Постановление ЕСПЧ от 03.05.2022
Актуально на 04.11.2026.
Как цитировать: Постановление ЕСПЧ от 03.05.2022. 30560/19. 03.05.2022. https://bukva.ai/docs/postanovlenie-3056019
«Дело „P.D. (P.D.) против Российской Федерации“ (жалоба № 30560/19) [рус., англ.]»
[неофициальный перевод] <1>
ЕВРОПЕЙСКИЙ СУД ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА
ДЕЛО «P.D. (P.D.) ПРОТИВ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ» <1>
(Жалоба № 30560/19)
ПОСТАНОВЛЕНИЕ <2>
<1> Перевод с английского ООО «Развитие правовых систем».
<2> Настоящее Постановление вступило в силу 5 сентября 2022 г. в соответствии с пунктом 2 статьи 44 Конвенции (примеч. редактора).
По делу «P.D. против Российской Федерации» Европейский Суд по правам человека (Третья Секция), заседая Палатой в составе:
Жоржа Раварани, Председателя Палаты Суда,
а также при участии Милана Блашко, Секретаря Секции Суда,
жалобу (N 30560/19), поданную против Российской Федерации в Европейский Суд по правам человека (далее — Европейский Суд) в соответствии со статьей 34 Конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее — Конвенция) гражданином Бельгии P.D. (P.D.) (далее — заявитель) 3 июня 2019 г.,
решение официально уведомить о жалобе власти Российской Федерации,
решение не разглашать имя заявителя,
замечания властей Российской Федерации и замечания, представленные в ответ заявителем,
замечания властей Бельгии, которые воспользовались своим правом участвовать в деле в качестве третьей стороны (пункт 1 статьи 36 Конвенции и пункт 1 правила 44 Регламента Европейского Суда),
рассмотрев дело в закрытом заседании 29 марта 2022 г.,
вынес в указанный день следующее Постановление:
ВВЕДЕНИЕ
1. Настоящее дело касается решения судов Российской Федерации об отклонении ходатайства заявителя разрешить ему вернуть свою дочь в Швейцарию в соответствии с Гаагской конвенцией о гражданско-правовых аспектах международного похищения детей (далее — Гаагская конвенция).
ФАКТЫ
2. Заявитель родился в 1972 году и проживает в коммуне Ле-Пуаза-Лаллерья (Le Poizat-Lalleryriat), Франция. Интересы заявителя представлял адвокат О. Овчинников, практикующий в г. Страсбурге.
3. Власти Российской Федерации первоначально были представлены бывшим Уполномоченным Российской Федерации при Европейском Суде М.Л. Гальпериным, а затем его преемником в этой должности М.В. Виноградовым.
4. Обстоятельства дела, как они представлены сторонами, могут быть кратко изложены следующим образом.
I. Предыстория вопроса
5. Заявитель состоял в отношениях с гражданкой Российской Федерации Э. В июне 2014 года они начали совместно проживать в г. Женеве, Швейцария. У Э. был сын А., родившийся от предыдущего партнера.
6. 4 июня 2014 г. Э. родила дочь М., которая стала гражданкой Бельгии и Российской Федерации.
7. 5 мая 2015 г. заявитель и Э. подписали соглашение о совместной опеке над М.
8. В ноябре 2015 года отношения между заявителем и Э. ухудшились, и заявитель переехал на жительство во Францию.
9. С ноября 2015 года по декабрь 2016 года дочь заявителя проживала в г. Женеве со своей матерью Э., а несколько дней в неделю она проводила с заявителем в его доме во Франции.
10. 5 декабря 2015 г., когда дочь заявителя М. и А., единоутробный брат М., находились под опекой заявителя, А., предположительно, подвергся сексуальному насилию со стороны С., близкого друга заявителя.
11. 9 декабря 2016 г. С. был задержан, и против него в Швейцарии было возбуждено уголовное дело по обвинению в совершении действий сексуального характера, в принуждении к таким действиям и в детской порнографии; С. был заключен под стражу в рамках избранной ему меры пресечения.
12. 16 декабря 2016 г., в 7.30, Э. уехала из г. Женевы в г. Санкт-Петербург через г. Цюрих, забрав с собой детей. Она не вернулась в Швейцарию.
13. 5 июля 2017 г. С. был освобожден из-под стражи под залог, его обязали пройти принудительное психиатрическое лечение и курс психотерапии.
14. Европейский Суд не был проинформирован об итогах рассмотрения дела в отношении С.
II. Производство по делу в Швейцарии
15. Тем временем, после инцидента, произошедшего 5 декабря 2016 г., Э. обратилась в суд по защите взрослых и детей кантона Женева (le Tribunal de protection de l'adulte et de l'enfant) (далее — суд кантона Женева), обжалуя соглашение, заключенное между ней и заявителем, об опеке над дочерью, и требуя запретить заявителю любые контакты с ребенком.
16. По обращению Э. 13 декабря 2016 г. суд кантона Женева вынес решение об обеспечительных мерах в связи с лишением <3> заявителя родительских прав в отношении М., о запрещении ему всех контактов с дочерью, о запрете заявителю вывозить ребенка за границы Швейцарии и менять ее место жительства, а также суд обязал заявителя передать имевшиеся в его распоряжении личные документы ребенка в службу защиты несовершеннолетних. Данное решение было объявлено вступившим в законную силу незамедлительно.
<3> Так в тексте. В § 19 настоящего Постановления говорится уже о «приостановлении» действия родительских прав, а не о лишении (примеч. переводчика).
17. По обращению заявителя 16 декабря 2016 г., в 19.26, суд кантона Женева вынес решение об обеспечительных мерах, запрещавшее Э. менять место жительства М. и вывозить ее за пределы Швейцарии, а также обязывавшее Э. передать документы дочери в службу защиты несовершеннолетних.
18. В неустановленную дату в январе 2017 года в отношении Э. в Швейцарии было возбуждено уголовное дело по обвинению в похищении ребенка. Европейский Суд не был уведомлен об итогах этого разбирательства.
19. 6 февраля 2017 г. суд кантона Женева отменил приостановление решения о действии родительских прав заявителя в отношении его дочери, постановив, что отсутствовали доказательства наличия какого-либо риска в случае контакта заявителя с ребенком. Суд также отменил запрет на общение заявителя с дочерью и постановил, что с учетом большого географического расстояния между заявителем и М. общение между ними должно осуществляться с помощью средств телефонной связи (а именно посредством программы Skype) три раза в неделю.
20. 10 июля 2017 г. уголовный суд Женевы <4> запретил С. до завершения рассмотрения его уголовного дела какие-либо прямые или косвенные контакты с заявителем, Э. или А., ссылаясь на риск мести с его стороны или на рецидив противозаконного поведения, учитывая преступления, совершенные им ранее во Франции. В отношении дочери заявителя такого запрета оформлено не было.
<4> Так в тексте — Criminal Court of Geneva (англ.). Согласно системе судов кантона Женева, возможно, речь идет о «суде правосудия», «полицейском суде», «исправительном трибунале», «суде присяжных» (примеч. переводчика).
21. 21 ноября 2017 г. суд кантона Женева вынес решение о лишении Э. de facto права опеки над ребенком, а также права определять место жительства дочери. Суд кантона Женева также постановил вернуть М. заявителю, обязать Э. вернуть М. в Швейцарию и предоставил Э. право сохранять контакты с дочерью, не покидая Швейцарии, каждые выходные, один день в течение недели и половину всех каникул. Это решение незамедлительно вступило в законную силу.
III. Производство по делу в Российской Федерации
22. Тем временем, 23 августа 2017 г., P.D. подал заявление в Дзержинский районный суд г. Санкт-Петербурга, требуя вернуть свою дочь в Швейцарию в соответствии с Гаагской конвенцией 1980 года.
23. В своих возражениях Э. утверждала, что она имела право единоличной опеки над дочерью на момент ее выезда из Швейцарии, что позволяло ей определять место жительства ребенка, не нарушая положения Гаагской конвенции. Заявительница также указала на наличие обстоятельств, представлявших серьезную угрозу того, что по возвращении в Швейцарию М. может получить психологическую травму или иным образом оказаться в невыносимой ситуации. В частности, М. всегда проживала с матерью и сводным братом А., к которым она была сильно привязана. В конце 2016 года А. подвергся насилию сексуального характера со стороны С., близкого друга заявителя, против которого в Швейцарии было возбуждено (и еще не завершено) уголовное дело. В июле 2017 года С. был освобожден из-под стражи под залог и ему было предписано пройти принудительное психиатрическое лечение. Э. считала необходимым защитить А. от болезненных воспоминаний, минимизировать полученный им физический и психологический вред и не допустить возможности того, что ее дочь подвергнется такому же травмирующему опыту. Более того, против Э. в Швейцарии было возбуждено уголовное дело, что означало риск ее заключения под стражу до суда и лишения ее в дальнейшем свободы.
24. 11 января 2018 г. Дзержинский районный суд г. Санкт-Петербурга (далее — Дзержинский районный суд) отклонил требование заявителя вернуть его дочь в Швейцарию. Прежде всего Дзержинский районный суд отметил, что из материалов дела явно следовало — и стороны этого не оспаривали — что обычным местом проживания М. являлась Швейцария. Дзержинский районный суд также решил, что перемещение ребенка в Российскую Федерацию в декабре 2016 года и проживание в этой стране не нарушали каких-либо норм, поскольку они не были осуществлены в нарушение права опеки заявителя. В связи с этим Дзержинский районный суд отметил, что на момент отъезда заявительницы из Швейцарии в Российскую Федерацию 16 декабря 2016 г., в 7.30, решение об обеспечительных мерах от 13 декабря 2016 г., лишавшее заявителя родительских прав в отношении дочери и запрещавшее ему иметь контакты с ней, уже вступило в законную силу и что такая ситуация сохранялась до 6 февраля 2017 г. Следовательно, в течение указанного срока Э. осуществляла единоличную опеку в отношении М., что включало право определять место проживания дочери. Дзержинский районный суд также указал, что решение от 16 декабря 2016 г., которым Э. было запрещено менять место жительства М. и покидать Швейцарию, было принято после того, как Э., обладая правом единоличной опеки над М., уже выехала из Швейцарии с детьми. Э. узнала об этом решении в 19.26 <5> из письма своего адвоката. Заявитель не представил доказательств существования иной ситуации. Кроме того, Дзержинский районный суд отметил, что упомянутое решение от 16 декабря 2016 г. не касалось восстановления родительских прав заявителя и не наделяло его правом определять место жительства дочери. В заключение Дзержинский районный суд постановил, ссылаясь на пункт «b» статьи 13 Гаагской конвенции, что существовал риск того, что по возвращении в Швейцарию дочь заявителя могла получить физическую или психологическую травму. Дзержинский районный суд в этой связи упомянул следующие обстоятельства: инцидент от 5 декабря 2016 г., связанный с предполагаемым сексуальным насилием в отношении А., сводным братом дочери заявителя, совершенным близким другом заявителя, С., в то время, когда оба ребенка находились под присмотром заявителя, а также последовавшее за тем уголовное разбирательство по обвинению в насильственных действиях сексуального характера, понуждению к совершению таких действий и в детской порнографии, которое все еще продолжалось в Швейцарии, пока С. отпустили из-под стражи под залог с обязательством пройти принудительное психиатрическое лечение и курс психотерапии; запрет С. контактировать прямо или косвенно с А., заявителем и Э.; отсутствие такого запрета в отношении М.; наличие риска мести или дальнейших преступных действий со стороны С., что было отмечено уголовным судом кантона Женева 10 июля 2017 г. с учетом преступлений, совершенных С. ранее во Франции (см. выше § 20).
<5> Так в тексте. Дата не указана. Согласно § 17 настоящего Постановления, по-видимому, речь идет о 16 декабря 2016 г. (примеч. переводчика).
Последнее упомянутое обстоятельство не исключало риск причинения физического или психологического вреда М., которая также могла стать жертвой сексуального насилия. Принимая во внимание вышеизложенные обстоятельства и требования, касающиеся обеспечения наилучших интересов ребенка, а также возраст М. (три года) и ее потребность в ежедневном общении с матерью, Дзержинский районный суд пришел к выводу об отсутствии оснований для удовлетворения ходатайства заявителя о возвращении его дочери в Швейцарию.
25. Заявитель обжаловал это решение, утверждая, что перемещение его ребенка в Российскую Федерацию являлось неправомерным. Решение от 13 декабря 2016 г. имело временный характер и не подразумевало, что Э. могла менять место жительства ребенка в одностороннем порядке. Заявитель сохранил свое право быть родителем ребенка и защищать свои права с помощью существующих правовых механизмов. В частности, в рамках осуществления этих прав заявитель обратился в суд кантона Женева с ходатайством временно запретить Э. менять место жительства М. Заявитель также утверждал, что риск для дочери получить физическую или психологическую травму, на который сослался Дзержинский районный суд, применяя пункт «b» статьи 13 Гаагской конвенции, не был надлежащим образом доказан.
26. 22 марта 2018 г. Санкт-Петербургский городской суд, действуя в качестве суда второй инстанции, оставил решение Дзержинского районного суда от 11 января 2018 г. без изменения, согласившись с доводами суда первой инстанции.
27. 18 июля и 20 ноября 2018 г. жалобы заявителя были отклонены соответственно судьей Санкт-Петербургского городского суда и судьей Верховного Суда Российской Федерации. О постановлении от 20 ноября 2018 г. адвокат заявителя был уведомлен 5 декабря 2018 г.
СООТВЕТСТВУЮЩАЯ НОРМАТИВНАЯ ПРАВОВАЯ ОСНОВА
28. Гаагская конвенция о гражданско-правовых аспектах международного похищения детей вступила в силу между Швейцарией и Российской Федерацией 1 июня 2015 г.
29. Соответствующие международное законодательство и практика, а также применимое законодательство Российской Федерации изложены в Постановлении Европейского Суда по делу «Владимир Ушаков против Российской Федерации» (Vladimir Ushakov v. Russia) от 18 июня 2019 г., жалоба № 15122/17 <6>, § 43 - 54.
<6> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2020. № 6 (примеч. редактора).
30. Гражданский кодекс Швейцарии устанавливает, что родительские права включают право определять место жительства ребенка (пункт 1 статьи 301a). Родитель, осуществляющий родительские права совместно со вторым родителем, может поменять место жительства ребенка только с согласия другого родителя или по решению суда, или по решению органа по защите несовершеннолетних, если (a) новое место жительства находится за пределами Швейцарии или (b) изменение места жительства влечет серьезные последствия для возможностей второго родителя осуществлять родительские права и общаться с ребенком (пункт 2 статьи 301a). Родитель, осуществляющий родительские права единолично, может изменить место жительства ребенка, о чем он или она должны своевременно уведомить второго родителя (пункт 3 статьи 301a).
ПРАВО
Предполагаемое нарушение статьи 8 Конвенции
31. Заявитель утверждал, что отказ судов Российской Федерации удовлетворить его ходатайство о возвращении дочери в Швейцарию на основании Гаагской конвенции являлся нарушением его права на уважение семейной жизни, предусмотренного статьей 8 Конвенции, которая гласит:
«1. Каждый имеет право на уважение его личной и семейной жизни»
2. Не допускается вмешательство со стороны публичных властей в осуществление этого права, за исключением случаев, когда такое вмешательство предусмотрено законом и необходимо в демократическом обществе в интересах национальной безопасности и общественного порядка, экономического благосостояния страны, в целях предотвращения беспорядков или преступлений, для охраны здоровья или нравственности или защиты прав и свобод других лиц».
A. Приемлемость жалобы для рассмотрения по существу
32. Власти Российской Федерации утверждали, что жалоба является явно необоснованной по причинам, изложенным ниже (см. ниже § 35).
33. Европейский Суд не считает, что данная жалоба является явно необоснованной по смыслу подпункта «a» пункта 3 статьи 35 Конвенции или неприемлемой для рассмотрения по существу по каким-либо иным основаниям. Следовательно, она должна быть объявлена приемлемой для рассмотрения по существу.
B. Существо жалобы
1. Доводы сторон
34. Заявитель настаивал на своей жалобе. Он утверждал, что решение суда кантона Женева от 13 декабря 2016 г. являлось временным и что выезд Э. с дочерью из Швейцарии и удержание девочки в Российской Федерации являлись неправомерными с точки зрения положений Гаагской конвенции. Рассматриваемое судебное решение не имело законной силы на момент отклонения Дзержинским районным судом ходатайства о возвращении М. в Швейцарию, а родительские права заявителя более не оспаривались с позиции закона. Э. не доказала, что заявитель фактически не осуществлял свои права опеки в отношении дочери до ее выезда из Швейцарии. Причины, приведенные судами Российской Федерации в качестве обоснования «серьезной опасности» для М. в случае ее возвращения в Швейцарию — сексуальное насилие со стороны С., близкого друга заявителя, в отношении сына Э. от другого мужчины — не включали в себя истинную и объективную оценку предполагаемой опасности для дочери заявителя. Заявитель пришел к выводу, что вмешательство в его право на уважение семейной жизни не было предусмотрено законом и не было необходимо в демократическом обществе.
35. Власти государства-ответчика повторили доводы судов Российской Федерации, которые они привели для обоснования отказа в удовлетворении ходатайства заявителя вернуть его дочь из Швейцарии, в частности, в том, что касалось отсутствия нарушений закона при вывозе девочки из Швейцарии и ее проживании в Российской Федерации, а также в отношении опасности для ребенка получить физическую и психологическую травмы в случае возвращения. Власти Российской Федерации утверждали, что нарушение прав заявителя, гарантированных статьей 8 Конвенции, отсутствовало.
2. Третья сторона по делу
36. Власти Бельгии перечислили международные и внутригосударственные стандарты в сфере борьбы с международным похищением детей и высказали позицию по существу дела, выразив озабоченность относительно соблюдения требований статьи 8 Конвенции.
3. Мнение Европейского Суда
37. Основополагающие принципы в сфере борьбы с международным похищением детей, выработанные в практике Европейского Суда, кратко изложены в Постановлении Большой Палаты Европейского Суда по делу «Х. против Латвии» (X. v. Latvia) от 26 ноября 2013 г., жалоба № 27853/09 <7>, ECHR 2013, § 92 - 108; и в Постановлении Большой Палаты Европейского Суда по делу «Нойлингер и Шурук против Швейцарии» (Neulinger and Shuruk v. Switzerland) от 6 июля 2010 г., жалоба № 41615/07 <8>, ECHR 2010, § 131 — 140.
<7> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2016. № 1 (примеч. редактора).
<8> См.: там же. 2021. № 4 (примеч. редактора).
38. В настоящем деле основное вмешательство в право заявителя на уважение семейной жизни нельзя поставить в зависимость от действий или бездействия властей Российской Федерации; скорее, оно обусловлено действиями партнерши заявителя и матери его ребенка, частного лица, которая забрала их общего ребенка в Российскую Федерацию. Тем не менее этот инцидент возложил на власти Российской Федерации позитивное обязательство обеспечить право заявителя на уважение его семейной жизни, что включало меры, предусмотренные Гаагской конвенцией, с целью обеспечить быстрое воссоединение заявителя с дочерью (см. Постановление Европейского Суда по делу «Томпсон против Российской Федерации» (Thompson v. Russia) от 30 марта 2021 г., жалоба № 36048/17 <9>, § 55 - 56, и Постановление Европейского Суда по делу «G.N. против Польши» (G.N. v. Poland) от 19 июля 2016 г., жалоба № 2171/14, § 47 — 48).
<9> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2022. № 1 (примеч. редактора).
39. Решением Дзержинского районного суда от 11 января 2018 г., оставленным без изменения определением Санкт-Петербургского городского суда от 22 марта 2018 г., ходатайство заявителя о возвращении его дочери в Швейцарию было отклонено. Выполняя свою функцию по осуществлению европейского надзора, Европейский Суд перейдет к оценке того, обеспечили ли суды Российской Федерации, применяя и толкуя положения Гаагской конвенции, гарантии статьи 8 Конвенции и придали ли они, устанавливая баланс между противостоящими интересами, достаточное значение наилучшим интересам ребенка в рамках предоставленной государству в таких случаях свободы усмотрения.
40. Решение вопроса о том, следовало ли возвращать дочь заявителя в Швейцарию, зависело от того, был ли вывоз М. из Швейцарии ее матерью Э. неправомерным с точки зрения статьи 3 Гаагской конвенции. Это требовало уточнения следующих обстоятельств: (1) определения государства обычного проживания девочки непосредственно перед ее переездом; (2) обладал ли заявитель родительскими правами в отношении девочки согласно законодательству упомянутого государства и если да, то (3) осуществлял ли заявитель в действительности права опеки в отношении девочки на момент ее переезда. «Права опеки» по смыслу Гаагской конвенции включают в себя права, относящиеся к заботе о личности ребенка, и, в частности, право определять место жительства ребенка (пункт «a» статьи 5 Гаагской конвенции).
41. Действуя согласно рассмотренной выше схеме, суды Российской Федерации установили, что местом обычного проживания М. на момент ее переезда являлась Швейцария, что такой переезд не нарушал права опеки заявителя согласно законодательству Швейцарии (см. выше § 30) и поэтому не являлся незаконным по смыслу статьи 3 Гаагской конвенции. В частности, Дзержинский районный суд г. Санкт-Петербурга принял во внимание тот факт, что на момент, когда Э. уехала из Швейцарии в Российскую Федерацию 16 декабря 2016 г., в 7.30, решение об обеспечительных мерах от 13 декабря 2016 г., лишавшее заявителя родительских прав в отношении его дочери и запрещавшее ему иметь какие-либо контакты с ней, имело законную силу, и такая ситуация сохранялась до 6 февраля 2017 г. Следовательно, на протяжении этого срока Э. осуществляла единоличную опеку в отношении М., что включало право определения места жительства дочери. Дзержинский районный суд г. Санкт-Петербурга отметил, что о последующем решении об обеспечительных мерах от 16 декабря 2016 г., которым Э. было запрещено определять место жительства М. или покидать Швейцарию, Э. была уведомлена в 19.26 [16 декабря 2016 г.] <10>, то есть после того, как она уже уехала из Швейцарии, а также что указанное судебное решение не восстанавливало родительские права заявителя и не наделяло его правом определять место жительства дочери (см. выше § 23, 26 - 27).
<10> Текст добавлен при переводе (примеч. редактора).
42. Вместе с тем Европейский Суд отмечает, что независимо от его вывода о том, что вывоз М. из Швейцарии ее матерью Э. являлся правомерным по смыслу Гаагской конвенции, что исключало применение указанной Конвенции в деле, суды Российской Федерации рассматривали дело, как если бы существовала обязанность возвращения ребенка, а суды посчитали, что они не обязаны были санкционировать такое возвращение с учетом исключительных ситуаций, предусмотренных пунктом «b» статьи 13 Гаагской конвенции. В связи с этим Европейский Суд оставит открытым вопрос о правомерности переезда М. в Российскую Федерацию и сосредоточится на рассмотрении причин, приведенных судами Российской Федерации для оправдания отказа в удовлетворении ходатайства заявителя о возвращении его дочери в Швейцарию.
43. Согласно пункту «b» статьи 13 Гаагской конвенции суды, рассматривающие ходатайство о возвращении ребенка, не обязаны удовлетворять его, «если лицо, учреждение или иной орган, возражающие против возвращения», докажут, что «имеется очень серьезный риск того, что возвращение ребенка создаст угрозу причинения ему физического или психологического вреда или иным образом поставит его в невыносимые условия». Хотя упомянутая норма не уточняет, какова должна быть природа «серьезного риска» — который мог повлечь не только «физический или психологический вред», но и «невыносимые условия» — она не может толковаться в свете статьи 8 Конвенции как распространяющаяся на все трудности, неизбежно связанные с процедурой переезда ребенка: установленное в пункте «b» статьи 13 Гаагской конвенции исключение касается только ситуаций, выходящих за рамки неизбежного опыта ребенка. Статья 8 Конвенции возлагает на власти государства-ответчика особую процессуальную обязанность, требующую, чтобы спорное утверждение о наличии «серьезного риска» в случае возвращения ребенка в какую-либо страну было бы эффективно проверено судами, а их выводы изложены в обоснованных судебных решениях (см. упомянутое выше Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Х. против Латвии (X. v. Latvia), § 107).»
44. Обращаясь к обстоятельствам настоящего дела, Европейский Суд отмечает, что Дзержинский районный суд г. Санкт-Петербурга рассмотрел доводы Э. о наличии серьезного риска для физического и психологического благополучия ее дочери в случае ее возвращения в Швейцарию (см. выше § 23) и отказал в разрешении на возвращение дочери Э. в Швейцарию, вынеся обоснованное судебное решение. Суды Российской Федерации были последовательны в своих выводах о том, что инцидент, связанный с насилием сексуального характера в отношении единоутробного брата дочери заявителя, совершенным близким другом заявителя, С., в то время, когда дети находились под присмотром заявителя, а также соответствующее уголовное дело против лица, предположительно виновного в насильственных действиях сексуального характера и в детской порнографии, являлись достаточно значимыми, чтобы характеризоваться как «серьезный риск» и требовать применения исключения из общего правила о возвращении детей согласно Гаагской конвенции. Суды Российской Федерации приняли во внимание тот факт, что С. был освобожден из-под стражи под залог и обязательство пройти принудительное психиатрическое лечение, риск мести со стороны С. или совершения им в дальнейшем противоправных действий, как было установлено решением уголовного суда Женевы от 10 июля 2017 г. ввиду совершенных С. ранее преступлений. Кроме того, суды Российской Федерации учли отсутствие каких-либо мер защиты в отношении дочери заявителя, а также маленький возраст девочки и ее потребность в ежедневной материнской заботе (см. выше § 24 - 27).
45. В свете вышеизложенного Европейский Суд считает, что власти Российской Федерации осуществили настоящую и объективную оценку предполагаемого риска, связанного с возвращением дочери заявителя в Швейцарию, и вынесли достаточно обоснованные решения, оправдывающие применение правила об исключении при возвращении ребенка на основании пункта «b» статьи 13 Гаагской конвенции.
46. Принимая во внимание обстоятельства дела в целом, Европейский Суд приходит к выводу, что, не рассматривая вопрос о неправомерности перемещения дочери заявителя из Швейцарии, который Европейский Суд решил оставить открытым в обстоятельствах настоящего дела, толкование и применение положений Гаагской конвенции судами Российской Федерации содержали гарантии, предусмотренные статьей 8 Конвенции, особенно с учетом наилучших интересов ребенка, а также что отказ вернуть дочь заявителя в Швейцарию не являлся нарушением права заявителя на уважение семейной жизни, гарантированного статьей 8 Конвенции.
47. Следовательно, положения статьи 8 Конвенции нарушены не были.
-
постановил, что по делу отсутствовало нарушение статьи 8 Конвенции.
Совершено на английском языке, уведомление о Постановлении направлено в письменном виде 3 мая 2022 г. в соответствии с пунктами 2 и 3 правила 77 Регламента Европейского Суда.
В соответствии с пунктом 2 статьи 45 Конвенции и пунктом 2 правила 72 Регламента Европейского Суда к настоящему Постановлению прилагаются следующие особые мнения:
(a) совпадающее мнение судьи Георгия А. Сергидеса;
(b) совпадающее мнение судьи Фредерика Кренца.
СОВПАДАЮЩЕЕ МНЕНИЕ СУДЬИ ГЕОРГИЯ А. СЕРГИДЕСА
1. Я проголосовал в поддержку обоих пунктов резолютивной части Постановления, и единственное, с чем я не согласен, это с решением оставить открытым <11> вопрос о том, было ли перемещение дочери заявителя из Швейцарии в Российскую Федерацию неправомерным по смыслу статьи 3 Гаагской конвенции о гражданско-правовых аспектах международного похищения детей (далее — Гаагская конвенция) (см. § 42 и 46 Постановления). Мое мнение, которое я поясняю ниже, заключается в том, что перемещение девочки ее матерью в Российскую Федерацию было неправомерным и, следовательно, являлось похищением по смыслу статьи 3 Гаагской конвенции.
<11> Здесь и далее курсив автора особого мнения (примеч. редактора).
A. Необходимость гармоничного толкования статьи 8 Конвенции в свете Гаагской конвенции в целом
2. В Постановлении указано, что в настоящем деле гарантии статьи 8 Конвенции были соблюдены, исходя исключительно из того, что суды Российской Федерации осуществили действительную и объективную оценку предполагаемого риска, связанного с возвращением дочери заявителя в страну постоянного проживания (см. § 42, 44 - 46). Хотя я согласен с этим выводом, тем не менее я полностью не согласен с тем, что Европейский Суд перешел к рассмотрению вопроса о защите на основании пункта «b» статьи 13 Гаагской конвенции, как он это сделал в настоящем деле, не установив сначала, имело ли место неправомерное перемещение или удержание ребенка (в данном деле перемещение) согласно статье 3 Гаагской конвенции.
3. Равно как положения Конвенции должны толковаться и применяться между собой согласованно согласно принципу внутренней гармонии или последовательности (системного толкования), который является аспектом или составной частью принципа эффективности <12>, те же правила должны применяться к положениям Гаагской конвенции. Существует дополнительная причина для гармоничного толкования статьи 3 совместно с пунктом «b» статьи 13 Гаагской конвенции, поскольку первая упомянутая норма является условием sine qua non или требованием для второй (неотъемлемым предварительным требованием). Поэтому я отмечу, что не может быть какой-либо дискуссии относительно вопроса о защите согласно пункту «b» статьи 13 Гаагской конвенции без установления того, имело ли место, прежде всего, неправомерное перемещение, то есть международное похищение. Рассматривать на основании Гаагской конвенции вопрос о существовании защиты, не установив сначала, имело ли место похищение, сопоставимо с рассмотрением в уголовном праве вопроса о защите без установления факта совершения преступления.
<12> Относительно аспекта или составной части принципа эффективности см.: Rietiker Daniel. The Principle of «Effectiveness» in the Recent Jurisprudence of the European Court of Human Rights: Its Different Dimensions and Its Consistency with Public International Law — No Need for the Concept of Treaty Sui Generis // Nordic Journal of International Law. 2010 (79). Р. 245, 267 — 271. См. также: Serghides А. Georgios. The Principle of Effectiveness and its Overarching Role in the Interpretation and Application of the ECHR: The Norm of all Norms and the Method of all Methods. Strasbourg, 2022. Р. 606 — 637, 777 — 781.
4. Европейская конвенция о защите прав человека и основных свобод является (далее — Конвенция) частью международного права и должна толковаться согласованно с положениями других международных договоров в соответствии с принципом внешней гармонии или последовательности (более общая форма системного толкования), что, опять же, является аспектом или функцией принципа эффективности <13>. Одним из лучших примеров договора, вместе с которым Конвенция должна толковаться гармонично, действительно является Гаагская конвенция. Однако Гаагская конвенция не должна применяться частично ни судами соответствующего государства, ни Европейским Судом, когда она рассматривается на соответствие статье 8 Конвенции. Не может быть гармоничного толкования статьи 8 Конвенции совместно с Гаагской конвенцией, если Европейский Суд оставляет открытым вопрос о неотъемлемом требовании применения Гаагской конвенции, то есть о том, имело ли место похищение. Иными словами, толкование статьи 8 Конвенции применительно к Гаагской конвенции не является гармоничным, если Европейский Суд рассматривает отступление от последней, то есть исключение из требования о наличии «серьезного риска», предусмотренного пунктом «b» статьи 13 Гаагской конвенции, не установив сначала правовую основу или требование, а именно наличие незаконного перемещения или удержания, которые являются неотъемлемым условием для инициирования каких-либо процедур защиты в соответствии с Гаагской конвенцией.
<13> Относительно данного аспекта или составной части принципа эффективности см.: Rietiker Daniel. Op. cit. Р. 271 — 275; Serghides А. Georgios. Op. cit. Р. 637 — 663, 777 — 781.
5. Приведенная в § 42 Постановления причина, почему вопрос о неправомерности перемещения ребенка оставлен открытым, заключается в том, что, несмотря на вывод судов Российской Федерации о правомерности перемещения дочери заявителя в свете положений Гаагской конвенции, что исключало бы применение указанной Конвенции, те же суды тем не менее продолжили рассматривать дело так, как если бы обязанность вернуть ребенка была инициирована, и полагали, что они не должны были выносить решение о возвращении ребенка ввиду исключений, содержащихся в пункте «b» статьи 13 Гаагской конвенции. Однако со всем уважением эта причина не является более действительной, поскольку, как объяснено выше, предусмотренное пунктом «b» статьи 13 Гаагской конвенции исключение не может быть применено, пока нет вывода судов Российской Федерации о неправомерном перемещении или удержании ребенка.
6. Поскольку в настоящем Постановлении вопрос о неправомерности перемещения дочери заявителя в Российскую Федерацию прямо оставлен открытым, можно предположить, что перемещение было либо противозаконным, либо законным. Но если оно было законным — а именно такое решение вынесли суды Российской Федерации — какой смысл Европейскому Суду в данном деле заниматься вопросом защиты от похищения и рассматривать его в свете статьи 8 Конвенции? Если похищения не было, Гаагская конвенция не применяется, и Европейскому Суду нет необходимости толковать статью 8 Конвенции во взаимосвязи с Гаагской конвенцией. Следовательно, Европейский Суд не должен был оставлять открытым вопрос, ответ на который был необходим для принятия им решения.
7. Мой вывод о том, что имело место неправомерное перемещение ребенка матерью в Российскую Федерацию, согласуется с гармоничным толкованием статьи 8 Конвенции применительно к Гаагской конвенции в целом (как единого документа, во всей целостности) и не отличается фундаментальными концептуальными и практическими недостатками, выявленными в настоящем Постановлении.
8. К сожалению, как сказано выше, суды Российской Федерации также ошибочно обратились к Гаагской конвенции, рассматривая вопрос о защите согласно пункту «b» статьи 13 данной Конвенции, при этом сначала установив, что в деле отсутствовали незаконные перемещение или удержание ребенка согласно этой же Конвенции. Тот факт, что суды Российской Федерации установили, что перемещение ребенка в Российскую Федерацию и удержание в этой стране являлись законными, явно следует из фактов, изложенных в § 24 - 27 Постановления. Данный вопрос также подробно был рассмотрен Европейским Судом в мотивировочной части настоящего Постановления (см. раздел «Мнение Европейского Суда», § 41). Суды Российской Федерации, решив, что перемещение ребенка в Российскую Федерацию не являлось неправомерным, должны были отклонить ходатайство, поданное на основании Гаагской конвенции, не рассматривая каких-либо вопросов о защите. Таким образом, суды Российской Федерации допустили основополагающую концептуальную и практическую ошибку в том, что касалось толкования и применения Гаагской конвенции. В то же время Европейский Суд, как указано выше, не должен был так легко оставлять открытым вопрос о том, было ли перемещение ребенка законным или нет, поскольку имелось решение судов Российской Федерации, не позволявшее им рассматривать какие-либо иные вопросы, регулируемые Гаагской конвенцией, и на этот недостаток следовало обратить внимание, если Европейский Суд решил не согласиться с судами Российской Федерации по вопросу о законности перемещения ребенка.
B. Почему перемещение ребенка в Российскую Федерацию было незаконным
9. Я объясню, почему, по моему мнению, перемещение ребенка матерью в Российскую Федерацию в настоящем деле было неправомерным.
10. Решение уголовного суда кантона Женева от 13 декабря 2016 г. о лишении заявителя родительских прав в отношении его дочери и о запрете контактов с ней имело временный характер, действуя только на протяжении производства по спору об опеке между заявителем и матерью ребенка.
11. Статья 3 Гаагской конвенции прямо не регулирует подобные ситуации, и, насколько мне известно <14>, такой вопрос поставлен перед Европейским Судом впервые. Утверждается, что статья 3 Гаагской конвенции должна толковаться конструктивно и эффективно, чтобы не позволять родителям, осуществляющим единоличную опеку над ребенком на временной основе принимать важные для жизни ребенка решения, которые неизбежно приведут к необратимым последствиям для ребенка и второго родителя. Поступить иным образом означает пойти против буквы и духа Гаагской конвенции и позволить одному из родителей действовать в одностороннем порядке и произвольно обходить требования указанной Конвенции. Основной целью Гаагской конвенции, как указано в ее Преамбуле, является «защита детей в международном масштабе от вредных последствий их незаконного перемещения или удержания и установить процедуры, обеспечивающие их незамедлительное возвращение в государство их постоянного проживания». Целью Гаагской конвенции не является рассмотрение вопроса о том, кто из родителей должен осуществлять опеку над ребенком. В этом отношении статья 19 Гаагской конвенции устанавливает, что «решение о возвращении ребенка, принятое в соответствии с настоящей Конвенцией, не затрагивает существа любого вопроса об опеке». По данному вопросу Элиза Перес-Вера (Eliza Pérez -Vera) отмечает в своей Пояснительной записке к Гаагской конвенции (§ 76, с. 36), что: «Теперь с позиции Конвенции <15> перемещение ребенка одним из совместных опекунов без согласия другого также неправомерно, и эта противозаконность в данном случае следует не из нарушений конкретного закона, а из того факта, что такое действие игнорирует права другого родителя, которые также защищаются законом, и препятствует нормальному осуществлению этих прав. Истинная природа Конвенции наиболее полно раскрывается в этих ситуациях: Конвенция не устанавливает лицо, которому в ближайшем будущем будет доверена опека над ребенком, а также не касается ситуаций, когда может оказаться необходимым изменить решение об установлении совместной опеки над ребенком вследствие изменения фактических обстоятельств. Проще говоря, Конвенция стремится предотвратить вынесение впоследствии решения по рассматриваемому вопросу под влиянием изменения обстоятельств, обусловленных односторонними действиями одной из сторон».
<14> См. в ином фактическом и правовом контексте: Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Нойлингер и Шурук против Швейцарии» (Neulinger and Shuruk v. Switzerland) от 6 июля 2010 г., жалоба № 41615/07, ECHR 2010 // см.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2021. № 4 (примеч. редактора).
<15> В данном абзаце имеется в виду Гаагская конвенция (примеч. редактора).
В настоящем деле матери ребенка не препятствовали предпринимать в одностороннем порядке действия, которые означали существенные изменения в жизни дочери и оставленного отца девочки, а также ни суды Российской Федерации, ни Европейский Суд не установили, что действительно имело бы место похищение по смыслу Гаагской конвенции.
12. Я также утверждаю, что перемещение ребенка матерью должно было считаться неправомерным, учитывая, что на момент перемещения заявитель сохранил право добиваться определения судами Швейцарии места жительства ребенка, о чем он подал соответствующее ходатайство, которое еще не было рассмотрено по существу. В соответствии с пунктом «a» статьи 5 Гаагской конвенции «для целей Конвенции „права опеки“ включают права, относящиеся к заботе о личности ребенка, и, в частности, право определять место жительства ребенка» (курсив мой. — С.А.Г.). Мать девочки не могла ее перемещать в другую страну, не получив согласия отца либо не подав ходатайство о разрешении на перемещение ребенка в суды Швейцарии, которое должно было рассматриваться также с учетом мнения отца. Обстоятельства, последовавшие за перемещением, как указано в § 21 настоящего Постановления, могут пролить свет на этот момент и демонстрируют, как легко может быть изменено решение об обеспечительных мерах, передающее ребенка под опеку одного из родителей, условия которого (решения) полностью изменяются при переходе прав опеки от одного родителя к другому. В частности, 21 ноября 2017 г. суд кантона Женева вынес решение об отмене de facto опекунских прав матери ребенка, а также права определять место жительства ребенка (в Швейцарии). Этот же суд постановил, что ребенок должен проживать с заявителем, отметил, что мать ребенка должна привезти девочку в Швейцарию, а также предоставил матери ребенка право поддерживать контакт с дочерью, не покидая при этом Швейцарию (каждые выходные, один день в течение недели и половину всех каникул). Данное судебное решение незамедлительно вступило в законную силу.
13. Ввиду изложенного я не согласен с выводами судов Российской Федерации о том, что перемещение или удержание ребенка не являлись неправомерными в целях Гаагской конвенции. Поскольку, по моему мнению, само по себе перемещение ребенка из Швейцарии в Российскую Федерацию являлось незаконным, вопрос о незаконном удержании ребенка можно даже не рассматривать.
14. В заключение отмечу следующее: (a) я не согласен с настоящим Постановлением в том, что вопрос о правомерности или неправомерности перемещения ребенка должен быть оставлен открытым; (b) я настаиваю на том, что перемещение ребенка в настоящем деле являлось неправомерным; (c) я согласен с настоящим Постановлением в том, что жалоба являлась приемлемой для рассмотрения по существу и что отсутствовало нарушение статьи 8 Конвенции по причинам, изложенным в § 45 - 46 Постановления.
СОВПАДАЮЩЕЕ МНЕНИЕ СУДЬИ ФРЕДЕРИКА КРЕНЦА
1. Настоящее дело является сложным, как все дела о международном перемещении детей.
2. Я долгое время сомневался в том, были ли решения судов Российской Федерации достаточно обоснованными (§ 24 - 27), особенно с учетом решений, ранее вынесенных судами кантона Женева 6 февраля (§ 19) и 21 ноября 2017 г. (§ 21). В итоге я присоединился к своим коллегам в выводе об отсутствии нарушения статьи 8 Конвенции, учитывая, что в данных обстоятельствах Европейский Суд не имел достаточно веских оснований заменять своим мнением выводы судов Российской Федерации (о тщательной работе Европейского Суда в этой сфере см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Х. против Латвии» (X. v. Latvia) от 26 ноября 2013 г., жалоба № 27853/09 <16>, ECHR 2013, § 92 - 108; и Постановление Европейского Суда по делу «S.N. и M.B.N. против Швейцарии» (S.N. and M.B.N. v. Switzerland) от 23 ноября 2021 г., жалоба № 12937/20, § 97 — 100).
<16> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2016. № 1 (примеч. редактора).
3. Однако я бы подчеркнул, что, по моему мнению, настоящее Постановление нельзя понимать как подразумевающее или обусловливающее прекращение всех контактов между заявителем и М. В своем меморандуме власти Российской Федерации отметили, что решением от 25 декабря 2019 г. Василеостровский районный суд г. Санкт-Петербурга разрешил заявителю общаться с дочерью с помощью Интернета, но заявитель почти не пользовался этим способом. В своих замечаниях заявитель пояснил, что недостаток общения объяснялся препятствиями со стороны Э. Не формулируя какого-либо вывода по данному вопросу, считаю нужным подчеркнуть, что право родителя поддерживать личные отношения со своим ребенком является неотъемлемой частью права, гарантированного статьей 8 Конвенции (см. среди прочих примеров Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Нойлингер и Шурук против Швейцарии» (Neulinger and Shuruk v. Switzerland) от 6 июля 2010 г., жалоба № 41615/07 <17>, ECHR 2010, § 136), соблюдение которого должно обеспечиваться государствами с помощью надлежащих методов (см. Постановление Европейского Суда по делу «Громадка и Громадкова против Российской Федерации» (Hromadka and Hromadkova v. Russia) от 11 декабря 2014 г., жалоба № 22909/10 <18>, § 165 - 169). Настоящее Постановление не ставит указанное право под сомнение, и это не оспаривают власти Российской Федерации.
<17> См.: Прецеденты Европейского Суда по правам человека. 2021. № 4 (примеч. редактора).
<18> См.: там же. 2015. № 3 (примеч. редактора).
EUROPEAN COURT OF HUMAN RIGHTS
CASE OF P.D. v. RUSSIA
(Application no. 30560/19)
JUDGMENT <*>
(Art 8 — Family life — Positive obligations — Domestic
courts' refusal of applicant's request for his daughter's
return to Switzerland under the Hague Convention — Genuine
and objective evaluation of alleged risk of child's return
coupled with sufficiently reasoned decisions justifying
application of «grave risk» exception)
<*> This judgment will become final in the circumstances set out in Article 44 § 2 of the Convention. It may be subject to editorial revision.
In the case of P.D. v. Russia,
The European Court of Human Rights (Third Section), sitting as a Chamber composed of:
and Milan Blaško , Section Registrar,
the application (no. 30560/19) against the Russian Federation lodged with the Court under Article 34 of the Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms («the Convention») by a Belgian national, Mr P.D. («the applicant»), on 3 June 2019;
the decision to give notice of the application to the Russian Government («the Government»);
the decision not to have the applicant's name disclosed;
the observations submitted by the respondent Government and the observations in reply submitted by the applicant;
the comments submitted by the Belgian Government, who exercised their right to intervene in the proceedings (Article 36 § 1 of the Convention and Rule 44 § 1 of the Rules of Court);
Having deliberated in private on 29 March 2022,
Delivers the following judgment, which was adopted on that date:
INTRODUCTION
1. The present case concerns the decision of the Russian courts to refuse the applicant's request for the return of his daughter to Switzerland under the Hague Convention on the Civil Aspects of International Child Abduction.
THE FACTS
2. The applicant was born in 1972 and lives in Le Poizat-Lalleryriat, France. He was represented by Mr O. Ovchynnykov, a lawyer practising in Strasbourg.
3. The Government were represented by Mr M. Galperin, the then Representative of the Russian Federation to the European Court of Human Rights, and lately by Mr M. Vinogradov, his successor in that office.
4. The facts of the case may be summarised as follows.
I. Background of the case
5. The applicant had a relationship with a Russian national, Ms E. In June 2014 they started living together in Geneva, Switzerland. E. had a son from her previous relationship, A.
6. On 4 June 2014, E. gave birth to their daughter, M., who is a national of Belgium and Russia.
7. On 5 May 2015 the applicant and E. signed an agreement as regards joint custody of their daughter M.
8. In November 2015 the relationship between the applicant and E. deteriorated and the applicant moved out to live in France.
9. From November 2015 to December 2016 the applicant's daughter lived with her mother E. in Geneva and spent several days a week with the applicant at his place of residence in France.
10. On 5 December 2016, while the applicant's daughter M., and M.'s half-brother A., were in the applicant's care, A. was allegedly subjected to sexual abuse by the applicant's close friend, Mr S.
11. On 9 December 2016 S. was arrested; criminal proceedings were instituted against him in Switzerland on charges of committing acts of a sexual nature, coercion to perform such acts, and child pornography; and he was placed in pre-trial detention.
12. At 7.30 a.m. on 16 December 2016 E. left Geneva for St Petersburg, via Zurich, with the children. She never returned to Switzerland.
13. On 5 July 2017 S. was released on bail and obliged to undergo mandatory psychiatric and psychotherapeutic treatment.
14. The Court has not been informed about the outcome of the criminal proceedings against S.
II. Proceedings in Switzerland
15. Meanwhile, following the incident of 5 December 2016, E. applied to the Geneva Adult and Child Protection Court (le Tribunal de protection de l'adulte et de l'enfant), challenging the parental authority agreement between her and the applicant and seeking that the applicant be denied all contact with his daughter.
16. At E.'s request, on 13 December 2016 the Geneva Adult and Child Protection Court gave an interim decision to divest the applicant of his parental authority in respect of M., to forbid him all contact with his daughter, to prohibit him from taking the latter outside the territory of Switzerland and from changing her place of residence, and to oblige him to hand the child's documents in his possession to the Minors' Protection Service. That decision was declared immediately enforceable.
17. At the applicant's request, at 7.26 p.m. on 16 December 2016 the Geneva Adult and Child Protection Court gave an interim decision to prohibit E. from changing M.'s place of residence and from taking her outside the territory of Switzerland, and to oblige her to hand the child's documents to the Minors' Protection Service.
18. On an unspecified date in January 2017 criminal proceedings were instituted against E. in Switzerland on charges of kidnapping. The Court has not been informed about the outcome of those proceedings.
19. On 6 February 2017 the Geneva Adult and Child Protection Court lifted the suspension of the applicant's parental authority in respect of his daughter, considered that there had been no evidence to the effect that contact with the applicant might represent any risk for the child, lifted the ban on the applicant's contact with his daughter and held that, in view of the geographical distance between them, until the child's return to Geneva the contact should take place by means of telephone communication (namely by Skype) three times a week.
20. On 10 July 2017 the Criminal Court of Geneva prohibited S., pending the criminal proceedings against him, from any direct or indirect contact with the applicant, E., or A., with reference to the existence of a risk of revenge and recidivism in view of the crimes previously committed by him in France. No such ban was made in respect of the applicant's daughter.
21. On 21 November 2017 the Geneva Adult and Child Protection Court gave a decision to withdraw E.'s de facto custody of the child as well as the right to determine the latter's place of residence, to order the child's placement with the applicant, to order E. to take the child to Switzerland, and to grant her the right to maintain contact with the child, without leaving Switzerland, every other weekend, a day during the week and half of all holidays. That decision was immediately enforceable.
III. Proceedings in Russia
22. Meanwhile, on 23 August 2017 the applicant lodged an application with the Dzerzhinskiy District Court of St Petersburg («the District Court»), seeking his daughter's return to Switzerland on the basis of the 1980 Hague Convention on the Civil Aspects of International Child Abduction («the Hague Convention»).
23. In her objections, E. argued that she had exercised sole custody in respect of her daughter at the time of her removal, which allowed her to determine the latter's place of residence without this being wrongful within the meaning of the Hague Convention. She further indicated the existence of circumstances constituting a grave risk that her daughter's return would expose her to psychological harm or otherwise place her in an intolerable situation. In particular, the child had always lived with her mother and half-brother A., to both of whom she was closely attached. At the end of 2016, A. had been sexually abused by the applicant's close friend S., against whom criminal proceedings had been instituted in Switzerland and remained pending. In July 2017 S. had been released on bail and obliged to undergo mandatory psychiatric treatment. E. considered it necessary to protect A. from painful memories, to minimise the physical and psychological damage sustained by him and to avoid the risk of her daughter being subjected to a similar traumatic experience. Moreover, criminal proceedings had been instituted against her in Switzerland, which involved a risk of her being placed in pre-trial detention and deprived of liberty.
24. On 11 January 2018 the District Court rejected the applicant's claim for his daughter's return to Switzerland. The District Court noted at the outset that it was apparent from the documents in the case file, and was not disputed by the parties, that M.'s habitual place of residence had been Switzerland. It further considered that the child's removal to Russia in December 2016 and her retention there had not been wrongful as it had not been carried out in breach of the applicant's rights of custody. The District Court noted in this connection that at the time when E. had left Switzerland for Russia with the children, at 7.30 a.m. on 16 December 2016, the interim decision of 13 December 2016, divesting the applicant of his parental authority in respect of his daughter and forbidding him to have any contact with her, was in effect, and that was the case until 6 February 2017. During this period, therefore, E. had exercised sole custody of M., which included the right to determine the latter's place of residence. The District Court further noted that the subsequent interim decision of 16 December 2016 forbidding E. to change M.'s place of residence and to leave Switzerland had been taken after E., having sole custody of M., had already left Switzerland with the children. She had learned about this decision at 7.26 p.m. from a letter sent to her by her counsel. No evidence to the contrary had been provided by the applicant. The District Court furthermore noted that the above decision of 16 December 2016 had not provided for the restoration of the applicant's parental authority and had not vested in him the right to determine the child's place of residence. Lastly, the District Court considered, with reference to Article 13 (b) of the Hague Convention, that there had been a risk that the applicant's daughter's return to Switzerland would expose her to physical or psychological harm. The District Court mentioned in this respect the following circumstances: the incident of 5 December 2016 involving the alleged sexual abuse of the applicant's daughter's half-brother A. by the applicant's close friend S. while the children were in the applicant's care, and the related criminal proceedings on charges of committing acts of a sexual nature, coercion to perform such acts, and child pornography, which were pending in Switzerland, S. having been released on bail under an obligation to undergo mandatory psychiatric and psychotherapeutic treatment; the ban on S.'s direct or indirect contact with A., the applicant and E.; the absence of such a ban in relation to M.; and the existence of a risk of revenge or further criminal offences by S. which had been established by the Criminal Court of Geneva on 10 July 2017 in view of the crimes previously committed by him in France (see paragraph 20 above). The latter circumstance did not exclude the risk of the infliction of physical or psychological harm to M., who could also become a victim of sexual abuse. In view of the above circumstances and the requirements of securing the best interests of the child, taking into account M.'s young age (three years old), and her need for her mother's everyday care, the District Court arrived at the conclusion that there were no grounds for granting the applicant's request for his daughter's return to Switzerland.
25. The applicant appealed, arguing that the child's removal to Russia had been wrongful. The decision of 13 December 2016 had been of a temporary nature and had not implied that E. could change the child's place of residence unilaterally. The applicant had retained his right to be the child's parent and to seek protection of his rights through the existing legal mechanisms. In particular, in the exercise of these rights the applicant had requested the Geneva Adult and Child Protection Court to temporarily prohibit E. from changing the child's place of residence. The applicant further argued that the risk of physical or psychological harm to M. referred to by the District Court in the application of Article 13 (b) of the Hague Convention had not been sufficiently proved.
26. On 22 March 2018 the St Petersburg City Court («the City Court») upheld the above judgment of 11 January 2018 on appeal, endorsing the District Court's reasoning.
27. On 18 July and 20 November 2018 cassation appeals brought by the applicant were rejected by a judge of the City Court and a judge of the Supreme Court of the Russian Federation («the Supreme Court»), respectively. The final decision of 20 November 2018 was notified to the applicant's lawyer on 5 December 2018.
RELEVANT LEGAL FRAMEWORK
28. The Hague Convention on the Civil Aspects of International Child Abduction entered into force between Russia and Switzerland on 1 June 2015.
29. The relevant international law and practice and the relevant domestic law are set out in the Court's judgment in Vladimir Ushakov v. Russia (no. 15122/17, §§ 43 — 54, 18 June 2019).
30. The Swiss Civil Code provides that parental authority includes the right to determine the child's place of residence (Article 301a § 1). A parent exercising parental authority jointly may only change the child's place of residence with the agreement of the other parent or by a decision of the court or the child protection authority if (a) the new place of residence is outside of Switzerland or (b) the change of place of residence has serious consequences for the ability of the other parent to exercise parental authority and have contact (Article 301a § 2). The parent with sole parental authority can determine the child's place of residence, of which he or she must inform the other parent in good time (Article 301a § 3).
THE LAW
Alleged violation of Article 8 of the Convention
31. The applicant complained that the Russian courts' refusal of his application for his daughter's return to Switzerland under the Hague Convention had amounted to a violation of his right to respect for his family life under Article 8 of the Convention, which reads as follows:
«1. Everyone has the right to respect for his private and family life, his home and his correspondence.»
2. There shall be no interference by a public authority with the exercise of this right except such as is in accordance with the law and is necessary in a democratic society in the interests of national security, public safety or the economic well-being of the country, for the prevention of disorder or crime, for the protection of health or morals, or for the protection of the rights and freedoms of others.»
A. Admissibility
32. The Government argued that the application was manifestly ill-founded for the reasons set out below (see paragraph 35 below).
33. The Court does not consider that the application is manifestly ill-founded within the meaning of Article 35 § 3 (a) of the Convention or that it is inadmissible on any other grounds. It must therefore be declared admissible.
B. Merits
1. The parties' submissions
34. The applicant maintained his complaint. He argued that the Geneva Adult and Child Protection Court's decision of 13 December 2016 had been of a temporary nature and that his daughter's removal from Switzerland by E. and her retention in Russia had been wrongful within the meaning of the Hague Convention. The decision in question was no longer in force by the time the District Court rejected the applicant's claim for the child's return, and the applicant's parental authority in respect of the latter was no longer the subject of legal challenge. E. had failed to demonstrate that the applicant had not been actually exercising his rights of custody in respect of the child prior to her removal. The reason put forward by the Russian courts as giving rise to a «grave risk» in the event of the child's return — sexual abuse in respect of E.'s son from a previous relationship by the applicant's close friend S. — did not involve a genuine and objective evaluation of the alleged risk to the applicant's daughter. The applicant concluded that the interference with his right to respect for his family life had not been in accordance with the law and not necessary in a democratic society.
35. The Government reiterated the reasons for the domestic courts' refusal of the applicant's claim for his daughter's return to Switzerland — regarding the lack of wrongfulness of the child's removal from Switzerland and retention in Russia and the risk of her being exposed to physical or psychological harm in the event of return — and submitted that there had been no violation of the applicant's rights under Article 8 of the Convention.
2. Third-party intervener
36. The Government of Belgium recapitulated international and domestic law standards in the sphere of international child abduction and took a position on the merits of the case, expressing their concerns as regards Article 8 of the Convention.
3. The Court's assessment
37. The general principles emerging from the Court's case-law on the issue of international abduction of children have been summarised in X v. Latvia ([GC], no. 27853/09, §§ 92 — 108, ECHR 2013), and Neulinger and Shuruk v. Switzerland ([GC], no. 41615/07, §§ 131 — 40, ECHR 2010).
38. In the instant case, the primary interference with the applicant's right to respect for his family life may not be attributed to an action or omission by the respondent State, but rather to the action of the applicant's former partner and his child's mother, a private individual, who took their daughter to Russia. That action nevertheless placed the respondent State under a positive obligation to secure for the applicant his right to respect for his family life, which included taking measures under the Hague Convention with a view to ensuring his prompt reunification with his child (see Thompson v. Russia, no. 36048/17, §§ 55 — 56, 30 March 2021, and G.N. v. Poland, no. 2171/14, §§ 47 — 48, 19 July 2016).
39. By the judgment of the District Court of 11 January 2018, upheld on appeal by the City Court on 22 March 2018, the applicant's request for his daughter's return to Switzerland was rejected. In the exercise of its task of European supervision, the Court will proceed with the assessment of whether the respondent State's domestic courts, in applying and interpreting the provisions of the Hague Convention, have secured the guarantees of Article 8 of the Convention and whether, when striking a balance between the competing interests at stake, appropriate weight was given to the child's best interests, within the margin of appreciation afforded to the State in such matters.
40. The determination of whether the applicant's daughter was to be returned to Switzerland depended on whether her removal from Switzerland by her mother E. was wrongful within the meaning of Article 3 of the Hague Convention. This required the ascertaining of the following circumstances: (1) the State of the child's habitual residence immediately before her removal; (2) whether the applicant had custody rights in respect of the child under the law of that State immediately before the removal; and, if so, (3) whether the applicant actually exercised his custody rights in respect of the child at the time of the removal. The notion of «rights of custody» within the meaning of the Hague Convention includes rights relating to the care of the person of the child and, in particular, the right to determine the child's place of residence (Article 5 (a)).
41. Proceeding in accordance with the above test, the domestic courts established that Switzerland had been the child's habitual residence at the time of her removal, that such removal had not been in breach of the applicant's rights of custody under Swiss law (see paragraph 30 above) and, therefore, that it was not wrongful within the meaning of Article 3 of the Hague Convention. In particular, the District Court took into account the fact that at the time when E. left Switzerland for Russia, at 7.30 a.m. on 16 December 2016, the interim decision of 13 December 2016, divesting the applicant of his parental authority in respect of his daughter and forbidding him to have any contact with her, was in effect, and that was the case until 6 February 2017. During this period, therefore, E. exercised sole custody of M., which included the right to determine the latter's place of residence. The District Court noted that the subsequent interim decision of 16 December 2016, forbidding E. to change M.'s place of residence or to leave Switzerland, had been communicated at 7.26 p.m., that is after E. had already left Switzerland, and that it had not provided for the restoration of the applicant's parental authority and had not vested in him the right to determine the child's place of residence (see paragraphs 23, 26 — 27 above).
42. The Court notes, however, that regardless of their finding to the effect that the applicant's daughter's removal from Switzerland by her mother E. had not been wrongful in terms of the Hague Convention, which would exclude the application of the Hague Convention, the Russian courts proceeded as though the duty to return the child had been triggered and considered that they were not bound to order the return of the child in view of the exception provided by Article 13 (b) of the Hague Convention. The Court will therefore leave the issue of the wrongfulness of the child's removal open and focus its analysis on the reasons advanced by the Russian courts to refuse the applicant's claim for his daughter's return to Switzerland.
43. Under Article 13 (b) of the Hague Convention, the courts examining the application for return are not obliged to grant it «if the person, institution or other body which opposes its return establishes that... there is a grave risk that his or her return would expose the child to physical or psychological harm or otherwise place the child in an intolerable situation». While the latter provision is not specific as to the exact nature of the «grave risk» — which could entail not only «physical or psychological harm» but also «an intolerable situation» — it cannot be read, in the light of Article 8 of the Convention, as including all of the inconveniences necessarily linked to the experience of return: the exception provided for in Article 13 (b) concerns only the situations which go beyond what a child might reasonably bear. Article 8 of the Convention imposes on the domestic authorities a particular procedural obligation, requiring that an arguable allegation of a «grave risk» for the child in the event of return be effectively examined by the courts and their findings set out in a reasoned court decision (X v. Latvia, cited above, § 107).
44. Turning to the circumstances of the present case, the Court observes that the District Court addressed the arguments advanced by E. as to the existence of a grave risk that her daughter's return to Switzerland would expose her to physical or psychological harm (see paragraph 23 above) and dismissed the return application in a well-reasoned decision. The domestic courts were consistent in their findings that the incident of sexual abuse of the applicant's daughter's half-brother by the applicant's close friend S. while the children were in the applicant's care, and the related criminal proceedings against the alleged perpetrator on charges of sexual molestation and child pornography, were serious enough to be characterised as a «grave risk» and to qualify for an exception from the general obligation of the child's return under the Hague Convention. They took into account the fact that S. had been released on bail under an obligation to undergo mandatory psychiatric treatment, the risk of revenge or further criminal offences by S., established by the Criminal Court of Geneva on 10 July 2017, in view of the crimes previously committed by him, and the absence of any protective measures in respect of the applicant's daughter. The domestic courts further relied on the child's young age and her need for her mother's everyday care (see paragraphs 24 — 27 above).
45. In the light of the foregoing, the Court considers that the domestic courts carried out a genuine and objective evaluation of the alleged risk of the child's return and gave sufficiently reasoned decisions justifying the application of the exception to the child's return in the application of Article 13 (b) of the Hague Convention.
46. Having regard to the circumstances of the case as a whole, the Court concludes that, aside from the issue of the wrongfulness of the applicant's daughter's removal which the Court decided to leave open in the particular circumstances of the present case, the interpretation and application of the provisions of the Hague Convention by the domestic courts secured the guarantees of Article 8 of the Convention, particularly taking into account the child's best interests, and that the refusal to return the applicant's daughter to Switzerland did not amount to a violation of the applicant's right to respect for his family life under Article 8 of the Convention.
47. There has accordingly been no violation of Article 8 of the Convention.
FOR THESE REASONS, THE COURT, UNANIMOUSLY
1. Declares the application admissible;
2. Holds that there has been no violation of Article 8 of the Convention.
Done in English, and notified in writing on 3 May 2022, pursuant to Rule 77 §§ 2 and 3 of the Rules of Court.
In accordance with Article 45 § 2 of the Convention and Rule 74 § 2 of the Rules of Court, the following separate opinions are annexed to this judgment:
(a) concurring opinion of Judge Serghides;
(b) concurring opinion of Judge Krenc.
CONCURRING OPINION OF JUDGE SERGHIDES
1. I voted in favour of both points of the operative part of the judgment and my only disagreement is with the decision to leave open the question whether the removal of the applicant's daughter to Russia was wrongful within the meaning of Article 3 of the Hague Convention on the Civil Aspects of International Child Abduction, hereinafter the «Hague Convention» (see paragraphs 42 and 46 of the judgment). My opinion, which I will explain below, is that the child's removal to Russia by its mother was wrongful and therefore constituted an abduction under Article 3 of the Hague Convention.
A. The need for harmonious interpretation of Article 8 with the Hague Convention as a whole
2. The judgment found that the guarantees of Article 8 of the Convention were secured merely because the domestic courts carried out a genuine and objective evaluation of the alleged risk of the child's return to the country of its habitual residence (see paragraphs 42, 44 — 46). Although I am in agreement with this finding, I nevertheless entirely disagree that the Court should come to examine the issue of defences under Article 13 (b) of the Hague Convention, as the judgment did in the present case, without first establishing whether there has been a wrongful removal or retention (in the present case wrongful removal) under Article 3 of the Hague Convention.
3. Just as the Convention provisions must be interpreted and applied harmoniously between themselves according to the principle of internal harmony or coherence (systemic interpretation), which is an aspect or dimension of the principle of effectiveness <*>, the same must apply in respect of the Hague Convention's provisions. There is an additional reason for the harmonious interpretation of Article 3 with Article 13 (b) of the Hague Convention, the first being a sine qua non requirement or condition for the latter (an indispensable prerequisite). I would therefore point out that there should not be any discussion of the issue of a defence under Article 13 (b) of the Hague Convention without establishing whether there has been a wrongful removal, i.e., an international abduction, in the first place. To examine under the Hague Convention the existence of a defence without first establishing that there has been an abduction is analogous in criminal law to examining a defence without first having shown that an offence is made out.
<*>On this aspect or dimension of the principle of effectiveness, see Daniel Rietiker, «The Principle of 'Effectiveness' in the Recent Jurisprudence of the European Court of Human Rights: Its Different Dimensions and Its Consistency with Public International Law — No Need for the Concept of Treaty Sui Generis», in 79 (2010) Nordic Journal of International Law, 245, at pp. 267 — 271; see also Georgios A. Serghides, The Principle of Effectiveness and its Overarching Role in the Interpretation and Application of the ECHR: The Norm of all Norms and the Method of all Methods, Strasbourg, 2022, at pp. 606 — 637, 777 — 781.
4. The European Convention on Human Rights is part of international law and must be interpreted harmoniously with the provisions of other international treaties in accordance with the principle of external harmony or coherence (the broader form of systemic interpretation), which is again an aspect or function of the principle of effectiveness <*>. One of the best examples of treaties with which the Convention should be interpreted harmoniously is indeed the Hague Convention. However, that convention should not be interpreted and applied piecemeal, either by domestic courts or by the Court, when it is considered for the purposes of Article 8 of the Convention. It is submitted that there is no harmonious interpretation of Article 8 with the Hague Convention when the Court leaves open the issue of an indispensable requirement of its application, that is, whether there had been an abduction. In other words, the interpretation of Article 8 in relation to the Hague Convention is not harmonious when the Court examines a defence under the latter, i.e., the «grave risk» exception under Article 13 (b), without first establishing the legal substratum or requirement, namely, the existence of wrongful removal or retention, which is indispensable for triggering any defence under that convention.
<*> On this aspect or dimension of the principle of effectiveness, see Daniel Rietiker, op. cit. at pp. 271 — 275; and Georgios A. Serghides, op. cit., at pp. 637 — 663, 777 — 781.
5. The reason given in paragraph 42 of the judgment as to why it left open the issue of the removal's wrongfulness is that, regardless of the Russian courts' finding that the child's removal had not been wrongful in terms of the Hague Convention, which would exclude the application of that convention, those domestic courts nevertheless proceeded as though the duty to return the child had been triggered and considered that they were not bound to order the child's return in view of the exception provided for in Article 13 (b) of the Hague Convention. However, with all due respect, this reason is not valid since, as has been explained above, an Article 13 (b) exception cannot be triggered unless the finding of the domestic courts is that there has been a wrongful removal or retention.
6. Since the present judgment expressly left open the issue of the wrongfulness of the child's removal to Russia, one may be allowed to suppose that the removal could have been either wrongful or lawful. But if it were the latter — and that was indeed the decision of the domestic courts — what would be the point of the Court, in the present case, engaging in the task of examining the issue of an abduction defence and considering it in the light of Article 8 of the Convention? If there was no abduction, the Hague Convention would not be applicable and there would be no need for the Court to interpret Article 8 in conjunction with the Hague Convention. Consequently, the Court should not have left open an issue which was necessary for its decision.
7. My view in finding that there had been a wrongful removal of the child by its mother to Russia is consistent with the harmonious interpretation of Article 8 of the Convention in relation to the Hague Convention as a whole (as a unity, in its integrity) and does not suffer from the fundamental conceptual and practical defects to be found in the present judgment.
8. Regrettably, as has been said above, the Russian domestic courts also erroneously approached the Hague Convention by deciding an issue of defence under Article 13 (b), whilst having first established that there had been no wrongful removal or retention under that convention. The fact that the domestic courts found that the removal to — and retention in — Russia were lawful is evident from the facts as set out in paragraphs 24 — 27 of the judgment and is also clearly referred to by the Court in its assessment (under the «Court's assessment») in paragraph 41. The Russian domestic courts, having found that the removal to Russia was not wrongful, should have dismissed the application under the Hague Convention without examining any issue of defence. Thus they fell into a fundamental conceptual and practical flaw regarding the interpretation and application of the Hague Convention. On the other hand, the Court, as has been suggested above, should not so lightly have left open the issue whether or not the removal was wrongful, since there was a decision of the domestic courts not allowing them to examine further any issue under the Hague Convention, and that flaw could have been addressed if the Court had decided to disagree with the domestic court on the issue of the lawfulness of the removal.
B. Why the removal to Russia was wrongful
9. I will now explain why, in my humble view, the child's removal to Russia by its mother was wrongful.
10. The decision of the Geneva Adult and Child Protection Court of 13 December 2016 divesting the applicant of his parental authority in respect of his daughter and forbidding him all contact with her was of a temporary nature, having effect only for the duration of the custody proceedings between the applicant and the child's mother.
11. Article 3 of the Hague Convention does not explicitly provide for such situations and the issue has been raised here for the first time to the best of my knowledge <*>. It is submitted that Article 3 must be interpreted in a constructive and effective manner so as not to permit parents exercising sole custody of a child on a temporary basis to take important decisions in respect of the child that would unavoidably lead to permanent implications for the latter and the left-behind parent. To hold otherwise would go against the scope and spirit of the Hague Convention and would allow a parent to act unilaterally and arbitrarily circumvent the said treaty. The main aim of the Hague Convention, as indicated in its preamble, is «to protect children internationally from the harmful effects of their wrongful removal or retention and to establish procedures to ensure their prompt return to the State of their habitual residence». It is not its aim to deal with the question as to which parent will have custody of a child. In this connection, Article 19 of the Hague Convention provides that «[a] decision under this Convention concerning the return of the child shall not be taken to be a determination on the merits of any custody issue». On this topic, Eliza Pérez -Vera in paragraph 71 (at p. 36) of her Explanatory Report on the Hague Convention explains (emphasis added):
<*> Compare, in a different factual and legal context, Neulinger and Shuruk v. Switzerland [GC], no. 41615/07, ECHR 2010.
«Now, from the Convention's standpoint, the removal of a child by one of the joint holders without the consent of the other, is equally wrongful, and this wrongfulness derives in this particular case, not from some action in breach of a particular law, but from the fact that such action has disregarded the rights of the other parent which are also protected by law, and has interfered with their normal exercise. The Convention's true nature is revealed most clearly in these situations: it is not concerned with establishing the person with whom custody of the child will belong at some point in the future, nor with the situations in which it may prove necessary to modify a decision awarding joint custody on the basis of facts which have subsequently changed. It seeks, more simply, to prevent a later decision on the matter being influenced by a change of circumstances brought about through unilateral action by one of the parties.»
In the present case, the child's mother was not prevented from taking unilateral action resulting in an important change of circumstances for the child and its left-behind father, and nor did the domestic courts or this Court find that there had indeed been an abduction in terms of the Hague Convention, to the great discontent of the applicant.
12. I further submit that the removal of the child by its mother was to be considered wrongful given that at the time of the removal, the applicant retained a right to have his child's place of residence determined by the domestic courts, for which he had filed a petition, which was pending. Article 5 (a) of the Hague Convention provides that «[f]or the purposes of this Convention — a) 'rights of custody' shall include rights relating to the care of the person of the child and, in particular, the right to determine the child's place of residence» (emphasis added). The child's mother could not remove the child to another country without either the father's consent or the filing and approval of an application for relocation decided by the domestic courts after the father had first been heard. The facts subsequent to the removal, as stated in paragraph 21 of the judgment, can shed light upon this point and can also show how easily an interim order granting the residence of a child to one parent can be changed, with its terms completely varied in transferring rights from one parent to another. In particular, on 21 November 2017 the Geneva Adult and Child Protection Court gave a decision to withdraw the mother's de facto custody of the child, as well as the right to determine its place of residence (in Switzerland); the said court ordered the child's placement with the applicant; it ordered the mother to take the child to Switzerland; it granted the mother the right to maintain contact with the child, without leaving Switzerland (every other weekend, one day during the week and half of all holidays). That decision was immediately enforceable.
13. In view of the above, I disagree with the findings of the domestic courts that the child's removal or retention had not been wrongful for the purposes of the Hague Convention. Since, in my view, the removal itself was wrongful, no question of wrongful retention would then arise.
14. To conclude: (a) I disagree with the judgment that the issue whether or not the child's removal was wrongful should have been left open; (b) I maintain that the child's removal was wrongful; and (c) I agree with the judgment that the application was admissible and that there had been no violation of Article 8 of the Convention for the reasons explained in paragraphs 45 and 46 of the judgment.
CONCURRING OPINION OF JUDGE KRENC
1. This case is difficult, as are all cases concerning international removals of children.
2. I hesitated for a long time as to whether the domestic judicial decisions were sufficiently reasoned (§§ 24 — 27), especially in view of the decisions given previously by the Geneva courts on 6 February 2017 (§ 19) and 21 November 2017 (§ 21). I ultimately joined all my colleagues in finding no violation of Article 8 of the Convention, given that in the present circumstances the Court did not have strong enough reasons to substitute its own view for that of the domestic courts (see, regarding the Court's scrutiny in this sphere, X v. Latvia [GC], no. 27853/09, §§ 92 — 108, ECHR 2013, and S.N. and M.B.N. v. Switzerland, no. 12937/20, §§ 97 — 100, 23 November 2021).
3. I would, however, emphasise that to my mind the present judgment cannot be understood as implying or condoning the breaking-off of all contact between the applicant and M. In their observations to the Court, the Government pointed out that by decision of 25 December 2019, the Vasileostrovsky district court in St Petersburg had authorised the applicant to communicate with his daughter by Internet, but that the applicant had had scant recourse to that option. The latter replied in his observations that the paucity of the communications had been due to obstruction on the part of E. Without pronouncing on that point, I think it should be stressed that a parent's right to maintain personal relations with his or her child is an integral part of the right secured under Article 8 of the Convention (see, among other authorities, Neulinger and Shuruk v. Switzerland [GC], no. 41615/07, § 136, ECHR 2010), respect for which must be ensured by the States by means of appropriate measures (see Hromadka and Hromadkova v. Russia, no. 22909/10, §§ 165 — 169, 11 December 2014). The present judgment does not call into question that right which is undisputed by the Government.