Статья 375-7Решение ЕСПЧ от 13.12.2005

«Родители, в отношении ребенка которых были приняты меры по защите неблагополучных детей, сохраняют над ним родительские права и осуществляют те из них, которые совместимы с применением мер. Они не могут объявить ребенка полностью дееспособным без разрешения судьи по делам несовершеннолетних, до тех пор пока применяются меры по защите неблагополучных детей.»

Если было необходимо поместить ребенка отдельно от своих родителей, последние сохраняют право переписки и посещения. Судья определяет условиях их осуществления и может даже, если интересы ребенка этого требуют, постановить, что осуществление этих прав или одного из них будет временно приостановлено. Судья может указать, что место помещения ребенка должно быть выбрано так, чтобы облегчить насколько это возможно осуществление права посещения одним родителем или обоими».

1. Ссылаясь на статью 8 Конвенции, заявитель жаловалась на то, что принятые меры по помещению ее дочери М. под опеку органов власти разделили ее с дочерью как физически, так и морально, лишая обеих права на семейную жизнь.

a) Ссылаясь на прецедентную практику Европейского суда (в частности, на Постановление Европейского суда по делу «Йохансен против Норвегии» (Johansen v. Norway) от 7 августа 1996 г. и Постановление Европейского суда по делу «Хокканен против Финляндии» (Hokkanen v. Finland) от 23 сентября 1994 г.), заявитель жаловалась на то, что в рамках исполнения данной меры по помещению М. под опеку власти не предприняли всех необходимых мер для воссоединения ее с дочерью. Она утверждала, что вмешательство властей оказало отрицательное воздействие на отношения «мать — ребенок», а также поставило под угрозу любые попытки восстановить их семейные связи. В подтверждение этого она привела запрет общаться с дочерью на русском языке во время встреч, а также условия, в которых проходили встречи, которые были искусственными и напряженными; она также жаловалась на недостаточное количество таких встреч. По ее мнению, это способствовало их отдалению друг от друга.

В то же время заявитель утверждала, что тот факт, что М. не говорит больше на русском языке, наносит ущерб ее отношениям с бабушкой, которая живет в Молдавии и говорит только на русском языке. В связи с этим она утверждала, что до помещения в социальную службу у М. были очень хорошие отношения с бабушкой. Следовательно, запрет заявителю общаться на русском языке с дочерью нанес ущерб личным отношениям между М. и ее бабушкой.

b) Запрет заявителю общаться с М. на русском языке является нарушением права ребенка сохранять и развивать свою лингвистическую и культурную русскую личность. Данный запрет, установленный в ключевой период лингвистического развития ребенка, стал причиной того, что М. не говорит больше на русском языке, и, таким образом, лишена одного из двух родных языков. Вслед за чисто лингвистическим аспектом этот запрет препятствовал развитию культурной личности М., связанному с ее русской национальностью. В связи с этим заявитель ссылалась на статьи 8 и 20 Конвенции ООН о защите прав ребенка и статью 53 Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод, утверждая, что положения этих Конвенций должны быть взаимосвязанно применены Высокими Договаривающимися Сторонами.

c) Так как заявитель допускала, что решения, принятые французскими властями, соответствовали национальному законодательству, она полагала, что, вместе с тем, они не преследуют законную цель. В частности, запрет говорить по-русски и редкие разрешенные встречи не преследуют, по ее мнению, никакой законной цели. Обязательство говорить с дочерью только на французском языке никогда не было обосновано социальными службами или судебными властями.

Кроме того, заявитель считала, что строгость принятых в отношении нее мер во время помещения М. в социальную службу была несоразмерна, поскольку лишила ее регулярных контактов с дочерью и возможности общаться с ней на родном языке. Она также признала, что во время проведения расследования меры по защите М. были необходимы, но данные меры должны были носить лишь временный характер и служить цели воссоединения семьи. Вместе с тем, она считала, что помещение ребенка в окружение чужих людей, без возможности общаться на языке, который был для нее более привычным, является «драконовской» мерой, несоразмерной преследуемым целям. Власти не пытались найти русскоязычную или двуязычную приемную семью. Таким образом, нарушение властями права на семейную жизнь заявителя привело к разрушению отношений «мать — ребенок».

2. Ссылаясь на статью 6 Конвенции, взятую в совокупности со статьей 8 Конвенции, заявитель жаловалась на ход судебного разбирательства, касающегося установления в отношении М. мер по защите неблагополучных детей, и уголовного разбирательства, возбужденного по подозрению в жестоком обращении с М. Она не согласилась с решениями, принятыми в отношении М. в рамках этих разбирательств, и утверждала, что эти решения имеют цель разлучить ее с дочерью. Кроме того, она жаловалась на то, что с ней не проводились консультации перед помещением М. в социальную службу.

3. По этим же основаниям заявитель жаловалась на длительность уголовного разбирательства, возбужденного по подозрению в жестоком обращении с М., которая способствовала длительному разделению заявителя и ее дочери.

4. Ссылаясь на статью 10 Конвенции, заявитель утверждала, что неоправданный отказ французских властей оставить М. право общаться на русском языке, в частности, с матерью, нарушает ее право на свободу выражения мнения. Заявитель утверждала, что такой запрет, если он может быть оправдан в общественной жизни в соответствии с пунктом 2 статьи 10 Конвенции, не должен распространяться на личную жизнь.

5. Вместе с тем, заявитель утверждала, что отказ властей разрешить М. обучение на русском языке и отказ в передаче ей книг и видеокассет на русском языке лишили ее права быть воспитанной на родном языке, без должных оснований. С самого рождения и до трех с половиной лет М. разговаривала преимущественно на русском языке. Затем, начиная с 1998 года, М. не было больше разрешено общаться на русском языке. Заявитель утверждала, что такое резкое ограничение и тот факт, что М. получала последующее образование исключительно на французском языке, нанесли ущерб росту и развитию ребенка. Она ссылалась на статью 2 Протокола № 1 к Конвенции и статью 29 Конвенции ООН о защите прав ребенка.

6. Ссылаясь на статью 5 Протокола № 7 к Конвенции, заявитель жаловалась на неравенство между супругами: она утверждала, что ее бывший муж пользуется более привилегированными условиями для поддержания своих отношений с М.

1. Прежде всего, Европейский суд отметил, что ни один из документов материалов дела не позволяет установить, что Людмила Захарова, мать заявителя, выражает желание сама выступать заявителем в рамках настоящей жалобы. В связи с этим Европейский суд счел, что мать заявителя не может рассматриваться как сторона в настоящем разбирательстве.

Вместе с тем, Европейский суд отметил, что заявитель выразила желание участвовать в разбирательстве, проводимом в Европейском суде, от своего имени и в качестве законного представителя своей несовершеннолетней дочери М. Европейский суд напомнил, что даже при помещении М. в Службу социальной помощи детству заявитель сохранила родительское право, в любом случае до 7 июля 2004 г., даты, когда апелляционный суд г. Версаля вынес Решение о том, что отныне осуществление родительских прав принадлежит только О. Принимая во внимание дату подачи настоящей жалобы и то, что она в основном касается событий, произошедших до 2004 года, Европейский суд допускает, что заявитель может подать жалобу в Европейский суд также от имени своей дочери.

Наконец, Европейский суд отметил, что власти Российской Федерации, которые были проинформированы Секретарем Секции Суда о праве вступить в разбирательство в качестве третьей стороны (пункт 1 статьи 36 Конвенции и подпункт «a» пункта 1 правила 44 Регламента Суда), Письмом от 13 сентября 2004 г. указали, что они не намерены воспользоваться данным правом.

2. Заявитель жаловалась на то, что мера в виде помещения ее дочери М. в Службу социальной помощи детству и условия осуществления данной меры нарушили статью 8 Конвенции, которая гласит:

«1. Каждый имеет право на уважение его личной и семейной жизни, его жилища и его корреспонденции.»

2. Не допускается вмешательство со стороны публичных властей в осуществление этого права, за исключением случаев, когда такое вмешательство предусмотрено законом и необходимо в демократическом обществе в интересах национальной безопасности и общественного порядка, экономического благосостояния страны, в целях предотвращения беспорядков или преступлений, для охраны здоровья или нравственности или защиты прав и свобод других лиц».

a) Жалоба на основании статьи 8 Конвенции в отношении использования русского языка и обучения ему

Главным образом, власти Франции заявили возражение о неприемлемости жалобы в связи с неисчерпанием внутригосударственных средств правовой защиты. Данное возражение касается двух следующих частей жалобы, поданной на основании статьи 8 Конвенции.

Прежде всего, относительно обязательства использовать французский язык во время встреч в присутствии третьих лиц, власти Франции отметили, что заявитель обжаловала решение, в соответствии с которым оно было установлено, а именно Решение, вынесенное 9 июня 2000 г., но в своих жалобах в апелляционный суд она не потребовала изменения указанного обязательства. По утверждению властей Франции из этого следует, что заявитель не оспаривала решение судьи по делам несовершеннолетних, постановляющее обязательное использование французского языка во время встреч, ни по существу, ни даже косвенно. Она никогда не использовала средства правовой защиты в апелляционном и кассационном судах для того, чтобы исправить нарушение, в связи с которым впоследствии она подала жалобу в Европейский суд.

Далее, что касается ходатайства заявителя о предоставлении возможности ее дочери изучать русский язык, а также получать религиозное образование, власти Франции отметили, что судья по делам несовершеннолетних и апелляционный суд г. Версаля, в котором были подняты эти вопросы, несколько раз делал вывод о том, что не обладает компетенцией в данной области, что этот вопрос относится к компетенции судьи по семейным вопросам (см. Постановление и Решение, вынесенные 26 апреля 2001 г. и 14 декабря 2001 г., а также Постановление апелляционного суда г. Версаля от 27 июня 2002 г.). Из материалов дела не следует, что заявитель обращалась по этому поводу к судье по семейным вопросам.

Заявитель возразила, что использование русского языка при ее общении с дочерью было запрещено с момента помещения последней в социальную службу до 15 декабря 2000 г. Принимая во внимание детский возраст М. и длительность перерыва, в декабре 2000 года ребенок потерял любую способность понимать и говорить на родном языке. По утверждению заявителя, она не подала жалобу, прямо направленную на решение, обязывающее использовать французский язык во время встреч в присутствии третьих лиц, но она сделала это косвенно, поскольку среди ходатайств, поданных в апелляционный суд, фигурировало следующее:

«Установить, что социальная помощь вышла за пределы правовой задачи, лишая Н. Захарову ее прав, и что она ответственна за отсутствие установления личности маленькой М., в связи с тем, что умышленно отменила все культурные и эмоциональные отношения с ее матерью».

По утверждению заявителя, отношение было также явно выражено в запрете общаться на русском языке с дочерью, а также в запрете М. получать видеокассеты и книги на русском языке и пользоваться ими. Она добавила, что, насколько ей известно, не существует никакой прецедентной практики, в рамках которой французские суды отменяли ({censure}) подобные решения, предписывавшие обязательство использовать французский язык в рамках встреч в присутствии третьих лиц.

Что касается религиозного обучения и обучения русскому языку, заявитель утверждала, что, действительно, по этому вопросу у родителей не было разногласий, как об этом свидетельствует социальное исследование, проведенное в октябре 2001 году, и, следовательно, вопрос не рассматривался судьей по семейным вопросам.

Европейский суд напомнил, что конечной целью правила, установленного пунктом 1 статьи 35 Конвенции, является предоставить государствам-участникам возможность предотвратить или исправить — обычно путем судебных решений — предполагаемые нарушения, прежде чем они будут переданы на рассмотрение Европейского суда. Данное положение должно применяться «гибко и без чрезмерного формализма», оно не ограничивается требованием рассмотрения дела национальными компетентными судами и использования средств правовой защиты в отношении уже принятого решения. Заинтересованному лицу следует подать в национальные судебные органы жалобы «по существу при условиях и в сроки, предусмотренные внутригосударственным правом», с которыми оно намеревается впоследствии обратиться в Страсбург (см. Постановление Европейского суда по делу «Кардо против Франции» (Cardot v. France), от 19 марта 1991 г., Series A, № 200, p. 18, § 34; Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Фрессоз и Руар против Франции» (Fressoz and Roire v. France), жалоба № 29183/95, § 36 — 37, ECHR 1999-I).

В то же время заявитель должен пользоваться обычно доступными средствами правовой защиты, которые могут исправить нарушения, о которых он утверждает. Данные средства должны находиться на достаточном уровне достоверности как на практике, так и в теории. Правило исчерпания внутригосударственных средств правовой защиты является строгим и, следовательно, должно исполняться; ...таким образом, для того, чтобы утверждать, что заявитель не исчерпал внутригосударственные средства правовой защиты, не прибегнул по определенному вопросу к доступному ему средству правовой защиты, достаточно допустить, что, поднимая данный вопрос в национальных судах, у него был какой-либо шанс добиться разрешения своей жалобы (см. Решение Европейской комиссии по делу «Ретимаг против Германии» (Retimag v. Germany) от 16 декабря 1961 г., жалоба № 712/60, Decisions and Reports 712/60, p. 407). Если имеется сомнение в вопросе о том, может ли определенное средство правовой защиты по своему характеру иметь реальный шанс на успех, то в этом случае вопрос должен быть рассмотрен самими национальными судами, до того как жалоба будет направлена в международный суд (см. Постановление Большой палаты Европейского суда по делу «Акдивар и другие против Турции» (Akdivar and Others v. Turkey) от 16 сентября 1996 г., Reports of judgments and Decisions 1996-IV, § 71).

Европейский суд также подчеркнул, что для выполнения своих задач суды должны действовать при сотрудничестве сторон, которые, по мере возможности, должны четко, недвусмысленно и разумно структурированно излагать свои требования (см. Решение Европейского суда по делу «Янке и Ленобль против Франции» (Jahnke and Lenoble v. France), жалоба № 40490/98, ECHR 2000-IX).

В настоящем деле, в том, что касается, в первую очередь, обязательства для заявителя использовать французский язык при встречах с дочерью в присутствии третьих лиц с марта 1999 года по 15 декабря 2000 г., Европейский суд отметил, что с 13 сентября 1999 г. по 27 апреля 2000 г. осуществление права заявителя на общение с ребенком было приостановлено судьей по делам несовершеннолетних в связи с поведением М. при объявлении об одной из встреч с матерью. Следовательно, нельзя считать, что обязательство, на которое жалуется заявитель, затрагивает данный последний период.

Далее Европейский суд, как и заявитель, особо отметил, что заявитель не обжаловала напрямую в апелляционном суде г. Версаля Судебное решение, обязывающее использовать французский язык во время встреч в присутствии третьих лиц, а лишь ограничилась упоминанием о том, что были прекращены «любые культурные и эмоциональные отношения [М.] с матерью». В частности, принимая во внимание свою прецедентную практику по упоминавшемуся выше делу «Кардо против Франции», Европейский суд не счел, что одного лишь неопределенного и неточного упоминания может быть достаточно для того, чтобы установить, что заявитель обжаловала по существу в национальных судах временный запрет общаться на русском языке во время встреч в присутствии третьих лиц со своей дочерью. Это также относится к части жалобы, в которой заявитель ссылается на запрет М., предполагая, что он был установлен, просматривать видеокассеты и читать книги на русском языке.

Наконец, Европейский суд напомнил, что одно лишь сомнение в шансах на успех доступного средства правовой защиты не является обстоятельством особого характера, освобождающим заявителя, в соответствии с общепризнанными принципами международного права, от обязательства исчерпать средства правовой защиты (см., среди прочих прецедентов, Решение Европейского суда по делу «Сен против Турции» ({Sen} v. Turkey) от 30 апреля 2002 г., жалоба № 41478/98).

Следовательно, Европейский суд счел, что заявитель не подавала жалобу по существу в национальные суды в том виде, в каком она была подана в Европейский суд, и, таким образом, не исчерпала внутригосударственные средства правовой защиты. Следовательно, данная часть жалобы должна быть отклонена в соответствии с пунктами 1 и 4 статьи 35 Конвенции.

По вопросу относительно религиозного обучения и обучения русскому языку Европейский суд отметил, что судья по делам несовершеннолетних, как и апелляционный суд г. Версаля, неоднократно отмечал, что данный вопрос не относится к его компетенции, он должен рассматриваться судьей по семейным вопросам. В связи с этим Европейский суд напомнил, что в его задачу не входит подмена национальных судебных органов. Прежде всего национальным властям, в частности, судам первой и второй инстанций, надлежит исполнять национальное законодательство (см. Постановление Европейского суда по делу «Эдификасьон Марч Гальего С.А.» против Испании» (Edificaciones March Gallego S.A. v. Spain) от 19 февраля 1998 г., Reports 1998-I, p. 290, § 33). Это особенно относится к толкованию судами норм, касающихся их собственной компетенции (см. Постановление Европейского суда по делу «Перес де Рада Каванильес против Испании» (Perez de Rada Cavanilles v. Spain) от 28 октября 1998 г., Reports 1998-VIII, p. 3255, § 43).

Европейский суд отметил, что, как утверждала заявитель, она обращалась к судье по семейным вопросам, в частности, в отношении разрешения обучать М. русскому языку. Вместе с тем, Европейский суд отметил, что в представленных ему материалах дела не содержится ни одного документа, который мог бы подтвердить данное утверждение, и, в частности, что сама заявитель отметила по поводу данного разбирательства, что оно продолжается в национальных судах.

Следовательно, данная часть жалобы также должна быть отклонена в связи с неисчерпанием внутригосударственных средств правовой защиты в соответствии с пунктами 1 и 4 статьи 35 Конвенции.

b) Жалоба на основании статьи 8 Конвенции в отношении помещения М. в социальную службу

Власти Франции рассматривают комплекс мер, принятых в рамках порядка установления мер по защите неблагополучных детей, включая использование французского языка во время встреч в присутствии третьих лиц. Они допустили, что оспариваемые меры являются «вмешательством» по смыслу статьи 8 Конвенции, но данное вмешательство «предусмотрено законом», а именно статьей 375 и следующими Гражданского кодекса Франции. Рассматривая вопрос о необходимости данных мер, власти Франции считали, что они были обоснованы интересами М. и что, как только было установлено, что больше не существует прямой опасности для психического здоровья ребенка, заявитель смогла воспользоваться своим правом на общение с дочерью. Более того, все меры, примененные властями, были направлены на содействие воссоединению семьи. В частности, что касается причин, по которым встречи в присутствии третьих лиц проводились на французском языке, то это было оправдано необходимостью дать возможность присутствующим при встречах сотрудникам социальной службы вмешаться в разговор дочери с матерью для оказания помощи, если поведение матери становилось навязчивым. По меньшей мере в начале помещения в социальную службу, принимая во внимание конфликтный характер отношений между заявителем и М., участие переводчика могло замедлить вмешательство присутствующих сотрудников социальной службы и, таким образом, снизить его эффективность. Данная мера является компромиссом, направленным на то, чтобы защитить М., воздерживаясь от полного прекращения встреч и, соответственно, от разрыва отношений «мать — ребенок». Власти Франции напомнили, что комплекс принятых мер позволил достичь весьма благоприятного результата, поскольку М. положительно развивается, что предусмотрено ее возвращение к отцу и что могут быть сохранены отношения между заявителем и ее дочерью. Власти Франции сделали вывод о необоснованности данной части жалобы.

Заявитель возразила против этих доводов. В частности, она считала, что запрет для нее общаться на русском языке с дочерью по время встреч в присутствии третьих лиц не являлся ни необходимым в демократическом обществе, ни соразмерным. По ее мнению, власти Франции не доказали необходимость применения такой меры, которая, напротив, способствовала тому, что мать и дочь во время встреч находились под ненужным давлением.

Она утверждала, что власти Франции не ответили на ее жалобу в отношении запрета для М. смотреть видеокассеты или читать книги на русском языке. В связи с данными запретами особенно пострадали права третьего заявителя — бабушки М.

По утверждению заявителя, если некоторые меры могли быть необходимыми, она повторила, что помещение ребенка в окружение чужых людей без возможности общаться на языке, который для нее был более привычен, являлось драконовской мерой, несоразмерной преследуемым целям. В частности, М. была помещена в нерусскоязычную приемную семью, не соблюдавшую православные религиозные обряды. Далекие от того, чтобы их сблизить, принятые меры, напротив, отдалили мать от дочери.

На данном этапе Европейский суд будет рассматривать только ту часть жалобы, поданную в соответствии со статьей 8 Конвенции, которая не была ранее отклонена в связи с неисчерпанием внутригосударственных средств правовой защиты (см. выше подпункт «a» пункта 2), а именно вопрос по существу о помещении М. в социальную службу и основной вопрос о принятии мер по защите неблагополучных детей.

По существу Европейский суд подчеркнул, что отношения между заявителем и ее несовершеннолетней дочерью М. представляют собой семейную жизнь по смыслу статьи 8 Европейской конвенции (см., в частности Постановление Европейского суда по делу «Кееган против Ирландии» (Keegan v. Irland) от 26 мая 1994 г., Series A, № 290, pp. 17 — 18, § 44). Вместе с тем следует определить, исходя из принципов прецедентной практики Европейского суда, являются ли обстоятельства, изложенные заявителем, нарушением его права на уважение семейной жизни.

Статья 8 Конвенции направлена, по существу, на защиту личности от незаконного вмешательства со стороны органов государственной власти, кроме того, она налагает на государства позитивные обязательства, неотделимые от реального «уважения» семейной жизни. Также, в том случае, если установлено наличие семейных связей, государство должно в принципе действовать таким образом, чтобы дать возможность развиваться таким связям и предпринимать соответствующие меры для воссоединения родителей и детей (см., например, Постановление Европейского суда по делу «Игнакколо-Зениде против Румынии» (Ignaccolo-Zenide v. Romania), жалоба № 31679/96 § 94, ECHR 2000-I). Граница между позитивными и негативными обязательствами государства в соответствии со статьей 8 Конвенции не поддается точному определению; применяемые принципы являются, тем не менее, сопоставимыми. В частности, в обоих случаях следует рассматривать справедливый баланс между конкурирующими интересами; также в обоих случаях государство пользуется определенными пределами усмотрения (см., например, Постановление Европейского суда по делу «Гнаоре против Франции» ({Gnahore} v. France), жалоба № 40031/98, § 52).

В настоящем деле не вызывает возражений, что помещение М. в социальную службу рассматривается как «вмешательство» в осуществление права заявителя на уважение ее семейной жизни. Рассматриваемые меры основываются на статье 375 и следующих Гражданского кодекса Франции, которые касаются мер по защите неблагополучных детей; таким образом, они являются «предусмотренными законом». Кроме того, они прямо направлены на сохранение здоровья и безопасности М., то есть преследуют законную цель в соответствии с пунктом 2 статьи 8 Конвенции.

Рассматривая вопрос о необходимости применения таких мер, Европейский суд отметил, что изначально в декабре 1998 года помещение М. в социальную службу в основном являлось ответом на подозрение в жестоком обращении, которому она могла быть подвергнута. Продление нахождения в социальной службе было в дальнейшем обосновано ожиданием развития уголовного разбирательства, возбужденного по факту предполагаемого жестокого обращения, а также тем фактом, что помещение в социальную службу оказалось полезным для несовершеннолетней. После вынесения 4 июля 2000 г. в рамках уголовного разбирательства Постановления о прекращении дела судебные власти, тем не менее, поддержали нахождение ребенка в социальной службе по другим соображениям. Действительно в декабре 1998 года было установлено, что у М. имеются серьезные нарушения в поведении и тревожные симптомы, которые постепенно исчезают вследствие ее помещения в социальную службу. Судебные власти назначили регулярное проведение медицинских и психологических экспертиз, а также социальных расследований, в результате которых было установлено, что помещение М. в социальную службу являлось полезным для ее развития и что контакт с родителями в некоторых случаях являлся причиной ухудшения ее состояния. В том, что касается, в частности, выбора приемной семьи, даже допуская, что можно было рассматривать, что такой выбор был оспорен заявителем в национальных судах, что не следует из материалов дела, Европейский суд счел, что данный выбор был полезен для М., которая положительно развивалась в приемной семье и недавно выразила желание в ней остаться (см. Отчет Агентства социальной помощи детству от 8 апреля 2004 г.).

Европейский суд счел, что причины, выдвинутые национальными судами для обоснования решений по взятию ответственности за М., были достаточными с точки зрения интересов ребенка, который в делах подобного рода должен учитываться прежде всех других соображений.

Однако Европейский суд уточнил, что данный интерес имеет две стороны. С одной стороны — несомненно, чтобы гарантировать ребенку развитие в здоровой окружающей среде, что отвечает данным интересам. С другой стороны, очевидно, что сохранение связей со своей семьей также отвечает интересам ребенка, за исключением случаев, когда семья оказывается особо неблагополучной. Из этого следует, что интересы ребенка диктуют, что только исключительные обстоятельства могут привести к разрыву семейных связей и что должны быть использованы все средства для поддержания личных отношений и, если представится случай, в подходящий момент для «восстановления» семьи (см. Постановление Европейского суда по делу «Йохансен против Норвегии» (Johansen v. Norway) от 7 августа 1996 г., Reports 1996-III, p. 1008, § 78, и Постановление Европейского суда по делу «Е.Р. против Италии» (E.P. v. Italy) от 16 ноября 1999 г., жалоба № 31127/96, § 62).

Европейский суд отметил, что после помещения М. 11 декабря 1998 г. в социальную службу для каждого из родителей было организовано осуществление права на общение с ребенком в присутствии третьих лиц и телефонные контакты. Государственными органами были организованы контакты между заявителем и ее дочерью с учетом развития их отношений, в частности состояния М. Они также осуществляли надзор с целью ее защиты, пытаясь установить сбалансированные отношения, которые бы не оказывали дестабилизирующего воздействия. Отец М., который изначально пользовался теми же правами в отношении дочери, что и заявитель, постепенно расширил свои права: начиная с 9 июня 2000 г., он пользовался правом на встречи и выход за территорию и правом на предоставление жилища, частота которых понемногу увеличивалась в связи с тем, что отношения между М. и ее отцом были хорошими и их встречи и телефонные разговоры проходили нормально и шли на пользу М.

Вследствие этого Европейский суд счел, что органы власти организовали контакты между М. и ее родителями, постоянно проявляя заботу о том, чтобы защитить М. и предоставить ей возможность восстановиться и развиваться наилучшим образом.

Европейский суд также отметил, что национальные власти постоянно контролировали проведение экспертиз, исследований, консультаций, обследований и воспитательных наблюдений для того, чтобы их решения могли быть объяснены наиболее свежими данными в связи с развивающимся характером ситуации. Они всегда находились в динамике, направленной в будущее. Европейский суд отметил, что в своих решениях судья по делам несовершеннолетних неоднократно указывал на временный характер помещения М. в социальную службу. В своих решениях он руководствовался заботой улучшить отношения между М. и ее матерью, имея целью, как только заявитель и особенно М. будут к этому готовы, расширить права заявителя в отношении дочери и одновременно укрепить созданную связь между отцом и ребенком для того, чтобы вернуть М. к отцу на неопределенный срок.

Вместе с тем, рассматривая часть жалобы на нарушение семейной жизни М. в том, что ее отношения с бабушкой со стороны матери, проживавшей в Молдавии, были значительно ограничены, прежде всего Европейский суд отметил, что бабушка М. не участвует в настоящем разбирательстве. Даже допуская, что заявитель могла считать себя жертвой предполагаемого нарушения, из материалов дела не следует, что меры, принятые национальными властями, прямо нарушили отношения между М. и ее бабушкой. Принимая во внимание документы, имеющиеся в его распоряжении, Европейский суд счел, что трудности развития личных отношений между М. и ее бабушкой, если предположить, что они были установлены, могли возникнуть, прежде всего, из-за разделяющего их географического расстояния, поскольку одна живет во Франции, а другая — в Молдавии.

Принимая во внимание комплекс обстоятельств, Европейский суд убежден, что взятие ответственности за М. и условия данного взятия ответственности определены не только существенными причинами, но они также являются достаточными для целей пункта 2 статьи 8 Конвенции, и что национальные власти приняли разумно необходимые меры. Следовательно, Европейский суд не установил никаких признаков нарушения статьи 8 Конвенции в помещении М. в социальную службу.

Следовательно, данная часть жалобы, вытекающая из статьи 8 Конвенции, должна быть отклонена как явно необоснованная в соответствии с пунктами 3 и 4 статьи 35 Конвенции.

3. Ссылаясь на статью 6 Конвенции, взятую в совокупности со статьей 8 Конвенции, заявитель оспаривала решения, вынесенные в отношении ее дочери в рамках уголовного разбирательства, возбужденного по подозрению в жестоком обращении с ребенком, и в рамках процедуры по применению мер по защите неблагополучных детей; кроме того, она жаловалась на ход данных разбирательств. Пункт 1 статьи 6 Конвенции в части, применимой к настоящему делу, гласит:

«Каждый в случае спора о его гражданских правах и обязанностях или при предъявлении ему любого уголовного обвинения имеет право на справедливое... разбирательство дела в разумный срок...».

Европейский суд отметил, что данная часть жалобы не поднимает по существу вопроса, отличного от вопросов, рассмотренных в свете статьи 8 Конвенции, и поэтому не счел необходимым выносить отдельного решения по ней.

4. Ссылаясь на те же основания, заявитель жаловалась на то, что длительность уголовного разбирательства, возбужденного по подозрению в жестоком обращении с М., способствовала продолжению вмешательства в осуществление ее права на уважение семейной жизни.

Европейский суд счел, что частично часть жалобы, направленная на длительность уголовного разбирательства, является составной частью жалобы, вытекающей из статьи 8 Конвенции, об обоснованности мер по защите неблагополучных детей. К тому же Европейский суд установил, что судья продлил помещение М. на основании необходимости мер по защите неблагополучных детей до того момента, когда было вынесено постановление о прекращении дела в рамках уголовного разбирательства и в ответ на прекращение указанного производства. Следовательно, Европейский суд не счел необходимым выносить отдельного решения по этой части жалобы.

В связи с тем, что заявитель также жаловалась на длительность уголовного разбирательства как такового, Европейский суд напомнил, что в соответствии с положениями пункта 1 статьи 35 Конвенции он может принимать жалобу к рассмотрению только после исчерпания внутригосударственных средств правовой защиты. Он уже сделал вывод о том, что часть жалобы, основанная на статье L. 781-1 Кодекса судопроизводства, позволяет предотвратить предполагаемое нарушение права на рассмотрение дела в «разумные сроки» по смыслу пункта 1 статьи 6 Конвенции (см. Решение Европейского суда по делу «Жюммарра и другие против Франции» (Giummarra and Others v. France) от 12 июня 2001 г., жалоба № 61166/00), каким бы ни было состояние разбирательства на национальном уровне (см. Решение Большой палаты Европейского суда по делу «Мифсуд против Франции» (Mifsud v. France) от 11 сентября 2002 г., жалоба № 57220/00). Европейский суд уточнил, что данная часть жалобы приобрела на 20 сентября 1999 г. степень правовой определенности, требуемую для того, чтобы она могла и должна быть использована в целях пункта 1 статьи 35 Конвенции, придя впоследствии к выводу, что любая жалоба на длительность судебного разбирательства, поданная в Европейский суд после 20 сентября 1999 г. без предварительного рассмотрения внутригосударственными судами в рамках жалобы, основанной на статье L. 781-1 Кодекса судопроизводства, является неприемлемой, каким бы ни было состояние разбирательства на национальном уровне.

В настоящем деле заявитель обратилась в Европейский суд 4 марта 2000 г. без предварительной подачи жалобы на длительность уголовного разбирательства. Таким образом, заявитель не исчерпала внутригосударственные средства правовой защиты в том, что касается ее жалобы на длительность уголовного разбирательства. Следовательно, данная часть жалобы должна быть отклонена в соответствии с пунктами 1 и 4 статьи 35 Конвенции.

5. Ссылаясь, с одной стороны, на статьи 8 и 20 Конвенции ООН о защите прав ребенка и, с другой — на статьи 10 и 53 Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод, заявитель жаловалась на запрет общаться со своей дочерью на русском языке, что является, по ее мнению, вмешательством в право ребенка сохранять и развивать свою русскую культуру. Вместе с тем, заявитель жаловалась на основании статьи 2 Протокола № 1 к Конвенции и статьи 29 Конвенции ООН о защите прав ребенка на то, что отказ властей позволить М. обучение русскому языку и то, что ей было отказано в передаче книг и видеокассет на русском языке, лишило М. права воспитываться на своем родном языке.

Прежде всего, Европейский суд напомнил, что к его компетенции относится только рассматривать предполагаемые нарушения Европейской конвенции и что он не должен высказываться о соответствии изложенных фактов другим международным инструментам. Следовательно, жалобы, вытекающие из положений Конвенции ООН, являются несовместимыми ratione materiae с положениями Европейской конвенции по смыслу пункта 3 статьи 35 Конвенции и должны быть отклонены в соответствии с пунктом 4 статьи 35 Конвенции.

Далее, как бы то ни было, Европейский суд отметил, что данная часть жалобы по существу не поднимает вопросов, отличных от тех, которые были подняты в свете статьи 8 Конвенции, и поэтому не счел необходимым выносить отдельного решения по ней.

6. Ссылаясь на статью 5 Протокола № 7 к Конвенции, заявитель жаловалась на неравенство между супругами в рамках мер, принятых в отношении М.

Европейский суд отметил, что данная часть жалобы не поднимает по существу вопросов, отличных от тех, которые была подняты в свете статьи 8 Конвенции, и поэтому не счел необходимым выносить отдельного решения по ней.

Соответственно, Европейский суд решил прекратить применение пункта 3 статьи 29 Конвенции и отклонить жалобу.

объявил жалобу неприемлемой.

---