Постановление ЕСПЧ от 02.02.2021
Актуально на 04.11.2026.
Как цитировать: Постановление ЕСПЧ от 02.02.2021. 84022/17. 02.02.2021. https://bukva.ai/docs/postanovlenie-8402217
«Дело „Н.О. (N.O.) против Российской Федерации“ (жалоба № 84022/17) [рус., англ.]»
[неофициальный перевод] <1>
ЕВРОПЕЙСКИЙ СУД ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА
ДЕЛО «Н.О. (N.O.) ПРОТИВ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ» <1>
(Жалоба № 84022/17)
ПОСТАНОВЛЕНИЕ <2>
<1> Перевод с английского ООО Развитие правовых систем».
<2> Настоящее Постановление вступило в силу 2 февраля 2021 г. в соответствии с положениями пункта 2 статьи 28 Конвенции (примеч. редактора).
По делу «Н.О. против Российской Федерации» Европейский Суд по правам человека (Третья Секция), заседая Комитетом в составе:
Дариан Павли, Председателя Комитета Суда,
а также при участии Ольги Чернышовой, заместителя Секретаря Секции Суда,
жалобу (N 84022/17), поданную 15 декабря 2017 г. в Европейский Суд по правам человека (далее — Европейский Суд) против Российской Федерации в соответствии со статьей 34 Конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее — Конвенция) гражданином Узбекистана Н.О. (далее — заявитель);
решение о коммуникации данной жалобы властям Российской Федерации;
решение сохранить анонимность заявителя;
решение о применении обеспечительной меры в соответствии с правилом 39 Регламента Европейского Суда;
проведя 12 января 2021 г. закрытое заседание,
вынес в указанный день следующее Постановление:
ВВЕДЕНИЕ
1. Настоящее дело касается административного выдворения в Узбекистан заявителя, обвиняемого в совершении преступлений по политическим и религиозным мотивам, и поднимает вопросы, связанные со статьями 3 и 13 Конвенции. Оно также касается невыполнения властями Российской Федерации обеспечительной меры, указанной в соответствии с правилом 39 Регламента Европейского Суда.
ФАКТЫ
2. Заявитель родился в 1989 году. Его интересы представляли адвокат Т. Широков, практикующий в г. Москве, и правозащитник Б. Хамроев. Заявление было подано Б. Хамроевым от имени заявителя.
3. Власти Российской Федерации были представлены Уполномоченным Российской Федерации при Европейском Суде по правам человека М.Л. Гальпериным.
4. Обстоятельства дела в том виде, в котором они были представлены сторонами, могут быть кратко изложены следующим образом.
A. Процедура выдворения
5. В августе 2013 года заявитель был обвинен в Узбекистане в вербовке узбекских граждан в Исламское движение Туркестана <3> и содействии их поездкам в лагеря подготовки террористов в Пакистане. Узбекские власти вынесли постановление об объявлении его в розыск.
<3> Так в тексте. Возможно, имеется в виду Исламская партия Туркестана (бывшее «Исламское движение Узбекистана»), признанная Верховным Судом Российской Федерации террористической, деятельность ее на территории Российской Федерации запрещена (примеч. редактора).
6. 7 декабря 2017 г. заявитель был освобожден и сразу же повторно задержан за нарушение миграционных правил.
7. 8 декабря 2017 г. Василеостровский районный суд г. Санкт-Петербурга вынес постановление о выдворении заявителя и содержании его под стражей до исполнения данного постановления. Заявитель, присутствовавший на судебном заседании и представленный адвокатом К., признал свою вину в нарушении миграционных правил.
8. Заявитель был помещен в специализированный центр содержания для иностранных граждан.
9. 25 декабря 2017 г. районный суд возвратил без рассмотрения ходатайство о приостановлении действия постановления о выдворении, поскольку к нему не была приложена надлежащим образом оформленная доверенность.
10. Из материалов дела следует, что в неуказанную дату в канцелярию районного суда была подана ксерокопия апелляционной жалобы на вышеуказанное постановление о выдворении, которая впоследствии была направлена в суд апелляционной инстанции.
11. 23 января 2018 г. Санкт-Петербургский городской суд, заседая в составе одного судьи, прекратил апелляционное производство, поскольку оригинал отксерокопированной апелляционной жалобы так и не поступил в суд апелляционной инстанции, а заявитель не подавал каких-либо апелляционных жалоб через администрацию учреждения, где он содержался под стражей.
12. 25 января 2018 г. заявитель был выслан в Узбекистан.
B. Производство в Европейском Суде
13. 11 декабря 2017 г. Б. Хамроев подал ходатайство от имени заявителя в соответствии с правилом 39 Регламента Европейского Суда, требуя приостановить высылку заявителя в Узбекистан. Ходатайство, отправленное по почте, поступило в Суд 15 декабря 2017 г. К нему прилагался заполненный бланк доверенности от 8 декабря 2017 г.
14. 21 декабря 2017 г. Европейский Суд решил, что ходатайство было преждевременным, и отклонил его.
15. 14 января 2018 г. Б. Хамроев подал еще одно ходатайство об обеспечительной мере. Запрос, отправленный по почте, поступил в Европейский Суд 18 января 2018 г. К нему прилагался заполненный бланк доверенности от 12 января 2018 г.
16. 19 января 2018 г. Европейский Суд решил «в интересах сторон и надлежащего осуществления производства по делу указать властям Российской Федерации в соответствии с правилом 39, что заявитель не должен быть выдворен в течение периода рассмотрения дела в Суде». Б. Хамроеву было предложено представить надлежащим образом заполненный формуляр жалобы до 15 февраля 2018 г.
17. 6 февраля 2018 г. Б. Хамроев сообщил Европейскому Суду, что, посетив центр временного содержания иностранных граждан, он узнал о факте выдворения заявителя.
18. 13 февраля 2018 г. Б. Хамроев подал жалобу от имени заявителя. Доверенность была подписана Б. Хамроевым и Т. Широковым, выступавшими в качестве представителей; в графе, предназначенной для подписи заявителя, содержалась следующая пометка от руки: «заявитель был тайно перевезен в Узбекистан».
19. 16 февраля 2018 г. в соответствии с пунктом 2 и подпунктом «a» пункта 3 правила 49 своего Регламента Европейский Суд запросил к 9 марта 2018 г. информацию у сторон. Б. Хамроеву было предложено сообщить Суду, находится ли он по-прежнему в контакте с заявителем или его ближайшими родственниками. Властям Российской Федерации было предложено проинформировать Суд о том, был ли заявитель выслан (депортирован или экстрадирован) в страну своего происхождения.
20. 6 марта 2018 г. власти Российской Федерации проинформировали Европейский Суд о том, что заявитель был выдворен в Узбекистан 25 января 2018 г.
21. 7 марта 2018 г. Б. Хамроев направил в Европейский Суд письмо. В части письма, относящейся к вышеупомянутому запросу о предоставлении информации, содержится следующее:
«По сведениям дяди Н.О....[номер мобильного телефона], проживающего в г. Туле [Россия], Н.О. действительно находится в Узбекистане в Каршинском СИЗО, [и] его родственники его не видели. Власти Узбекистана отказываются [разрешать] визиты к Н.О.»
[Я] также представляю информацию о назначенном адвокате в Узбекистане: [номер мобильного телефона и имя адвоката]».
22. 3 сентября 2018 г. Европейский Суд уведомил о данной жалобе власти Российской Федерации, которые представили свои замечания 16 января 2019 г.
23. 4 марта 2019 г. Т. Широков представил свои ответные комментарии. В них содержалась ссылка на телефонный разговор с защитником заявителя в Узбекистане, который представил краткий отчет о выдворении заявителя и предполагаемом жестоком обращении с ним в Узбекистане, а также дал понять, что он имел телефонный контакт с заявителем. Никаких подробностей о дате и обстоятельствах беседы, а также о личности защитника Европейскому Суду представлено не было.
24. 21 июня 2019 г. в соответствии с подпунктом «a» пункта 3 правила 49 своего Регламента Европейский Суд предложил Т. Широкову представить информацию о том, поддерживал ли он контакт с заявителем и/или его ближайшими родственниками, и желает ли заявитель продолжить разбирательство по его жалобе. Ему также было предложено указать, когда он в последний раз контактировал с заявителем, и представить документальные доказательства, подтверждающие его позицию.
25. 13 июля 2019 г. Б. Хамроев направил в Европейский Суд следующее письмо, датированное 7 июля 2019 г.
«Мы, в частности, представитель — правозащитник Бахром Хамроев — поддерживаем связь с матерью и родственниками [заявителя] по телефону [номер мобильного телефона].»
Родственники [заявителя направили прилагаемые письма] правозащитнику Бахрому Хамроеву через мессенджер Ватсап.
[Заявитель поддерживает жалобу и требования]».
Письмо Б. Хамроева сопровождалось двумя фотографиями записок от руки, предположительно написанных заявителем и датированных 12 февраля 2019 г. и 8 июля 2019 г. В записках содержался краткий отчет о выдворении заявителя в Узбекистан и предполагаемом жестоком обращении с ним в этой стране, а также указывалось, что он хотел бы, чтобы рассмотрение жалобы продолжалось. Оригиналы этих записок Суду представлены не были.
26. 31 июля 2019 г. власти Российской Федерации представили свои замечания по вышеуказанным материалам. Они заявили, что письмо не подкреплено какими-либо «весомыми доказательствами» и само по себе не может считаться доказательством. Власти далее подчеркнули, что, хотя между заявителем, его родственниками, представителями и адвокатами предположительно существовали контакты, отсутствуют какие-либо доказательства, подтверждающие эти утверждения.
СООТВЕТСТВУЮЩИЙ ПРАВОВОЙ КОНТЕКСТ
27. Краткое изложение соответствующего законодательства Российской Федерации см. в Постановлении Европейского Суда по делу «Акрам Каримов против Российской Федерации» (Akram Karimov v. Russia) от 28 мая 2014 г., жалоба № 62892/12 <4>, § 88 - 100.
<4> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2015. № 2 (примеч. редактора).
ПРАВО
I. Предварительные соображения
28. Принимая во внимание обстоятельства настоящего дела, Европейский Суд считает необходимым прежде всего рассмотреть необходимость продолжения рассмотрения жалобы в соответствии с критериями, установленными статьей 37 Конвенции и гласящими следующее:
«1. Суд может на любой стадии разбирательства принять решение о прекращении производства по делу, если обстоятельства позволяют сделать вывод о том, что:»
(a) заявитель более не намерен добиваться рассмотрения своей жалобы или
(c) по любой другой причине, установленной Судом, если дальнейшее рассмотрение жалобы является неоправданным.
Тем не менее Суд продолжает рассмотрение жалобы, если этого требует соблюдение прав человека, гарантированных настоящей Конвенцией и Протоколами к ней.
2. Суд может принять решение восстановить жалобу в списке подлежащих рассмотрению дел, если сочтет, что это оправдано обстоятельствами».
29. Европейский Суд повторяет, что представитель заявителя должен не только предъявить доверенность или иной письменный документ о своих полномочиях (пункт 3 правила 45 Регламента Европейского Суда), но важно также, чтобы он поддерживал контакт с заявителем на протяжении всего разбирательства. Такой контакт необходим как для того, чтобы узнать больше о конкретной ситуации заявителя, так и для подтверждения сохранения постоянного интереса заявителя в продолжении рассмотрения его жалобы (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «V.M. и другие против Бельгии» (V.M. and Others v. Belgium) от 17 ноября 2016 г. (прекращение производства по жалобе), жалоба № 60125/11 <5>, § 35).
<5> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. Специальный выпуск. 2017. № 12 (примеч. редактора).
30. В ряде дел, в рамках производства по которым заявитель не был в контакте напрямую с Судом, Европейский Суд постановил, что для представителей заявителей крайне важным является продемонстрировать, что они получили конкретные и четкие инструкции от предполагаемых жертв по смыслу статьи 34 Конвенции, от имени которых они предположительно действуют (см. упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «V.M. и другие против Бельгии» (V.M. and Others v. Belgium); Решение Европейского Суда по делу «Каур против Нидерландов» (Kaur v. Netherlands) от 15 мая 2012 г., жалоба № 35864/11, § 14; Решение Европейского Суда по делу «К.М. и другие против Российской Федерации» (K.M. and Others v. Russia) от 29 апреля 2010 г., жалоба № 46086/07 <6>; Решение Европейского Суда по делу «Четин против Турции» ( Çetin v. Turkey) от 13 сентября 2011 г., жалоба № 10449/08; и Постановление Европейского Суда по делу «Асады и другие против Словакии» (Asady and Others v. Slovakia) от 24 марта 2020 г., жалоба № 24917/15, § 40 — 42).
<6> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2022. № 1 (примеч. редактора).
31. Ранее Европейский Суд постановил, что он не может игнорировать в целом нестабильные условия жизни просителей убежища и другие события, которые могут временно помешать общению между законным представителем и заявителями (см. Постановление Европейского Суда по делу «Шарифи и другие против Италии и Греции» (Sharifi and Others v. Italy and Greece) от 21 октября 2014 г., жалоба № 16643/09, § 131). Так, Суд признал, что контакт между законным представителем и заявителями имел место через третьих лиц в случаях, где такой контакт был регулярным и подтверждался соответствующими документами (ibid., § 130). Однако Суд прекратил производство по жалобам в связи с отсутствием контакта между заявителями и их законным представителем в случаях, когда информация о местонахождении заявителей или обстоятельствах контакта оказалась недостаточной, противоречивой или неподтвержденной (ibid., § 129 и 133). Например, Суд счел доказательство контакта необоснованным в тех случаях, когда заявители или их законный представитель не представили каких-либо документов, подтверждающих их правовой статус, или когда они предоставили только ссылку на учетную запись заявителя в социальной сети «Фейсбук» <7> без дальнейших объяснений (ibid., § 129). Недавно Суд в Постановлении своей Большой Палаты по делу «N.D. и N.T. против Испании» (N.D. and N.T. v. Spain) от 13 февраля 2020 г., жалобы № 8675/15 и 8697/15 <8>, § 74) указал, что в обстоятельствах этого дела контакт существовал, когда — в отсутствие доводов властей об обратном — адвокаты заявителей предоставили подписанный и содержащий отпечатки пальцев документ о полномочиях, оставались на связи с ними по телефону и с помощью мессенджера «Ватсап», а также передавали конкретные сообщения от заявителей во время слушания.
<7> Запрещена в Российской Федерации (примеч. редактора).
<8> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2020. № 4 (примеч. редактора).
32. Весьма похожие факты и контекст уже были рассмотрены Европейским Судом в его Постановлении по делу «О.О. против Российской Федерации» (O.O. v. Russia) от 21 мая 2019 г., жалоба № 36321/16 <9>. В этом деле Суд удовлетворился тем, что между представителями и заявителем, депортированным из России в Узбекистан в нарушение примененной обеспечительной меры, поддерживался постоянный контакт (ibid., § 37). Представители заявителя убедительно продемонстрировали наличие контакта следующими доказательствами: (i) подписанная и датированная записка от матери заявителя, написанная от руки; (ii) подписанные и датированные рукописные показания от заявителя, подтверждающие его желание сохранить жалобу в силе; (iii) подписанные и датированные рукописные показания от заявителя, описывающие его депортацию из России; (iv) подписанный и датированный отчет от адвоката заявителя в Узбекистане, в котором говорится, что во время его личной встречи с заявителем последний подтвердил как свое желание продолжить разбирательство по своей жалобе, так и факты, изложенные в вышеуказанных показаниях, написанных от руки (ibid., § 27).
<9> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2020. № 3 (примеч. редактора).
33. Возвращаясь к настоящему делу, Европейский Суд отмечает, что в материалах дела нет ни одного документа, исходящего от самого заявителя, что ни Б. Хамроев, ни Т. Широков не участвовали в производстве по административному выдворению и что доверенности от 8 декабря 2017 г. и 12 января 2018 г., якобы подписанные заявителем и предшествующие его выдворению в Узбекистан, были выданы на имя Б. Хамроева.
34. Европейский Суд далее отмечает, что на имя Т. Широкова, который 4 марта 2019 г. представил свои ответные замечания по настоящему делу, не было выдано ни одной доверенности с подписью заявителя. Имя Т. Широкова впервые появилось в жалобе, поданной Б. Хамроевым от имени заявителя 13 февраля 2019 г. Доверенность, включенная в формуляр жалобы, была подписана Б. Хамроевым и Т. Широковым в качестве представителей, а в графе, предназначенной для подписи заявителя, содержалась написанная от руки пометка «заявитель был тайно перевезен в Узбекистан».
35. Наконец, Европейский Суд принимает к сведению тот факт, что запросы от 16 февраля 2018 г. и 21 июня 2019 г. (см. выше § 19 и 24), направленные на установление того, поддерживали ли предполагаемые представители контакт с заявителем и/или его ближайшими родственниками, не дали конкретных результатов. Ни в письмах от 7 марта 2018 г. и 13 июля 2019 г., ни в замечаниях по делу от 4 марта 2019 г. не утверждалось о существовании какого-либо прямого контакта между Б. Хамроевым и/или Т. Широковым и заявителем (см. выше § 21, 23 и 25). Ответы вышеуказанных представителей содержали ссылки на мать, дядю, родственников и адвоката заявителя в Узбекистане без четкой их идентификации, указания дат предполагаемого общения или предоставления показаний любого из этих лиц. Что касается фотографий рукописных заметок, предположительно написанных заявителем, то следует подчеркнуть, что оригиналы этих документов не дошли до Суда (см. выше § 25). Важно отметить, что ни в какой момент времени Б. Хамроев или Т. Широков не утверждали, что они столкнулись с какими-либо реальными препятствиями в получении доказательств их контакта с заявителем или его ближайшими родственниками.
36. В свете вышеизложенных соображений Европейский Суд приходит к выводу, что, в отличие от упомянутого выше Постановления по делу «О.О. против Российской Федерации» (O.O. v. Russia), в настоящем деле представители не смогли продемонстрировать наличие постоянного контакта с заявителем и подтвердить, что они получили от него конкретные и четкие инструкции.
37. С учетом вышеизложенного и в соответствии с подпунктом «c» пункта 1 статьи 37 Конвенции Европейский Суд должен сделать вывод о том, что продолжение рассмотрения жалобы по статьям 3 и 13 Конвенции более не является оправданным. Суд также считает, что никакие конкретные обстоятельства, относящиеся к соблюдению прав, гарантированных Конвенцией или Протоколами к ней, не требуют от него продолжения рассмотрения жалобы в соответствии с пунктом 1 статьи 37 Конвенции in fine.
38. Следовательно, производство по данному делу должно быть прекращено в той части, которая касается жалоб в соответствии со статьями 3 и 13 Конвенции. Однако Европейский Суд отмечает, что согласно пункту 2 статьи 37 Конвенции жалоба может быть восстановлена в списке дел, подлежащих рассмотрению, если обстоятельства оправдывают это.
39. Вместе с тем Европейский Суд осознает важность обеспечительных мер в системе Конвенции и их исключительный характер, требующий максимального сотрудничества государства (см., прежде всего, Постановление Европейского Суда по делу «Савриддин Джураев против Российской Федерации» (Savriddin Dzhurayev v. Russia), жалоба № 71386/10 <10>, § 212 - 213, ECHR 2013 (извлечения)). Учитывая прочно устоявшиеся применимые принципы и важность соблюдения обеспечительных мер для механизма Конвенции, Суд приходит к выводу в свете пункта 1 статьи 37 in fine, что уважение прав человека, определенных в Конвенции, требует продолжения рассмотрения жалобы в соответствии со статьей 34 Конвенции.
<10> См.: там же. 2014. № 5 (примеч. редактора).
II. Предполагаемое вмешательство в право на подачу индивидуальной жалобы в соответствии со статьей 34 Конвенции
40. Представители заявителя жаловались на то, что его выдворение в Узбекистан было нарушением обеспечительных мер, указанных Европейским Судом в соответствии с правилом 39 его Регламента. Это утверждение, в котором основное внимание уделяется вмешательству в право на подачу индивидуальной жалобы, подлежит рассмотрению в соответствии со статьей 34 Конвенции, которая гласит следующее:
«Суд может принимать жалобы от любого физического лица, любой неправительственной организации или любой группы частных лиц, которые утверждают, что явились жертвами нарушения одной из Высоких Договаривающихся Сторон их прав, признанных в настоящей Конвенции или Протоколах к ней. Высокие Договаривающиеся Стороны обязуются никоим образом не препятствовать эффективному осуществлению этого права».
41. Правило 39 Регламента Европейского Суда предусматривает:
«1. По обращению стороны в деле или любого другого заинтересованного лица, либо по своей инициативе Палата или в соответствующих случаях Председатель Секции или специально назначенный судья в соответствии с пунктом 4 настоящего правила вправе указать сторонам на любые обеспечительные меры, которые, по их мнению, следует принять в интересах сторон или надлежащего порядка проведения производства по делу.»
2. В случае необходимости немедленное уведомление о мерах, принятых в конкретном деле, может быть направлено Комитету министров.
3. Палата или при необходимости Председатель Секции или специально назначенный судья в соответствии с пунктом 4 настоящего правила вправе запросить у сторон информацию по любому вопросу, связанному с выполнением любой указанной обеспечительной меры...».
42. Европейский Суд повторяет, что в силу статьи 34 Конвенции Договаривающиеся Государства обязуются воздерживаться от любых действий или бездействия, которые могут препятствовать эффективному осуществлению права на подачу индивидуальной жалобы, которое, как последовательно подтверждается, представляет собой краеугольный камень системы Конвенции. Согласно сложившейся прецедентной практике Суда несоблюдение властями государства-ответчика обеспечительной меры влечет за собой нарушение этого права (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Маматкулов и Аскаров против Турции» (Mamatkulov and Askarov v. Turkey), жалобы № 46827/99 и 46951/99, § 102 и 125, ECHR 2005-I; см. также из более поздних судебных решений Постановление Европейского Суда по делу «М.А. против Франции» (M.A. v. France) от 1 февраля 2018 г., жалоба № 9373/15, § 64 — 65; и Постановление Европейского Суда «А.С. против Франции» (A.S. v. France) от 19 апреля 2018 г., жалоба № 46240/15, § 72 — 75).
43. Власти Российской Федерации в своих замечаниях по делу заявили, что письмо Европейского Суда с предписанием обеспечительной меры в соответствии с правилом 39 Регламента Европейского Суда было получено в пятницу 19 июня 2018 г. <11> в 17.31, то есть после окончания обычного рабочего дня. 22 января 2018 г., после того как «были проведены необходимые и неизбежные процедуры», информация об этой мере была направлена компетентным органам, которые получили эту информацию 24 января 2018 г.
<11> Так в тексте. Очевидно, это ошибка и имеется в виду 19 января 2018 г. (примеч. переводчика).
44. Не оспаривается, что депортация заявителя произошла 25 января 2018 г. — через шесть дней после направления 19 января 2018 г. предписанной в соответствии с правилом 39 Регламента Европейского Суда обеспечительной меры, и что через три дня после этого, то есть 22 января 2018 г., и на следующий день после того, как власти получили эту информацию, то есть 24 января 2018 г., информация о данной мере была направлена компетентным органам. Было также установлено, что после предписания Судом указанной меры Аппарат Уполномоченного Российской Федерации при Европейском Суде по правам человека был надлежащим образом уведомлен об этом и передал данную информацию компетентным органам по обычным каналам связи.
45. Отсутствует какая-либо неопределенность и относительно способа перевозки заявителя в Узбекистан, поскольку это произошло в ходе обычных действий, направленных на приведение в исполнение постановления о выдворении от 8 декабря 2017 г. В этом отношении настоящее дело значительно отличается от ряда ранее рассмотренных дел, когда неисполнение обеспечительной меры имело место в контексте: исчезновения заявителя (см. Постановление Европейского Суда по делу «Мамажонов против Российской Федерации» (Mamazhonov v. Russia) от 23 октября 2014 г., жалоба № 17239/13 <12>, § 173 - 209), незаконной принудительной перевозки неустановленными лицами при пассивном или активном участии представителей государства (см. упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Савриддин Джураев против Российской Федерации» (Savriddin Dzhurayev v. Russia), § 177 - 185, 197 - 204, 214 - 219), или иного действия, выходящего за рамки нормального функционирования правоохранительных органов (см. Постановление Европейского Суда по делу «Ермаков против Российской Федерации» (Ermakov v. Russia) от 7 ноября 2013 г., жалоба № 43165/10 <13>, § 212 - 217; или Постановление Европейского Суда по делу «Мухитдинов против Российской Федерации» (Mukhitdinov v. Russia) от 21 мая 2015 г., жалоба № 20999/14 <14>, § 69 - 72).
<12> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2015. № 2 (примеч. редактора).
<13> См.: Российская хроника Европейского Суда. 2014. № 3 (примеч. редактора).
<14> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2016. № 1 (примеч. редактора).
46. Вопросы, касающиеся межведомственной коммуникации между органами власти Российской Федерации и наличия «необходимых и неизбежных процедур» для передачи информации об обеспечительных мерах, представляются актуальными для анализа соблюдения государством предписания обеспечительной меры. Однако Европейский Суд не считает необходимым рассматривать эти вопросы в настоящем деле.
47. Следует признать, что практические аспекты обмена информацией между различными ведомствами могут представлять определенные трудности для немедленного осуществления обеспечительной меры, указанной Европейским Судом (см. упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «О.О. против Российской Федерации» (O.O. v. Russia), § 61). Тем не менее представляется, что шестидневный срок в настоящем деле — включая три рабочих дня — сам по себе, а также при его рассмотрении в контексте имеющихся современных технологий был вполне достаточным для того, чтобы все компетентные и соответствующие органы власти были уведомлены о том, что высылка заявителя в Узбекистан была приостановлена Судом.
48. Приведенные выше соображения позволяют Европейскому Суду сделать вывод о том, что ничто объективно не препятствовало соблюдению меры, указанной Судом в соответствии с правилом 39 Регламента Европейского Суда, и что, не соблюдая эту меру, власти государства-ответчика не выполнили своих обязательств по статье 34 Конвенции.
III. Правило 39 Регламента Европейского Суда
49. Принимая во внимание обстоятельства настоящего дела, в частности выдворение заявителя в Узбекистан в нарушение обеспечительной меры, Европейский Суд считает целесообразным прекратить применение вышеуказанной обеспечительной меры, предписанной властям Российской Федерации.
IV. Применение статьи 41 Конвенции
50. Статья 41 Конвенции гласит:
«Если Суд объявляет, что имело место нарушение Конвенции или Протоколов к ней, а внутреннее право Высокой Договаривающейся Стороны допускает возможность лишь частичного устранения последствий этого нарушения, Суд, в случае необходимости, присуждает справедливую компенсацию потерпевшей стороне».
A. Материальный ущерб и моральный вред
51. Представитель заявителя потребовал 26 500 евро в качестве компенсации морального вреда и 564 евро в качестве компенсации материального ущерба. Он также попросил, чтобы все суммы были переведены на его банковский счет.
52. Власти Российской Федерации утверждали, что требование о возмещении материального ущерба является необоснованным.
53. Европейский Суд, принимая во внимание свои вышеуказанные выводы в отношении соблюдения статьи 34 Конвенции и свою прецедентную практику по данному вопросу (см., например, упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «О.О. против Российской Федерации» (O.O. v. Russia), § 69), присуждает заявителю 10 000 евро в качестве компенсации морального вреда и считает наиболее целесообразным, чтобы эта сумма была выплачена непосредственно ему или лицу, должным образом уполномоченному им. Суд также отклоняет требование о компенсации материального ущерба как не имеющее отношения к характеру настоящего дела.
B. Расходы и издержки
54. Представители заявителя не заявляли каких-либо требований о возмещении расходов и издержек. Поэтому Европейский Суд считает, что отсутствуют основания для вынесения решения по этому вопросу.
C. Процентная ставка при просрочке платежа
55. Европейский Суд полагает, что процентная ставка при просрочке платежей должна определяться исходя из предельной кредитной ставки Европейского центрального банка плюс три процентных пункта.
-
решил прекратить производство по жалобе заявителя в отношении статей 3 и 13 Конвенции и продолжить рассмотрение жалобы в отношении статьи 34 Конвенции;
-
постановил, что власти государства-ответчика не выполнили обеспечительную меру, указанную Судом в соответствии с правилом 39 Регламента Европейского Суда, и поэтому не исполнили своих обязательств по статье 34 Конвенции;
-
решил прекратить применение обеспечительной меры, указанной властям Российской Федерации в соответствии с правилом 39 Регламента Европейского Суда;
a) что власти государства-ответчика обязаны в течение трех месяцев в качестве компенсации морального вреда выплатить непосредственно заявителю или лицу, должным образом уполномоченному им, 10 000 (десять тысяч) евро, переведенные в валюту государства-ответчика по курсу, установленному на день выплаты, плюс любой налог, которым может облагаться эта сумма;
b) что по истечении указанного трехмесячного срока и до произведения окончательной выплаты на данную сумму начисляется простой процент в размере предельной годовой кредитной ставки Европейского центрального банка, существующей на период невыплаты, плюс три процентных пункта;
Составлено на английском языке, и уведомление о Постановлении направлено в письменном виде 2 февраля 2021 г. в соответствии с пунктами 2 и 3 правила 77 Регламента Европейского Суда.
<*> This judgment is final but it may be subject to editorial revision.
In the case of N.O. v. Russia,
The European Court of Human Rights (Third Section), sitting as a Committee composed of:
and Olga Chernishova, Deputy Section Registrar,
the application (no. 84022/17) against the Russian Federation lodged with the Court under Article 34 of the Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms («the Convention») by an Uzbek national, Mr N.O. («the applicant»), on 15 December 2017;
the decision to give notice of the application to the Russian Government («the Government»);
the decision not to have the applicant's name disclosed;
the decision to indicate interim measure to the respondent Government under Rule 39 of the Rules of Court;
Having deliberated in private on 12 January 2021,
Delivers the following judgment, which was adopted on that date:
INTRODUCTION
1. This case concerns the administrative removal to Uzbekistan of the applicant, who was accused of politically and religiously motivated crimes, and raises issues under Articles 3 and 13 of the Convention. It further concerns the failure of the Russian authorities to comply with the interim measure indicated under Rule 39 of the Rules of Court.
THE FACTS
2. The applicant was born in 1989. He was represented by Mr T. Shirokov, a lawyer practising in Moscow, and Mr B. Khamroyev, a human rights activist. The application was lodged in the applicant's name by Mr B. Khamroyev.
3. The Government were represented by Mr M. Galperin, the Representative of the Russian Federation to the European Court of Human Rights.
4. The facts of the case, as submitted by the parties, may be summarised as follows.
A. Removal proceedings
5. In August 2013 the applicant was charged in Uzbekistan with recruiting Uzbek citizens to the Islamic Movement of Turkestan and facilitating their travel to terrorist training camps in Pakistan. A search warrant in his name was issued by the Uzbek authorities.
6. On 7 December 2017 the applicant was released and immediately re-arrested for violation of migration rules.
7. On 8 December 2017 the Vasileostrovskiy District Court of St Petersburg ordered the applicant's expulsion and detention pending enforcement of the order. The applicant, who was present during the hearing and represented by a lawyer, K., acknowledged that he was guilty of violating the migration rules.
8. The applicant was placed in a specialised detention facility for aliens.
9. On 25 December 2017 the District Court returned an application to suspend the removal order, because it had not been accompanied by a valid authority form.
10. It appears from the material that on an unspecified date a photocopy of a statement of appeal against the above expulsion order was lodged with the registry of the District Court and subsequently forwarded to the appeal court.
11. On 23 January 2018 the St Petersburg City Court, sitting in a single-judge formation, terminated the appeal proceedings, because the original of the photocopied statement of appeal had never reached the appeal court and the applicant had not submitted any statements of appeal through the administration of the detention facility.
12. On 25 January 2018 the applicant was expelled to Uzbekistan.
B. Proceedings before the Court
13. On 11 December 2017 Mr B. Khamroyev lodged a request in the applicant's name under Rule 39 of the Rules of Court, seeking to stay his removal to Uzbekistan. The request, sent by post, reached the Court on 15 December 2017. It was accompanied by a completed authority form dated 8 December 2017.
14. On 21 December 2017 the Court decided that the request was premature and dismissed it.
15. On 14 January 2018 Mr B. Khamroyev lodged another request for an interim measure. The request, sent by post, reached the Court on 18 January 2018. It was accompanied by a completed authority form dated 12 January 2018.
16. On 19 January 2018 the Court decided «in the interests of the parties and the proper conduct of the proceedings before it, to indicate to the Government of Russia, under Rule 39, that the applicant should not be removed for the duration of the proceedings before the Court». Mr B. Khamroyev was asked to submit a duly completed application form by 15 February 2018.
17. On 6 February 2018 Mr B. Khamroyev informed the Court that during his visit to a detention facility on that day he had learned about the applicant's removal.
18. On 13 February 2018 Mr B. Khamroyev submitted an application form in the applicant's name. The authority form was signed by Mr B. Khamroyev and Mr T. Shirokov, acting as representatives; the box intended for the applicant's signature contained the following handwritten remark: «the applicant was secretly transferred to Uzbekistan».
19. On 16 February 2018, under Rule 49 §§ 2 and 3 (a) of the Rules of Court, the Court requested information from the parties by 9 March 2018. Mr B. Khamroyev was asked to inform the Court whether he was still in contact with the applicant or his next of kin. The Government of Russia were asked to inform the Court whether the applicant had been removed (deported or extradited) to his country of origin.
20. On 6 March 2018 the Government informed the Court that the applicant had been expelled to Uzbekistan on 25 January 2018.
21. On 7 March 2018 Mr B. Khamroyev sent a letter to the Court. The part of the letter relevant to the above request for information reads as follows:
«According to information from the uncle of N.O.... [mobile phone number], who lives in Tula [Russia], N.O. is indeed in Uzbekistan in the Karshinskiy SIZO, [and] his relatives have not seen him. The authorities of Uzbekistan refuse [to allow] visits to N.O.»
[I] also provide information about an appointed lawyer in Uzbekistan: [mobile phone number and the lawyer's first name].»
22. On 3 September 2018 the Court gave notice of the application to the Russian Government, who submitted their observations on 16 January 2019.
23. On 4 March 2019 Mr Shirokov submitted observations in reply. The submissions contained reference to a telephone conversation with the applicant's defence counsel in Uzbekistan, who had provided a brief account of the applicant's removal and his alleged ill-treatment in Uzbekistan, and had implied that he had had telephone contact with the applicant. No details about the date and circumstances of the conversation or the defence counsel's identity were provided to the Court.
24. On 21 June 2019, under Rule 49 § 3 (a) of the Rules of Court, the Court asked Mr Shirokov to provide information on whether he had maintained contact with the applicant and/or his next of kin and whether the applicant wished to maintain his application. He was also asked to indicate when he had last been in contact with the applicant and to provide documentary evidence supporting his position.
25. On 13 July 2019 Mr Khamroyev sent the following letter dated 7 July 2019 to the Court.
«We, in particular, the representative — the human rights activist Bakhrom Khamroev — keep in touch with the mother and relatives of [the applicant] by telephone [mobile phone number].»
The relatives [of the applicant sent the attached letters] to the human rights activist Bakhrom Khamroev via WhatsApp Messenger.
[The applicant supports the application and the claims].»
Mr Khamroyev's letter was accompanied by two photos of handwritten notes allegedly written by the applicant and dated 12 February 2019 and 8 July 2019. The notes provided a brief account of the applicant's removal to Uzbekistan and his alleged ill-treatment in that country, and stated that he wished to pursue the application. No originals of these notes were submitted to the Court.
26. On 31 July 2019 the Government provided their comments on the above submissions. They stated that the letter was not supported by any «tangible evidence» and could not in itself be considered a piece of evidence. The Government further emphasised that although allegedly there had been contact between the applicant, his relatives, representatives and lawyers, no evidence supported the claims.
RELEVANT LEGAL FRAMEWORK
27. The relevant domestic law is summarised in the Court's judgment in Akram Karimov v. Russia (no. 62892/12, §§ 88 — 100, 28 May 2014).
THE LAW
I. Preliminary considerations
28. Having regard to the circumstances of the present case, the Court considers it necessary first to examine the need to continue the examination of the application in accordance with the criteria set forth in Article 37 of the Convention. This provision reads as follows:
«1. The Court may at any stage of the proceedings decide to strike an application out of its list of cases where the circumstances lead to the conclusion that»
(a) the applicant does not intend to pursue his application; or
(b) the matter has been resolved; or
(c) for any other reason established by the Court, it is no longer justified to continue the examination of the application.
However, the Court shall continue the examination of the application if respect for human rights as defined in the Convention and the Protocols thereto so requires.
2. The Court may decide to restore an application to its list of cases if it considers that the circumstances justify such a course.»
29. The Court reiterates that an applicant's representative must not only supply a power of attorney or written authority (Rule 45 § 3 of the Rules of Court), but that it is also important that contact between the applicant and his or her representative be maintained throughout the proceedings. Such contact is essential both in order to learn more about the applicant's particular situation and to confirm the applicant's continuing interest in pursuing the examination of his or her application (see V.M. and Others v. Belgium (striking out) [GC], no. 60125/11, § 35, 17 November 2016).
30. In a number of cases in which an applicant has not been in contact with the Court directly, the Court has held that it is essential for representatives to demonstrate that they have received specific and explicit instructions from the alleged victims within the meaning of Article 34 of the Convention on whose behalf they purport to act (see V.M. and Others, cited above; Kaur v. the Netherlands (dec.), no. 35864/11, § 14, 15 May 2012; K.M. and Others v. Russia (dec.), no. 46086/07, 29 April 2010; Çetin v. Turkey (dec.), no. 10449/08, 13 September 2011; and Asady and Others v. Slovakia, no. 24917/15, §§ 40 — 42, 24 March 2020).
31. The Court has previously held that it cannot ignore the generally precarious conditions of asylum seekers and other events that may temporarily prevent communication between a legal representative and applicants (see Sharifi and Others v. Italy and Greece (no. 16643/09, § 131, 21 October 2014). Thus, it has accepted that contact between a legal representative and applicants took place via third parties where such contact was regular and substantiated by relevant documents (ibid., § 130). However, the Court has struck out applications for lack of contact between applicants and their legal representative where information about the applicants' whereabouts or the circumstances of the contact appeared insufficient, contradictory or unsubstantiated (ibid., §§ 129, 133). By way of example, the Court has considered proof of contact to be unsubstantiated where applicants or their legal representative have failed to provide any document proving their legal status, or where they have provided only a link to the Facebook account of an applicant without further explanation (ibid., § 129). Recently the Court in the judgment in the case N.D. and N.T. v. Spain [GC] (nos. 8675/15 and 8697/15, § 74, 13 February 2020) found in the circumstances of that case that the contact existed when in absence of the Government's arguments to the contrary the applicants' lawyers supplied signed and fingerprinted authority form, remained in touch with them over telephone and WhatsApp and reported specific statements from the applicants during the hearing.
32. Highly analogous facts and context have already been examined by the Court in the judgment in O.O. v. Russia (no. 36321/16, 21 May 2019). In that case, the Court satisfied itself that continuous contact had been maintained between representatives and an applicant deported from Russia to Uzbekistan in breach of an interim measure (ibid., § 37). The representatives convincingly demonstrated the existence of contact by the following evidence: (i) a signed and dated handwritten note from the applicant's mother; (ii) a signed and dated handwritten affidavit from the applicant confirming his wish to maintain the application; (iii) a signed and dated handwritten affidavit from the applicant describing his deportation from Russia; (iv) a signed and dated report from the applicant's lawyer in Uzbekistan stating that during a meeting with the applicant in person the applicant had confirmed both his wish to maintain his application and the facts stated in the above-mentioned handwritten affidavits (ibid., § 27).
33. Turning to the present case, the Court notes that the case file contains not a single submission originating from the applicant himself, that neither Mr Khamroyev nor Mr Shirokov participated in the administrative removal proceedings, and that the authority forms of 8 December 2017 and 12 January 2018 allegedly bearing the applicant's signature and pre-dating his removal to Uzbekistan were issued in respect of Mr B. Khamroyev.
34. The Court further observes that no authority form bearing the applicant's signature was issued in respect of Mr Shirokov, who on 4 March 2019 submitted the observations in reply in the present case. Mr Shirokov's name first appeared in the application form lodged by Mr Khamroyev in the applicant's name on 13 February 2019. The authority form included in the application form was signed by Mr Khamroyev and Mr Shirokov as representatives, and the box intended for the applicant's signature contained the handwritten remark «the applicant was secretly transferred to Uzbekistan».
35. Lastly, the Court takes note of the fact that the requests of 16 February 2018 and 21 June 2019 (see paragraphs 19 and 24 above) aimed at establishing whether the alleged representatives had maintained contact with the applicant and/or his next of kin rendered no certain results. Neither the letters of 7 March 2018 and 13 July 2019 nor the observations of 4 March 2019 alleged the existence of any direct contact between Mr Khamroyev and/or Mr Shirokov and the applicant (see paragraphs 21, 23 and 25 above). The replies from the above representatives contained references to the applicant's mother, uncle, relatives and lawyer in Uzbekistan without clearly identifying them, indicating the dates of the alleged communication or providing statements from any of these persons. In respect of the photos of the handwritten notes allegedly written by the applicant, it must be emphasised that no originals of these documents reached the Court (see paragraph 25 above). Importantly, at no point in time did Mr Khamroyev or Mr Shirokov argue that they had encountered any real obstacles in obtaining proof of their contact with the applicant or his next of kin.
36. In the light of the above considerations, the Court concludes that, in stark contrast to the judgment in O.O. v. Russia (cited above), the representatives in the present case failed to demonstrate the existence of continuous contact with the applicant and the fact that they had received specific and explicit instructions from him.
37. Having regard to the foregoing, and in accordance with Article 37 § 1 (c) of the Convention, the Court has to conclude that it is no longer justified to continue the examination of the application as regards the complaints under Articles 3 and 13 of the Convention. It also considers that no particular circumstance relating to respect for the rights guaranteed by the Convention or its Protocols requires it to continue the examination of the application pursuant to Article 37 § 1 in fine.
38. Accordingly, the case should be struck out of the list in relation to the part concerning the complaints under Articles 3 and 13 of the Convention. However, the Court observes that under Article 37 § 2 of the Convention, the application may be restored to the list of cases if the circumstances justify such a course.
39. At the same time, the Court is acutely mindful of the importance of interim measures in the Convention system and their exceptional nature calling for maximal cooperation of the State (see, notably, Savriddin Dzhurayev v. Russia, no. 71386/10, §§ 212 — 13, ECHR 2013 (extracts)). Given the distinctly well-established applicable principles and the significance of compliance with interim measures for the Convention machinery, the Court concludes, in the light of Article 37 § 1 in fine, that respect for human rights as defined in the Convention requires the continued examination of the complaint under Article 34 of the Convention.
II. Alleged interference with the right to individual application under Article 34 of the Convention
40. The applicant's representatives complained that his removal to Uzbekistan had been in breach of the interim measures indicated by the Court under Rule 39 of the Rules of Court. This claim, focusing substantively on an interference with the right to individual application, falls to be examined under Article 34 of the Convention, which reads as follows:
«The Court may receive applications from any person, non-governmental organisation or group of individuals claiming to be the victim of a violation by one of the High Contracting Parties of the rights set forth in the Convention or the Protocols thereto. The High Contracting Parties undertake not to hinder in any way the effective exercise of this right.»
41. Rule 39 of the Rules of Court provides:
«1. The Chamber or, where appropriate, the President of the Section or a duty judge appointed pursuant to paragraph 4 of this Rule may, at the request of a party or of any other person concerned, or of their own motion, indicate to the parties any interim measure which they consider should be adopted in the interests of the parties or of the proper conduct of the proceedings.»
2. Where it is considered appropriate, immediate notice of the measure adopted in a particular case may be given to the Committee of Ministers.
3. The Chamber or, where appropriate, the President of the Section or a duty judge appointed pursuant to paragraph 4 of this Rule may request information from the parties on any matter connected with the implementation of any interim measure indicated...»
42. The Court reiterates that, by virtue of Article 34 of the Convention, Contracting States undertake to refrain from any act or omission that may hinder the effective exercise of the right of individual application, and this has been consistently reaffirmed as a cornerstone of the Convention system. According to the Court's established case-law, a respondent State's failure to comply with an interim measure entails a violation of that right (see Mamatkulov and Askarov v. Turkey [GC], nos. 46827/99 and 46951/99, §§ 102 and 125, ECHR 2005-I; see also, more recently, M.A. v. France, no. 9373/15, §§ 64 — 65, 1 February 2018, and A.S. v. France, no. 46240/15, §§ 72 — 75, 19 April 2018).
43. The Government, in their submissions, stated that the Court's letter indicating the interim measure under Rule 39 of the Rules of Court had been received on Friday 19 June 2018 at 5.31 p.m., that is, after regular working hours. On 22 January 2018, after «the necessary and inevitable procedures [had been] conducted», the information about the measure had been sent to the competent authorities, who had received that information on 24 January 2018.
44. It is not disputed that the applicant's deportation occurred on 25 January 2018 — six days after the indication on 19 January 2018 of an interim measure under Rule 39 of the Rules of Court, three days after the information about the measure had been sent to the competent authorities on 22 January 2018, and the day after the authorities had received that information on 24 January 2018. It has also been established that following the Court's indication of the measure, the Office of the Representative of the Russian Federation to the European Court of Human Rights was duly notified of it and relayed that information to the competent authorities through the usual channels of communication.
45. No uncertainty exists regarding the manner of the applicant's transfer to Uzbekistan, since it occurred in the course of routine actions aimed at enforcing a removal order issued on 8 December 2017. In this regard, the present case is distinctly different from a number of previously decided cases where a failure to comply with an interim measure took place in the context of: an applicant's disappearance (see Mamazhonov v. Russia, no. 17239/13, §§ 173 — 209, 23 October 2014), an illegal forcible transfer by unidentified persons with the passive or active involvement of State agents (see Savriddin Dzhurayev, cited above, §§ 177 — 85, 197 — 204, 214 — 19), or an action otherwise outside of the normal functioning of the law-enforcement authorities (see Ermakov v. Russia, no. 43165/10, §§ 212 — 17, 7 November 2013, or Mukhitdinov v. Russia, no. 20999/14, §§ 69 — 72, 21 May 2015).
46. Issues concerning inter-agency communication between the Russian authorities and the existence of «the necessary and inevitable procedures» essential for the transmission of information about interim measures appear to be relevant to the analysis of the State's compliance with the indication of an interim measure. However, the Court does not find it necessary to consider those matters in the present case.
47. It must be acknowledged that the practicalities of various agencies sharing information may present certain difficulties for the immediate implementation of an interim measure indicated by the Court (see O.O. v. Russia, cited above, § 61). However, it appears that the six-day period in the present case — including three working days — by itself, and also when considered in the context of available modern technologies, was amply sufficient for all competent and relevant authorities to be notified that the applicant's removal to Uzbekistan had been stayed by the Court.
48. The above considerations allow the Court to conclude that nothing objectively impeded compliance with the measure indicated by the Court under Rule 39 of the Rules of Court, and that by disregarding that measure the Russian authorities failed to comply with their obligations under Article 34 of the Convention
III. Rule 39 of the Rules of Court
49. Having regard to the circumstances of the present case, specifically the applicant's removal to Uzbekistan in breach of the interim measure, the Court considers it appropriate to discontinue the indication of the above interim measure to the Russian Government.
IV. Application of Article 41 of the Convention
50. Article 41 of the Convention provides:
«If the Court finds that there has been a violation of the Convention or the Protocols thereto, and if the internal law of the High Contracting Party concerned allows only partial reparation to be made, the Court shall, if necessary, afford just satisfaction to the injured party.»
A. Damage
51. The applicant's representative claimed 26,500 euros (EUR) in respect of non-pecuniary damage, and EUR 564 in respect of pecuniary damage. He also asked for any award to be transferred to his bank account.
52. The Government considered that the claim in respect of pecuniary damage was unsubstantiated.
53. The Court, having regard to the above findings under Article 34 of the Convention and its case-law on the matter (see, for example, O.O. v. Russia, cited above, § 69) awards the applicant EUR 10,000 in respect of non-pecuniary damage, and considers it most appropriate that this amount should be paid directly to him or a person duly authorised by him. The Court further dismisses the claim in respect of pecuniary damage as having no link to the nature of the present case.
B. Costs and expenses
54. The applicant's representatives made no claim for costs and expenses. Therefore, the Court considers that there is no call to rule on this matter.
C. Default interest
55. The Court considers it appropriate that the default interest rate should be based on the marginal lending rate of the European Central Bank, to which should be added three percentage points.
FOR THESE REASONS, THE COURT, UNANIMOUSLY
1. Decides to strike out the applicant's complaints under Articles 3 and 13 of the Convention, and to continue the examination of the complaint under Article 34 of the Convention;
2. Holds that the respondent State has disregarded the interim measure indicated by the Court under Rule 39 of the Rules of Court and therefore failed to comply with its obligations under Article 34 of the Convention;
3. Decides to discontinue the indication made to the Government under Rule 39 of the Rules of Court in respect of the interim measure;
(a) that the respondent State is to pay the applicant directly or to a person duly authorised by him, within three months, EUR 10,000 (ten thousand euros), plus any tax that may be chargeable, in respect of non-pecuniary damage, to be converted into the currency of the respondent State at the rate applicable at the date of settlement;
(b) that from the expiry of the above-mentioned three months until settlement simple interest shall be payable on the above amount at a rate equal to the marginal lending rate of the European Central Bank during the default period plus three percentage points;
5. Dismisses the remainder of the applicant's claim for just satisfaction.
Done in English, and notified in writing on 2 February 2021, pursuant to Rule 77 §§ 2 and 3 of the Rules of Court.
Olga Chernishova Deputy Registrar