства имеют обязательство обеспечивать «судебные процедуры, которые (предоставляют) необходимые судебные гарантии и (позволяют) национальным судам разрешать любые споры между частными лицами эффективно и справедливо» (§ 114 настоящего Постановления).
Настоящее Постановление подтвердило эти выводы, и мы можем только согласиться с его заключением. Мы также согласны с тем, что при обстоятельствах такого дела, как настоящее, в обязанности государства в соответствии со статьей 1 Протокола № 1 к Конвенции входит «по крайней мере создание минимальной законодательной базы, включающей соответствующий орган, позволяющий лицам, оказавшимся в положении заявителя, защитить свои права эффективно и принудить к их соблюдению» (§ 117 настоящего Постановления).
В Постановлении также указывалось, что российское законодательство в соответствующий период предусматривало, что единственным средством правовой защиты являлся иск о возмещении убытков конкурсным управляющим. Заявитель фактически пытался получить компенсацию с конкурсного управляющего и избрал для этого арбитражные суды. Однако его требование было отклонено как необоснованное. Только после того, как жалоба в Европейский суд была коммуницирована властям Российской Федерации, решения этих судов были отменены в связи с неподведомственностью. Как и большинство, мы можем только заключить, что заявитель при обстоятельствах настоящего дела не мог сознавать, что его дело подведомственно судам общей юрисдикции (§ 122 настоящего Постановления), что правила юрисдикции соответствующих судов в то время были неясными, и заявитель разумно действовал, обратившись в суд, которому дело, по его мнению, было подведомственным (§ 126 настоящего Постановления).
Несмотря на вышеизложенное, большинство судей установило, что разбирательство, возбужденное заявителем, являлось преждевременным и что после окончательной ликвидации банка в июне 1999 года ему следовало использовать возможность возбуждения разбирательства против конкурсного управляющего в судах общей юрисдикции. В данном отношении мы не согласны с большинством.
Хотя теоретически заявитель мог предъявить иск о возмещении вреда в судах общей юрисдикции, правовая ситуация, по нашему мнению, являлась столь неопределенной, что лишала его практической возможности возмещения. Большинство, по-видимому, придает особую значимость доводу «двойного взыскания», которым руководствовалось Постановление от 9 июня 1999 г. Помимо того факта, что ни один из арбитражных судов не указывал, что заявитель мог или должен был предъявить к конкурсному управляющему требование в суды общей юрисдикции, довод «двойного взыскания» не был единственным, на который ссылались арбитражные суды. Власти Российской Федерации сами признали, что существовали иные мотивы для отклонения требования заявителя о возмещении вреда. Так, Постановление от 31 марта 1999 г. (суда апелляционной инстанции) указывало, что Закон о несостоятельности не допускает удовлетворения требований кредиторов, если они возникли не в период функционирования банка, а в период процедуры банкротства. Таким образом, суд апелляционной инстанции не различал первоначальную задолженность банка и личную ответственность конкурсного управляющего за причинение вреда. Следовательно, он признал иммунитет конкурсного управляющего в связи с любой ответственностью за его поведение, даже если закон, как разъясняли власти Российской Федерации, предусматривал такую ответственность. Хотя в Постановлении от 9 июня 1999 г. суд кассационной инстанции упоминал довод «двойного взыскания», он поддержал постановление суда апелляционной инстанции в целом, прямо указав, что оснований для его изменения не имеется. При таких обстоятельствах и ввиду неясной правовой ситуации в то время заявитель мог полагать, что его требование отклонено по существу, а не из-за того, что оно является преждевременным, и его дело было прекращено. Это, по нашему мнению, дополнительно подтверждается тем фактом, что только после коммуницирования жалобы в Европейский суд было установлено, что арбитражные суды не имеют юрисдикции для рассмотрения требования против конкурсного управляющего.
Кроме того, помимо требования первоначально присужденной суммы, заявитель также требовал компенсации морального вреда и за потерю времени. Однако суды установили, что законодательство не предусматривало возможности компенсации подобного рода, и отклонили его требования. Таким образом, представляется, что независимо от вины конкурсного управляющего его ответственность в любом случае была бы ограничена суммой первоначальной задолженности. Власти Российской Федерации не предоставили сведений о прецедентной практике, которая позволила бы Европейскому суду сделать иной вывод. Это ставило ущемленного кредитора в весьма неблагоприятное положение, особенно в условиях бурной инфляции, которая имела место в России в период, относящийся к обстоятельствам дела, в сочетании с тем фактом, что ему пришлось ожидать ликвидации после длительной процедуры банкротства.
В связи с вышеизложенным мы вынуждены прийти к заключению о том, что российское законодательство в период, относящийся к обстоятельствам дела, не предусматривало достаточной правовой основы для защиты прав заявителя, гарантированных статьей 1 Протокола № 1 к Конвенции. Таким образом, мы находим, что государство не исполнило свои позитивные обязательства в соответствии с этой статьей, которая, следовательно, являлась нарушенной.
EUROPEAN COURT OF HUMAN RIGHTS
CASE OF KOTOV v. RUSSIA (Application No. 54522/00)
<*> This judgment is final but may be subject to editorial revision.
In the case of Kotov v. Russia,
The European Court of Human Rights, sitting as a Grand Chamber composed of:
and Johan Callewaert, Deputy Grand Chamber Registrar,
Having deliberated in private on 12 January and 23 July 2011 and on 22 February 2012,
Delivers the following judgment, which was adopted on the last-mentioned date:
PROCEDURE
1. The case originated in an application (No. 54522/00) against the Russian Federation lodged with the European Court of Human Rights under Article 34 of the Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms («the Convention») by a Russian national, Mr Vladimir Mikhaylovich Kotov («the applicant»), on 17 November 1999.
2. In the proceedings before the Chamber the applicant was granted leave for self-representation. In the proceedings before the Grand Chamber the applicant was granted legal aid. He was represented by Ms Evans and Mr Bowring, lawyers practising in the United Kingdom, and Mr Khasanov, a lawyer practising in Russia.
3. The Russian Government («the Government») were initially represented by Mr P. Laptev, the former representative of the Russian Federation at the European Court of Human Rights, and subsequently by their Representative, Mr G. Matyushkin.
4. The applicant alleged, in particular, that it had been impossible for him to obtain the effective repayment of money owed to him in the context of the liquidation of a private bank.
5. The application was allocated to the First Section of the Court (Rule 52 § 1 of the Rules of Court). Within that Section, the Chamber that would consider the case (former Article 27 § 1 of the Convention, now Article 26) was constituted as provided in Rule 26 § 1.
6. On 4 May 2006 the application was declared partly admissible by the Chamber. The Government, but not the applicant, filed further written observations (Rule 59 § 1).
7. On 14 January 2010 a Chamber of the first Section, composed of the following judges: Christos Rozakis, Nina Vajiæ , Anatoly Kovler, Elisabeth Steiner, Khanlar Hajiyev, Dean Spielmann and Sverre Erik Jebens, assisted by Søren Nielsen, Section Registrar, delivered its judgment. The Chamber held unanimously that there had been a violation of Article 1 of Protocol No. 1 in that the applicant, on account of unlawful actions by the bank's liquidator, had not obtained effective payment of the money owed to him by the bank in accordance with the statutory principle of proportional distribution of assets amongst creditors with the same priority ranking. It made no award under Article 41 of the Convention, since the applicant had failed to submit claims in this respect.
8. On 9 April 2010 the Government requested, in accordance with Article 43 of the Convention and Rule 73, that the case be referred to the Grand Chamber of the Court, and the Panel of the Grand Chamber accepted that request on 28 June 2010.
9. The composition of the Grand Chamber was determined according to the provisions of former Article 27 §§ 2 and 3 (now Article 26 §§ 4 and 5) of the Convention and Rule 24.
10. The applicant and the Government each filed written observations on the merits.
11. A hearing took place in public in the Human Rights Building, Strasbourg, on 12 January 2011 (Rule 59 § 3).
There appeared before the Court:
Mr G. Matyushkin, the Representative of the Russian Federation, Agent,
The Court heard addresses by Ms Evans, Mr Bowring, Mr Khasanov, and Mr Matyushkin.
THE FACTS
I. The circumstances of the case
12. The applicant was born in 1948 and lives in Krasnodar.
A. Proceedings against the bank for recovery of assets
13. On 15 April 1994 the applicant made a deposit in a savings account with the commercial bank Yurak («the bank»). After the bank announced that it was changing the interest rate, the applicant requested the closure of his account in August 1994, but the bank informed him that it was unable to repay his capital plus interest as its funds were insufficient. The applicant sued the bank, seeking repayment of the capital he had deposited, together with interest, a penalty payment and compensation for pecuniary and non-pecuniary damage.
14. On 20 February 1995 the Oktyabrskiy District Court of the town of Krasnodar partly upheld the applicant's claims and ordered the bank to pay him a total of 10,156 Russian roubles (RUB) (which included the capital of the deposit, interest accrued, compensation for non-pecuniary damage and penalties). That decision was upheld and became final on 21 March 1995. In a judgment of the Oktyabrskiy District Court of 5 April 1996 the above-mentioned award was recalculated in line with the inflation rate. The award was thus raised to RUB 17,983.
15. In the meantime, on 16 June 1995, at the request of the Central Bank and the Russian Savings Bank, the Commercial Court of the Krasnodar Region declared the bank insolvent. On 19 July 1995 the insolvency procedure was opened by that court and a liquidator was appointed by the court to oversee the bank's administration in that connection.
B. Distribution of the bank's assets
16. On 11 January 1996 the Commercial Court approved the provisional statement of affairs based on the bank's financial situation at 28 December 1995. As a result of the sale of the bank's assets, RUB 2,305,000 had been accumulated on the bank's account. According to the Government, the bank had incurred debts against 7,567 first-class creditors, whose claims amounted to RUB 24,875,000.
17. Under the law which defined the order of distribution of assets of insolvent entities, the applicant belonged to the first class of creditors, whose claims were to be satisfied before others. However, on 18 January and 13 March 1996 the creditors' body of the bank created a special group of «privileged» creditors within the first class. That privileged group included disabled persons, war veterans, persons in need and persons who had actively assisted the liquidator within the insolvency proceedings. Those categories of creditors were to receive full satisfaction of their claims before other creditors belonging to the same class (the first). As a result, almost all of the funds collected during the liquidation process were used for repayment to those «privileged» creditors: they were reimbursed by the liquidator at 100% of the amounts due to them. On 6 April 1998 the applicant received the sum of RUB 140 (i.e. less than 1% of the amount of RUB 17,983 owed to him by the bank under the 1996 judgment).
C. First set of proceedings against the liquidator
18. On 22 April 1998 the applicant challenged, before the Commercial Court, the fact that other creditors had received repayment at 100%, whereas he had received less than 1% of the amount due to him. Relying on sections 15 and 30 of the Corporate Insolvency Act 1992 («the 1992 Act»), he claimed that he belonged to the same class as the «privileged» creditors, and that the bank's assets should have been distributed evenly. He sought repayment of the remainder of the sum owed to him, in accordance with the principle of proportional distribution of the assets of the bank amongst creditors of the same class.
19. On 6 July 1998 the applicant's action was dismissed at first instance. On 26 August 1998 the Commercial Court of the Krasnodar Region reversed the judgment of the first-instance court and held that, in deciding to repay certain categories of creditors at 100%, the creditors' body had overstepped the limits of its powers under section 23 of the 1992 Act. By enforcing that decision and distributing the assets at 100% to the «privileged» creditors, the liquidator had, in turn, disregarded the requirements of sections 15 and 30 of the Act. Pointing out that section 30 of the Act was not open to broad interpretation, the Commercial Court of the Krasnodar Region ordered the liquidator to redress the violations thus observed within one month and to inform it of the measures taken in that connection.
20. The liquidator appealed on points of law to the Federal Commercial Court for the North Caucasus, arguing that he had distributed the assets pursuant to a decision of the creditors' body, that the distribution had complied with Article 64 of the Civil Code and that it had not therefore been in breach of the requirements of section 30 of the 1992 Act. On 12 November 1998 his appeal on points of law was dismissed. Upholding the decision of 26 August 1998, the court stated that the liquidator should not have enforced a decision by the creditors' body that was in breach of the law.
21. It appears that the enforcement of the decision of 26 August 1998 (upheld at last instance on 12 November 1998) and, in particular, the redressing of the applicant's financial situation, were not possible on account of the bank's lack of assets.
D. Second set of proceedings against the liquidator
22. In view of the failure to enforce the decision of 26 August 1998, on 2 September 1998 the applicant filed a complaint with the Commercial Court (supplemented by him on 27 January 1999). He requested that the liquidator in person repay him the remainder of his 1995 award of RUB 17,983, with interest, plus compensation for non-pecuniary damage and loss of time, representing a total of RUB 22,844.
23. By a ruling of 4 February 1999 the Commercial Court rejected the applicant's request. The complaints in question were examined in the context of the insolvency procedure opened against the bank; within the same procedure the court examined the bank's balance sheet, as submitted by the liquidator. A representative of the Central Bank of Russia was present at the hearing. The Commercial Court found that on 20 February 1995 and 5 April 1996 the Oktyabrskiy District Court had already awarded the applicant the sum of RUB 17,983 to cover his deposit, plus penalties and damages, and that it was not possible to rule on the same request for a second time. The Commercial Court further established that the applicant appeared in the list of creditors as number 519 and that, in respect of the actual capital originally deposited, the bank owed him a residual amount of RUB 8,813. The court pointed out that this sum could be paid to him under the conditions laid down in Article 64 of the Civil Code. The court also rejected the claims for loss of time, as the relevant legislation did not provide for such compensation. Furthermore, the applicant [had] «failed to prove that the losses were caused by the liquidator's actions».
24. On 31 March 1999 the Commercial Court of the Krasnodar Region, hearing the case on appeal, upheld the decision of 4 February 1999. The court of appeal held, firstly, that the applicant's claims against the liquidator were «stand-alone claims, examined by the court of first instance and... rightly rejected». The court of appeal's reasoning read as follows:
«The law in force does not envisage satisfaction of claims which did not arise during the period of the bank's operations but only during the period of the insolvency procedure... On a bank's insolvency, its debt obligations are declared due, but the insolvency procedure is initiated with a view to amassing liquidation assets which must be allocated among the debts owed to creditors and arising prior to the insolvency.»
Furthermore, [the applicant's] right to recover [the original court award] from the bank already exists; therefore, satisfaction of his claims [against the liquidator] would lead to repeated recovery of the same amount, but this time in the form of damages, which is unfounded.
[In the original court award the applicant] was also awarded a sum for non-pecuniary damage, and in light of the above such damages cannot be awarded for a further period.
The existing provisions of civil legislation make no provision for compensation for loss of time.
The court of appeal also takes into account the fact that the failure to pay the amounts [due to the applicant] is a result of the absence [of funds], since, following the court of appeal's judgment of 26 August 1998... the assets of the bank in liquidation did not increase..., as is evident from the report provided by the liquidator on the work of the liquidation committee and the documents appended to the report».
25. The applicant lodged a cassation appeal against that judgment. On 9 June 1999 the Federal Commercial Court for the North Caucasus dismissed the applicant's appeal on points of law on the following grounds:
«The decision of the creditors' body and the liquidator's action... admittedly breached the principle of proportional payment to creditors at the same level of priority, but did not cause [the applicant] the damage he alleged, because the 100% satisfaction of all first-level creditors was not possible on account of the lack of assets available for distribution. The sum repaid to [the applicant] was thus calculated in proportion to the amount of his claim and to the assets realised in the course of the liquidation. Taking into account the fact that the insolvency procedure was ongoing when the dispute was examined, the courts of first and appellate instance rightly referred to the possibility of [the applicant's] receiving the outstanding debt owed to him under Article 64 of the Civil Code of the Russian Federation.»
The claims for non-pecuniary damage and compensation for loss of time were rightly refused by the court as unjustified on the grounds set out in the earlier judicial decisions.
In view of the above [the court of cassation] finds that the refusals by the courts of first and appellate instance to grant [the applicant's] claims were justified. There are no grounds for overruling or modifying the judicial decisions taken.»
26. On 17 June 1999 the Regional Commercial Court confirmed the statement of affairs as presented by the liquidator and approved by the creditors' body, and closed the insolvency procedure on grounds of insufficient assets. The applicant did not attempt to bring any new claims against the liquidator.
E. Supervisory review proceedings
27. After the Government had been given notice of the application, the President of the Supreme Commercial Court of the Russian Federation lodged, on 31 January 2001, an application for supervisory review (protest) against the judgments of 4 February, 31 March and 9 June 1999, on the ground that they had been given in breach of Article 22 of the Code of Commercial Procedure, which determined the jurisdiction of the commercial courts. Among other things, he stated that examination of the applicant's complaints against the liquidator within the context of the insolvency procedure opened against the bank had been contrary to the 1992 Act governing such procedures. Since those complaints had concerned a dispute between the applicant and the liquidator, they were not related to the insolvency procedure as such and the applicant should have submitted them to the courts of general jurisdiction. On those grounds the President sought the annulment of the decisions at issue and discontinuance of the proceedings concerning the above-mentioned complaints.
28. On 17 April 2001 the Presidium of the Supreme Commercial Court of the Russian Federation granted those requests in full, endorsing the arguments raised in the application for supervisory review. The Presidium concluded that the commercial courts had not had jurisdiction to hear the case against the liquidator in person, annulled the decision rendered in 1999 and closed the proceedings.
29. On 1 June 2001 the applicant submitted a request for supervisory review of the 17 April 2001 decision to the same Presidium. On 4 July 2001 his request was dismissed as ill-founded by the Vice-President of the Supreme Commercial Court.
II. Relevant international and domestic law and practice
A. Attribution of international responsibility to States
30. The Draft Articles on Responsibility of States for Internationally Wrongful Acts adopted by the International Law Commission (ILC) in 2001 (Yearbook of the International Law Commission, 2001, vol. II, Part Two), and their commentary, codified principles developed in modern international law in respect of the State's responsibility for internationally wrongful acts. In that commentary the ILC stated, inter alia, as follows (see paragraph (6) of the commentary to Chapter II):
«In determining what constitutes an organ of a State for the purposes of responsibility, the internal law and practice of each State are of prime importance. The structure of the State and the functions of its organs are not, in general, governed by international law. It is a matter for each State to decide how its administration is to be structured and which functions are to be assumed by government. But while the State remains free to determine its internal structure and functions through its own law and practice, international law has a distinct role. For example, the conduct of certain institutions performing public functions and exercising public powers (e.g. the police) is attributed to the State even if those institutions are regarded in internal law as autonomous and independent of the executive government.»
31. The ILC, in its commentary, described the phenomenon of «parastatal entities». It noted as follows (see paragraph (3) to the commentary to Article 5):
«The fact that an entity can be classified as public or private according to the criteria of a given legal system, the existence of a greater or lesser State participation in its capital, or, more generally, in the ownership of its assets, the fact that it is not subject to executive control — these are not decisive criteria for the purpose of attribution of the entity's conduct to the State. Instead, article 5 [of the Articles] refers to the true common feature, namely that these entities are empowered, if only to a limited extent or in a specific context, to exercise specified elements of governmental authority.»
32. As the ILC also recognised:
«Beyond a certain limit, what is regarded as „governmental“ depends on the particular society, its history and traditions. Of particular importance will be not just the content of the powers, but the way they are conferred on an entity, the purposes for which they are to be exercised and the extent to which the entity is accountable to government for their exercise» (see paragraph (6) of the commentary to Article 5).
B. Insolvency procedures in Russia
1. Civil Code of 1994
33. Under Article 63 of the Civil Code, after expiry of the period within which creditors must file their claims, the liquidation committee draws up a provisional statement of affairs containing information on the bankrupt company's estate, the claims filed by the creditors and the results of the examination of those claims. The statement must be approved by the body that has taken the decision to wind up the company. If the company's monetary assets are insufficient to satisfy the creditors' claims, the liquidation committee will sell off the estate by auction. The distribution of assets to the creditors may begin in accordance with the interim statement once it has been approved, except in respect of fifth-level creditors who will be unable to receive any money owed to them for one month following that approval. Once all the payments have been made, the final statement of affairs is drawn up and approved in the same manner. Should the assets prove insufficient, unsatisfied creditors may request the courts to order the owner of the company to honour their claims out of his own personal funds.
34. Article 64 of the Civil Code, as in force prior to 20 February 1996, made a distinction between five categories of creditors, providing that payment could be made to a given class only when the creditors at the previous level had been satisfied. According to this classification the applicant belonged to the fifth class of «other creditors». Article 64 made no mention of a category of creditors who were pensioners, war veterans, persons in need or persons assisting the liquidator in the insolvency proceedings.
35. Under a new provision, inserted into this Article on 20 February 1996, when a bank or other lending institution is wound up, private persons having made deposits with it are to be repaid as a first priority.
36. Article 64 further provides that where a company in liquidation has insufficient assets, they must be distributed among creditors at the same level in proportion to their respective claims.
2. Law of 19 November 1992 («the 1992 Act») on corporate insolvency (bankruptcy) (applicable to insolvency procedures opened prior to 1 March 1998)
37. Under section 3 (1) and (2) of the 1992 Act, insolvency cases fall within the jurisdiction of the commercial courts, which examine them in accordance with the rules laid down in the Act or, where no such rule exists, in accordance with the Code of Commercial Procedure of the Russian Federation.
38. Under section 15 of the Act, insolvency procedures are opened in order to satisfy the creditors' claims on a pari passu basis, to declare the bankrupt company released from his obligations and to protect the parties from unlawful actions against each other.
39. Section 18 (2) provides that, after a company has been declared insolvent and an insolvency procedure has been opened against it, any claims against the company's assets may be submitted only in the context of such procedure.
40. Section 20 lists the various participants in insolvency proceedings as the liquidator, the general meeting of creditors, the creditors' committee, the creditors, etc. The general meeting of creditors may form a creditor's committee and define its functions (Section 23 (2)). The Court will use the term «the creditors' body» as referring to either of these bodies, as the case may be.
41. The creditors' body nominates a candidate to act as the liquidator before the commercial court for approval (Section 23 (2) of the Act) which then appoints the liquidator (Section 19). Under section 21 (1) the liquidator takes over the administration of the insolvent company, convenes a general meeting of creditors, takes control of the insolvent company's property, analyses the financial situation, examines the merits of the creditors' claims, accepts or rejects them, oversees the liquidation process to realise the assets, sets up and heads the liquidation committee.
42. In accordance with section 21 (2), taken together with section 12 (4), candidates for the office of liquidator must be economists or lawyers, or have experience of company management. They must not have a criminal record. No one holding a position of responsibility in a company that is a debtor or creditor may be appointed. Candidates for the office of liquidator must declare their income and assets.
43. In the situations referred to under the Act, the commercial court examines the lawfulness of all actions by the participants involved in the insolvency procedure (Section 19). Under section 21 (3) the liquidator may challenge before the court any decisions of the creditor's body when those decisions fall outside its remit.
44. Under section 27 (1), after the expiry of a two-month period within which the creditors must submit their claims against the insolvent company, the liquidator will draw up a list of the claims that have been accepted and rejected, indicating the amounts for those that have been accepted and the level of priority for each. The list must be sent to the creditors within a period of two months.
45. Section 30 establishes the various levels of priority for the distribution of the proceeds of the liquidation. Payment of the sums due to creditors at a given level is made once those at the previous level have been satisfied (paragraph 3). If insufficient assets are realised to pay in full the creditors at a given level, the money that is available will be paid to them pari passu in proportion to the amounts of their respective claims (paragraph 4). Section 30 makes no mention of a category of creditors who are disabled, war veterans, persons in need, or persons assisting the liquidator. Paragraph 1 provides that any expenses arising from the liquidation, the liquidator's fees and the expenses of the debtor company's ongoing operations must take priority over the claims of first-level creditors.
46. Section 31 provides that a creditor may challenge before the commercial courts any decision of the liquidator which, in his view, breaches his rights and legitimate interests.
47. Under section 35 (3), any claims that cannot be satisfied because the proceeds of the liquidation are insufficient will be regarded as extinguished.
48. Section 38 provides that the bankrupt company will be regarded as wound up from the time of its exclusion from the corresponding national register, pursuant to the decision of the commercial court closing the insolvency procedure.
3. Federal Laws on insolvency of 8 January 1998 («the 1998 Act»), and of 26 October 2002 («the 2002 Act»)
49. On 8 January 1998 a new Insolvency Act was adopted («the 1998 Act»). It replaced the 1992 Act and was applicable to insolvency procedures opened after 1 March 1998. Section 21 (3) of the 1998 Act provided that creditors were entitled to seek compensation from the liquidator in respect of any damage that the latter might have caused to them by an action or omission in breach of the law. Section 114 provided for the same principles of distribution and pari passu repayment as section 30 of the 1992 Act.
50. In accordance with section 98 (1), sub-paragraph 7, of this Act, claims against the bankrupt company may be submitted only in the context of the insolvency procedure (see also section 18 (2) of the 1992 Act).
51. On 26 October 2002 the new Insolvency Act was adopted. It replaced the 1998 Act, and, in the following years, the 2002 Act underwent a number of changes. Section 20-4 (4) of the 2002 Act establishes liability of the liquidator for damage caused to the creditors by his failure to comply with his duties, if that failure was established by a final court decision. The 2002 Act provides that a liquidator should be covered by a professional liability insurance to cover his liability to the creditors (Section 20 of the Act). Sections 32 and 33 stipulate that bankruptcy cases are within the jurisdiction of the commercial court, irrespectively of the status of the creditors. Section 20 (12) stipulates that «disputes related to the professional activities of the [liquidators]... are within the competence of commercial courts». Pursuant to Section 60 of the Act creditors of a bankrupt company are entitled to complain to a commercial court about the liquidator's acts or omissions within the bankruptcy proceedings.
C. Examination of disputes within insolvency procedures
1. Insolvency Acts of 1992, 1998 and the Banks Insolvency Act of 1999; the Code of Commercial Procedure of 1995; the Code of Civil Procedure of 1964
52. Since the 1990s the Russian judicial system has been comprised of three elements — courts of general jurisdiction, commercial courts and constitutional courts. Under Article 25 § 1 of the Code of Civil Procedure of 1964 (in force at the material time), courts of general jurisdiction were competent to hear civil cases in which at least one party was a natural person (as distinct from a legal person, such as a company).
53. The Code of Commercial Procedure of 1995 (No. 70-FZ of 5 May 1995, in force at the material time) stated that the commercial courts could determine «economic disputes arising from civil, administrative and other legal relationships... between legal persons... and individual entrepreneurs...» (Article 22 § 1 of the Code). Article 22 § 3 stipulated that commercial courts were competent to hear other cases, namely «insolvency (bankruptcy) cases concerning legal entities and natural persons». Article 22 § 4 stipulated that commercial courts were competent to hear cases involving natural persons (not having individual entrepreneur status) where this was provided for by the Code itself or by another federal law.
54. Article 31 of the Code of Commercial Procedure stipulated:
«...A creditor who considers that his rights and legitimate interests are breached by a decision of the liquidator can bring an application (zayavlenie) before the commercial court. Following the examination of such an application the commercial court should take an appropriate decision.»
55. Article 143 of the Code provided that insolvency cases were to be examined by commercial courts in accordance with the Code and with the specific provisions of the insolvency legislation.
56. Section 3 of the 1992 Insolvency Act stipulated that commercial courts had jurisdiction to hear insolvency cases.
57. The 1998 Insolvency Act contained similar provisions. Sections 5 and 29 of that Act provided that insolvency cases where the debtor was a company (as opposed to a natural person) fell under the jurisdiction of the commercial courts. Section 55 of the 1998 Act provided that the commercial courts were competent to hear creditors' applications concerning a breach of their rights or legitimate interests by the liquidator.
58. Sections 5, 34 and 50 of the 1999 Banks Insolvency Act provided for the jurisdiction of commercial courts in the insolvency procedures concerning banks and also contained references to the Code of Commercial Procedure.
2. Position of the Constitutional Court
59. A judgment of 12 March 2001 by the Constitutional Court concerned, inter alia, questions of access to a court in insolvency procedures. Paragraph 4, concerning the constitutionality of section 18 (2) of the 1992 Act (section 98 (1) in conjunction with sections 15 (4) and 55 (1) of the 1998 Act), reads:
«...when examining the claims of creditors who are natural persons..., the commercial courts do not have jurisdiction to issue binding directions of a pecuniary nature to the liquidator, acknowledging the existence of a claim or right in favour of creditors... This limitation... must not be interpreted as preventing the courts of general jurisdiction from examining on the merits the pecuniary claims... of those creditors..., in accordance with the legislation on insolvency.»
Nor do the provisions at issue contain any clause that would prevent commercial courts from giving decisions that enable the persons concerned to secure in full their right to judicial protection in the context of insolvency procedures, especially as other provisions of the Federal Law on insolvency (bankruptcy) precisely provide for the settlement of disputes through the courts (sections 41, 44, 57, 107, 108 et seq.).
The refusal by a commercial court to examine a complaint on the grounds that it does not have jurisdiction... does not prevent the creditor from applying to the courts of general jurisdiction in order to secure protection of his rights... The right to judicial protection, as enshrined in the Constitution, must be upheld even in the absence of legislative norms establishing a division of jurisdiction between the commercial courts and the courts of general jurisdiction.
It follows from this interpretation that [the provisions at issue] do not prevent the courts of general jurisdiction from examining claims filed by non-corporate creditors against the liquidator and seeking... compensation for damage, nor do they prevent the commercial courts from securing the enforcement, in accordance with the above-mentioned Federal Law, of the decisions taken by the courts of general jurisdiction...»
THE LAW
60. The applicant complained about his inability to obtain the effective payment of the 1995 court award on account of an unlawful distribution of assets by the liquidator. He referred to Article 1 of Protocol No. 1, which provides:
«Every natural or legal person is entitled to the peaceful enjoyment of his possessions. No one shall be deprived of his possessions except in the public interest and subject to the conditions provided for by law and by the general principles of international law.»
The preceding provisions shall not, however, in any way impair the right of a State to enforce such laws as it deems necessary to control the use of property in accordance with the general interest or to secure the payment of taxes or other contributions or penalties.»
I. The Government's preliminary objection
61. As before the Chamber, the Government claimed before the Grand Chamber that the applicant had failed to exhaust domestic remedies. In particular, they took the view that the applicant should have sued the liquidator personally in separate proceedings before the courts of general jurisdiction, in accordance with Chapter 59 of the Civil Code («Obligations in respect of damage caused»), to complain about the unlawful distribution of the bank's assets. The Court considers that the question of exhaustion of domestic remedies is closely linked to the merits of the applicant's complaint under Article 1 of Protocol No. 1 to the Convention, in so far as the applicant can be understood as complaining about his inability to claim compensation for damage caused by the liquidator's actions. This objection must therefore be joined to the merits and will be analysed below.
II. Temporal jurisdiction
62. On 12 January 2011, following the hearing and deliberations, the Grand Chamber put to the parties additional questions, concerning, in particular, the Court's jurisdiction ratione temporis in the present case.
A. The parties' submissions
63. In their written reply the Government argued that the impugned distribution of the insolvent bank's funds took place in 1996, that is, before the date of the entry into force of the Convention in respect of Russia (5 May 1998). The fact that this deprivation had enduring effects did not produce a continuing situation. The Government distinguished the present case from that of Sovtransavto Holding v. Ukraine (No. 48553/99, §§ 54 et seq., ECHR 2002-VII), where the Court established that the loss of control of a company was a protracted process, creating a continuing situation. In the present case the applicant's complaint concerned a single act of distribution of the bank's assets on 13 March 1996. No new bank assets were discovered after that date. The subsequent decisions of the commercial courts (taken after 5 May 1998) did not violate the applicant's rights. When the Russian courts ordered that the violation of the applicant's rights be redressed, it was too late, since by that time the debtor no longer had any assets. Thus there were objective reasons for the failure to enforce the 1998 judgment. In support of this argument the Government referred to the cases of Bleèiæ v. Croatia ([GC], No. 59532/00, § 79, ECHR 2006-III) and Kopecký v. Slovakia ([GC], No. 44912/98, § 38, ECHR 2004-IX). They concluded that the Court did not have jurisdiction to examine the case.
64. The applicant maintained, first of all, that the exact date of the distribution of assets was unclear. The creditors' body's decision ordering distribution of assets was taken on 13 March 1996. However, it was not until 6 April 1998 that the applicant received RUB 140 of the RUB 17,983 owed to him. If this date was correct, then a period of more than two years elapsed between the decision ordering distribution of funds and its implementation. In the absence of any clear evidence as to the time scale of the distribution process, it was impossible to exclude the possibility that the distribution process was concluded after 5 May 1998, when the Convention entered into force in respect of Russia.
65. Secondly, at the time when the decision by the creditors' body was taken, the total amount of money available for distribution was not known. There was no evidential basis for the Government's assertion that from 12 November 1998 onwards the bank had no assets. There was no information on developments in the insolvency procedure from August 1998 until its closure in June 1999. Therefore, prior to the formal closure of the liquidation procedure on 17 June 1999 it remained theoretically possible for the applicant to receive the monies due to him. That being the case, the Government's assertion that the distribution of funds represented the final interference with the applicant's rights was unsustainable.
66. The applicant considered that the failure of the State to enforce a binding legal judgment of 26 August 1998 formed part of the multi-stage «continuing situation» of interference with his rights. Although the domestic court did not specify the means by which the liquidator should have provided the applicant with redress, it had been open to the liquidator to either recover the money from those to whom it had been unlawfully distributed or to employ any other means within his discretion. Those possibilities were not in any way precluded by the debtor's lack of funds. In fact, the continued absence of assets was caused precisely by the liquidator's unlawful actions and his failure to comply with the terms of the court order to rectify the situation (assuming that the bank indeed had no assets).
67. Finally, in the applicant's opinion, the domestic judgments of 1999 should be regarded as yet another stage in that «continuing situation», despite the fact that they were annulled by way of supervisory review in 2001. The interference with the applicant's possessions took the form of a four-stage incremental process which was comprised of (a) the liquidator's unlawful distribution; (b) the failure of the domestic authorities to enforce the judgment of 26 August 1998; (c) the refusal of the commercial courts (in the light of this failure to enforce) to hear the applicant's claim against the liquidator personally; and (d) the decision by the Regional Commercial Court to close the insolvency procedure.
B. The Court's analysis
68. The Court observes that the distribution of the bank's assets by the liquidator to the «privileged» creditors took place, most probably, in 1996, and in any event before 6 April 1998, when the applicant received his share of the remaining assets of the bank. The Convention entered into force in respect of Russia on 5 May 1998. The Court agrees with the Government that the distribution of the bank's assets was an instantaneous act, and, as such, falls outside the Court's jurisdiction ratione temporis. That being said, the Court observes that after 5 May 1998 the applicant was involved in two sets of judicial proceedings concerning wrongful distribution of the bank's assets and the liquidator's personal liability. The question is whether the Court has jurisdiction to examine facts related to those proceedings.
69. The Government, referring to Bleèiæ and Kopecký , both cited above, argued that the proceedings of 1998 and 1999 should not be dissociated from the original act of interference, namely the wrongful distribution of the banks' assets. However, in the Court's opinion, the present case must be distinguished from Bleèiæ and Kopecký , for the following reasons. As acknowledged by the Government, under Russian law the applicant was entitled to claim damages from the liquidator for the latter's wrongful acts. Legally speaking, the applicant had a valid tort claim at the time when the Convention entered into force in respect of Russia. It became sufficiently established even later, with the final judgment of 12 November 1998, when the courts recognised that the liquidator had acted unlawfully and ordered him to provide the applicant with redress. The Court observes that in Plechanow v. Poland (No. 22279/04, §§ 76 et seq., 7 July 2009) it dismissed the Government's objection ratione temporis and distinguished between the original confiscation of property and the compensation proceedings. In Broniowski v. Poland ((dec.) [GC] No. 31443/96, §§ 74 et seq., ECHR 2002-X) the Grand Chamber drew a similar distinction. It held that «the applicant did not complain of being deprived of the original property» in the 1940s, but rather complained about the «alleged failure to satisfy an entitlement to a compensatory measure which was vested in him under Polish law on the date of the Protocol's entry in force». The Court will follow this line of reasoning in the present case. As in Broniowski, the applicant, when the Convention entered into force in respect of Russia, had a defendable tort claim which outlived the original tort. Thus, the central question is why the applicant's attempt to restore his rights failed, first in 1998 and then in 1999, that is, after the entry into force of the Convention. The Court concludes that it has temporal jurisdiction to examine whether the applicant's rights under Article 1 of Protocol No. 1 to the Convention were properly secured in the proceedings of 1998 and 1999.
III. Alleged violation of Article 1 of Protocol No. 1 to the Convention
A. Chamber judgment of 14 January 2010
70. The Chamber began by rejecting the Government's non-exhaustion plea. The Chamber noted that «the annulment [of the 1999 judgments in 2001, by way of supervisory review,] was pronounced in the case after the respondent Government had been given notice of the application and [that] they used this to raise an objection on grounds of non-exhaustion of domestic remedies». The Chamber did not accept that such an objection might be validly derived from the supervisory review proceedings of 2001. The Chamber then shifted the focus to the 1998 proceedings, which had ended with the judgment of 12 November 1998. In the Chamber's opinion, in 1998 the applicant had availed himself of his right to contest the liquidator's unlawful actions. The 1998 judgments were given within the subject-matter jurisdiction of the commercial courts; as a result, it was immaterial whether or not the applicant's claim against the liquidator in person had been brought in the proper court — the applicant had exhausted remedies by introducing the first complaint with the commercial court, and those proceedings ended on 12 November 1998.
71. As to the merits, the Chamber held that the amount awarded by the Russian courts in 1995 (hereinafter «the 1995 award») could be described as the applicant's «possessions» under Article 1 of Protocol No. 1. By distributing the assets to the «privileged» creditors before all of the other first-class creditors, the liquidator had acted unlawfully, and, as a result, the applicant did not receive what he would otherwise have received. There had therefore been an unlawful interference by the liquidator with the applicant's right to the enjoyment of his possessions.
72. The Chamber further found that the liquidator was a representative of the State. That conclusion was based on the status of the liquidator as defined in sections 19 and 21 of the 1992 Insolvency Act. The Chamber referred to the fact that the liquidator was appointed by the court according to certain eligibility criteria, that he was supervised by the court, and that he acted in the interests of all creditors of the company. The Chamber also referred to «the nature of his duties», which «pertained to public authority». The Chamber held that the liquidator was «expected to achieve a „fair balance“ between the demands of the general interest and the requirements of the protection of the individual's fundamental rights». Since the interference with the applicant's rights was made by a public authority, and was unlawful, it was contrary to Article 1 of Protocol No. 1 to the Convention.
B. The Government's submissions before the Grand Chamber
1. On the legal status of the liquidator
73. In their referral request the Government mainly challenged the Chamber's finding that the liquidator was a «State authority» within the meaning of Article 34 of the Convention. They relied on the case of Katsyuk v. Ukraine (No. 58928/00, § 39, 5 April 2005), which suggested that, despite the fact that the liquidator was appointed by the court, he was not a «public official» and his actions could not be directly attributed to the State. The application was therefore incompatible with the Convention ratione personae.
74. In support of this argument, they referred to the liquidator's legal status, the manner of his appointment, and the degree of his accountability before the State authorities. The Government compared the status of liquidator in Russia and in Ukraine and concluded that in both countries the liquidator was not a public authority, as was rightly held by the Court in the Ukrainian context in the case of Katsyuk, cited above. Thus, the liquidator was a professional employed by the creditors' body. His candidature was approved by the commercial court, but the court's task was limited to verifying whether the liquidator met the statutory qualification requirements. The initiative in appointing the liquidator belonged to the creditors' body, it submitted the liquidator's candidature to the court and supervised his work.
75. The creditors' body not only nominated the liquidator; it also exercised operative control over his actions. For example, it approved transactions involving the insolvent company's assets, fixed the price of sale of its property and approved friendly settlements with debtors. The courts were not even mentioned by the law as a party to the insolvency procedure — they only ensured the formal lawfulness of the liquidator's actions. The courts had no power to issue binding directions to liquidators as to the management of the estate of an insolvent company.
76. The liquidator was remunerated by the creditors' body for his work; the State did not pay for his services. Further, he acted in his own interest. Although his activity might have been of some public importance, he did not exercise any official powers and accepted the appointment in order to make a profit. He did not have a legal monopoly but operated in a sector open to competition, and was unable to issue orders or regulations binding on third parties, or to impose sanctions or exercise other governmental functions. His actions could be challenged in civil proceedings, rather than by means of an administrative complaint. The Government described the liquidator's duties and powers in the insolvency procedure. His mission was to ensure the fair distribution of an insolvent company's assets among the creditors, within a very narrow framework established by the relevant legislation. In sum, the liquidator enjoyed significant operational and institutional autonomy from the State and was completely independent financially from the authorities. The Government concluded that the liquidator acted as a businessman rather than a State official. That position was reinforced in the 2002 Insolvency Act, which provided for the creation of a self-governing non-governmental organisation of professional liquidators.
2. Alleged failure of the State to fulfil its positive obligations
77. In so far as the Government's positive obligations under Article 1 of Protocol No. 1 to the Convention might have been engaged, the Government noted, first of all, «the limited scope of reliable data» as to the assets of the insolvent bank available for distribution among its creditors by the liquidator. They acknowledged that the applicant, as a result of the unlawful acts of the liquidator and the creditors' body, had received less than he could legitimately have expected to receive, but did not agree with the applicant that the total amount of the original court award was recoverable.
78. The Government admitted that the State might have an obligation to assist creditors in recovering their money from an insolvent debtor. However, it had fulfilled its positive obligations by establishing an appropriate legal framework for insolvency procedures. Thus, special legislation (the 1992 and 1998 Acts) had been enacted in order to protect the interests of creditors. The legislation provided for the distribution of the assets of an insolvent company on a pari passu basis. Those Acts (sections 31 and 21 respectively) guaranteed the right of the creditor to complain to the court about actions or omissions on the part of the liquidator. The liquidator was personally accountable for his acts to the creditors. The 2002 Act went even further by requiring mandatory professional insurance for liquidators. The Government referred to the practice in several other member States where the liquidator was personally liable vis — à - vis the creditors of an insolvent company.
79. In so far as the specific circumstances of the present case are concerned, the Government argued as follows. First, the applicant had been successful in challenging the liquidator's action: in 1998 the commercial courts held that those actions had been unlawful and ordered the liquidator to restore the applicant's rights within one month. However, as a result of the unlawful actions of the liquidator and the creditors' body, all of the bank's assets had been lost, and, as a result, it was impossible to enforce the court order of 1998. The State could not be held responsible for non-enforcement of a judgment if it was caused by factors outside the State's control.
80. In addition, the applicant was entitled to sue the liquidator personally for his unprofessional conduct in discharging his duties. The existence of that remedy derived from sections 31 and 21 of the 1992 and 1998 Acts respectively. The possibility of claiming damages from the liquidator was also confirmed by the Constitutional Court. The applicant used that legal avenue by filing a new complaint with the commercial courts, which examined and dismissed it mainly on the ground that the liquidation procedure was still pending. Indeed, it would have been unjust to award the applicant any damages when there was still a possibility (however vague) of obtaining the money from the bank itself. Had the courts satisfied the applicant's claims, he would have been in a position to recover the same amount twice, and that would be tantamount to unjust enrichment.
81. After the bank's liquidation on 17 June 1999, all of its unpaid debts were extinguished. After that date the applicant had the option of recovering damages from the liquidator. However, for some reason he did not use that avenue. The mere existence of doubt as to the prospects of success of such a remedy was not sufficient to justify the applicant's failure to use it.
82. The Government also argued that the proper venue for examining such claims would be a court of general jurisdiction. The applicant had the status of an individual. Commercial courts could only hear disputes between companies or individual entrepreneurs. This was confirmed by the Supreme Commercial Court's judgment of 17 April 2001, rendered by way of supervisory review. However, even after that judgment the applicant did not lodge a claim against the liquidator with the proper court. The Government concluded that the applicant had had access to a legal remedy capable of restoring his rights but failed to use it, for no good reason.
C. The applicant's submissions before the Grand Chamber
1. On the legal status of the liquidator
83. The applicant argued that the liquidator was appointed and supervised by the State. The Chamber had been correct when it distinguished the case of Katsyuk (cited above) from the present case, since the respective legislative frameworks were different in a number of ways, including the questions of appointment of the liquidator, supervision of his activities, the relationship between the liquidator and the creditors' body, remuneration of the liquidator, and powers in respect of misconduct by the liquidator.
84. The liquidator under Russian law was not an insolvency practitioner but rather a person who met certain qualification requirements, not necessarily linked to that particular sphere. Thus, a civil servant was eligible to perform the duties of liquidator. Furthermore, although the creditors were entitled to propose their candidates, the power to appoint the liquidator belonged solely to the court. The courts supervised the activities of the liquidator and the course of the insolvency procedure in general. The liquidator in Russia (unlike his counterpart in Ukraine) had a right to challenge before the court an unlawful decision of the creditors' body. In Russia the liquidator was remunerated by the court, on the basis of the amount defined by the creditors' body and from the funds collected during the liquidation process. The liquidator's actions could be challenged before the courts, and the courts were entitled to give directions to the liquidator and order the payment of compensation to creditors. Ukrainian courts had no such powers vis — à - vis liquidators. In sum, the liquidator in Russia was appointed by the court, paid by the court, and supervised by the court. In such circumstances he should have been regarded as a governmental official, and the Government's responsibility for his action should have been engaged.
2. Alleged failure of the State to fulfil its positive obligations
85. Even assuming that the liquidator was a private person, the applicant considered that, in view of the nature of his duties, the State must have been responsible for his actions, at least in an indirect manner. The applicant relied upon the Court's findings in Costello-Roberts v. the United Kingdom (25 March 1993, Series A No. 247-C), where the actions of employees in an independent school were found to be the responsibility of the State. The Court concluded in that case that «the State [could] not absolve itself from responsibility by delegating its obligations to private bodies or individuals». A similar approach was adopted in the context of the position of advocates in the case of Van der Mussele v. Belgium (23 November 1983, Series A No. 70), and with regard to the status of the Polish-German Reconciliation Foundation in Woœ v. Poland, (No. 22860/02, ECHR 2006-VII) and of the Romanian Union of Lawyers in the case of Buzescu v. Romania (No. 61302/00, 24 May 2005). The applicant concluded that, in view of the Court's case-law, the actions of the liquidator in the present case engaged the responsibility of the State. Even if the liquidator was not a government official, the Russian State retained a positive obligation under Article 1 of Protocol No. 1 to protect the applicant, as one of the bank's creditors, from unlawful actions by the liquidator. The nature and scope of such an obligation would consist (at the very least) in ensuring that the liquidator's actions were compliant with domestic law. The obligation would also extend to remedying any misconduct by the liquidator. In the present circumstances, the appropriate remedy would have entailed the payment of compensation to the applicant as provided for by domestic law, and the enforcement of such award. The applicant in the present case took every opportunity to challenge both the unlawful distribution of the assets by the liquidator and the failure to enforce the decision of the commercial courts. The domestic courts confirmed the liquidator's unlawful distribution of the assets in 1998 and during further proceedings in 1999, but in spite of those rulings, the insolvency procedure was closed on 17 June 1999 on the grounds of insufficient funds.
86. The applicant's claims against the liquidator (which ended with the judgment of 9 June 1999) were dismissed on several grounds. Thus, the courts held that the matter had already been considered by the courts of general jurisdiction, which made it impossible for the commercial court to consider the same matter. Further, the courts held that the applicant's additional claim to compensation for non-pecuniary damage in respect of mental distress and loss of time were unsubstantiated, since the Insolvency Act did not cover claims for damage incurred during the insolvency procedure. The courts also held that it was impossible to repay the applicant the original award, on account of the bank's lack of assets, but that this would subsequently be possible if and when additional assets became available. The applicant's additional claims for compensation for mental distress and loss of time were dismissed on the merits, whereas his claim in respect of the award by the courts of general jurisdiction was dismissed on procedural grounds.
87. At the time the applicant was entitled to appeal against unlawful actions of the liquidator to the commercial court under section 21 of the 1998 Insolvency Act. The domestic courts considered the applicant's complaints on the merits; this supported the applicant's submission that he had used an appropriate remedy in this situation. As to the Government's reference to the Constitutional Court judgment of 12 March 2001, the applicant noted that, according to the Constitutional Court, a creditor had a right to appeal to the court of general jurisdiction «if the commercial court refused to examine a complaint on the grounds that it [did] not have jurisdiction». However, in the current case the commercial courts did not refuse to consider the applicant's complaints on the ground of a lack of jurisdiction. The 2001 judgment of the Constitutional Court opened the possibility of seeking a remedy in the courts of general jurisdiction but did not exclude the creditors' right to challenge the liquidator's decisions before the commercial courts. Only in 2001 was the «jurisdictional» ground raised under the «supervisory review» procedure, and all the previous decisions of the commercial courts (of 4 February, 31 March and 9 June 1999) were annulled. That procedure itself raised serious issues regarding the principle of legal certainty, as held by the Court on numerous occasions.
88. The applicant acknowledged that in theory he could also have sought a remedy in the courts of general jurisdiction against the liquidator's unprofessional conduct in discharging his duties; however, the annulment of the enforceable judgments issued by the commercial courts made the «general jurisdiction» remedy illusory. For that reason, he did not seek to use the latter remedy, and could not be required to do so. Moreover, as the Chamber had noted, the applicant used the courts of general jurisdiction for his initial complaint to the courts, prior to the opening of the insolvency procedure, but the award of compensation to him (by the decisions of 20 February 1995 and 5 April 1996) was never enforced.
D. The Court's analysis
89. At the outset, the Court will briefly outline the factual and legal elements which raise no controversy between the parties. First, the Government acknowledged that the 1995 court award had amounted to the applicant's «possession» within the meaning of Article 1 of Protocol No. 1. Secondly, the Government agreed with the applicant that the liquidator had acted unlawfully in that the assets of the bank, which should normally have been distributed evenly amongst the first-class creditors, had been used for full reimbursement of certain «privileged» creditors. Thirdly, the Government agreed that, as a result of such distribution of funds, other first-class creditors of the bank, the applicant included, had received much less than they could legitimately have expected to receive, given the bank's financial situation.
90. The Court does not see any reason to disagree with the parties on the above points. It reiterates that a pecuniary claim supported by a final judicial decision (often referred to in its case-law as «a judgment debt») has always been regarded by the Court as a «possession» within the meaning of Article 1 of Protocol No. 1 to the Convention (see Burdov v. Russia, No. 59498/00, § 40, ECHR 2002-III, and Stran Greek Refineries and Stratis Andreadis v. Greece, 9 December 1994, § 59, Series A No. 301-B). Indeed, where the debtor is a private person or company, the pecuniary claim, even supported by a court judgment, is less certain, because its enforceability largely depends on the solvency of the debtor. As the Court has repeatedly held, «when the debtor is a private actor,... the State is not, as a general rule, directly liable for debts of private actors and its obligations are limited to providing the necessary assistance to the creditor in the enforcement of the respective court awards, for example, through a bailiff service or bankruptcy procedures» (see, for example, Shestakov v. Russia (dec.), No. 48757/99, 18 June 2002; Krivonogova v. Russia (dec.), No. 74694/01, 1 April 2004; and Kesyan v. Russia, No. 36496/02, 19 October 2006; see also Scollo v. Italy, 28 September 1995, Series A No. 315-C, § 44, and Fuklev v. Ukraine, No. 71186/01, § 84, 7 June 2005). Nonetheless, such pecuniary claims may also be characterised as «possessions». In the case at hand the bank's assets before their distribution by the liquidator were sufficient to meet at least a substantial proportion of the applicant's claims. Therefore, the 1995 court award was at least partly recoverable. The applicant was a creditor of the first class and the bank's obligations towards him should have been honoured accordingly. However, the money collected was distributed by the liquidator mostly amongst the «privileged» creditors, in breach of the law. As a result of that unlawful action, a significant part of the original award was lost for the applicant. Such was the conclusion of the Chamber (see paragraph 53 of the judgment), to which both parties fully subscribed, and the Grand Chamber does not see any reason to depart from that conclusion. It follows that the applicant has been deprived of his possessions by an unlawful act of the liquidator.
1. Legal status of the liquidator
91. Before the Grand Chamber the Government claimed that the Court had no jurisdiction ratione personae to examine the applicant's complaint about the liquidator's actions, since the latter had acted as a private person and not as a State agent. The Court will address this issue first.
92. The Court has already ruled on the question whether a State can be held responsible under the Convention on account of acts by a company or a private person. A first category of cases (to which the present case belongs) concerns the State's responsibility ratione personae for the acts of a body which is not, at least formally, a «public authority». In the case of Costello-Roberts v. the United Kingdom (cited above, § 27), the Court held that a State could not absolve itself from responsibility by delegating its obligations to private bodies or individuals, in that case an independent school. Similarly, the Court found in Storck v. Germany (No. 61603/00, § 103, ECHR 2005-V) that the State remained under a duty to exercise supervision and control over private psychiatric institutions where patients could be held against their will (see also the cases of Evaldsson and Others v. Sweden, No. 75252/01, § 63, 13 February 2007, concerning the organisation of the labour market; Buzescu v. Romania, cited above, § 78, concerning bar associations; and Woœ v. Poland, cited above, §§ 71 — 74, where the status of the Polish-German Reconciliation Foundation was discussed).
93. A second category of cases concerns the locus standi of an applicant entity under Article 34 of the Convention and the notion of «governmental organisation». In the case of Radio France and Others v. France ((dec.), No. 53984/00, § 26, ECHR 2003-X (extracts)), the Court noted:
«...The category of „governmental organisation“ includes legal entities which participate in the exercise of governmental powers or run a public service under government control. In order to determine whether any given legal person other than a territorial authority falls within that category, account must be taken of its legal status and, where appropriate, the rights that status gives it, the nature of the activity it carries out and the context in which it is carried out, and the degree of its independence from the political authorities.»
94. As far as the entity Radio France was concerned, the Court noted that although it had been entrusted with public-service missions and depended to a considerable extent on the State for its financing, the legislature had devised a framework which was plainly designed to guarantee its editorial independence and institutional autonomy. In this respect, there was little difference between Radio France and the companies operating «private» radio stations, which were themselves also subject to various legal and regulatory constraints. The Court thus concluded that Radio France was a non-governmental organisation for the purposes of Article 34 of the Convention. Similarly, the Court found that the applicant company in Islamic Republic of Iran Shipping Lines v. Turkey (No. 40998/98, § 79, ECHR 2007-...) was a non-governmental organisation, despite the fact that it was wholly owned by the Iranian State and that a majority of the members of the board of directors were appointed by the State. The Court noted that the applicant company was legally and financially independent from the State and was run as a commercial business.
95. Despite the difference between the concept of «governmental organisation» and that of «public authority», the pattern of analysis used by the Court in these two situations is similar. Thus, the principles developed in Radio France were applied in the case of Mykhaylenky and Others v. Ukraine (Nos. 35091/02, 35196/02, 35201/02, 35204/02, 35945/02, 35949/02, 35953/02, 36800/02, 38296/02 and 42814/02, §§ 43 — 46, ECHR 2004-XII), which concerned the question of the State's liability for the debts of an enterprise operating on the private market (see also Yershova v. Russia, No. 1387/04, §§ 55 and 62, 8 April 2010).
96. As far as the legal status of insolvency liquidators is concerned, it has been examined by the Court in the following cases. In Katsyuk (cited above, § 39) the Court held, inter alia, that the liquidator did not have any characteristic of a «governmental organisation», since his appointment and the approval of his report by the commercial court could not, as such, confer on him such status (see also Bakalov and Others v. Bulgaria (dec.), No. 55796/00, 18 September 2007). It should be pointed out, however, that in that case the liquidator had been appointed at a time when the debtor enterprise was already unable to meet its obligations. Moreover, the actions of the liquidator had not been challenged as unlawful or unreasonable. The central question was rather whether, by the very fact of appointing a liquidator, the Ukrainian authorities had assumed liability for the debts of a private enterprise, and the Court found that they had not.
97. In the case of Sychev v. Ukraine (No. 4773/02, §§ 54 — 56, 11 October 2005), the Court examined the status of the liquidation committee and concluded that its prolonged failure to enforce a court judgment «was due to the State's failure to establish an effective system of enforcement of court judgments given against the company undergoing bankruptcy proceedings» (see also Pokutnaya v. Russia (dec.), No. 26856/04, 3 July 2008). The Court, however, did not deal with the question whether the liquidation committee was a «public authority». It focussed rather on the State's non-compliance with its positive obligations in this sphere. Nor did the Court examine this issue in cases where it had to decide whether Article 6 was applicable to disputes arising from liquidation procedures (see, for example, Werner v. Poland, No. 26760/95, § 34, 15 November 2001; see also Ismeta Baèiæ v. Croatia, No. 43595/06, § 27, 19 June 2008) or in cases where the Court examined the length of bankruptcy proceedings (see Luordo v. Italy, No. 32190/96, §§ 67 — 71, ECHR 2003-IX).
98. Thus, mainly as a result of the variety of situations occurring in the cases brought before the Court, it appears that the case-law on the legal status of insolvency liquidators requires some clarification. The Court will therefore examine whether in the present case the liquidator can be considered to have acted as a State agent, having regard to the criteria set out below.
(b) The liquidator in the present case
99. At the outset, the Court stresses that under domestic law at the relevant time the liquidator was not a public official, as formally speaking the administration of insolvencies was to remain in private hands. The Court will now examine whether the formal status of the liquidator corresponded to the reality of the liquidation process.
100. At the relevant time the liquidator in Russia was a private individual employed by the creditors' body, which was a self-interested entity. He was chosen on an open market amongst other professionals competing for the same job. He worked for a fee, which was fixed freely and paid by the creditors' body. To the extent that the State was involved in the insolvency proceedings it acted as a creditor and not as a «public authority».
101. The appointment of the liquidator was confirmed by a judge. However, as the Government convincingly explained, by doing so the judge simply validated the decision of the creditors' body, after verifying that the person proposed satisfied all the eligibility criteria. As such, this validation did not entail any State responsibility for the way in which the liquidator would discharge his duties.
(ii) Supervision and accountability
102. While the Chamber strongly relied on the domestic court's control over the lawfulness of the liquidator's actions, the Grand Chamber notes that the scope of such control was very limited and had only retrospective effects, for the courts did not have to verify whether the liquidator's decisions were justified from an economic or business point of view. The courts were not empowered to give instructions to the liquidator on how to manage the bankrupt company — this fell within his discretionary powers. The courts only controlled the compliance of his actions with the procedural and substantive rules of the domestic insolvency legislation. Their role was limited to serving as the forum for settling disputes between the creditors of the insolvent company, its debtors and the liquidator. To this extent they played the same role as in any other private dispute.
103. Moreover, under the 1992 Act the liquidator was not accountable to any regulatory body. He was accountable only to the creditors' body or to individual creditors. The relations between the liquidator and the creditors (including the State) were regulated by civil law, which provided for personal liability of liquidators vis — à - vis the creditors. The liquidator did not receive any public funding. The 1992 Act did not contain any specific provision on compensation for a liquidator's unlawful actions. This gap was filled by the 1998 Act, which established that creditors were entitled to seek compensation from the liquidator in respect of any damage caused by the latter's unlawful actions. The liquidator could be held criminally responsible for offences such as fraud or embezzlement, but not for criminal offences which could only be committed by public officials. Finally, under the law of tort there was no State responsibility for the liquidator's acts, whereas he was liable before the creditors.
104. While it is clear that the insolvency legislation at the time sought to achieve a fair balance between all competing interests involved in insolvency cases, inter alia by introducing various orders of priority between the creditors and establishing fair liquidation procedures, the Grand Chamber considers that the liquidator himself was not obliged to perform that balancing exercise. In the Grand Chamber's opinion, his task was much more similar to that of any other private businessman appointed by his clients, in this case the creditors, to best serve their — and ultimately his own — interests. As such, the mere fact that his services might also have been socially useful does not turn him into a public official acting in the public interest.
105. Most importantly, the liquidator had very limited powers: he was indeed empowered to manage the property of the company in question, but had no coercive or regulatory power in respect of third parties. There was no formal delegation of powers by any governmental authority (and, as a result, no public funding). Unlike a bailiff, the liquidator was unable to seize property, obtain information, impose fines, or take other similar decisions binding third parties. His powers were limited to the operational control and management of the insolvent company's property.
106. The liquidator is the key person in the liquidation process and, in this capacity, he may be called upon to pay the creditors, whose claims, as in the present case, have been established by a court order. His functions therefore bear some similarity to those of a court bailiff, who is undoubtedly a public authority. Indeed, in most European countries public authorities are involved in the enforcement proceedings and help successful claimants to recover court awards by employing court bailiffs, policemen or other similar officials. The Court has held on numerous occasions that Articles 6 § 1 and Article 1 of Protocol No. 1 to the Convention provide for a positive obligation on the State to assist private persons in the enforcement of court judgments against other private persons (see Fuklev v. Ukraine, cited above, §§ 84 and 91; Scollo v. Italy, cited above, § 44; Fociac v. Romania, No. 2577/02, § 70, 3 February 2005; and Kesyan v. Russia, cited above, §§ 79 and 80, 19 October 2006). However, those similarities would not appear decisive in the light of the significant differences between the functions of bailiff and those of a liquidator. Firstly, whereas bailiffs have to execute court orders, liquidators deal with several kinds of claims, including those which have not been made enforceable by a court. Secondly and most importantly, unlike liquidators, bailiffs are entrusted with coercive powers, in addition to being appointed, paid and closely supervised by a competent State authority. Thus, in the context of insolvency procedures the respondent State left the management of the insolvent company in the hands of its creditors and of liquidators appointed by them, whereas in the context of enforcement proceedings it chose to operate through its own officials and to bear direct responsibility for their actions.
107. It would appear that the liquidator, at the relevant time, enjoyed a considerable amount of operational and institutional independence, as State authorities did not have the power to give instructions to him and therefore could not directly interfere with the liquidation process as such. The State's involvement in the liquidation procedure resulted only from its role in establishing the legislative framework for such procedures, in defining the functions and the powers of the creditors' body and of the liquidator, and in overseeing observance of the rules. It follows that the liquidator did not act as a State agent. Consequently, the respondent State cannot be held directly responsible for his wrongful acts in the present case. The fact that a court was entitled to review the lawfulness of the liquidator's actions does not alter this analysis.
108. The Court must, however, also examine whether the respondent State breached any positive obligations in the present case.
2. Nature and extent of the State's positive obligations in the context of insolvency procedures
109. The Court has repeatedly held that Article 1 of Protocol No. 1 also establishes some positive obligations. Thus, in the case of Öneryýldýz v. Turkey ([GC], No. 48939/99, § 134, ECHR 2004-XII), which concerned the destruction of the applicant's property as a result of a gas explosion, the Court held that the genuine, effective exercise of the right protected by Article 1 of Protocol No. 1 did not depend merely on the State's duty not to interfere, but might require positive measures of protection, particularly where there was a direct link between the measures an applicant might legitimately expect from the authorities and his effective enjoyment of his possessions. Even in horizontal relations there might be public interest considerations involved, which may impose some obligations on the State. In Broniowski v. Poland ([GC], No. 31443/96, § 143, ECHR 2004-V), for instance, the Court held that positive obligations under Article 1 of Protocol No. 1 might require the State to take the measures necessary to protect property rights.
110. The boundaries between the State's positive and negative obligations under Article 1 of Protocol No. 1 do not lend themselves to precise definition. The applicable principles are nonetheless similar. Whether the case is analysed in terms of a positive duty of the State or in terms of an interference by a public authority which needs to be justified, the criteria to be applied do not differ in substance. In both contexts regard must be had to the fair balance to be struck between the competing interests of the individual and of the community as a whole. It is also true that the aims mentioned in that provision may be of some relevance in assessing whether a balance between the demands of the public interest involved and the applicant's fundamental property rights has been struck. In both contexts the State enjoys a certain margin of appreciation in determining the steps to be taken to ensure compliance with the Convention (see, mutatis mutandis, Hatton and Others v. the United Kingdom [GC], No. 36022/97, §§ 98 et seq., ECHR 2003-VIII, and the Grand Chamber judgment in Broniowski, cited above, § 144).
111. The nature and extent of the State's positive obligations vary depending on the circumstances. Thus, in the case of Öneryýldýz (cited above), the loss of the applicant's possessions resulted from obvious negligence of the authorities in the face of a very dangerous situation. By contrast, where the case concerns ordinary economic relations between private parties such positive obligations are much more limited. Thus, the Court has stressed on many occasions that Article 1 of Protocol No. 1 to the Convention cannot be interpreted as imposing any general obligation on the Contracting States to cover the debts of private entities (see, mutatis mutandis, Shestakov, cited above, and Scollo, cited above, § 44; and see in particular the Court's reasoning in Anokhin v. Russia (dec.), No. 25867/02, 31 May 2007).
112. However, the Court has also held that in certain circumstances Article 1 of Protocol No. 1 may require «measures which are necessary to protect the right of property..., even in cases involving litigation between individuals or companies» (Sovtransavto Holding, cited above, § 96). This principle has been extensively applied in the context of enforcement proceedings against private debtors (see, Fuklev, cited above, §§ 89 — 91; Kesyan, cited above, §§ 79 — 80; see also Kin-Stib and Majkiæ v. Serbia, No. 12312/05, § 84, 20 April 2010; Majkiæ and Others v. Serbia, No. 17556/05, § 56, 30 October 2007; and, mutatis mutandis, Matheus v. France, No. 62740/00, §§ 68 et seq., 31 March 2005).
113. In the case of Blumberga v. Latvia (No. 70930/01, § 67, 14 October 2008) the Court held: «When an interference with the right to peaceful enjoyment of possessions is perpetrated by a private individual, a positive obligation arises for the State to ensure in its domestic legal system that property rights are sufficiently protected by law and that adequate remedies are provided whereby the victim of an interference can seek to vindicate his rights, including, where appropriate, by claiming damages in respect of any loss sustained». It follows that the measures which the State can be required to take in such a context can be preventive or remedial.
114. As to the remedial measures which the State can be required to provide in certain circumstances, they include an appropriate legal mechanism allowing the aggrieved party to assert its rights effectively. Although Article 1 of Protocol No. 1 contains no explicit procedural requirements, the existence of procedural positive obligations under this provision was recognised by the Court both in cases involving State authorities (see Jokela v. Finland, No. 28856/95, § 45, ECHR 2002-IV; see also Zehentner v. Austria, No. 20082/02, § 73, 16 July 2009) and in cases between private parties only (as in the case at hand). Thus, in a case belonging to the latter category the Court held that States were under an obligation to afford judicial procedures that offered the necessary procedural guarantees and therefore enabled the domestic courts and tribunals to adjudicate effectively and fairly any disputes between private persons (Sovtransavto Holding, cited above, § 96; see also Anheuser-Busch Inc. v. Portugal [GC], No. 73049/01, § 83, ECHR 2007-I, and Freitag v. Germany, No. 71440/01, § 54, 19 July 2007).
115. Finally, the Court reiterates that, in assessing compliance with Article 1 of Protocol No. 1, it must make an overall examination of the various interests in issue, bearing in mind that the Convention is intended to safeguard rights that are practical and effective. It must look behind appearances and investigate the realities of the situation complained of (see Plechanow v. Poland, cited above, § 101).
(b) Application to the present case
116. At the outset the Court observes that the applicant suffered significant losses as a result of the liquidator's deliberate and unlawful actions. This was confirmed by the Russian courts. The Court, however, reiterates that States cannot be held directly responsible for the debts of private companies or the faults committed by their managers (or by insolvency liquidators, as in the case at hand). In the present case, by depositing his money with a private bank the applicant assumed certain risks, including those related to mismanagement and even fraud. Hence, it was not for the State to bear any civil liability for the liquidator's unlawful actions.
117. The Court notes, however, that in the present case the liquidator's wrongdoings were serious and gave rise to substantial claims that were acknowledged by the domestic courts. Moreover, they occurred in an area where the State's negligence in combating malfunctioning and fraud could have devastating effects on the State's economy, thereby affecting a large number of individual property rights. Under these circumstances, the Court considers that it is part of the States' duties under Article 1 of Protocol No. 1 at least to set up a minimum legislative framework including a proper forum allowing persons who find themselves in a position such as the applicant's to assert their rights effectively and have them enforced. Indeed, by failing to do so a State would seriously fall short of its obligation to protect the rule of law and prevent arbitrariness. The Court will therefore examine whether the respondent State complied with this obligation in the present case, by opening adequate legal avenues for the applicant to assert his rights and creating an appropriate legal forum for that purpose.
118. As regards any preventive measures which the State could have been required to take, the Court reiterates that it does not have the jurisdiction ratione temporis in this case to examine what could have been done by the State to avoid the unlawful distribution of the bank's assets by the liquidator in 1996, since the Convention entered into force in respect of Russia only on 5 May 1998. However, the Court may ascertain if any remedial mechanisms were, in 1998 and 1999, capable of redressing the wrong done to the applicant by the liquidator's unlawful actions, and, if such mechanisms existed, why they were not effective in the applicant's case.
(i) Existence of adequate legal avenues
( \alpha ) Claim against the bank
119. The Court observes that the applicant attempted twice to have his rights restored. In 1998 he brought proceedings against the liquidator as manager of the bank, relying on the provisions of the Insolvency Act, which provided for judicial supervision of the liquidator's actions (see paragraph 46 above). In the final judgment of 12 November 1998 the Federal Commercial Court for the North Caucasus satisfied his claims and ordered the liquidator to provide redress. However, this judgment was not enforced since the distribution of money to the «privileged» creditors had left the bank with virtually no assets and no new assets were discovered. Thus, that remedy proved to be ineffective and incapable of redressing the wrong done to the applicant. Consequently, the only remaining avenue was a tort action for damages against the liquidator.
( \beta ) Tort action against the liquidator
120. It is common ground between the parties that, at the time, the applicant could have sued the liquidator personally for damages. This could have been done with reference to general provisions of Russian tort law. The Court observes that, prior to 1998, there was no specific legal norm establishing a liquidator's personal liability for mismanagement, or any constant case-law to that effect. The situation has changed since then, with the 1998 Insolvency Act providing in section 21 (3) that creditors are entitled to seek compensation from the liquidator in respect of any damage that the latter may have caused to them by an action or omission in breach of the law. The Court, however, is prepared to accept the Government's argument that section 21 of the 1998 Act did not introduce the liquidator's personal liability into Russian law but simply confirmed its existence. It follows that, at the time, Russian law provided for the possibility of suing the liquidator for damages, at least in theory. The Court must now examine whether it was effective in the circumstances of the case.
(ii) Effectiveness of the existing legal avenue
121. The Government argued that the law entitled an aggrieved creditor to seek compensation from the liquidator personally but that the applicant had failed to do so properly, for two reasons. Firstly, by going before the commercial court instead of a court of general jurisdiction the applicant had brought proceedings in the wrong court. In support of this argument they referred to the decision of the Supreme Commercial Court of 17 April 2001. Secondly, the applicant had introduced his claim prematurely, before the closure of the insolvency procedure.
( \alpha ) Whether the applicant brought proceedings before the competent court
122. On the question whether the applicant brought proceedings before the competent court, the Court acknowledges that the domestic courts are in principle better placed to interpret national legislation. It observes in this connection that both cases against the liquidator, which ended in 1998 and 1999 respectively, were examined by the commercial courts. However, in 2001 the Supreme Commercial Court annulled the results of the 1999 proceedings on the ground that since the applicant had sought compensation from the liquidator in person (and not from the liquidator acting as manager of the bank), his claims ought to have been examined by the courts of general jurisdiction. The Court is not convinced that in the circumstances of the present case the applicant could have been aware of the competence of the courts of general jurisdiction to hear his case at the relevant time.
123. Indeed, the Code of Civil Procedure at the time established that pecuniary disputes between an individual and a company should be heard by a court of general jurisdiction (see paragraph 52 above). However, the Insolvency Acts of 1992 and 1998, as well as the Code of Commercial Procedure and the Banks Insolvency Act of 1999 (which appeared to be lex specialis) established a different rule, namely that all disputes arising out of insolvency procedures fell within the jurisdiction of the commercial courts (see paragraphs 53 et seq. above). Neither of these Acts distinguished between claims of creditors directed against the liquidator as manager of the insolvent company and those directed against him as an individual wrongdoer.
124. Moreover, the Government did not refer to any case-law, contemporary to the events at issue, which would confirm the existence of such a distinction in Russian law. The Government cited the judgment of the Constitutional Court of 12 March 2001 (No. 4-P). However, that judgment postdates the events at issue. Furthermore, the Constitutional Court only stated that where a commercial court refused to examine a complaint by an individual creditor for lack of jurisdiction, such creditors could turn to the courts of general jurisdiction. At the same time, the Constitutional Court emphasised that the provisions of the Insolvency Act did not contain «any clause that would prevent commercial courts from giving decisions that enable[d] the persons concerned to secure in full their right to judicial protection in the context of insolvency procedures».
125. Finally, the Court notes that if the applicant did make a mistake, it was not evident either to the parties or to the representative of the Central Bank of Russia who participated in the 1999 proceedings. What is more, the commercial courts at three instances considered that they had jurisdiction to hear the case. Only in 2001 was the «jurisdictional» ground raised under the supervisory review procedure, following the communication of the case by the Court to the Russian Government, with the result that all previous decisions by the commercial courts (of 4 February, 31 March and 9 June 1999) were quashed.
126. It follows that the rules on the jurisdiction of the relevant courts at the time were unclear and that the applicant acted reasonably by taking his case to a court which appeared to have jurisdiction. In these circumstances the Court considers that the applicant could not be expected, as a result of the quashing in 2001 of the 1999 judgments by way of supervisory review, to pursue an identical claim before a different court. When the applicant lodged his application with the Court he had good reason to believe that he had used an appropriate remedy and that the judgment of 9 June 1999 had put an end to his case. Consequently, if the applicant did go before a court that lacked jurisdiction to adjudicate his case, this mistake cannot reasonably be held against him.
( \beta ) Whether the proceedings instituted by the applicant were premature
127. The Government also argued that the applicant's claim had not been satisfied because the liquidation procedure was still pending. As long as the bank was in existence, there was still a possibility that the original award could be paid from the bank's remaining assets. Thus, if the courts had awarded damages to the applicant, he would have been entitled to recover the same amount twice, both from the bank and from the liquidator (the «double recovery» argument). However, after completion of the liquidation procedure the applicant was indeed entitled to bring further proceedings and seek due compensation. In sum, the Government suggested that the applicant had only been precluded temporarily from recovering damages from the liquidator, for as long as the liquidation procedure was ongoing. To address this argument the Court will now examine the reasoning of the domestic courts in the 1999 proceedings.
128. The Grand Chamber observes that the judgment of 9 June 1999 clearly relied on the «double recovery» argument. Essentially, from 17 June 1999, the date when the liquidation of the bank was approved by the commercial court, the applicant had the possibility of proceeding against the liquidator in tort proceedings alleging negligence and breach of duty in the discharge of his official functions. However, the applicant did not use such a remedy, for reasons which remain unknown. Whatever they were, there was nothing in the judgment of 9 June 1999 that would have prevented him from suing the liquidator once the liquidation proceedings had ended.
129. In the Court's opinion, the «double recovery» argument relied on by the domestic courts is not without significance. For if the applicant had successfully sued the liquidator and had then gone on, subsequently, to recover the original court award against the bank, he would, effectively, have been compensated twice for what was, essentially, the same financial loss. Hence, there was a rationale in the court's refusal to deal with the applicant's claims against the liquidator, while the liquidation procedure itself was still pending. Even if, in the circumstances of the case, the possibility of recovering the original bank award was remote, the general rule applied by the court in the judgment of 9 June 1999 cannot be dismissed as having no reasonable justification.
130. Admittedly, this rule meant that an aggrieved creditor had to wait until the debtor company had ceased to exist before he could claim damages from the liquidator in person. The Court would point out, however, that in cases arising from individual petitions the Court's task is not to review the relevant legislation in the abstract. Instead, it must confine itself, as far as possible, to examining the issues raised by the case before it (see, mutatis mutandis, among many others, Taxquet v. Belgium [GC], No. 926/05, § 83, ECHR 2010). In the present case the bank was liquidated on 17 June 1999, that is, eight days after the courts had pronounced on the applicant's claims against the liquidator. Considered globally, only a short period of time elapsed between the applicant's knowledge that the bank had no assets with which to discharge the court award in his favour as found in the judgment of 12 November 1998 and the date when it became possible for him to sue to the liquidator in damages.
131. Furthermore, the Court reiterates that the margin of appreciation available to the legislature in implementing social and economic policies should be a wide one (see, among many other authorities, Jahn and Others v. Germany [GC], Nos. 46720/99, 72203/01 and 72552/01, § 91, ECHR 2005-VI), especially in a situation where, as in the present case, the State has to have regard to competing private interests in horizontal relations in an area, such as, bankruptcy proceedings.
132. In sum, the law provided for a «deferred» compensatory remedy but the applicant failed to use it when it became available. Given that the inability to seek redress against the liquidator was of a limited duration and existed only for the time of the insolvency proceedings, and in the absence of any argument by the applicant as to why this might have been excessive in the circumstances, the Court considers that such limitation did not affect the essence of the applicant's rights under Article 1 of Protocol No. 1 and remained within the State's margin of appreciation.
133. It follows that the legal framework put in place by the State provided the applicant with a mechanism to have his rights under Article 1 of Protocol No. 1 protected. Consequently, the Court finds that the State complied with its positive obligations under this provision. In view of the above, it is not necessary to consider separately the Government's preliminary objection.
FOR THESE REASONS, THE COURT
1. Joins to the merits the Government's preliminary objection as to the non-exhaustion of domestic remedies;
2. Holds, by sixteen votes to one, that the Court has jurisdiction ratione temporis to examine the applicant's complaints, in so far as they relate to the proceedings which took place in 1998 and 1999;
3. Holds, by twelve votes to five, that there has been no violation of Article 1 of Protocol No. 1 to the Convention and that it is not necessary to consider the Government's preliminary objection.
Done in English and French, and delivered at a public hearing in the Human Rights Building, Strasbourg, on 3 April 2012.
In accordance with Article 45 § 2 of the Convention and Rule 74 § 2 of the Rules of Court, the following separate opinions are annexed to this judgment:
(a) concurring opinion of Judge Bratza;
(b) partly dissenting opinion of Judge Gyulumyan;
(c) dissenting opinion of judges Lorenzen, Fura, Popoviæ , Malinverni and Raimondi.
CONCURRING OPINION OF JUDGE BRATZA
With some hesitation I have voted in favour of the finding that the applicant's rights under Article 1 of Protocol No. 1 were not violated in the present case. My hesitation relates not to the question whether the liquidator was to be seen as a public official or as to the nature and extent of the State's positive obligations in the context of insolvency proceedings, on both of which points I fully share the view of the majority of the Court, but to the question whether those positive obligations were met in the circumstances of the present case.
The positive obligations under Article 1 of Protocol No. 1 were interpreted in the case of Sovtransavto Holding v. Ukraine (No. 48553/99, ECHR 2002-VII) as meaning in particular that States are under an obligation to afford judicial procedures that offer the necessary procedural guarantees and therefore enable the domestic courts and tribunals to adjudicate effectively and fairly any disputes between private parties, including, as here, claims to recover by way of damages an amount due to the applicant. The requirement is not merely that there should exist a legislative framework but that there should be a degree of clarity and coherence in the law and procedures to be followed in order to avoid, in so far as possible, any legal uncertainty and ambiguity for the litigants concerned. In the Sovtransavto case itself, it was the difference of approach to the application and interpretation of domestic law between the various levels of jurisdiction, which made possible the repeated re-opening of the proceedings in issue and which created permanent uncertainty as to the lawfulness of the decisions in question, that led in part to the Court's finding that Article 1 of Protocol No. 1 had been violated. In Plechanow v. Poland (No. 22279/04, 7 July 2009), it was the lack of clarity as to the identity of the appropriate authority to be sued, following fundamental changes in the competence of the various authorities at the local and State administrative levels, with the consequent shifting to the applicant of the duty to identify the correct defendant to the proceedings, which was found by the Court to be disproportionate and to upset any fair balance, in breach of Article 1 of Protocol No. 1.
There was indisputably a lack of clarity in the present case, both as to the issue of whether — and, if so, when — a claim for damages lay against a liquidator for mismanagement in settling the claims of the creditors of the bank, and as to whether any such claim should be brought in the commercial court or in the courts of general jurisdiction.
I do not attach much importance to the latter point or to the fact that in the supervisory review proceedings the Supreme Commercial Court found that the dispute between the applicant and the liquidator was not related to the insolvency procedure as such and should have been submitted to the courts of general jurisdiction. As noted in the judgment, not only did the parties to the 1999 proceedings and the representative of the Central Bank of Russia appear to share the view of the applicant that the proceedings had been brought in the appropriate court, but the commercial courts themselves, at three instances, considered that they had jurisdiction to hear the case. Had the final decision of the Federal Commercial Court been in favour of the applicant and had it been set aside on supervisory review, an issue might well have arisen under the Protocol. But this was not the case, the applicant's claim having been rejected at each of the three instances.
The central question is whether the legal situation, as analysed and applied by the commercial courts, was so uncertain as to deprive the applicant of effective protection for his property rights. The judgment of the Court of Appeal of 31 March 1999 rejecting the applicant's claim against the liquidator was based on two grounds: the risk of «double recovery» if damages were awarded against the liquidator while the liquidation proceedings themselves were still pending and the fact that the Insolvency Act extended only to claims which arose while the bank was operating and not to those arising during the insolvency procedure. However, as is pointed out in the judgment, only the «double recovery» ground was expressly upheld by the Federal Commercial Court in its judgment of 9 June 1999. I do not find such a decision to have been arbitrary or unreasonable (cf. OBG Ltd. and Others v. the United Kingdom, (dec.) No. 48407/07, § 90, 29 November 2011). Nor do I find unreasonable the commercial courts' conclusion that the law did not provide for compensation for non-pecuniary damage. The legal position may have been unclear until the determination of the Federal Commercial Court. This is hardly surprising having regard to the fact that the decisions were taken at a time when the insolvency law and procedure were in a state of development and transition. However, viewed as a whole, I do not find such legal or procedural uncertainty in the present case as to deprive the applicant of effective protection of his property rights, the more so since it would have been open to the applicant to bring fresh proceedings against the liquidator when the liquidation proceedings were formally closed, an event which occurred shortly after the judgment of 9 June 1999.
PARTLY DISSENTING OPINION OF JUDGE GYULUMYAN
I disagree with the majority's finding that the Court was competent to consider this case ratione temporis.
The Court has repeatedly held that in cases where the interference pre-dates ratification, while the refusal to remedy it post-dates ratification, to retain the date of the latter act in determining the Court's temporal jurisdiction would result in the Convention being binding for that State in relation to a fact that had taken place before the Convention came into force in respect of that State (see, among other authorities, Bleèiæ v. Croatia [GC], No. 59532/00, § 70, ECHR 2006-III). The Court has also held that «divorcing the domestic courts' decisions» from the events which gave rise to the relevant proceedings would amount to giving retroactive effect to the Convention, contrary to general principles of international law (see Jovanoviæ v. Croatia (dec.), No. 59109/00, 28 February 2002). In the present case the interference with the applicant's «possessions» took place in 1996, when the liquidator took the money destined for the applicant and paid it to creditors who had no right to it. It was an instantaneous act, which occurred before the Convention entered into force in respect of Russia (5 May 1998). It is probable that the applicant, in such circumstances, was allowed to claim compensation from the liquidator personally. I admit that such a claim existed in Russian law at that time — at least, this is what the Government acknowledged in their observations. However, having read the judgments of 1999 I was left with the impression that the domestic courts had not been certain whether such a right really existed. It follows that the crux of the present case is not the proceedings which took place in 1999, but rather the substantive legislation in force at the time of the interference, namely in 1996. That legislation was probably not sufficiently clear and the applicant's action against the liquidator in 1999 was thus doomed to fail. Be that as it may, the question of the alleged deficiency of the substantive rules of law which existed in 1996 escapes the Court's jurisdiction ratione temporis.
DISSENTING OPINION OF JUDGES LORENZEN, FURA, POPOVIÆ , MALINVERNI AND RAIMONDI
In the present case the majority voted for a finding that there had been no violation of Article 1 of Protocol No. 1 as the State was considered not to have failed to fulfil its positive obligations under that Article. We are unable to agree with that conclusion for the following reasons.
As is stated in the judgment, the Court has, in its case-law, held that Article 1 of Protocol No. 1 may require «measures which are necessary to protect the right of property... even in cases involving litigation between individuals or companies» (paragraph 112) and that the State has a positive obligation, also in respect of interferences by a private individual, «to ensure in its domestic legal system that property rights are sufficiently protected by law and that adequate remedies are provided whereby the victim of an interference can seek to vindicate his rights, including, where appropriate, by claiming damages in respect of any loss sustained» (paragraph 113). Furthermore, the Court has held that even though Article 1 of Protocol No. 1 contains no explicit procedural requirements, States are under an obligation to provide «judicial procedures that [afford] the necessary judicial guarantees and [enable] the domestic courts and tribunals to adjudicate effectively and fairly any disputes between private persons» (paragraph 114).
The present judgment has confirmed these findings and we cannot but agree with this conclusion. We also agree with the point that in the circumstances of a case like the present one the State is obliged under Article 1 of Protocol No. 1 «at least to set up a minimum legislative framework including a proper forum allowing persons who find themselves in a position such as the applicant's to assert their rights effectively and have them enforced» (paragraph 117).
The judgment has further stated that in Russian law, as it stood at the relevant time, the only avenue to be considered was a tort action for damages against the liquidator. The applicant did in fact try to obtain compensation from the liquidator and chose to pursue his claim before the commercial courts. The claim was, however, refused as unjustified. Only after the complaint to the Court had been communicated to the Government were the judgments of those courts annulled for lack of jurisdiction. Like the majority, we can only conclude that the applicant in the circumstances of the present case could not have been aware of the competence of the courts of general jurisdiction to hear his case (paragraph 122), that the rules on the jurisdiction of the relevant courts at the time were unclear, and that the applicant acted reasonably by taking his case to a court which appeared to have jurisdiction (paragraph 126).
In spite of the above, the majority have found that the proceedings instituted by the applicant were premature and that after the bank had finally been liquidated in June 1999 he should have used the possibility of proceeding against the liquidator for negligence before the courts of general jurisdiction. In that respect we disagree with the majority.
Even though, in theory, the applicant might have been able to sue the liquidator in tort before the courts of general jurisdiction, the legal situation was, in our opinion, so unclear as to deprive him of any practical redress for his grievances. The majority seem to have attached considerable importance to the «double recovery» argument upon which the judgment of 9 June 1999 relied. Apart from the fact that none of the commercial courts indicated that the applicant could or should have sued the liquidator before the courts of general jurisdiction, the «double recovery» argument was not the only one relied upon by the commercial courts. The Government themselves acknowledged that there had been other reasons for dismissing the applicant's tort claim. Thus the judgment of 31 March 1999 (on appeal) stated that the Insolvency Act did not allow claims of creditors to be satisfied if they had not come into existence when the bank was operating but only during the insolvency procedure. The court of appeal thus did not make a distinction between the bank's original debt and the liquidator's personal liability in tort. In so doing it rendered the liquidator immune from any liability for his conduct, even if the law, as explained by the Government, provided for such liability. Even though in its judgment of 9 June 1999 the court of cassation relied on the «double recovery» argument, it upheld the judgment of the court of appeal in full, stating explicitly that there was no reason to modify it. Under these circumstances and having regard to the unclear legal situation at the time, the applicant was entitled to believe that his claim had been dismissed on the merits rather than as being premature and that his case had thus been closed. This is, in our opinion, further confirmed by the fact that it was only after the complaint to the Court had been communicated that it was established that the commercial courts had no jurisdiction to hear the claim against the liquidator.
Moreover, besides claiming the amount of the original court award, the applicant also sought compensation for non-pecuniary damage and loss of time. However, the courts found that the law did not provide for any compensation of that kind and dismissed his complaints. It thus appears that, whatever the fault of the liquidator, his responsibility would in any event have been limited to the amount of the original debt. The Government have not provided any information on case-law which would allow the Court to hold otherwise. That placed the aggrieved creditor in a very unfavourable position, especially in a context of a rampant inflation, as was the case in Russia at the relevant time, combined with the fact that he had to await the final termination of the liquidation after a lengthy insolvency procedure.
Based on the foregoing, we can only come to the conclusion that Russian law at the relevant time did not provide a sufficient legal framework in order to protect the applicant's rights under Article 1 of Protocol No. 1. Consequently we find that the State has failed to fulfil its positive obligations under that Article, which has accordingly been violated.