Постановление ЕСПЧ от 04.12.2012
Актуально на 04.11.2026.
Как цитировать: Постановление ЕСПЧ от 04.12.2012. 47017/09. 04.12.2012. https://bukva.ai/docs/postanovlenie-4701709
«Дело „Бутты (Butt) против Норвегии“ (жалоба № 47017/09) [рус., англ.]»
[неофициальный перевод] <1>
ЕВРОПЕЙСКИЙ СУД ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА
ДЕЛО «БУТТЫ (BUTT) ПРОТИВ НОРВЕГИИ» <1> (Жалоба № 47017/09)
ПОСТАНОВЛЕНИЕ <2>
(Страсбург, 4 декабря 2012 года)
<1> Перевод с английского языка Е.Г. Кольцова.
<2> Настоящее Постановление вступило в силу 4 марта 2013 г. в соответствии с положениями пункта 2 статьи 44 Конвенции (примеч. редактора).
По делу «Бутты против Норвегии» Европейский Суд по правам человека (Первая Секция), рассматривая дело Палатой в составе:
Изабель Берро-Лефевр, Председателя Палаты,
Мирьяны Лазаровой Трайковской,
а также при участии Серена Нильсена, Секретаря Секции Суда,
заседая за закрытыми дверями 13 ноября 2012 г.,
вынес в указанный день следующее Постановление:
ПРОЦЕДУРА
1. Дело было инициировано жалобой № 47017/09, поданной против Королевства Норвегии в Европейский Суд по правам человека (далее — Европейский Суд) в соответствии со статьей 34 Конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее — Конвенция) двумя гражданами Исламской Республики Пакистан: Фозией (Fozia) и Йохангиром Аббасом Бутт (Johangir Abbas Butt) (далее — заявительница и заявитель соответственно, вместе — заявители), — 14 августа 2009 г.
2. Интересы заявителей представлял А. Хумлен (A. Humlen), адвокат, практикующий в г. Осло. Власти Норвегии были представлены Представителем Норвегии при Европейском Суде по правам человека М. Эмберлендом (M. Emberland), атторнеем Службы Генерального атторнея (по гражданским делам).
3. Заявители жаловались, что их депортация из Норвегии в Пакистан может повлечь за собой нарушение их прав, гарантированных статьей 8 Конвенции.
4. 7 июня 2010 г. жалоба была коммуницирована властям Норвегии. Палата Европейского Суда постановила одновременно вынести решение о приемлемости жалобы и по существу дела (пункт 1 статьи 29 Конвенции).
ФАКТЫ
I. Обстоятельства дела
5. Заявительница и заявитель, брат и сестра, родились в Пакистане в 1985 и 1986 годах соответственно и проживают в г. Осло.
A. Фактические обстоятельства, лежащие в основе настоящей жалобы
6. В 1989 году заявители приехали в Норвегию со своей матерью и, учитывая особое положение детей, 28 февраля 1992 г. получили вид на жительство по веским гуманитарным соображениям (пункт 2 статьи 8 ранее действовавшего Закона 1988 года «Об иммиграции», см. § 45 настоящего Постановления).
7. Летом 1992 года мать заявителей вернулась вместе с детьми в Пакистан, где дети сначала жили с бабушкой и дедушкой, а затем с отцом и его супругой. В Пакистане они оставались вплоть до конца 1995 — начала 1996 годов, когда мать заявителей вместе с детьми вернулась в Норвегию. Тем временем, 2 августа 1995 г., Директорат по делам иностранцев выдал им разрешение на проживание, не зная, что заявители с матерью находились в Пакистане с 1992 года.
8. В 1996 году отец детей подал заявление на воссоединение с семьей. Заявление отца, по которому был вынесен отказ, привело к возбуждению расследования иммиграционными органами, в ходе которого было установлено, что большую часть времени в период с 1992 по 1996 год заявители со своей матерью жили в Пакистане. Государственные органы также отметили, что заявители сохраняли сильную связь с Пакистаном, поскольку они жили в этом государстве и ходили в школу с 1992 по 1996 год, и, кроме того, в Пакистане жил их отец. 23 января 1999 г. Директорат по делам иностранцев отозвал свое решение о предоставлении заявителям и их матери разрешения на проживание в связи с тем, что оно было выдано на основании недостоверной информации, сообщенной матерью заявителей о себе и месте жительства ее детей в Норвегии. Также заявителям было отказано в праве на дальнейшее проживание в Норвегии.
9. 23 августа 1999 г. Министерство юстиции Норвегии оставило решение Директората по делам иностранцев без изменения. Последующие семь заявлений о пересмотре решения были отклонены. В мае 2001 года дети были задержаны с целью их депортации в Пакистан. Однако полиция решила не делать этого, принимая во внимание информацию о том, что заявители не контактировали ни со своей матерью, ни с родственниками в Пакистане. Полиция решила, что не следовало высылать заявителей без их матери, которая пропала на рубеже 2000 — 2001 годов. Заявители не имели контактов с матерью вплоть до момента ее госпитализации в Норвегии в 2004 году. До этого времени они жили с дядей и тетей в г. Осло.
10. 24 ноября 2003 г. заявитель был признан виновным в неспровоцированном физическом нападении с отягчающими обстоятельствами после того, как он ударил кулаком другого человека, сломав потерпевшему нос и повредив веко, на котором пришлось зашивать двухсантиметровую рану. За это и ряд других правонарушений (снятие 4 600 норвежских крон в банкоматах с использованием кредитной карты другого лица, управление украденным мопедом и хранение 0,2 граммов гашиша) второй заявитель был приговорен к 75 дням лишения свободы.
11. С учетом указанных правонарушений Апелляционная иммиграционная комиссия 31 мая 2005 г. решила выслать второго заявителя бессрочно на основании подпункта «c» пункта 1 статьи 29 Закона 1988 года «Об иммиграции», так как он был признан виновным в совершении преступления, наказуемого более чем тремя месяцами лишения свободы.
12. В июне 2005 года заявители подали ходатайство об обжаловании законности решения от 23 августа 1999 г. и решения от 31 мая 2005 г., касающегося второго заявителя. 13 октября 2005 г. городской суд г. Осло удовлетворил их ходатайство.
13. В сентябре 2005 года мать заявителей была выслана в Пакистан на основании решения иммиграционных органов (см. § 8 настоящего Постановления). Она умерла в августе 2007 года.
14. 13 октября 2006 г. Апелляционный суд Боргартинга вынес решение не в пользу заявителей. По мнению Апелляционного суда, когда разрешение на проживание было отозвано в 1999 году, заявители фактически незаконно проживали в Норвегии в течение трех лет. В рассматриваемое время в Пакистане проживали их близкие родственники, в том числе отец, с которым они жили некоторое время несколькими годами ранее. Также Апелляционный суд счел, что решение от 13 октября 2005 г., вынесенное в отношении заявителя, не являлось несоразмерным.
15. 16 января 2007 г. Специальный проверочный апелляционный комитет Верховного суда Норвегии отказал заявителям в предоставлении разрешения на подачу апелляционной жалобы.
16. 7 января 2008 г. заявители подали свою первую жалобу (N 565/08) на нарушение Конвенции, в которой они жаловались, что их депортация в Пакистан нарушила бы статьи 3 и 8 Конвенции. Они также просили Европейский Суд принять предварительные меры и приостановить их депортацию на основании правила 39 Регламента Суда. 8 января 2008 г. Европейский Суд отклонил данную просьбу. Заявители не стали настаивать на своей жалобе. 6 февраля 2008 г. Комитет Европейского Суда в составе трех судей решил исключить жалобу из списка подлежащих рассмотрению дел (пункт 1 статьи 37 Конвенции).
B. Производство, лежащее в основе настоящей жалобы
1. Решения Апелляционной иммиграционной комиссии от 31 августа 2007 г.
17. 31 августа 2007 г. Апелляционная иммиграционная комиссия двумя отдельными решениями отклонила ходатайства заявителей о внесении изменений в решение от 23 августа 1999 г. об отзыве разрешения на проживание и вынесенное в отношении заявителя решение от 31 мая 2005 г. о его бессрочной высылке с территории Норвегии. Комиссия указала, что такие изменения не были оправданы ни вескими гуманитарными соображениями, ни сильной связью с Норвегией (пункт 2 статьи 8 ранее действовавшего Закона 1988 года «Об иммиграции»).
18. В части, касающейся заявительницы, Апелляционная иммиграционная комиссия приняла во внимание тот факт, что у нее не было разрешения на проживание начиная с 23 августа 1999 г. и что любые связи, появившиеся после этой даты, не могли иметь большого значения. Кроме того, все близкие родственники заявительницы жили в Пакистане, а ее брату, заявителю, было вынесено предписание бессрочно покинуть территорию Норвегии.
19. В отношении заявителя Апелляционная иммиграционная комиссия процитировала свое решение от 31 мая 2005 г., поддержав ранее сделанные ею выводы:
«По вопросу о привязанности [заявителя] к Норвегии комиссия обращает особое внимание на тот факт, что в период с 1992 по 1995 год [заявитель], имея вид на жительство в Норвегии, проживал в основном в Пакистане. Решением Министерства юстиции Норвегии от 23 августа 1999 г. его разрешение на проживание было отозвано. У него нет вида на жительство, в связи с чем он обязан покинуть страну. Фактически связи, установленные во время незаконного пребывания на территории Норвегии, не имеют большого значения. Также следует указать, что мать и сестра [заявителя] не имеют вида на жительства и обязаны покинуть страну. Кроме того, в Пакистане проживали его близкие родственники. Таким образом, можно признать, что он имел относительно сильную привязанность к родной стране.»
Комиссия не считает, что текущее положение [второго заявителя] существенно изменилось с момента вынесения решения от 31 мая 2005 г.».
20. Применительно к обоим заявителям Комиссия сослалась на мотивировочную и резолютивную части ранее вынесенных решений и судебных постановлений и подчеркнула, что выводы, сделанные ею в решениях от 31 августа 2007 г., следовало оценивать в контексте указанных решений и постановлений.
2. Производство по апелляционным жалобам, поданным на решение Апелляционной иммиграционной комиссии от 31 августа 2007 г.
21. В сентябре 2007 года заявители в судебном порядке обжаловали решение от 31 августа 2007 г. Одновременно они подали ходатайства о принятии предварительных мер с целью приостановления их депортации. Эти ходатайства были отклонены городским судом 5 октября, а Апелляционным судом Боргартинга — 15 ноября 2007 г.
22. 4 февраля 2008 г. городской суд Осло отменил решения Апелляционной иммиграционной комиссии от 31 августа 2007 г., не согласившись с выводом комиссии о том, что заявители не имели особой связи с Норвегией.
23. Городской суд отметил, что заявители, которым было 21 и 22 года соответственно, прожили в Норвегии 16,5 лет, то есть большую часть детства и всю юность. Вопрос состоял в том, какое значение имел факт их проживания в Норвегии, поскольку они были обязаны покинуть страну в 1999 году.
24. Заявители не имели возможности получить необходимые для поездки документы до момента достижения ими совершеннолетия в 2003 и 2004 годах соответственно. В данной ситуации неправомерный характер их временного проживания не должен был учитываться. Отсутствовали какие-либо особые основания подчеркивать факт отказа матери заявителей от сотрудничества при оставлении ею территории Норвегии. Кроме того, в отношении заявителей нельзя было сказать, что они уклонялись от исполнения решений о депортации как до мая 2001 года, так и впоследствии, поскольку 3 мая 2001 г. было принято решение не депортировать заявителей. За исключением мая 2001 года, в другие месяцы не осуществлялось каких-либо действий для исполнения решения о высылке заявителей, так же как не предпринималось мер по их высылке в ходе судебного разбирательства вплоть до осени 2007 года. Соответственно, факт проживания в Норвегии начиная с 1999 года не мог не иметь существенного значения при оценке того, имели ли заявители особую связь с Норвегией.
25. Далее городской суд отметил, что в Норвегии у заявителей имелись близкие родственники (тети и дяди), с которыми они проживали с 2001 года. Заявители ходили в Норвегии в школу, здесь у них были друзья и знакомые, они владели норвежским языком, как устным, так и письменным. Несмотря на то, что Апелляционная иммиграционная комиссия признала, что у заявителей были относительно сильные связи с Пакистаном, городской суд пришел к выводу, что эти связи практически прекратились. Они не контактировали со своим отцом с 1996 года и не хотели общаться с ним. Их мать умерла, и было неясно, имелись ли у заявителей другие родственники в Пакистане. Заявители могли разговаривать на урду, понимали устную речь на этом языке, но не умели писать и читать на нем.
26. Принимая во внимание факт длительного проживания заявителей в Норвегии и их привязанность к ней, а также небольшое количество связей или даже их полное отсутствие с Пакистаном, городской суд признал, что у заявителей были особые связи с Норвегией. Таким образом, решения Апелляционной иммиграционной комиссии от 31 августа 2007 г. подлежали отмене. При новом рассмотрении дела комиссия должна была исходить из того, что заявители имели сильную связь с Норвегией и что в соответствии с Законом «Об иммиграции» Апелляционная иммиграционная комиссия имела полномочия, необходимые для предоставления заявителям вида на жительство.
27. Власти Норвегии подали жалобу на решение городского суда Осло в Апелляционный суд Боргартинга, который 14 ноября 2008 г. отменил данное решение суда первой инстанции и признал законным решения Апелляционной иммиграционной комиссии от 31 августа 2007 г.
28. Апелляционный суд счел очевидным, что отказ от предоставления вида на жительство являлся вмешательством в права заявителей, гарантированные пунктом 1 статьи 8 Конвенции. При определении того, было ли вмешательство обоснованным в соответствии с пунктом 2, ключевым являлся вопрос о том, была ли данная мера «необходима в демократическом обществе». Апелляционный суд принял во внимание правовую позицию, согласно которой в случае, если семейные связи возникли в момент, когда заинтересованные лица осознавали, что ввиду иммиграционного статуса их семейная жизнь на территории принимающего государства с самого начала будет рискованной, высылка члена семьи, не являющегося гражданином этого государства, будет противоречить статье 8 Конвенции лишь в исключительных обстоятельствах (см. Постановление Европейского Суда по делу «Родригес да Силва и Хогкамер против Нидерландов» (Rodrigues da Silva and Hoogkamer v. Netherlands), жалоба № 50435/99, §§ 38 и 39, ECHR 2006-I, и Постановление Европейского Суда по делу «Даррен Омореги и другие против Норвегии» (Darren Omoregie and Others v. Norway) от 31 июля 2008 г., жалоба № 265/07, § 57).
29. Сопоставляя противоречащие друг другу интересы, Апелляционный суд обратил особое внимание на момент, в который заявители узнали об отсутствии у них разрешения на проживание в Норвегии. Было очевидно, что самое позднее, во время задержания в начале мая 2001 года, они поняли, что у них не было вида на жительство. Объяснение заявителей, что до этого момента они ничего не знали о своем иммиграционном статусе, представлялось правдоподобным. В указанное время им было 16 и 15 лет соответственно.
30. Заявители также сообщили, что примерно на рубеже 2000 — 2001 годов их мать «легла на дно» и скрывалась до лета 2005 года, и заявители не контактировали с ней и не знали о ее местонахождении. Однако в 2003 году в доме брата матери заявителей полиция нашла ее сумочку, в которой был ее паспорт. Апелляционный суд счел маловероятным, что заявители не контактировали со своей матерью и не знали о ее местонахождении с 2001 года до лета 2005 года. Неисполнение государственными органами решения об «отказе в праве на проживание» (oppholdsnektelsen) следовало рассматривать с учетом того обстоятельства, что полиция не могла найти мать заявителей.
31. Тем не менее можно было предположить, что после 2001 года полиция в действительности не ожидала от заявителей добровольного исполнения решения о высылке, а также что заявители не могли быть депортированы без матери. В любом случае заявители с разумной точки зрения могли воспринимать ситуацию именно подобным образом. Вскоре после их задержания в мае 2001 года заявители были освобождены, поскольку их мать нигде не могли найти, а депортацию заявителей без матери сочли нецелесообразной. Также очевидно было, что у заявителей не было паспортов Пакистана и что полиция не приняла мер для организации получения заявителями этих паспортов. Вплоть до достижения заявителями совершеннолетия (в 2003 и 2004 годах соответственно) они зависели от государственных органов Норвегии в вопросах получения ими паспортов.
32. Причина, по которой заявители не были депортированы вместе с их матерью 3 сентября 2005 г., состояла в том, что основное слушание по делу заявителей было назначено на 19 сентября 2005 г., и государственные органы сочли, что правильней было бы дать заявителям возможность поприсутствовать на этом слушании.
33. Поскольку заявители с разумной точки зрения, исходя из поведения государственных органов, могли предположить, что органы власти не ожидали их добровольного отъезда в Пакистан, представлялось затруднительным возложение на заявителей какой-либо ответственности за то, что они не приняли мер для того, чтобы покинуть страну, пока их мать скрывалась от полиции. Вместе с тем по достижении заявителями возраста совершеннолетия ответственность за решение остаться в Норвегии несли уже сами заявители.
34. В целом имелись существенные соображения иммиграционной политики в пользу отождествления поведения детей с поведением их родителей. В противном случае существовала большая вероятность того, что родители использовали бы положение детей для получения вида на жительство для себя и детей. Однако в настоящем деле такой опасности не было, поскольку заявители достигли возраста совершеннолетия, а их мать скончалась.
35. У заявителей сформировались прочные личные и социальные контакты в Норвегии. Они получили большую часть образования и воспитания в Норвегии, свободно владели языком, их образование было адаптировано к норвежскому рынку труда. До 2005 года заявители жили с дядей и тетей (братом и сестрой их матери) и их семьей в г. Осло. Соответственно, можно было предположить, что у них была крепкая эмоциональная связь с этой частью семьи. Также в Норвегии находились их друзья и социальные контакты. Заявительница окончила среднюю школу и получила образование в качестве помощника юриста, в настоящее время она работает в агентстве по контролю за средствами массовой информации. Заявитель учился в средней школе в качестве частного соискателя.
36. Что касается связей заявителей с Пакистаном, то после смерти матери в 2007 году эти связи сводились, прежде всего, к связи с отцом. Они не видели его с тех пор, как вернулись в Норвегию в 1996 году, им тогда было 11 и 10 лет соответственно. Дядя заявителей (брат их покойной матери), который проживал в том же районе г. Лахора (Lahore), что и их отец, виделся с заявителями, когда навещал своих братьев и сестер в г. Осло годом ранее. Кроме того, покойная мать заявителей оставила дом в респектабельном районе г. Лахора, неподалеку от которого проживал их дядя. Отец занимал часть дома и сдавал в аренду остальную часть. В соответствии с правилами наследования в Пакистане заявители и отец имели право на три четвертых и одну четвертую части дома соответственно. Кроме того, заявители сообщили, что они не умели писать на урду и говорили на урду на «детском уровне». Они оба хорошо владели английским языком, который являлся официальным языком в Пакистане. Таким образом, по мнению Апелляционного суда, заявители все же сохраняли некоторые связи с родной страной, хотя по возвращении в Пакистан у них могли возникнуть определенные трудности социального и профессионального характера.
37. Апелляционный суд также заметил, что в практике Апелляционной иммиграционной комиссии редко встречаются случаи столь длительного незаконного пребывания в Норвегии, как в настоящем деле. Таким образом, можно поставить вопрос о том, являются ли общие соображения иммиграционной политики, которые обычно учитываются по делам о незаконном пребывании на территории государства, достаточно существенными для того, чтобы можно было рассматривать решение об отказе в праве на проживание как «необходимое в демократическом обществе».
38. Тем не менее Апелляционный суд, не без сомнений, сделал вывод, что отказ в праве на проживание не был неправомерным и не противоречил статье 8 Конвенции. Решающее значение было придано тому обстоятельству, что сильная привязанность заявителей к Норвегии была сформирована в период их незаконного пребывания на территории страны, что они по-прежнему сохраняли связи с родным домом в Пакистане и что, будучи совершеннолетними, они имели относительно хорошую возможность обосноваться в Пакистане. Особые обстоятельства, указанные выше и касавшиеся причин непрерывного пребывания заявителей на территории Норвегии в течение многих лет, не могли быть признаны «исключительными обстоятельствами» в том значении, в котором данный критерий применяется в прецедентной практике Европейского Суда. В период между вынесением двух решений (от 31 мая 2005 г. и 31 августа 2007 г.) (см. §§ 11 и 17 настоящего Постановления) не возникло новых обстоятельств, которые могли бы послужить основанием для отклонения от выводов, содержащихся в решении Апелляционного суда от 13 октября 2006 г. (см. § 16 настоящего Постановления).
39. 25 сентября 2009 г. Специальный проверочный апелляционный комитет Верховного суда Норвегии отказал заявителям в разрешении на подачу апелляционной жалобы, признав, что отсутствовали такое основание для выдачи разрешения, как важность результатов разбирательства для рассмотрения других дел, и иные основания.
(d) Иные обстоятельства, относящиеся к делу
40. 27 декабря 2007 г. в газете «Дагбладет» (Dagbladet) была опубликована статья, включавшая интервью с заявителями, в которой сообщалось, что адрес их места жительства не мог быть раскрыт.
41. 4 января 2008 г. полиция задержала заявителей в квартире на улице Y в г. Осло, которая принадлежала дяде и тете заявителей по материнской линии. Городской суд Осло вынес решение о заключении заявителей под стражу на две недели. В городском суде заявительница сообщила, что она всегда проживала в квартире у брата ее матери на улице X. Иногда она приезжала домой к своей тете, проживавшей на улице Y, чтобы забрать некоторые вещи. В соответствии с информацией, содержавшейся в решении городского суда о заключении заявителя под стражу сроком на две недели, вынесенном в тот же день, с мая по октябрь 2006 года он проживал со своей девушкой в квартире-студии за пределами г. Осло. Как до, так и после этого он жил в квартире своих дяди и тети на улице X.
42. В ходе последующего содержания заявителя под стражей полиция пыталась получить решение о его заключении под стражу по другому основанию, а именно по подозрению в угрозах, высказанных им в отношении его девушки. Обвинительное заключение было составлено 7 января 2008 г. Заявитель в основном отрицал предъявленные ему обвинения. Полиция отказалась от своих обвинений по факту угроз 23 января 2008 г. Больше никакой информации относительно производства по уголовному делу представлено не было.
43. По словам заявителей, летом 2009 года они укрывались в Церкви Холмлии (Holmlia) в г. Осло.
44. 29 июня 2010 г. Апелляционная иммиграционная комиссия приостановила исполнение решения о депортации заявителей в Пакистан.
II. Соответствующее законодательство Норвегии
45. Оспариваемые решения, принятые Апелляционной иммиграционной комиссии по настоящему делу 31 августа 2007 г., основывались преимущественно на пункте 2 статьи 8 Закона 1988 года «Об иммиграции» (в 2008 году он был отменен новым Законом «Об иммиграции», вступившим в силу 1 января 2010 г.). Статья 8 Закона «Об иммиграции» гласит:
«Любой иностранный гражданин имеет право обратиться с заявлением о выдаче ему разрешения на работу или вида на жительство в следующем порядке:»
-
средства к существованию и жилье должны быть обеспечены ему в соответствии с правилами, установленными в указах Короля;
-
должны быть выполнены условия получения разрешения на работу или вида на жительство, установленные в указах в соответствии с пунктом 2 статьи 5;
-
не должно быть обстоятельств, которые на основании прочих положений настоящего Закона являются основанием для отказа в выдаче иностранному гражданину разрешения на въезд на территорию Королевства, проживание или работу на его территории.
Даже если эти требования не соблюдены, разрешение на работу или вид на жительство могут быть предоставлены при наличии веских гуманитарных соображений или особой привязанности иностранного гражданина к Норвегии. Иные правила могут быть предусмотрены указом Короля».
ПРАВО
I. Предполагаемое нарушение статьи 8 Конвенции
46. Заявители жаловались, что их депортация в Пакистан повлекла бы несоразмерное и не являющееся «необходимым в демократическом обществе» вмешательство в пользование правами, гарантированными статьей 8 Конвенции, которая гласит:
«1. Каждый имеет право на уважение его личной и семейной жизни, его жилища и его корреспонденции.»
2. Не допускается вмешательство со стороны публичных властей в осуществление этого права, за исключением случаев, когда такое вмешательство предусмотрено законом и необходимо в демократическом обществе в интересах национальной безопасности и общественного порядка, экономического благосостояния страны, в целях предотвращения беспорядков или преступлений, для охраны здоровья или нравственности или защиты прав и свобод других лиц».
47. Власти Норвегии не согласились с данной жалобой.
A. Приемлемость жалобы
48. Европейский Суд напомнил, что он уже во второй раз рассматривает жалобу, поданную теми же заявителями в отношении аналогичных обстоятельств дела. В первой жалобе заявители, ссылаясь на статьи 3 и 8 Конвенции, жаловались на решения от 23 августа 1999 г. и 31 мая 2005 г. и связанные с ними судебные разбирательства (см. §§ 14 и 15 настоящего Постановления). После того, как прошение заявителей о применении правила 39 Регламента Суда для приостановления депортации в Пакистан было отклонено, они отказались от своей жалобы. 6 февраля 2008 г. Комитет Европейского Суда решил исключить жалобу из списка подлежащих рассмотрению Европейским Судом дел (см. § 16 настоящего Постановления).
49. Власти Норвегии, ссылаясь на подпункт «b» пункта 2 статьи 35 Конвенции, утверждали, что Европейский Суд не имел права заново рассматривать на предмет соответствия Конвенции фактические обстоятельства, которые были обжалованы в первой жалобе, в особенности те, которые имели место до отзыва Министерством юстиции Норвегии разрешения на проживание заявителей на территории Норвегии, а также применительно к заявителю те, которые относятся к решению Апелляционной иммиграционной комиссии от 31 мая 2005 г. С другой стороны, они не оспаривали приемлемость остальной части жалобы.
50. Заявители утверждали, что с момента отзыва и исключения их первой жалобы из списка подлежащих рассмотрению дел возникли новые обстоятельства, которые были рассмотрены внутригосударственными судами. По существу настоящее дело не было аналогично делу, которое являлось предметом первой жалобы.
51. Европейский Суд не считает, что его решение об исключении первой жалобы из списка подлежащих рассмотрению дел представляло собой «рассмотрение» по смыслу подпункта «b» пункта 2 статьи 35, которое не позволяло Европейскому Суду исследовать факты и обстоятельства, относящиеся к первой жалобе.
52. В любом случае при рассмотрении настоящей жалобы пределы рассмотрения Европейского Суда сводятся к фактам и обстоятельствам, ставшим предметом второго разбирательства, в частности, к решениям Апелляционной иммиграционной комиссии от 31 августа 2007 г., содержавшим отказ от пересмотра ранее вынесенных решений, и последовавшему за ними судебному разбирательству, завершившемуся вынесением решения Специального проверочного апелляционного комитета Верховного суда Норвегии от 25 февраля 2009 г. Европейскому Суду не было необходимости ограничивать пределы своего рассмотрения решением об отказе в предоставлении права на проживание от 31 августа 2007 г., как это сделали внутригосударственные суды, и Европейский Суд может также учитывать события, произошедшие после указанной даты (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Маслов против Австрии» (Maslov v. Austria) от 23 июня 2008 г., жалоба № 1638/03, §§ 92 - 95). Задачей Европейского Суда является установление того, соответствовало бы Конвенции решение о депортации, если бы оно было исполнено (ibidem <1>, § 93). В этой связи Европейский Суд полагает, что настоящая жалоба не является явно необоснованной по смыслу подпункта «a» пункта 3 статьи 35 Конвенции и не установлено иных оснований для признания жалобы неприемлемой. Следовательно, она должна быть объявлена приемлемой для рассмотрения по существу.
<1> Ibidem (лат.) — там же (примеч. переводчика).
B. Существо жалобы
1. Доводы сторон
53. Заявители подчеркнули, что их проживание в Норвегии на законных основаниях началось еще в 1989 году и продолжалось вплоть до отзыва их разрешения на проживание в 1999 году по причинам, находящимся вне их контроля. До 2001 года они не знали о проблемах с их иммиграционным статусом. Таким образом, нельзя было утверждать, что их семейные и личные связи формировались в ситуации, когда им было известно о рискованности их иммиграционного статуса. В течение первых 10 лет их проживания в Норвегии (не считая трех с половиной лет, проведенных в Пакистане) они находились в Норвегии на основании вида на жительство. Впоследствии норвежские государственные органы воздерживались от исполнения решения о депортации, то есть согласились с их пребыванием в стране. 29 января 2010 г. они решили приостановить исполнение решения о депортации до исхода разбирательства по жалобе, поданной в Европейский Суд. Связи заявителей с Норвегией формировались, когда они были детьми, а не совершеннолетними.
54. Без помощи государственных органов Норвегии заявители не могли получить паспорт гражданина и билет на рейс до Пакистана, прежде чем они достигли совершеннолетия в 2003 и 2004 годах соответственно. Государственные органы не предпринимали мер для исполнения решения о депортации заявителей ни до, ни после их задержания в 2001 году, даже после депортации их матери в Пакистан 12 сентября 2005 г. Следовательно, заявители провели обычное детство в норвежской школе в тех же условиях, что и другие дети в Норвегии.
55. Заявители не согласились с позицией властей Норвегии о том, что их нельзя было признать «оседлыми мигрантами» в соответствии с прецедентной практикой Европейского Суда, поскольку понятие «оседлый мигрант» необязательно относится к проживанию в формальном юридическом смысле (см. Постановление Европейского Суда по делу «Омоджуди против Соединенного Королевства» (Omojudi v. United Kingdom) от 24 ноября 2009 г., жалоба № 1820/08, § 45). Заявители сослались также на Рекомендацию Rec(2000)15 Комитета министров Совета Европы государствам-членам о безопасности проживания долговременных мигрантов (принята 13 сентября 2000 г.).
56. Заявители выросли в семье брата их покойной матери в г. Осло и имели «семейную жизнь», защищаемую статьей 8 Конвенции. После исчезновения матери заявителей примерно на рубеже 2000 — 2001 годов заявители продолжали жить со своим дядей и его семьей, осевшей в Норвегии. Они ходили в начальную и среднюю школу поблизости. До 18 лет они зависели от дяди в плане проживания, питания и ухода, по крайней мере, до принятия Верховным судом Норвегии последнего решения по делу в феврале 2009 года. Единственным исключением был короткий период продолжительностью пять месяцев, когда заявитель проживал вместе со своей девушкой за пределами г. Осло.
57. Заявители все так же жили с семьей дяди и тети в г. Осло и из-за отсутствия разрешения на работу продолжали сильно зависеть от них в плане жилья и средств к существованию. Кроме того, поскольку заявители росли без отца, у них сформировалась особо сильная привязанность к их дяде.
58. Заявители провели в Норвегии большую часть детства и все отрочество — формирующие годы жизни, когда связи со страной стали особенно крепкими. Их культурное воспитание проходило в Норвегии, образование и обучение в школе осуществлялось в Норвегии, там же была сосредоточена вся социальная активность, в том числе их увлечения, друзья и т.п. Заявительница получила в Норвегии образование помощника юриста, а заявитель посещал старшие классы средней школы. Таким образом, их образование было адаптировано к условиям и спросу, существующим в Норвегии. Они оба были хорошо интегрированы в норвежское общество и использовали в качестве своего повседневного языка для общения норвежский язык, как письменный, так и устный.
59. Заявители подчеркивали, что их связи с Пакистаном были очень слабыми, и возражали против доводов властей Норвегии о том, что эти связи укрепились в результате их поездок в Пакистан, поскольку там проживали их близкие родственники. Они не владели и не распоряжались домом в г. Лахоре и не имели контактов с отцом с 1996 года. Насилие с его стороны и злоупотребление алкоголем заставили их мать уехать из Пакистана вместе с заявителями, и никогда заявители не имели значительных контактов с родственниками в Пакистане.
60. Заявители были слишком маленькими, когда жили в Пакистане, поэтому у них не могли возникнуть особые связи с этой страной. Они совсем недолго учились в школе в Пакистане, очень плохо владели языком урду, не могли ни писать, ни читать на нем. Пакистанское общество, культура и язык, а также трудовая деятельность в этой стране представляются для заявителей слишком чужими и недоступными.
61. Ссылаясь на уникальность дела, которую подчеркивал Апелляционный суд в своем решении, заявители утверждали, что дело имело большое значение для сферы иммиграционного контроля. Кроме того, их пребывание на территории Норвегии не являлось неправомерным настолько, насколько указывали власти Норвегии. К ним как к детям нельзя было применять те же критерии оценки, что и ко взрослым, когда речь шла об оценке ими их собственного иммиграционного статуса и ожиданий относительно последующего проживания.
62. Соответственно, связи заявителей с Норвегией были особенно сильны, и их принудительная высылка в Пакистан явилась бы несоразмерным вмешательством в пользование правами, гарантированными статьей 8 Конвенции.
63. Наконец, заявитель привлекался к уголовной ответственности очень давно, когда он был несовершеннолетним, и общий срок наказания в виде лишения свободы (75 дней) свидетельствовал о том, что совершенные им преступления не были из разряда особо тяжких. После этого он не совершал правонарушений. Таким образом, привлечение заявителя к уголовной ответственности не могло быть решающим фактором.
64. Власти Норвегии утверждали, что пребывание заявителей в Норвегии представляло собой периферийное формирование «частной жизни» по смыслу данного понятия. Они прибыли в Норвегию в 1989 году, когда еще были совсем детьми, вернулись в Пакистан вместе с матерью в 1992 году и снова приехали в Норвегию в начале 1996 года, когда им было 11 и 10 лет соответственно.
65. Хотя Европейский Суд в своей прецедентной практике отмечал, что пребывание лица, не являющегося гражданином, на территории Договаривающейся Стороны может быть признано формированием «частной жизни», данное правило относилось лишь к «оседлым мигрантам» (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Омоджуди против Соединенного Королевства», § 37, Постановление Европейского Суда по делу «Онур против Соединенного Королевства» (Onur v. United Kingdom) от 17 февраля 2009 г., жалоба № 27319/07, § 46). Однако заявители не могут рассматриваться в качестве «оседлых мигрантов», так как их пребывание в Норвегии не было основано на каких-либо формальных решениях о постоянном проживании. Вид на жительство, предоставленный им 28 февраля 1992 г., имел временный характер, а разрешение на пребывание от 2 августа 1995 г. было выдано ошибочно, поскольку миграционные органы не знали в то время о том, что заявители и их мать проживали в Пакистане с 1992 по 1996 год.
66. На одном лишь этом основании следовало сделать вывод, что «частная жизнь» заявителей находилась на поле интересов, для защиты которых предусмотрена статья 8 Конвенции.
67. Также нельзя было утверждать, что у заявителей сформировались личные, социальные и экономические связи с Норвегией, характерные для случаев, когда их принудительная высылка в страну происхождения явилась бы вмешательством в их «частную жизнь» (см. для сравнения Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Сливенко против Латвии» (Slivenko v. Latvia), жалоба № 48321/99, § 96, ECHR 2003-X).
68. Власти Норвегии оспорили также тот факт, что депортация заявителей являлась вмешательством в их «семейную жизнь» по смыслу пункта 1 статьи 8 Конвенции. Вопрос наличия у заявителя «семейной жизни» должен оцениваться «с учетом положения на момент, когда решение о высылке с территории государства стало окончательным» (см. среди множества других примеров упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Маслов против Австрии», § 61). Оба заявителя были совершеннолетними в момент, когда Апелляционная иммиграционная комиссия 31 августа 2007 г. решила не отменять ранее вынесенные ею решения, и, разумеется, также в 2009 году, когда Специальный проверочный апелляционный комитет Верховного суда Норвегии отказал заявителям в предоставлении разрешения на подачу апелляционной жалобы. Заявителям в этот момент было 22 и 21 год соответственно.
69. Взаимоотношения заявителей с матерью, смерть которой предшествовала вынесению решения Апелляционной иммиграционной комиссии от 31 августа 2007 г., явно не влекли применения к настоящему делу понятия «семейная жизнь» в значении, которое придается этому выражению в статье 8 Конвенции.
70. Что касается наличия у заявителей нескольких родственников в Норвегии, власти Норвегии подчеркнули, что «отношения между совершеннолетними родственниками необязательно влекут защиту, предоставляемую статьей 8 Конвенции, без дальнейших элементов зависимости, включающих эмоциональные связи сверх обычных» (см. Постановление Европейского Суда по делу «Констатинов против Нидерландов» (Konstatinov v. Netherlands) от 26 апреля 2007 г., жалоба № 16351/03, § 52). В Постановлении по делу «L. против Нидерландов» ((L. v. Netherlands), жалоба № 45582/99, § 37, ECHR 2004-IV) Европейский Суд признал, что должны существовать «близкие личные отношения», чтобы можно было говорить о «семейной жизни» по смыслу пункта 1 статьи 8 Конвенции. Тем не менее, по мнению властей Норвегии, отношения заявителей с их родственниками в Норвегии не подпадали под такие критерии. Также это дело нельзя было сравнивать с делом «Рода и Бонфатти против Италии» (см. Постановление Европейского Суда по делу «Рода и Бонфатти против Италии» (Roda and Bonfatti v. Italy) от 21 ноября 2006 г., жалоба № 10427/02, §§ 98 — 99). Отношения между племянницей, племянником, дядей и тетей могут составлять «семейную жизнь» только в случае, если имелись «элементы зависимости», которые позволяют сделать такой вывод, чего в настоящем деле не было.
71. В случае, если Европейский Суд признает, что статья 8 Конвенции применима к настоящему делу, власти Норвегии предлагали ему избрать подход, состоящий в рассмотрении дела в контексте скорее позитивных, а не негативных обязательств государства в соответствии со статьей 8 Конвенции.
72. В этом отношении власти Норвегии обращали особое внимание на постановление Апелляционного суда от 14 ноября 2008 г. Связи заявителей с Норвегией не были достаточно сильными для того, чтобы можно было говорить об их праве на проживание на территории Норвегии. У них были крепкие связи с Пакистаном: ранее они жили там, у них там находятся близкие родственники и дом в собственности. Не существовало «непреодолимых» препятствий, точнее, вообще не было препятствий для того, чтобы заявители жили в стране своего происхождения.
73. Кроме того, последовательное неисполнение заявителями в течение многих лет решений иммиграционных органов, поддержанных внутригосударственными судами, в соответствии с которыми они были обязаны вернуться в страну происхождения, свидетельствовало о длительном нарушении миграционного законодательства, а также о том, что в настоящем деле следовало учитывать факторы иммиграционного контроля. Заявители поставили государственные органы Норвегии перед fait accompli <1>, ответственность за который должны были нести в первую очередь заявители. Кроме того, история судимостей заявителя демонстрировала, что существовали и соображения обеспечения общественного порядка, говорившие в пользу высылки заявителей. Принимая во внимание тяжесть совершенных заявителем правонарушений, его депортация явно не стала бы нарушением позитивных обязанностей Норвегии в соответствии со статьей 8 Конвенции.
<1> Fait accompli (фр.) — свершившийся факт (примеч. переводчика).
74. В целом власти Норвегии не видели признаков того, что в настоящем деле имелись «самые исключительные обстоятельства», наличие которых привело бы к тому, что высылка заявителей в их страну происхождения не соответствовала бы статье 8 Конвенции (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Родригес да Силва и Хогкамер против Нидерландов», § 39).
75. В случае, если Европейский Суд признает, что в настоящем деле имело место вмешательство в права заявителей, гарантированные пунктом 1 статьи 8 Конвенции, то, по мнению властей Норвегии, все условия, содержащиеся в пункте 2 статьи 8 Конвенции, были выполнены. Депортация заявителей очевидно была «предусмотрена законом», преследовала правомерные цели предотвращения «беспорядков или преступлений» и защиты «экономического благосостояния страны» по смыслу пункта 2 статьи 8 Конвенции. Ссылаясь на критерии, изложенные в Постановлении Большой Палаты Европейского Суда по делу «Юнер против Нидерландов» (( Üner v. Netherlands), жалоба № 46410/99, § 57, ECHR 2006-XII), они утверждали, что данная мера была «необходима в демократическом обществе».
2. Мнение Европейского Суда
76. Прежде всего Европейский Суд отмечает, что заявители прибыли в Норвегию в 1989 году в возрасте четырех и трех лет соответственно. С тех пор они жили в Норвегии все время, за исключением периода продолжительностью три с половиной года, с лета 1992 года до начала 1996 года. Их мать начала скрываться в период 2000 — 2001 годов, была выслана в 2005 году и умерла в 2007 году. Их отец оставался в Пакистане. Бульшую часть своего пребывания в Норвегии заявители жили в доме дяди и тети по материнской линии (брата и сестры их матери) и их семьи в г. Осло, и те заботились о заявителях. Как отметил Апелляционный суд в решении от 14 ноября 2008 г. (см. § 35 настоящего Постановления), заявители жили с ними до 2005 года, поэтому следовало предположить, что у них сформировались близкие эмоциональные связи с этой частью их семьи. Европейский Суд также признал установленным тот факт, что заявители жили с их дядей и тетей основную часть времени после 2005 года. Именно в Норвегии находились их друзья и социальные контакты. Заявители получили большую часть своего образования и воспитания в Норвегии, свободно владели норвежским языком. Очевидно, что со временем у заявителей сформировались сильные личные и социальные контакты в Норвегии. Европейский Суд не видит причин сомневаться в том, что оба заявителя имели именно такую «семейную жизнь» и «частную жизнь» в Норвегии, которые подпадают в сферу защиты статьи 8 Конвенции. Предположение властей Норвегии о том, что имеющие важное значение интересы заявителей, связанные с их частной и семейной жизнью, находились на периферии прав, защищаемых статьей 8, подлежало отклонению.
77. Обращаясь к вопросу о соблюдении данного положения, Европейский Суд повторяет, что в соответствии со сложившимися принципами международного права и обязательствами, вытекающими из международных договоров, государство вправе контролировать въезд иностранных граждан на свою территорию и их проживание на этой территории. Конвенция не гарантирует право иностранного гражданина на въезд или проживание в конкретной стране (см., например, Постановление Европейского Суда по делу «Нунес против Норвегии» (Nunez v. Norway) от 28 июня 2011 г., жалоба № 55597/09, § 66).
78. В рассматриваемом деле иммиграционные органы Норвегии 28 февраля 1992 г. предоставили матери заявителей и, соответственно, заявителям вид на жительство на основании веских гуманитарных соображений, а 2 августа 1995 г. — разрешение на проживание. Разрешение на проживание было выдано иммиграционными органами в связи с тем, что они не знали о том, что заявители вместе с матерью уехали в Пакистан летом 1992 года, и на основании предоставленной матерью заявителей ложной информации о том, что она и заявители продолжали жить в Норвегии. Поскольку они находились некоторое время в Пакистане, заявители утратили право на проживание в Норвегии, и после возвращения в Норвегию в начале 1996 года их пребывание в стране в действительности было незаконным, несмотря даже на то, что разрешение на проживание было окончательно отозвано лишь в августе 1999 года (см. §§ 6 - 8 настоящего Постановления). Соответственно, Европейский Суд согласен с властями Норвегии в том, что заявителей нельзя было признать «оседлыми мигрантами» в том смысле, в котором данное понятие применяется в прецедентной практике Европейского Суда (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Юнер против Нидерландов», § 59, и упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Маслов против Австрии», § 75). Следовательно, применяя тот же подход, который был использован в упоминавшемся выше Постановлении Европейского Суда по делу «Нунес против Норвегии», Европейский Суд намерен принять во внимание следующие принципы, изложенные в указанном Постановлении (см. также Постановление Европейского Суда по делу «Антви и другие против Норвегии» (Antwi and Others v. Norway) от 14 февраля 2012 г., жалоба № 26940/10, § 89):
«...68. ...[Х]отя существенная цель [статьи 8 Конвенции] заключается в защите лица от произвольных действий со стороны публичных органов, кроме того, возможны позитивные обязательства, присущие эффективному „уважению“ семейной жизни. Однако границы между позитивными и негативными обязательствами государства в соответствии с данным положением сами по себе не поддаются точному определению. Тем не менее применимые принципы являются сходными. В обоих контекстах должно уделяться внимание установлению справедливого равновесия между конкурирующими интересами лица и общества в целом, и в обоих контекстах государство пользуется определенными пределами усмотрения (см. Постановление Европейского Суда по делу „Констатинов против Нидерландов“ (Konstatinov v. Netherlands) от 26 апреля 2007 г., жалоба № 16351/03, § 46, Постановление Европейского Суда по делу „Туквабо-Текле и другие против Нидерландов“ (Tuquabo-Tekle and Others v. Netherlands) от 1 декабря 2005 г., жалоба № 60665/00, § 42, Постановление Европейского Суда по делу „Ахмут против Нидерландов“ (Ahmut v. Netherlands) от 28 ноября 1996 г., § 63, Reports of Judgments and Decisions 1996-VI, Постановление Европейского Суда по делу „Гюль против Швейцарии“ ( Gül v. Switzerland) от 1 февраля 1996 г., § 63, Reports of Judgments and Decisions 1996-I, Постановление Европейского Суда по делу „Пауэлл и Рейнер против Соединенного Королевства“ (Powell and Rayner v. United Kingdom) от 21 февраля 1990 г., § 41, Series A, № 172).»
69. Поскольку применимые принципы являются схожими, Европейский Суд не находит необходимым определять, составляет ли оспариваемое решение в настоящем деле, а именно решение о высылке заявительницы с двухлетним запретом повторного въезда, вмешательство в осуществление ее права на уважение семейной жизни или должно ли оно рассматриваться как содержащее данные об уклонении властей государства-ответчика от соблюдения позитивного обязательства.
70. Европейский Суд также напоминает, что статья 8 Конвенции не возлагает общего обязательства на государство уважать выбор иммигрантами страны своего пребывания и санкционировать воссоздание семей на своей территории. Тем не менее в делах, которые касаются семейной жизни и иммиграции, объем обязанности государства допустить родственников лиц, пребывающих на его территории, будет зависеть от конкретных обстоятельств затронутых лиц и общего интереса (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Гюль против Швейцарии», § 38, и упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Родригес да Силва и Хогкамер против Нидерландов», § 39). К факторам, которые должны быть учтены в этой связи, относятся уровень эффективного нарушения семейной жизни, количество связей в государстве-участнике, существуют ли непреодолимые препятствия для проживания семьи в стране, являющейся родной для одного или более членов семьи, и существуют ли там факторы иммиграционного контроля (например, случаи нарушения иммиграционного законодательства) или соображения общественного порядка, свидетельствующие в пользу высылки (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Родригес да Силва и Хогкамер против Нидерландов», ibid.; Решение Европейского Суда по делу «Аджаи и другие против Соединенного Королевства» (Ajayi and Others v. United Kingdom) от 22 июня 1999 г., жалоба № 27663/95, Решение Европейского Суда по делу «Соломон против Нидерландов» (Solomon v. Netherlands) от 5 сентября 2000 г., жалоба № 44328/98). Другим важным фактором может стать вопрос, началась ли семейная жизнь после того, как конкретные лица были предупреждены о том, что иммиграционный статус одного из них делал сохранение семейной жизни в принимающей стране изначально рискованным (см. Решение Европейского Суда по делу «Джерри Оладжиде Саруми против Соединенного Королевства» (Jerry Olajide Sarumi v. United Kingdom) от 26 января 1999 г., жалоба № 43279/98, Решение Европейского Суда по делу «Андрей Шебашов против Латвии» (Andrey Shebashov v. Latvia) от 22 мая 1999 г., жалоба № 50065/99). В этом случае высылка члена семьи, не являющегося гражданином высылающего государства, будет несовместима со статьей 8 Конвенции только при исключительных обстоятельствах (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Абдулазиз, Кабалес и Балкандали против Соединенного Королевства», § 68, Решение Европейского Суда по делу «Митчелл против Соединенного Королевства» (Mitchell v. United Kingdom) от 24 ноября 1998 г., жалоба № 40447/98, и упоминавшееся выше Решение Европейского Суда по делу «Аджаи и другие против Соединенного Королевства», упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Родригес да Силва и Хогкамер против Нидерландов», ibid.)...».
79. В этом отношении Европейский Суд отметил общий подход Апелляционного суда Боргартинга, в соответствии с которым существенные соображения иммиграционной политики в принципе свидетельствовали в пользу отождествления поведения детей с поведением их родителей, в противном случае существовала бы большая вероятность того, что родители будут использовать положение своих детей для получения вида на жительство для себя и для детей (см. § 34 настоящего Постановления). Европейский Суд не видит причин не согласиться с этим общим подходом и обращает внимание на то, что в ходе беседы с сотрудниками полиции 15 ноября 1996 г. мать заявителей допустила, что она ранее предоставила полиции и другим государственным органам недостоверную информацию о ее пребывании вместе с заявителями в Пакистане в данный период. Таким образом, по-видимому, семейная жизнь ее детей началась в Норвегии в то время, когда ей было известно о том, что их иммиграционный статус делал рискованным сохранение семейной жизни в Норвегии после их возвращения в страну в 1996 году (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Нунес против Норвегии», §§ 71 - 76). Аналогичные выводы можно сделать об их частной жизни в Норвегии. Принимая во внимание вышеизложенное, представляется, что высылка заявителей из Норвегии не соответствовала бы положениям статьи 8 Конвенции лишь при исключительных обстоятельствах.
80. Устанавливая, имелись ли исключительные обстоятельства в настоящем деле, Европейский Суд отмечает прежде всего, что, как признал Апелляционный суд, необходимость отождествления поведения детей с поведением их родителей не всегда может являться решающим фактором. В настоящем деле опасности использования положения детей не было, так как заявители достигли возраста совершеннолетия, а их мать скончалась (см. § 34 настоящего Постановления).
81. Кроме того, уже после получения заявления на воссоединение с семьей, поданного отцом заявителей в 1996 году, иммиграционные органы узнали о том, что заявители и их мать жили в Пакистане большую часть периода с лета 1992 года до начала 1996 года. В ходе указанной беседы с сотрудниками полиции 15 ноября 1996 г. мать заявителей допустила, что она ранее предоставила полиции и другим государственным органам недостоверную информацию на этот счет в 1996 году (см. § 79 настоящего Постановления). Однако не анализируя подробно приведенные Директоратом по делам иностранцев мотивы вынесения в январе 1999 года решения об отзыве разрешения на проживание заявителей и их матери (оставленного без изменения Апелляционной иммиграционной комиссией в августе 1999 года), Европейский Суд обратил внимание на данный период между установлением фактов в 1996 году и отзывом разрешения в 1999 году (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Нунес против Норвегии», § 82).
82. Кроме того, как установил Апелляционный суд, заявители узнали о неправомерном характере своего иммиграционного статуса, а также предположительно о нарушении ими сроков добровольного возвращения в страну происхождения лишь после их задержания в мае 2001 года (см. §§ 29 - 31 настоящего Постановления). Следовательно, представляется, что семейные и прочие социальные связи заявителей в принимающем государстве уже были сформированы к тому моменту, когда до их сведения довели информацию о рискованности сохранения ими этих связей. Поэтому по крайней мере до указанного момента заявителей нельзя было упрекнуть, как предлагали власти Норвегии, в том, что они поставили государственные органы перед fait accompli (см. для сравнения упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Даррен Омореги и другие против Норвегии», § 64).
83. Напротив, как отметил Апелляционный суд, в связи с тем, что мать заявителей скрывалась, иммиграционная полиция вскоре после их задержания освободила заявителей, которые в то время были несовершеннолетними, и воздерживалась от исполнения решения о депортации заявителей без их матери. Государственные органы не приняли каких-либо мер для организации получения заявителями паспортов, необходимых для поездок. Поскольку мать заявителей «легла на дно», заявители зависели от помощи государственных органов до момента достижения ими совершеннолетия. Европейский Суд не видит причин не согласиться с выводами Апелляционного суда о том, что вплоть до достижения возраста совершеннолетия (в 2003 и 2004 годах соответственно) заявители с разумной точки зрения могли предполагать, что государственные органы не ожидали их добровольного отъезда в Пакистан, а также что представляется затруднительным возложение на заявителей какой-либо ответственности за то, что они не приняли мер для того, чтобы покинуть страну, пока их мать скрывалась от полиции (см. §§ 31 и 33 настоящего Постановления).
84. Также не является очевидным, что заявители с разумной точки зрения не могли иметь аналогичные предположения после достижения ими совершеннолетия. Власти Норвегии не предприняли попыток исполнить решение о депортации после того, как, задержав мать заявителей в сентябре 2005 года, они принудительно выслали ее в Пакистан. Официальным предлогом было предоставление заявителям возможности присутствовать на судебном заседании, которое должно было быть проведено в городском суде Осло немного позднее в том же месяце (см. § 32 настоящего Постановления) и исход которого был в их пользу (см. § 12 настоящего Постановления).
85. Также Европейский Суд может лишь отметить сделанное Апелляционным судом (в 2008 году) замечание о том, что ввиду необычайно длительного незаконного пребывания заявителей в Норвегии можно поставить вопрос о том, являются ли общие соображения иммиграционной политики достаточно существенными для того, чтобы можно было рассматривать решение об отказе в праве на проживание как «необходимое в демократическом обществе» (см. § 37 настоящего Постановления).
86. По мнению Европейского Суда, вышеизложенные соображения не предполагают, что органы власти государства-ответчика несли ответственность за ошибки, допущенные после 1996 года, в отношении пребывания заявителей в Норвегии. Тем не менее эти ошибки препятствуют отождествлению поведения заявителей с поведением их матери и возложению на заявителей бремени негативных последствий, вытекающих из такого состояния дел (см. mutatis mutandis <1> упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Нунес против Норвегии», §§ 78 - 85).
<1> Mutatis mutandis (лат.) — с соответствующими изменениями (примеч. переводчика).
87. Фактически по причинам, изложенным в § 76 настоящего Постановления, было очевидно, что со временем у заявителей сформировались крепкие связи с Норвегией в плане семейной и личной жизни.
88. В то же время связи заявителей с Пакистаном не были особо крепкими, учитывая, когда и как долго они жили в этой стране. Они не видели своего отца с момента возвращения в Норвегию в 1996 году, а их мать умерла. Ни тот факт, что заявители должны были унаследовать от матери часть дома, занимаемую в настоящее время отцом, ни то, что они могли быть знакомы с другим дядей, который проживал в том же районе, что и их отец, ни какие-либо другие факторы не свидетельствуют о наличии крепких связей с Пакистаном, как предполагали власти Норвегии. По словам заявителей, они не умели писать на языке урду и разговаривали на нем на «детском уровне». Они оба хорошо знали английский язык, который являлся официальным языком в Пакистане. Хотя заявители все еще сохраняли определенные связи с Пакистаном, и может показаться, что отсутствуют непреодолимые препятствия для их возвращения в Пакистан, вернувшись на родину, у них могли возникнуть, как отмечал Апелляционный суд, определенные трудности социального и профессионального характера (см. § 36 настоящего Постановления).
89. Наконец, Европейский Суд принял во внимание довод властей Норвегии о том, что, учитывая тяжесть совершенных заявителем правонарушений, его депортация явно не противоречила бы статье 8 Конвенции. Хотя тяжесть совершенных правонарушений являлась существенным аргументом в рамках первого раунда производства, в ходе которого были вынесены решения Апелляционной иммиграционной комиссии от 31 мая 2005 г. и решение Специального проверочного апелляционного комитета Верховного суда Норвегии об отказе заявителям в разрешении на подачу апелляционной жалобы, она не рассматривалась в рамках второго раунда производства, связанного с решениями Апелляционной иммиграционной комиссии от 31 августа 2007 г. об отклонении ходатайства заявителей о пересмотре ранее вынесенных решений. Апелляционная иммиграционная комиссия ограничилась ссылкой на мотивировочную и резолютивную части ранее вынесенных решений, а Апелляционный суд, оставляя решение Апелляционной иммиграционной комиссии без изменения, не ссылался на данный довод. Не пытаясь обосновать решение Апелляционной иммиграционной комиссии от 31 мая 2005 г. о высылке заявителя, Европейский Суд отмечает, что второй заявитель был привлечен к уголовной ответственности за один инцидент нападения с применением насилия с отягчающими обстоятельствами (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Маслов против Австрии», § 85), а также что с тех пор прошло много времени. Согласно информации, имеющейся в распоряжении Европейского Суда, после этого заявитель не совершил ни одного правонарушения. В этой связи Европейский Суд не считает, что данный фактор имеет существенное значение в настоящем деле.
90. В свете вышеизложенного Европейский Суд заключает, что обстоятельства настоящего дела действительно были исключительными. Европейский Суд не согласен с тем, что органы власти государства-ответчика действовали в пределах своего усмотрения при установлении справедливого равновесия между общественными интересами, состоящими в обеспечении эффективного иммиграционного контроля, с одной стороны, и интересами заявителей по дальнейшему проживанию в Норвегии с целью сохранения их частной и семейной жизни, с другой стороны.
91. Таким образом, Европейский Суд приходит к выводу, что депортация заявителей из Норвегии явилась бы нарушением статьи 8 Конвенции.
II. Применение статьи 41 Конвенции
92. Статья 41 Конвенции гласит:
«Если Европейский Суд объявляет, что имело место нарушение Конвенции или Протоколов к ней, а внутреннее право Высокой Договаривающейся Стороны допускает возможность лишь частичного устранения последствий этого нарушения, Европейский Суд, в случае необходимости, присуждает справедливую компенсацию потерпевшей стороне».
A. Ущерб
1. Моральный вред
93. Заявители требовали выплаты 20 000 евро каждому в качестве компенсации морального вреда, выразившегося в душевных страданиях и серьезных лишениях, которым они подверглись в связи с предписанием покинуть страну по достижении совершеннолетия. Они провели более года в церковном приюте под защитой Церкви Холмлии и епископа г. Осло, пока исполнение решения о депортации не было приостановлено до окончания разбирательства в Европейском Суде. Более месяца они провели под стражей, пока 8 февраля 2008 г. не были освобождены на основании решения городского суда, вынесенного в их пользу.
94. Власти Норвегии утверждали, что в отсутствие каких-либо доказательств того, что заявители утратили доходы или подверглись давлению в результате предполагаемого нарушения, их требования о компенсации морального вреда подлежали отклонению. По мнению властей Норвегии, факт установления нарушения сам по себе явился бы достаточной справедливой компенсацией для заявителей. В любом случае власти Норвегии считали предъявленные требования чрезмерными.
95. Европейский Суд считает, что заявители должны были испытывать чувства беспокойства и страдания, а также что существовала прямая причинно-следственная связь между этим вредом и потенциальным нарушением статьи 8 Конвенции, установленным Европейским Судом. Данный вред не может быть компенсирован одним лишь фактом установления нарушения (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Маслов против Австрии», § 106, и Постановление Европейского Суда по делу «Мокрани против Франции» (Mokrani v. France) от 15 июля 2003 г., жалоба № 52206/99, § 43). Исходя из принципа справедливости и учитывая обстоятельства дела, Европейский Суд считает разумным присудить каждому заявителю по 3 000 евро в качестве компенсации морального вреда.
2. Материальный ущерб
96. Заявители требовали компенсировать им 123 330 норвежских крон, что соответствует примерно 16 400 евро, которые им пришлось выплатить государству в качестве возмещения судебных расходов, понесенных в рамках разбирательства в городском и Апелляционном судах (50 000 и 73 330 норвежских крон соответственно), на основании решения Апелляционного суда от 13 октября 2006 г.
97. Власти Норвегии не предоставили комментариев относительно данных требований.
98. Европейский Суд, исходя из принципа справедливости, присуждает заявителям в качестве компенсации материального ущерба 15 000 евро.
B. Судебные расходы и издержки
99. Заявители также требовали выплаты 42 365 норвежских крон (примерно 5 600 евро) в качестве компенсации судебных расходов и издержек, понесенных в городском суде. Кроме того, они требовали 16 500 евро в качестве компенсации судебных расходов и издержек, понесенных в связи с уплатой вознаграждения представителю, и 25 675 норвежских крон (примерно 3 400 евро) в качестве возмещения судебных расходов и издержек, понесенных на оплату услуг переводчика, в рамках разбирательства в Европейском Суде.
100. Власти Норвегии не предоставили каких-либо комментариев.
101. Согласно прецедентной практике Европейского Суда заявитель имеет право на компенсацию судебных расходов и издержек, если будет доказано, что они были понесены в действительности, были необходимыми и разумными по размеру. В настоящем деле, принимая во внимание предоставленные документы, подтверждающие судебные расходы, вышеизложенные критерии, а также тот факт, что власти Норвегии не оспаривали указанные требования, Европейский Суд считает разумным присудить заявителям 20 000 евро в качестве компенсации судебных расходов и издержек.
C. Процентная ставка при просрочке платежей
102. Европейский Суд полагает, что процентная ставка при просрочке платежей должна определяться исходя из предельной кредитной ставки Европейского центрального банка плюс три процента.
-
постановил, что в случае депортации заявителей имело бы место нарушение статьи 8 Конвенции;
(a) государство-ответчик обязано в течение трех месяцев со дня вступления настоящего Постановления в силу в соответствии с пунктом 2 статьи 44 Конвенции выплатить следующие суммы, подлежащие переводу в валюту государства-ответчика по курсу, который будет установлен на день выплаты:
(i) 3 000 евро (три тысячи евро), а также любой налог, который может быть начислен на указанную сумму, каждому заявителю в качестве компенсации морального вреда;
(ii) 15 000 евро (пятнадцать тысяч евро), а также любой налог, который может быть начислен на указанную сумму, обоим заявителям совместно в качестве компенсации материального вреда;
(iii) 20 000 евро (двадцать тысяч евро), а также любой налог, который может быть начислен на указанную сумму, обоим заявителям совместно в качестве компенсации судебных расходов и издержек;
(b) с даты истечения указанного трехмесячного срока и до момента выплаты на эти суммы должны начисляться простые проценты, размер которых определяется предельной кредитной ставкой Европейского центрального банка, действующей в период неуплаты, плюс три процента;
Совершено на английском языке, уведомление о Постановлении направлено в письменном виде 4 декабря 2012 г. в соответствии с пунктами 2 и 3 правила 77 Регламента Суда.
EUROPEAN COURT OF HUMAN RIGHTS
CASE OF BUTT v. NORWAY (Application no. 47017/09)
(04.III.2013)
<*> This judgment has become final under Article 44 § 2 of the Convention. It may be subject to editorial revision.
In the case of Butt v. Norway,
The European Court of Human Rights (First Section), sitting as a Chamber composed of:
Isabelle Berro — Lefèvre , President,
and Søren Nielsen, Section Registrar,
Having deliberated in private on 13 November 2012,
PROCEDURE
1. The case originated in an application (no. 47017/09) against the Kingdom of Norway lodged with the Court under Article 34 of the Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms («the Convention») by two Pakistani nationals, Ms Fozia and Mr Johangir Abbas Butt («the applicants»), on 14 August 2009.
2. The applicants were represented by Mr A. Humlen, a lawyer practising in Oslo. The Norwegian Government («the Government») were represented by Mr M. Emberland, Attorney at the Office of the Attorney General (Civil Affairs), as their Agent.
3. The applicants alleged that their deportation from Norway to Pakistan would entail a violation of their rights under Article 8 of the Convention.
4. On 7 June 2010 the application was communicated to the Government. It was also decided to rule on the admissibility and merits of the application at the same time (Article 29 § 1).
THE FACTS
I. The circumstances of the case
5. The first and second applicants, who are sister and brother, were born in Pakistan in 1985 and 1986 respectively and live in Oslo.
A. Factual background to the present application
6. In 1989 the applicants arrived in Norway with their mother and were in view of the children's particular situation granted a residence permit on 28 February 1992 on the ground of strong humanitarian considerations (section 8(2) of the former 1988 Immigration Act, see paragraph 45 below).
7. During the summer of 1992 the mother returned with the children to Pakistan, where the children first lived with their grandparents and then with their father and his wife. There they stayed until the turn of the year 1995 — 1996, when the mother resettled in Norway with the children. In the meantime, on 2 August 1995 the Directorate of Immigration had granted them a settlement permit, while being ignorant about their stay in Pakistan from 1992.
8. In 1996 the applicants' father applied for family reunification. His application, which was refused, prompted an investigation by the immigration authorities which revealed that for most of the period from 1992 to early 1996 the applicants and their mother had lived in Pakistan. The authorities further observed that the applicants had strong attachment to Pakistan since they had lived and gone to school in that country from 1992 to early 1996 and because their father still lived there. On 23 January 1999 the Directorate of Immigration decided to withdraw the applicants' and their mothers' settlement permit, on the ground that the permit had been granted on the basis of false information provided by the mother about her and the children's residence in Norway. It was also decided to refuse them further residence in Norway.
9. On 23 August 1999 the Ministry of Justice upheld the Directorate's decision. Several successive requests for reconsideration were rejected. In May 2001 the children were apprehended with a view to being deported to Pakistan. However, the police decided not to do so, based on their information that they had no contact with the mother or with the family in Pakistan. The police considered that it would be inappropriate to expel them without their mother who had disappeared around the turn of the year 2000 — 2001. The applicants had no contacts with their mother until she was hospitalised in Norway in 2004. During this period they lived with an uncle and aunt in Oslo.
10. On 24 November 2003 the second applicant was convicted for unprovoked aggravated physical assault, having hit another person with his fist causing a fracture to the victim's nose and a two centimetres scar on his eyelid that had to be stitched. For this and certain other offences (withdrawal of 4,600 Norwegian Krone (NOK) from cash points by using another person's credit card; driving a stolen moped and the possession of 0.2 gram of hashish) he was sentenced to seventy-five days' imprisonment.
11. In the light of these offences, the Immigration Appeals Board decided on 31 May 2005 to expel him indefinitely, with reference to section 29(1)(c) of the 1988 Immigration Act, as he had been convicted for an offence that was punishable by more than three months' imprisonment.
12. In June 2005 the applicants sought to challenge the validity of the decision of 23 August 1999 and, as regards the second applicant, that of 31 May 2005. By a judgment of 13 October 2005 the Oslo City Court upheld their action.
13. In September 2005 the mother was expelled to Pakistan, in compliance with the immigration authorities' decision (see paragraph 8 above). She died in August 2007.
14. On 13 October 2006 the Borgarting High Court found against the applicants. It was observed that when the settlement permit was revoked in 1999, the applicants had in reality resided unlawfully in Norway for three years. At that time they had close relatives in Pakistan, including their father, with whom they had lived for periods a few years before. Nor did the High Court find that the decision of 13 October 2005 regarding the second applicant was disproportionate.
15. On 16 January 2007 the Appeals Leave Committee of the Supreme Court refused the applicants leave to appeal.
16. On 7 January 2008 the applicants lodged a previous application (no. 565/08) under the Convention, complaining that their deportation to Pakistan would constitute a violation of Articles 3 and 8 of the Convention. They also requested an interim measure to stay their deportation under Rule 39 of the Rules of Court. On 8 January 2008 the request was refused. The applicants did not pursue their application. On 6 February 2008, a Committee of three judges decided to strike it out of the Court's list of cases (Article 37 § 1 of the Convention).
B. The proceedings giving rise to the present application
1. The Immigration Appeals Board's decisions of 31 August 2007
17. In the meantime, on 31 August 2007 the Immigration Appeals Board, in two separate decisions, rejected the applicants' requests for modification of the decision of 23 August 1999 revoking their settlement (and residence) permit and, as regards the second applicant, the Board's decision of 31 May 2005 to expel him indefinitely from Norway. The Board observed that such modification was not warranted either by strong humanitarian considerations or a strong attachment to Norway (section 8 (2) of the former 1988 Immigration Act).
18. As regards the first applicant the Board had regard to the fact that she had not had a residence permit since 23 August 1999 and that any links established after this date ought to carry little weight. Furthermore, all of the first applicant's closest family lived in Pakistan and her brother, the second applicant, had been ordered to leave Norway indefinitely.
19. As regards the second applicant the Board quoted from its decision of 31 May 2005 and maintained its previous view:
«As to the [second applicant's] attachment to Norway, the Board has attached particular weight to the fact that during the period from 1992 to 1995, when he had a residence permit in Norway, he had essentially lived in Pakistan. By the Ministry of Justice's decision of 23 August 1999 his settlement permit was finally revoked. He does not have a residence permit and is obliged to leave the country. In practice, links that are established during unlawful residence carry little weight. Reference is also made to the fact that [the second applicant's] mother and sister do not hold a residence permit and are obliged to leave the country. In addition, the applicant has close family in his home country. He therefore ought to be seen as having relatively strong attachment to his home country.»
The Board cannot see that the [second applicant's] current situation has been significantly changed since the situation considered in the decision of 31 May 2005.»
20. In respect of both applicants the Board also referred to the reasoning and conclusions in earlier decisions and judgments and emphasised that its conclusions in the present decisions ought to be viewed in the context of those.
2. Judicial appeals against the Board's decision of 31 August 2007
21. In September 2007 the applicants challenged that decision before the courts. In this connection they both requested an interlocutory injunction to stop their deportation. These requests were rejected by the City Court on 5 October 2007 and the High Court on 15 November 2007.
22. By a judgment of 4 February 2008, the Oslo City Court quashed the Immigration Appeals Board's decision of 31 August 2007, disagreeing with the Board's assessment that the applicants lacked special attachment to Norway.
23. The City Court observed that the applicants, respectively twenty-one and twenty-two years old, had lived in Norway for sixteen and a half years during major parts of their childhood and the entirety of their adolescence. The question was what weight should be attached to their residence in Norway since they had been obliged to leave the country in 1999.
24. It had not been possible for the applicants to obtain the necessary travel documents before they reached the age of majority in 2003 and 2004, respectively. In such a situation the unlawful character of their sojourn had to be disregarded. There was little reason to emphasise their mother's lack of cooperation in leaving the country. Nor could the applicants be said to have escaped implementation of the deportation, either before May 2001 or thereafter, as it had been decided on 3 May 2001 not to implement the deportation. With the exception of May 2001, no active steps had been taken to implement the decision to expel the applicants and no attempts had been made to this effect pending the judicial proceedings, until the autumn of 2007. Therefore, the applicants' residence in Norway since 1999 ought to carry a not insignificant weight in the assessment of whether they had special attachment to Norway.
25. The City Court further observed that in Norway the applicants had close relatives — uncles and aunts — and had lived with these since 2001. The applicants had gone to school in Norway, had friends and acquaintances there and were mastering the Norwegian language, both oral and written. Whilst the Immigration Appeals Board had found that the applicants had relatively strong links to Pakistan, the City Court found that these had almost ceased. They had not had contact with their father since 1996 and did not wish to have any contact with him. Their mother had died and it was uncertain whether they had other relatives in the country. They were able to speak Urdu and to understand the language in oral form but could not read or write it.
26. In view of the applicants' longstanding residence in and attachment to Norway and their little or no connection to Pakistan, the City Court considered that they had special ties to Norway. Accordingly, the Immigration Appeals Board's decisions of 31 August 2007 were to be quashed. In making a new assessment the Board ought to take as a premise that the applicants had strong attachment to Norway and that it was empowered under the Immigration Act to grant them a residence permit.
27. The State appealed to the Borgarting High Court, which overturned the City Court's ruling by a judgment of 14 November 2008 and upheld the Immigration Appeals Board's refusal of 31 August 2007 as being lawful.
28. The High Court found it clear that the refusal to grant residence permits constituted an interference with the applicants' rights under paragraph 1 of Article 8 of the Convention. In considering whether the interference was justified under paragraph 2, the central question was whether the measure was «necessary in a democratic society». The High Court had regard to the consideration that where family life has been created at a time when the persons involved were aware that the immigration status of one of them was such that the persistence of that family life within the host State would from the outset be precarious the removal of the non-national family member would be incompatible with Article 8 only in exceptional circumstances (Rodrigues da Silva and Hoogkamer v. the Netherlands, no. 50435/99, §§ 38 and 39, ECHR 2006-I) and Darren Omoregie and Others v. Norway, no. 265/07, § 57, 31 July 2008).
29. In balancing the competing interests the High Court considered it important when the applicants had become aware that their sojourn in Norway was unauthorised. It was clear that at the latest when they had been apprehended in early May 2001 they had understood that they did not possess a residence permit. Their explanation that they had been unaware until then of their residence status was reliable. At that time they had been sixteen and fifteen years, respectively.
30. The applicants had further stated that their mother had gone under ground at around the turn of the year 2000 — 2001, and that she had stayed in hiding until the summer of 2005, without theirs having any contact with her or being aware of her whereabouts. However, in 2003 the police had found her handbag with her passport at her brother's home. The High Court found it hardly probable that the applicants had no contacts with their mother and had no knowledge of her whereabouts from 2001 until the summer of 2005. The authorities' omission to implement «the refusal of residence» («oppholdsnektelsen») ought to be seen in the light of the fact that the police had been unable to get hold of their mother.
31. Nonetheless, there was reason to assume that during the years after 2001 the police did not in practice expect the applicants to leave the country on their own and that they would not be deported without their mother. In any event, the applicants could reasonably perceive the situation in this manner. Shortly after their arrest in May 2001 the applicants had been released because their mother could not be found and it was deemed unfortunate to deport them without her. It had further been clear that the applicants had not possessed Pakistani passports and that the police had done nothing to arrange for them to obtain such passports. Until passing the age of majority in 2003 and 2004, respectively, the applicants had been dependent on the assistance of the Norwegian authorities to obtain passports.
32. The reason why the applicants had not been deported together with their mother when she was expelled on 3 September 2005 was that the main hearing in the applicants' case had been scheduled for 19 September 2005 and that the immigration authorities had found it correct to give them the opportunity to attend the hearing.
33. Since the applicants could reasonably perceive the authorities to mean that they were not expected to travel to Pakistan on their own, it was difficult to ascribe any responsibility to the applicants for not having taken any steps to leave the country while the mother had gone into hiding from the police. However, after reaching the age of majority, the applicants' choice to stay in Norway had been something for which they ought to bear the risk and responsibility.
34. There were generally speaking strong immigration policy considerations in favour of identifying children with the conduct of their parents. If it were to be otherwise, there would be a great risk that parents exploited the situation of their children to secure a residence permit for themselves and for the children. However, in the present case there had been no such risk as the applicants had reached the age of majority and their mother was dead.
35. The applicants had developed a strong personal and social attachment to Norway. They had received the essential part of their education and upbringing there, they mastered the language to the full and their education had been adapted to the Norwegian job market. The applicants had until 2005 lived with their uncle and aunt (their mother's brother and sister) with family in Oslo. They were therefore presumed to have close emotional links to this part of the family. This was also where they had their friends and social network. The first applicant had completed high school and education as a lawyer's secretary and was currently working in a media monitoring bureau. The second applicant had been pursuing high school as a private candidate.
36. As regards the applicants' links to Pakistan, these had since their mother's death in 2007 first and foremost related to their father. They had not seen him after they had returned to Norway in 1996 at the age of eleven and ten, respectively. An uncle (a brother of their late mother) living in the same area of Lahore as the father had met the applicants when visiting his siblings in Oslo the year before. Moreover, the deceased mother had left a house in a well-off area of Lahore, in the vicinity of where the uncle lived. The father occupied parts of the house and let out the remainder. According to Pakistani inheritance rules, the applicants and the father were entitled to three quarter and one quarter, respectively, of the house. Moreover, the applicants had stated that they were unable to write in Urdu and were speaking a «childish» Urdu. They both mastered English well, which was an official language in Pakistan. Thus, in the High Court's view, the applicants still had certain links to their country of origin, though they might encounter social and professional difficulties upon return.
37. It also observed that in the experience of the Immigration Appeals Board, it was rare that one was confronted with cases where the duration of the unlawful stay had been nearly as long as in the present case. One could therefore question whether general immigration policy considerations, which normally carried weight in cases of unlawful residence, would be sufficiently weighty to regard the refusal of residence as being «necessary in a democratic society».
38. The High Court, nonetheless, with doubt, arrived at the conclusion that the refusal of residence had not been unlawful as being contrary to Article 8 of the Convention. It attached decisive weight to the fact that the applicants' strong attachment to Norway had been established during unlawful residence, that they still had links to their home place in Pakistan and that they as adults had relatively good possibilities for settling in Pakistan. The special circumstances pointed to above regarding the background to the applicants' continuing residence in Norway for so many years could not be regarded as «exceptional circumstances» in the sense that this criterion had been applied by the European Court in its case-law. No new circumstances had occurred between the two decisions of 31 May 2005 and 31 August 2007 (see paragraphs 11 and 17 above) that could warrant a different conclusion than that reached by the High Court in its judgment of 13 October 2006 (see paragraph 14 above).
39. On 25 February 2009 the Appeals Leave Committee of the Supreme Court refused the applicants leave to appeal finding that such leave was not warranted by the importance of the decision for other cases or by other considerations.
40. On 27 December 2007 an article published by the newspaper Dagbladet, which included an interview with the applicants, stated that they lived at an undisclosed address.
41. On 4 January 2008 the police arrested the applicants at an apartment in Y Street, belonging to their maternal uncle and aunt in Oslo. The City Court ordered the applicants' detention for a period of two weeks. Before the City Court the first applicant said that she had all the time lived at the apartment of her maternal uncle in X Street. She had occasionally gone to the flat in Y Street where her aunt lived in order to fetch things. According to information contained in the City Court's order of the same date to detain the second applicant for two weeks, he had first cohabited with a girlfriend in a studio outside Oslo from May to October 2006. Before and after, he had lived at his uncle and aunt's apartment in X Street.
42. During his ensuing detention, the police sought to have him detained on account of a separate matter, namely on suspicion of threats committed against his girlfriend. An indictment was issued on 7 January 2008. The second applicant denied the accusations in the main. The police dropped the charges concerning threats on 23 January 2008. No further information has been submitted in respect of these criminal proceedings.
43. According to the applicants during the summer of 2009 they took refuge in Holmlia Church, Oslo.
44. On 29 June 2010 the Immigration Appeals Board decided to stay the implementation of the applicants' deportation to Pakistan.
II. Relevant domestic law
45. The disputed decisions taken by the Immigration Appeals Board on 31 August 2007 in the present case relied notably on section 8, second sub-paragraph, of the 1988 Immigration Act (subsequently replaced by a new Immigration Act in 2008, which entered into force on 1 January 2010). Section 8 read:
«Any foreign national has on application the right to a work permit or a residence permit in accordance with the following rules:»
-
Subsistence and housing must be ensured in accordance with further rules laid down in regulations issued by the King.
-
The conditions for work and residence permits laid down in regulations pursuant to section 5, second paragraph, must be fulfilled.
-
There must not be circumstances which would constitute a ground pursuant to other provisions of this Act for refusing the foreign national leave to enter the realm, to reside or to work there.
Even if these requirements are not fulfilled a work or a residence permit may be granted if warranted by strong humanitarian considerations, or if a foreign national has a special attachment to Norway. The King may issue regulations containing further rules.»
THE LAW
I. Alleged violation of Article 8 of the Convention
46. The applicants complained that their deportation to Pakistan would entail an interference with their rights under Article 8 of the Convention that would be disproportionate and not «necessary in a democratic society». This Article reads as follows:
«1. Everyone has the right to respect for his private and family life, his home and his correspondence.»
2. There shall be no interference by a public authority with the exercise of this right except such as is in accordance with the law and is necessary in a democratic society in the interests of national security, public safety or the economic well-being of the country, for the prevention of disorder or crime, for the protection of health or morals, or for the protection of the rights and freedoms of others.»
47. The Government contested that argument.
A. Admissibility
48. The Court reiterates that this is the second application brought by the same applicants in relation to the same case-complex. The first application concerned complaints under Articles 3 and 8 of the Convention about the decisions of 23 August 1999 and 31 May 2005 and the related judicial proceedings (see paragraphs 14 and 15 above). After the applicants' request under Rule 39 to stay their deportation to Pakistan was refused, they did not wish to pursue their application. On 6 February 2008, a Committee decided to strike the application out of the Court's list of cases (see paragraph 16 above).
49. The Government, invoking Article 35 § 2(b) of the Convention, submitted that the Court was barred from reviewing the compatibility with the Convention of the factual circumstances complained of in the first application, notably those predating the Ministry of Justice's revocation of the applicants' settlement permit on 23 August 1999 and, as regard the second applicant, those relating to the Immigration Appeals Board's decision of 31 May 2005. On the other hand, they did not dispute the admissibility of the remainder of the application.
50. The applicants maintained that, since their previous application was withdrawn and struck out of the Court's list of cases, new facts had arisen in their case which had been the subject of a new assessment by the national courts. Their present application was not substantially the same matter as that complained of in their previous application.
51. The Court does not consider that its decision to strike out the previous application involved an «examination» in the sense of Article 35 § 2(b) preventing it from reviewing the facts and circumstances pertaining to that application.
52. In any event, in its examination of the present application the Court's review will encompass the facts and circumstances that were considered in the second set of proceedings, notably the Immigration Appeals Board's refusal of 31 August 2007 to reconsider its earlier decisions and the subsequent judicial proceedings ending with the Appeals Leave Committee of the Supreme Court decision of 25 February 2009. It needs not limit its review to the refusal of 31 August 2007, as did the national courts, but may also take into account new developments after that date (see Maslov v. Austria [GC], no. 1638/03, §§ 92 — 95, 23 June 2008). The Court's task is to assess whether the applicants' deportation, if implemented, would be compatible with the Convention (ibidem, § 93). Against this background the Court is satisfied that the present application is not manifestly ill-founded within the meaning of Article 35 § 3 (a) of the Convention and is not inadmissible on any other grounds. It must therefore be declared admissible.
B. Merits
1. Submissions by the parties
53. The applicants stressed that their lawful residence in Norway had been established as far back as in 1989 and had lasted until the revocation of their settlement permit in 1999 for reasons beyond their control. Not until 2001 had they become aware of the problems pertaining to their immigration status. Thus, it could not be argued that their family- and private-life links had been formed in a situation where they had been aware of any precariousness as to their immigration status. Throughout the first ten years of their residence in Norway (omitting the three and a half years spent in Pakistan) their residence had been based on a residence permit. Thereafter the Norwegian authorities had refrained from implementing their deportation and had thus accepted their stay in the country. On 29 January 2010 they had decided to stay their deportation pending the outcome of the Convention proceedings. The applicants had developed their ties to Norway as children, not as adults.
54. Without the assistance of the Norwegian authorities the applicants had no possibility of obtaining a national passport and a ticket to travel to Pakistan before they reached the age of majority in 2003 and 2004, respectively. The authorities took no steps to implement the applicants' deportation before or after their apprehension in 2001, not even when their mother was deported on 12 September 2005. Consequently, the applicants experienced an ordinary childhood in Norwegian school under the same conditions as other children in Norway.
55. The applicants disagreed with the Government's opinion that they could not be viewed as being «settled migrants» as understood in the Court's case-law, a concept which did not necessarily relate to residence in a formal legal sense (see Omojudi v. the United Kingdom, no. 1820/08, § 45, 24 November 2009). The applicants further referred to Recommendation Rec (2000) 15 of the Committee of Ministers to member states concerning the security of residence of long-term migrants (adopted on 13 September 2000).
56. Having grown up with the family of their deceased mother's brother in Oslo, the applicants had a «family life» protected by Article 8. After their mother had disappeared around the turn of the year 2000 — 2001, the applicants had continued to live with this uncle and his family, which was well integrated in Norway. They had gone to primary and secondary school in the neighbourhood. Up to the age of eighteen they had been dependent upon their uncle for accommodation, subsistence and care, until as late as the Supreme Court's final decision of February 2009. The only exception had been a brief period of five months when the second applicant had lived together with his girlfriend outside Oslo.
57. The applicants still lived with their uncle and aunt's family in Oslo and, in the absence of any work permit, still remained strongly dependent upon them for accommodation and subsistence support. Also, since the applicants had grown up without a father, they had developed exceptionally strong ties to their uncle.
58. The applicants had spent most of their childhood and all of their adolescence in Norway during forming years of their lives when their ties to that country had become particularly strengthened. All of their cultural upbringing has been based in Norway and their education and schooling had to all intents and purposes taken place in Norway, where they also had their entire social network, including leisure activities, friends etc. The first applicant had completed her education as a legal secretary in Norway and the second applicant was attending upper secondary school. Thus, their education had been adapted to Norwegian conditions and demand. They were both particularly well integrated in Norway and used the Norwegian language, both written and oral, as their daily language.
59. The applicants underlined that their ties to Pakistan were very weak and disputed the Government's arguments that these had become solid through previous stays in the country and close family members there. They did not own or dispose of a house in Lahore and had had no contact with their father since 1996. His violence and alcohol abuse had prompted their mother to leave Pakistan with the applicants, and there had never been any contact of significance between the applicants and the family members concerned.
60. They had also been too small when they stayed in Pakistan to form any special ties to the country. They had received hardly any schooling there, had very poor knowledge of Urdu which they could neither read nor write. Pakistani society, culture and language and working life would appear extremely alien and inaccessible to the applicants.
61. Referring to the unique character of the case as highlighted in the High Court's judgment, the applicants disputed that the case touched upon issues of significance for immigration control. Moreover, their stay in Norway had not been illegal to the extent as alleged by the Government. As children they could not be assessed in accordance with the same standards as adults, when it came to their prior appreciation of their own immigration status and expectations of future residence.
62. Accordingly, the applicants' ties to Norway were particularly strong and their forcible return to Pakistan would constitute a disproportionate interference with their Article 8 rights.
63. Finally, the second applicant's criminal convictions dated far back in time, to a period when he was a minor, and the total sentence of seventy-five days' imprisonment did not indicate that the offences were among the most serious ones. He had not reoffended since. This could not therefore constitute a decisive factor.
(b) The Government's arguments
64. The Government submitted that the applicants' stay in Norway represented a peripheral establishment of a «private life» within the meaning of that term. They had arrived in Norway in 1989 while still young children, had gone back to Pakistan with their mother in 1992 and had returned to Norway in early 1996, respectively at the age of eleven and ten.
65. Whilst the Court had held in its case-law that a non-national's stay in a Contracting State might amount to the establishment of «private life», this applied to «settled migrants» only (see Omojudi, cited above, § 37; Onur v. the United Kingdom, no. 27319/07, § 46, 17 February 2009). However, the applicants could not be regarded as «settled migrants» as their stay in Norway had never rested on a formal decision of permanent residence. The residence permit granted to them on 28 February 1992 had only been temporary and the settlement permit issued to them on 2 August 1995 had been granted on false grounds in that the immigration authorities had been unaware at that time of the applicants' and their mother's living in Pakistan from 1992 until 1996.
66. On this basis alone it ought to be concluded that the applicants' «private life» interests were on the margins of what Article 8 was intended to protect.
67. Nor could it be said that the applicants had forged personal, social and economic ties in Norway that typified a case whereby their forced removal to their country of origin would represent an encroachment of their «private life» interests (compare Slivenko v. Latvia ([GC], no. 48321/99, § 96, ECHR 2003-X).
68. The Government further disputed that the applicants' deportation constituted an interference with their «family life» within the meaning of Article 8 § 1 of the Convention. The existence of «family life» ought to be determined «in the light of the position when the exclusion order became final» (see, among other authorities, Maslov, cited above, § 61). Both applicants were adults at the time when the Immigration Appeals Board had decided on 31 August 2007 not to reverse previous decisions and, naturally, also in 2009 when the Appeals Leave Committee of the Supreme Court had denied them leave of appeal. The applicants were then respectively twenty-two and twenty-one years old.
69. Their relationship with their late mother, whose death had pre-dated the Immigration Appeals Board's decision of 31 August 2007, clearly could not bring their case within the notion of «family life» in Article 8.
70. As regards the fact that the applicants had several relatives in Norway, the Government pointed out that «relationships between adult relatives do not necessarily attract the protection of Article 8 without further elements of dependency involving more than the normal emotional ties» (Konstatinov v. the Netherlands, no. 16351/03, § 52, 26 April 2007). In L. v. the Netherlands (no. 45582/99, § 37, ECHR 2004-IV) the Court had held that a «close personal relationship» must exist for there to be a «family life» within the meaning of Article 8 § 1. However, in the Government's view, the applicants' relation to their relatives in Norway did not fall within these criteria. Nor was the present case comparable with Roda and Bonfatti v. Italy (no. 10427/02, §§ 98 — 99, 21 November 2006). A relationship between a niece and a nephew and their uncle and aunt would constitute «family life» only if there were «elements of dependency» suggesting such a conclusion, which was not the case here.
71. In the event that the Court were to hold that Article 8 was applicable, the Government invited it to approach the case as one involving Norway's positive rather than negative obligations under Article 8.
72. In this regard, the Government placed much emphasis on the High Court's judgment of 14 November 2008. The applicants' ties to Norway were not sufficiently strong to give them a right to reside there. They had solid ties to Pakistan, in terms of previous stays, close family members and a house in their possession. There were no «insurmountable» obstacles, hardly any obstacles at all, to them living in their country of origin.
73. Moreover, the applicants' consistent refusal for a number of years to abide by the decisions of the immigration authorities — upheld by the national courts — that they should return to their country of origin, showed a history of breaches of immigration law and that there were also factors of immigration control at issue in the present case. The applicants had confronted the Norwegian authorities with a fait accompli for which they must be held in the main responsible. Furthermore, the second applicant's criminal record demonstrated that there existed also considerations of public order weighing in favour of exclusion. Bearing in mind the seriousness of the offences committed by him, his deportation would clearly not constitute a violation of the Norway's positive obligations under Article 8 of the Convention.
74. In sum, the Government could not see that the present case disclosed any «most exceptional circumstances» that would render the removal of the applicants to their country of origin incompatible with Article 8 of the Convention (see Rodrigues da Silva and Hoogkamer, cited above, § 39).
75. In the event that the Court were to examine the case as one of interference with the applicants' rights under paragraph 1 of Article 8, the Government maintained that all the conditions in paragraph 2 of the Article had been fulfilled. The applicants' deportation clearly was «in accordance with the law» and would pursue the legitimate aims of preventing «disorder or crime» and protecting the «economic well-being of the country» within the meaning of Article 8 § 2. Relying on the relevant criteria in Üner v. the Netherlands ([GC], no. 46410/99, § 57, ECHR 2006-XII), they argued that the measure would be «necessary in a democratic society».
2. The Court's assessment
76. The Court notes from the outset that the first and second applicants arrived in Norway in 1989 at the age of four and three years, respectively. Apart from an interval of three years and a half from the summer of 1992 to early 1996, they have lived there since then. Their mother went into hiding around the turn of the year 2000 — 2001, was expelled in 2005 and died in 2007. Their father remained in Pakistan. During most of their stay in Norway, the applicants lived at the home of their maternal uncle and aunt (their mother's brother and sister) with family in Oslo, who took care of them. As observed by the High Court in its judgment of 14 November 2008 (see paragraph 35 above) the applicants lived with them until 2005 and must therefore be presumed to have close emotional links to this part of the family. The Court further finds it established that the applicants lived with their uncle and aunt for most of the time thereafter. This was also where they had their friends and social network. They had received the essential part of their education and upbringing in Norway and mastered the Norwegian language to the full. It is obvious that with time the applicants had developed a strong personal and social attachment to Norway. The Court sees no reason to doubt that they both had such «family life» and «private life» in Norway as fall within the scope of protection of Article 8 of the Convention. The Government's suggestion that the private- and family life interests at stake were only at the fringes of the Article 8 rights must be rejected.
77. As to the issue of compliance, the Court reiterates that a State is entitled, as a matter of well-established international law and subject to its treaty obligations, to control the entry of aliens into its territory and their residence there. The Convention does not guarantee the right of an alien to enter or to reside in a particular country (see, for instance, Nunez v. Norway, no. 55597/09, § 66, 28 June 2011).
78. In the case under consideration, the Norwegian immigration authorities had granted the applicants' mother and, by extension, the applicants, a residence permit on the ground of strong humanitarian considerations on 28 February 1992 and then a settlement permit on 2 August 1995. They granted the latter permit whilst ignorant of the fact that the mother and the applicants had left for Pakistan in the summer of 1992 and on the basis of the false information provided by the mother that she and the applicants continued to reside in Norway. By virtue of their sojourn in Pakistan, their entitlement to residence in Norway ceased and, following their return to the country in early 1996, their stay there was in reality unlawful even though it was in August 1999 that their settlement permit was finally revoked (see paragraph 6 to 8 above). The Court therefore agrees with the Government that the applicants could not be viewed as «settled migrants» as this notion has been used in the case-law (see Üner , cited above, § 59; and Maslov, cited above, § 75). Accordingly, on the same approach as that adopted in the afore-mentioned Nunez judgment, the Court will have regard to the following principles stated therein (see also Antwi and Others v. Norway, no. 26940/10, § 89, 14 February 2012):
«68. ...[W]hile the essential object of [Article 8] is to protect the individual against arbitrary action by the public authorities, there may in addition be positive obligations inherent in effective „respect“ for family life. However, the boundaries between the State's positive and negative obligations under this provision do not lend themselves to precise definition. The applicable principles are, nonetheless, similar. In both contexts regard must be had to the fair balance that has to be struck between the competing interests of the individual and of the community as a whole; and in both contexts the State enjoys a certain margin of appreciation (see Konstatinov v. the Netherlands, no. 16351/03, § 46, 26 April 2007; Tuquabo-Tekle and Others v. the Netherlands, no. 60665/00, § 42, 1 December 2005; Ahmut v. the Netherlands, 28 November 1996, § 63, Reports of Judgments and Decisions 1996-VI; Gül v. Switzerland, 19 February 1996, § 63, Reports of Judgments and Decisions 1996-I; Powell and Rayner v. the United Kingdom, 21 February 1990, § 41, Series A no. 172).»
69. Since the applicable principles are similar, the Court does not find it necessary to determine whether in the present case the impugned decision, namely the order to expel the applicant with a two-year prohibition on re-entry, constitutes an interference with her exercise of the right to respect for her family life or is to be seen as one involving an allegation of failure on the part of the respondent State to comply with a positive obligation.
70. The Court further reiterates that Article 8 does not entail a general obligation for a State to respect immigrants' choice of the country of their residence and to authorise family reunion in its territory. Nevertheless, in a case which concerns family life as well as immigration, the extent of a State's obligations to admit to its territory relatives of persons residing there will vary according to the particular circumstances of the persons involved and the general interest (see Gül , cited above, § 38; and Rodrigues da Silva and Hoogkamer, cited above, § 39). Factors to be taken into account in this context are the extent to which family life is effectively ruptured, the extent of the ties in the Contracting State, whether there are insurmountable obstacles in the way of the family living in the country of origin of one or more of them and whether there are factors of immigration control (for example, a history of breaches of immigration law) or considerations of public order weighing in favour of exclusion (see Rodrigues da Silva and Hoogkamer, cited above, ibid.; Ajayi and Others v. the United Kingdom (dec.), no. 27663/95, 22 June 1999; Solomon v. the Netherlands (dec.), no. 44328/98, 5 September 2000). Another important consideration is whether family life was created at a time when the persons involved were aware that the immigration status of one of them was such that the persistence of that family life within the host State would from the outset be precarious (see Jerry Olajide Sarumi v. the United Kingdom (dec.), no. 43279/98, 26 January 1999; Andrey Sheabashov c. la Lettonie (dec.), no. 50065/99, 22 May 1999). Where this is the case the removal of the non-national family member would be incompatible with Article 8 only in exceptional circumstances (see Abdulaziz, Cabales and Balkandali, cited above, § 68; Mitchell v. the United Kingdom (dec.), no. 40447/98, 24 November 1998, and Ajayi and Others, cited above; Rodrigues da Silva and Hoogkamer, cited above, ibid.).»
79. In this regard the Court has noted the general approach of the Borgarting High Court that strong immigration policy considerations would in principle militate in favour of identifying children with the conduct of their parents, failing which there would be a great risk that parents exploited the situation of their children in order to secure a residence permit for themselves and for the children (see paragraph 34 above). The Court, seeing no reason for disagreeing with this general approach, observes that during a police interview on 15 November 1996 the applicants' mother conceded that she had previously given incorrect information to the police and other institutions about her own and her children's stay in Pakistan during this period. Thus, it seems that her children's family life was created in Norway at a time when she was aware that their immigration status in the country was such that the persistence of that family life would, since their return in 1996, be precarious (see Nunez, cited above, §§ 71 — 76). That was also the case of their private life in the country. From the above considerations, it follows that the removal of the applicants would be incompatible with Article 8 only in exceptional circumstances.
80. In assessing whether there were such exceptional circumstances, the Court observes in the first place that, as also held by the High Court, the need to identify children with the conduct of their parents could not always be a decisive factor; in the concrete case there had been no such risk of exploitation as mentioned above since the applicants had reached the age of majority and their mother had died (see paragraph 34 above).
81. Furthermore, already in connection with the application for family reunion, submitted by applicant's father in 1996, the immigration authorities were informed of the mother and the applicants' stay in Pakistan for most of the period from the summer of 1992 to early 1996. During the said police interview of 15 November 1996 the mother conceded that she had previously given incorrect information to the police and to other institutions about this in 1996 (see paragraph 79 above). However, without enquiring into the justification for the Directorate of Immigration's decision of January 1999 (upheld by the Immigration Appeals Board in August 1999) to revoke the applicants' and their mother's settlement permit, the Court has noticed the lapse of time between the said discovery in 1996 and the revocation of the permit in 1999 (see Nunez, cited above, paragraph 82).
82. Moreover, as found by the High Court, it was not until their arrest in May 2001 that the applicants had become aware of the irregular character of their residence status and, presumably also, that they had exceed the time-limit for their voluntary repatriation (see paragraphs 29 to 31 above). It thus appears that their family- and other social ties in the host State had already been formed when it was brought to their attention that the persistence of those ties would be precarious. Therefore, at least until then, they cannot be reproached, as suggested by the Government, for having confronted the authorities with a fait accompli (compare Darren Omoregie and Others, cited above, § 64).
83. On the contrary, as noted by the High Court, since the applicants' mother had gone into hiding, the immigration police shortly after their arrest released the applicants, who were then minors, and refrained from implementing the deportation without their mother. The authorities omitted to take any steps to arrange for the applicants' obtaining the passports required for their travelling. Because their mother had gone under ground, the applicants had been dependent on such assistance until they passed the age of majority. The Court sees no reason for disagreeing with the High Court's assessment that until they reached the age of majority — in 2003 and 2004, respectively — the applicants could reasonably perceive the situation as one where the authorities did not expect them to leave the country on their own and that it was difficult to ascribe any responsibility to them for not having taken any steps to do so while their mother had gone into hiding from the police (see paragraphs 31 and 33 above).
84. Nor is it apparent that the applicants could no longer reasonably entertain the same perception after they reached the age of majority. The authorities did not make any attempt to implement the deportation when, after having found their mother in September 2005, they forcibly sent her to Pakistan. The stated reason was to enable the applicants to attend a hearing due to open later in the same month before the Oslo City Court (see paragraph 32 above), the outcome of which went in their favour (see paragraph 12 above).
85. Also, the Court cannot but note the observation made by the High Court (in 2008) that, in view of the unusually long duration of the applicants' unlawful stay in Norway, it was questionable whether general immigration policy considerations would carry sufficient weight to regard the refusal of residence «necessary in a democratic society» (see paragraph 37 above).
86. In the Court's view, the above considerations do not imply that the authorities of the respondent State were responsible for the irregularities from 1996 onwards pertaining to the applicants' stay in Norway. They nonetheless militate strongly against identifying the applicants' conduct with that of their mother and bringing them to bear adverse consequences from this state of affairs (see, mutatis mutandis, Nunez, cited above, §§ 78 — 85).
87. In fact, for the reasons stated at paragraph 76 above, it was obvious that with time the applicants had developed strong family- and private life ties to Norway.
88. In contrast, the applicants' links to Pakistan were not particularly strong, bearing in mind the timing and duration of their residence there. They had not seen their father since returning to Norway in 1996 and their mother had died. Neither the fact that the applicants should have inherited a part of a house from their mother, currently occupied by their father, nor that they might be familiar with another uncle living in the same area as their father, nor any other factors, point to any solid links to Pakistan as suggested by the Government. According to the applicants they were unable to write Urdu and were speaking a «childish» Urdu. They both mastered English well, which was an official language in Pakistan. Although the applicants still had certain links to Pakistan and there would not appear to be insurmountable obstacles to them returning to the country, they might, as found by the High Court, encounter social and professional difficulties if they were to do so (see paragraph 36 above).
89. Finally, the Court has taken note of the Government's argument that, bearing in mind the seriousness of the criminal offences committed by the second applicant, his exclusion would clearly not be incompatible with Article 8 of the Convention. Whilst the seriousness was an important consideration in the first set of proceedings relating to the Immigration Appeals Board's decision of 31 May 2005 and ending with the Appeals Leave Committee of the Supreme Court refusal of leave to appeal of 16 January 2007, this does not seem to have been the case in the second set relating to the Board's rejection on 31 August 2007 of the applicants' request for reconsideration. The Board merely referred to the reasoning and conclusion in the earlier decisions, and the High Court upholding the Board's decision did not rely on the argument. Without entering into the justification for the Immigration Appeals Board's decision of 31 May 2005 to order the second applicant's expulsion, the Court notes that his conviction in 2003 concerned one incident of aggravated violent assault (see Maslov, cited above, § 85) and that a long period of time has elapsed since then. According to the information available to the Court, the second applicant has not reoffended since. Against this background the Court does not consider that this factor ought to carry significant weight in the instant case.
90. In the light of the above, the Court finds that the circumstances of the present case were indeed exceptional. It is not satisfied that the authorities of the respondent State acted within their margin of appreciation when seeking to strike a fair balance between its public interest in ensuring effective immigration control, on the one hand, and the applicants' interests in remaining in Norway in order to pursue their private- and family life, on the other hand.
91. In sum, the Court concludes that the applicants' deportation from Norway would entail a violation of Article 8 of the Convention.
II. Application of Article 41 of the Convention
92. Article 41 of the Convention provides:
«If the Court finds that there has been a violation of the Convention or the Protocols thereto, and if the internal law of the High Contracting Party concerned allows only partial reparation to be made, the Court shall, if necessary, afford just satisfaction to the injured party.»
A. Damage
1. Non-pecuniary damage
93. The applicants claimed 20,000 euros (EUR) each in respect of non-pecuniary damage by reason of mental suffering and severe hardship since being asked to leave the country after reaching the age of majority. They had spent more than a year in church asylum under the protection of Holmlia Church and the Bishop of Oslo until they had been granted a stay of implementation of the deportation order pending the outcome of the proceedings before the Court. For more than one month they had been kept in provisional detention until their release on 8 February 2008 following the City Court's ruling in their favour.
94. The Government maintained that, in the absence of any evidence that the applicants had suffered loss of income and duress as a result of the alleged violation, their claims under this heading should be dismissed. In the Government's opinion, the finding of violation would constitute adequate just satisfaction under Article 41. In any event, the requested amounts were not reasonable as to quantum.
95. The Court considers that the applicants must have suffered anguish and distress and that there is a direct causal link between this and the matter found to constitute a potential violation of Article 8 of the Convention. This prejudice cannot be compensations solely by that finding (see Maslov, cited above, § 106; and Mokrani v. France, no. 52206/99, § 43, 15 July 2003). Deciding on an equitable basis, the Court considers it reasonable in the circumstances to award each applicant EUR 3,000 in respect of non-pecuniary damage.
2. Pecuniary damage
96. The applicants requested compensation for amounts totalling 123,330 Norwegian Krone (NOK), corresponding to approximately EUR 16,400 that the High Court in its judgment of 13 October 2006 had ordered them to pay to the State for the latter's costs in the proceedings before the latter and before the City Court (respectively NOK 73,330 and NOK 50,000).
97. The Government did not offer any comments to the above-mentioned claim.
98. The Court, deciding on an equitable basis, awards the applicants EUR 15,000 under this heading.
B. Costs and expenses
99. The applicants also claimed NOK 42,365 (approximately EUR 5,600) for their own legal costs incurred before the City Court. They in addition sought the reimbursement of EUR 16,500 for their legal representation and NOK 25,675 (approximately EUR 3,400) for translation costs, incurred before the European Court.
100. The Government did not comment.
101. According to the Court's case-law, an applicant is entitled to the reimbursement of costs and expenses only in so far as it has been shown that these have been actually and necessarily incurred and are reasonable as to quantum. In the present case, regard being had to the documents in its possession, the fact that the sums claimed have not been disputed by the Government and the above criteria, the Court considers it reasonable to award the sum of EUR 20,000 to cover costs and expenses.
C. Default interest
102. The Court considers it appropriate that the default interest rate should be based on the marginal lending rate of the European Central Bank, to which should be added three percentage points.
FOR THESE REASONS, THE COURT UNANIMOUSLY
1. Declares the application admissible;
2. Holds that there would be a violation of Article 8 of the Convention in the event of the applicants' deportation;
(a) that the respondent State is to pay the applicants, within three months from the date on which the judgment becomes final in accordance with Article 44 § 2 of the Convention, the following amounts, to be converted into the currency of the respondent State at the rate applicable at the date of settlement:
(i) EUR 3,000 (three thousand euros), plus any tax that may be chargeable, to each applicant in respect of non-pecuniary damage;
(ii) EUR 15,000 (fifteen thousand euros), plus any tax that may be chargeable, to the applicants jointly in respect of pecuniary damage;
(iii) EUR 20,000 (twenty thousand euros), to the applicants jointly in respect of costs and expenses;
(b) that from the expiry of the above-mentioned three months until settlement simple interest shall be payable on the above amounts at a rate equal to the marginal lending rate of the European Central Bank during the default period plus three percentage points;
4. Dismisses the remainder of the applicants' claim for just satisfaction.
Done in English, and notified in writing on 4 December 2012, pursuant to Rule 77 §§ 2 and 3 of the Rules of Court.