II. Соответствующие внутригосударственные законодательство и практика
Статья 15Постановление ЕСПЧ от 23.02.2016
Актуально на 04.11.2026.
Как цитировать: Статья 15. Постановление ЕСПЧ от 23.02.2016. 40378/06. 23.02.2016. https://bukva.ai/docs/postanovlenie-4037806/statya-15
1. Конституция Российской Федерации имеет высшую юридическую силу, прямое действие и применяется на всей территории Российской Федерации. Законы и иные правовые акты, принимаемые в Российской Федерации, не должны противоречить Конституции Российской Федерации...».
24. Конституционный Суд Российской Федерации в Определении от 23 июня 2005 г. № 300-О <3> указал, в частности, что статья 61 Основ законодательства Российской Федерации об охране здоровья граждан установила специальный режим для разглашения конфиденциальной медицинской информации, который исключает возможность получения информации по требованию третьих лиц, и тем самым защищает конституционное право в соответствии с частью 1 статьи 24 Конституции Российской Федерации о конфиденциальности сведений, касающихся частной жизни лица.
<3> Имеется в виду Определение Конституционного Суда Российской Федерации «Об отказе в принятии к рассмотрению жалобы гражданина Иноземцева Евгения Васильевича на нарушение его конституционных прав статьей 61 Основ законодательства Российской Федерации об охране здоровья граждан» (примеч. редактора).
B. Основы законодательства Российской Федерации об охране здоровья граждан
25. Согласно Основам законодательства Российской Федерации об охране здоровья граждан (Федеральный закон от 22 июля 1993 г. № 5487-1, действовавший в период, относящийся к обстоятельствам дела и до 2012 года) Министерство здравоохранения Российской Федерации и органы здравоохранения республик, областей и городов Москвы и Санкт-Петербурга являлись частью государственной системы здравоохранения (статья 12). Они несли ответственность за обеспечение прав граждан в области охраны здоровья (статья 2).
26. Статья 61 Основ законодательства Российской Федерации об охране здоровья граждан гласила:
«Информация о факте обращения за медицинской помощью, состоянии здоровья гражданина, диагнозе его заболевания и иные сведения, полученные при его обследовании и лечении, составляют врачебную тайну. Гражданину должна быть подтверждена гарантия конфиденциальности передаваемых им сведений.»
Не допускается разглашение сведений, составляющих врачебную тайну, лицами, которым они стали известны при обучении, исполнении профессиональных, служебных и иных обязанностей, кроме случаев, установленных частями третьей и четвертой настоящей статьи.
С согласия гражданина или его законного представителя допускается передача сведений, составляющих врачебную тайну, другим гражданам, в том числе должностным лицам, в интересах обследования и лечения пациента, для проведения научных исследований, публикации в научной литературе, использования этих сведений в учебном процессе.
Предоставление сведений, составляющих врачебную тайну, без согласия гражданина или его законного представителя допускается:
-
в целях обследования и лечения гражданина, не способного из-за своего состояния выразить свою волю;
-
при угрозе распространения инфекционных заболеваний, массовых отравлений и поражений;
-
по запросу [различных следственных] органов или суда в связи с проведением расследования или судебным разбирательством;
(4) в случае оказания помощи несовершеннолетнему в возрасте до 15 лет для информирования его родителей или законных представителей;
- при наличии оснований, позволяющих полагать, что вред здоровью гражданина причинен в результате противоправных действий.
Лица, которым в установленном законом порядке переданы сведения, составляющие врачебную тайну, наравне с медицинскими и фармацевтическими работниками с учетом причиненного гражданину ущерба несут за разглашение врачебной тайны дисциплинарную, административную или уголовную ответственность в соответствии с [применимым] законодательством».
27. В обзоре практики Верховного Суда Российской Федерации за третий квартал 2005 года, утвержденном 23 ноября 2005 г. Президиумом Верховного Суда (раздел «Иные правовые вопросы», вопрос № 24 о возможности предоставления конфиденциальной медицинской информации судье, адвокату или депутату), было подтверждено конституционное право на неприкосновенность частной жизни и право на конфиденциальность сведений, касающихся личности, частной жизни, гарантированные статьями 23 и 24 Конституции России соответственно. Верховный Суд Российской Федерации далее ссылался на части 1 и 3 статьи 61 Основ законодательства Российской Федерации об охране здоровья граждан и утверждал, что передача конфиденциальной медицинской информации допускается только с согласия лица или его законного представителя. Исключения из этого общего правила включали, в частности, передачу конфиденциальной медицинской информации в связи с проводимым расследованием или судебным разбирательством по просьбе официальных органов следствия, прокурора или суда (пункт 3 части 4 статьи 61 Основ законодательства). Он пришел к выводу, что в связи с расследованием или судебным разбирательством конфиденциальная медицинская информация может быть предоставлена суду без согласия лица или его законного представителя, но не может быть предоставлена адвокату или депутату.
28. В Положении о Министерстве здравоохранения (действовавшем в период, относящийся к обстоятельствам дела, однако утратившем силу в 2005 году), принятом Постановлением Правительства Российской Федерации от 29 апреля 2002 г. № 284, устанавливались следующие функции министерства в соответствии с возложенными на него задачами: рассмотрение обращений граждан (пункт 6.3); координация деятельности федеральных органов исполнительной власти и органов исполнительной власти субъектов Российской Федерации и запрос в установленном порядке у федеральных органов исполнительной власти, органов исполнительной власти субъектов Российской Федерации, органов местного самоуправления, организаций государственной, муниципальной и частной систем здравоохранения, других юридических и физических лиц сведений, необходимых для осуществления возложенных на министерство задач и функций (пункты 7.1 и 7.4).
29. Согласно Положению о Комитете по здравоохранению, принятому Распоряжением губернатора г. Санкт-Петербурга от 23 декабря 1996 г. № 46-Р и действовавшему в период, относящийся к обстоятельствам дела, к ведению комитета относился контроль за качеством предоставляемой населению медицинской помощи, качеством фармацевтической продукции и изделий медицинского назначения (пункт 2.2). Он также имел полномочия взаимодействовать с органами государственной власти и местного самоуправления, предприятиями, учреждениями, организациями, а также должностными лицами и гражданами, рассматривать обращения граждан и принимать по ним необходимые меры.
30. Согласно Указу Президиума Верховного Суда СССР от 12 апреля 1968 г. № 2534-VII «О порядке рассмотрения предложений, заявлений и жалоб граждан» (действовавшему в период, относящийся к обстоятельствам дела, однако утратившему силу в 2006 году) все государственные и общественные органы должны были обеспечивать необходимые условия для осуществления предоставленного и гарантированного гражданам СССР права обращаться с предложениями, заявлениями и жалобами в письменной и устной форме. Государственные органы обязаны принимать и разрешать предложения, заявления и жалобы граждан (пункт 1). Они должны внимательно разбираться в их существе, в случае необходимости истребовать нужные документы, направлять работников на места для проверки и принимать другие меры для объективного разрешения вопроса, выносить обоснованные решения и обеспечивать своевременное и правильное исполнение этих решений, сообщать гражданам о решениях (пункт 7).
31. Согласно приказу «О совершенствовании контроля качества медицинской помощи населению Российской Федерации» (действовавшему в период, относящийся к обстоятельствам дела, однако утратившему силу в 2007 году), принятому совместным приказом Министерства здравоохранения и Федерального фонда обязательного медицинского страхования 24 октября 1996 г. № 363/77, экспертиза процесса оказания медицинской помощи, как правило, проводится по медицинской документации пациента (пункт 2.3). Экспертному контролю обязательно подлежали случаи летальных исходов (пункт 2.4).
32. Заявительница жаловалась, что Комитет по здравоохранению г. Санкт-Петербурга собрал и изучил медицинские документы ее и ее детей и направил рецензию, содержавшую результаты экспертизы, Министерству здравоохранения без ее согласия. Она ссылалась на статью 8 Конвенции, которая предусматривает:
«1. Каждый имеет право на уважение его личной и семейной жизни, его жилища и его корреспонденции.»
2. Не допускается вмешательство со стороны публичных властей в осуществление этого права, за исключением случаев, когда такое вмешательство предусмотрено законом и необходимо в демократическом обществе в интересах национальной безопасности и общественного порядка, экономического благосостояния страны, в целях предотвращения беспорядков или преступлений, для охраны здоровья или нравственности или защиты прав и свобод других лиц».
A. Приемлемость жалобы
33. Европейский Суд отмечает, что настоящая жалоба не является явно необоснованной в значении подпункта «a» пункта 3 статьи 35 Конвенции. Он также отмечает, что жалоба не является неприемлемой по каким-либо другим основаниям. Следовательно, она должна быть объявлена приемлемой для рассмотрения по существу.
B. Существо жалобы
1. Имело ли место вмешательство в право заявительницы на уважение личной жизни
34. Власти Российской Федерации отрицали любое вмешательство в право заявительницы на уважение личной жизни. Они утверждали, что органы власти не могли оставаться равнодушными после серьезного заявления матери заявительницы в ситуации, когда один из детей заявительницы скончался, а другой предположительно получил неадекватное лечение. Документы, содержавшие медицинскую информацию о заявительнице и ее детях, были изучены также по просьбе матери заявительницы. Сообщение результатов этой экспертизы министерству, надзорному государственному органу, не может являться распространением информации или вмешательством в частную жизнь заявительницы.
35. В своих дополнительных замечаниях власти Российской Федерации отметили, что заявительница сама подала сходные жалобы с теми, которые подала ее мать в Администрацию Президента Российской Федерации. Власти Российской Федерации указали, что Основы законодательства Российской Федерации об охране здоровья граждан не требуют, чтобы согласие на запрос о предоставлении доступа к медицинской информации было явным. Они также отметили, что заявительница не просила, чтобы заседание суда по ее гражданскому делу было закрытым.
36. Заявительница настаивала на своей жалобе, подчеркивая, что медицинские документы содержали частную и крайне деликатную информацию, особенно информацию о ее терапевтических абортах. Она также утверждала, что жалобы на ненадлежащее оказание медицинской помощи были сделаны не ею, а ее матерью.
37. Европейский Суд отмечает, что в ходе внутригосударственного гражданского судебного разбирательства не было установлено, что заявительница подала жалобы, сходные с жалобами ее матери, или что Комитет по здравоохранению действовал по ее ходатайству. Власти Российской Федерации не предоставили каких-либо доказательств в поддержку своего заявления об обратном (см. § 35 настоящего Постановления). Стороны не оспаривали во время гражданского разбирательства, что рассматриваемые действия комитета были инициированы жалобами матери заявительницы. Европейский Суд, следовательно, рассмотрит дело на основании жалоб, поданных не заявительницей, а третьим лицом.
38. Европейский Суд напоминает, что личная информация, относящаяся к пациенту, относится к сфере его или ее личной жизни (см. в качестве примера Постановление Европейского Суда по делу «I. против Финляндии» (I. v. Finland) от 17 июля 2008 г., жалоба № 20511/03, § 35, и Постановление Европейского Суда по делу «L.L. против Франции» (L.L. v. France), жалоба № 7508/02, § 32, ECHR 2006-XI). Защита персональных данных, особенно медицинских данных, имеет фундаментальное значение для осуществления лицом права на уважение личной и семейной жизни, гарантированного статьей 8 Конвенции. Соблюдение конфиденциальности сведений о здоровье является ключевым принципом правовых систем всех государств — участников Конвенции. Важно не только соблюдать чувство уединения пациента, но и сохранить его или ее доверие к медицинской профессии и медицинскому обслуживанию в целом (см. Постановление Европейского Суда по делу «Z. против Финляндии» (Z. v. Finland) от 25 февраля 1997 г., § 95, Reports of Judgments and Decisions 1997-I, Постановление Европейского Суда по делу «P. и S. против Польши» (P. and S. v. Poland) от 30 октября 2012 г., жалоба № 57375/08, § 128, и Постановление Европейского Суда по делу «L.H. против Латвии» (L.H. v. Latvia) от 29 апреля 2014 г., жалоба № 52019/07, § 56). Без такой защиты подобная информация личного и интимного характера нуждающихся в медицинской помощи лиц не может быть раскрыта, в том числе для получения адекватного лечения и вообще медицинской помощи, даже при угрозе их собственному здоровью и, в случае инфекционных заболеваний, здоровью других людей. В связи с этим внутригосударственное законодательство должно предоставлять соответствующие гарантии для предотвращения передачи или разглашения персональных данных о состоянии здоровья, которые могут быть несовместимы с гарантиями по статье 8 Конвенции (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Z. против Финляндии»).
39. Европейский Суд ранее устанавливал, что разглашение больницей без согласия пациента медицинских документов, содержащих весьма личные и деликатные сведения о пациенте, включая информацию, касающуюся аборта, органам социального страхования и, следовательно, более широкому кругу государственных служащих, является вмешательством в права пациента на неприкосновенность частной жизни (см. Постановление Европейского Суда по делу «M.S. против Швеции» (M.S. v. Sweden) от 27 августа 1997 г., § 35, Reports 1997-IV). Раскрытие медицинских данных медицинскими учреждениями прокуратуре и работодателю пациента, сбор медицинских данных пациента учреждением, ответственным за контроль качества медицинской помощи, как также было установлено, представляют собой вмешательство в право на уважение частной жизни (см. Постановление Европейского Суда по делу «Авилкина и другие против Российской Федерации» (Avilkina and Others v. Russia) от 6 июня 2013 г., жалоба № 1585/09 <1>, § 32, Постановление Европейского Суда по делу «Раду против Республики Молдова» (Radu v. Republic of Moldova) от 15 апреля 2014 г., жалоба № 50073/07, § 27, и упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда от по делу «L.H. против Латвии», § 33 соответственно).
<1> См.: Российская хроника Европейского Суда. 2014. № 1 (примеч. редактора).
40. В настоящем деле медицинские документы заявительницы и ее детей были собраны и изучены Комитетом по здравоохранению г. Санкт-Петербурга, действующим по требованию Министерства здравоохранения Российской Федерации после жалобы матери заявительницы. Рецензия, подготовленная комитетом и направленная в министерство, содержала информацию из этих документов, в частности, информацию частного и конфиденциального характера о заявительнице, в том числе и о количестве ее предыдущих беременностей без родов. На любом этапе этого процесса отсутствовало обращение или получение согласия заявительницы.
41. Следовательно, оспариваемые действия составляли вмешательство в право заявительницы на уважение личной жизни, гарантированное пунктом 1 статьи 8 Конвенции.
42. Остается установить, было ли вмешательство оправданным с точки зрения пункта 2 статьи 8 Конвенции.
2. Было ли вмешательство оправданным
(i) Власти Российской Федерации
43. Власти Российской Федерации утверждали, что, совершая оспариваемые действия, государство исполнило свое позитивное обязательство согласно статье 8 Конвенции, поскольку преследовало законную цель защиты здоровья и прав граждан. Власти действовали в полном соответствии с законодательством, которое предусматривает, что Министерство здравоохранения Российской Федерации имеет право запрашивать материалы у Комитета по здравоохранению г. Санкт-Петербурга, а комитет, соответственно, обязан предоставлять в ответ в министерство подробную информацию. Власти Российской Федерации ссылались на Положение о Министерстве здравоохранения, принятое Постановлением Правительства Российской Федерации от 29 апреля 2002 г. № 284 (см. § 28 настоящего Постановления), Положение о Комитете по здравоохранению, принятое Распоряжением губернатора г. Санкт-Петербурга от 23 декабря 1996 г. № 46-Р (см. § 29 настоящего Постановления), Указ Президиума Верховного Суда СССР от 12 апреля 1968 г. № 2534-VII «О порядке рассмотрения предложений, заявлений и жалоб граждан» (см. § 30 настоящего Постановления), приказ «О совершенствовании контроля качества медицинской помощи населению Российской Федерации», принятый совместным приказом Министерства здравоохранения и Федерального фонда обязательного медицинского страхования 24 октября 1996 г. № 363/77 (см. § 31 настоящего Постановления).
44. Дополнительно власти Российской Федерации настаивали, что сбор медицинской информации заявительницы без ее согласия был законным в соответствии с пунктом 5 части 4 статьи 61 Основ законодательства Российской Федерации об охране здоровья граждан (см. § 26 настоящего Постановления), поскольку имелись основания полагать, что лицу может быть причинен вред в результате незаконных действий.
45. Наконец, власти Российской Федерации утверждали, что информация относительно медицинской помощи, оказанной заявительнице и ее детям, не стала известна общественности. Она стала известна ограниченному кругу медицинских экспертов, несущих обязательство по хранению врачебной тайны в соответствии с частью 2 статьи 61 Основ законодательства Российской Федерации об охране здоровья граждан. Отсутствовали какие-либо доказательства того, что медицинская информация о заявительнице стала доступна широкому кругу государственных служащих. Это отличает настоящее дело от дела «Авилкина и другие против Российской Федерации» (упоминавшееся выше), в котором медицинская информация о заявительнице была передана следственным органам без ее согласия. Ссылаясь на дело «M.S. против Швеции» (упоминавшееся выше, §§ 17, 42 и 43 настоящего Постановления), в котором Европейский Суд не установил нарушение статьи 8 Конвенции в связи с передачей медицинских документов заявителя больницей в орган социального страхования, власти Российской Федерации полагали, что в деле заявительницы был соблюден «баланс справедливости».
46. Признавая, что власти преследовали законную цель защиты здоровья и прав других лиц, заявительница утверждала, что вмешательство не было «предусмотрено законом». Положение о Министерстве здравоохранения и указ о рассмотрении индивидуальных жалоб, на которые ссылались власти Российской Федерации, не содержат положений, которые бы наделяли органы здравоохранения полномочиями для получения медицинской информации без согласия пациента в случае поступления заявлений на ненадлежащее оказание медицинской помощи. Заявительница считала, что вышеуказанные постановления не были в достаточной мере предсказуемыми в их применении для достижения требования «качества закона» в соответствии с пунктом 2 статьи 8 Конвенции. В любом случае правило конфиденциальности в отношении медицинской информации, четко определенное во внутригосударственном законодательстве, преобладало над этими положениями. Статьей 61 Основ законодательства Российской Федерации об охране здоровья граждан предусмотрен исчерпывающий перечень оснований для раскрытия медицинской информации без согласия пациента. Рассмотрение индивидуальных жалоб и заявлений на ненадлежащее оказание медицинской помощи отсутствует среди этих оснований.
47. Заявительница далее отмечала, что вмешательство не было пропорционально преследуемой цели. Телеграммы, направленные матерью заявительницы, были призваны привлечь внимание к проблеме, связанной с общим состоянием оказания медицинской помощи новорожденным в г. Санкт-Петербурге, а не с ее конкретной семейной ситуацией. Властям Российской Федерации не удалось указать каких-либо относимых и достаточных причин или какой-либо насущной социальной необходимости сбора и изучения медицинской документации заявительницы без ее согласия. Подробности и состояние ее интимного здоровья, в частности, ее терапевтические аборты и подозрение на урогенитальную инфекцию, были предоставлены широкому кругу должностных лиц комитета и министерства. Это унизило и оскорбило заявительницу, которая была юристом и имела дело с властями г. Санкт-Петербурга, в частности, Комитетом по здравоохранению, в своей профессиональной жизни. Заявительница полагала, что власти стремились найти объяснение смерти ее ребенка, а не отсутствию мест в детских больницах, специализирующихся в оказании экстренной медицинской помощи, что подтверждается письмом комитета министерству от 12 сентября 2003 г., в котором содержались не соответствующие действительности и порочащие сведения о ее урогенитальной микоплазмозной инфекции. Она узнала об этом письме на одном из заседаний суда, и оно стало предметом отдельного разбирательства, которое продолжается.
48. Наконец, заявительница утверждала относительно того, что информация из ее медицинских документов была направлена в Министерство здравоохранения, что власти Российской Федерации не указали какой-либо законной цели этого вмешательства. Возможно, рецензия была направлена в министерство для того, чтобы сообщить о результатах расследования смерти ребенка в контексте более общей проблемы, касающейся организации реанимации новорожденных в городе, однако письмо комитета от 12 сентября 2003 г. не имеет никакого отношения к утверждениям матери заявительницы.
49. Европейский Суд напоминает, что формулировка «предусмотрено законом» требует, чтобы спорная мера имела некоторую основу во внутригосударственном законодательстве и была совместима с принципом верховенства права, который прямо упомянут в Преамбуле к Конвенции и воплощен в объекте и цели статьи 8 Конвенции. Таким образом, закон должен быть адекватно доступен и предсказуем, то есть сформулирован с достаточной точностью, позволяя лицу регулировать свои действия, при необходимости после соответствующей консультации (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «С. и Марпер против Соединенного Королевства» (S. and Marper v. United Kingdom), жалобы № 30562/04 и 30566/04, § 95, ECHR 2008). Требование предсказуемости также означает предоставление лицам адекватного указания на обстоятельства и условия, при которых власти имеют полномочия принимать меры, оказывающие влияние на их права в соответствии с Конвенцией (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Фернандес Мартинес против Испании» ( Fernández Martínez v. Spain), жалоба № 56030/07, § 117, ECHR 2014 (извлечения)).
50. Функция разъяснения и толкования положений внутреннего законодательства относится в первую очередь к внутригосударственной судебной власти. Хотя Европейский Суд не в состоянии принять решение за суды государства-ответчика, и его полномочия по проверке соблюдения законодательства страны ограничены, Европейский Суд имеет функцию проверки обоснования, приведенного судебными органами, с точки зрения Конвенции. Для того, чтобы защитить человека от произвола, не является достаточным обеспечить формальную возможность состязательного разбирательства для проверки применения правовой нормы к его или ее делу (см. Постановление Европейского Суда по делу «Крывицкая и Крывицкий против Украины» (Kryvitska and Kryvitskyy v. Ukraine) от 2 декабря 2010 г., жалоба № 30856/03, § 43, с дальнейшими отсылками). Внутригосударственные суды должны осуществлять содержательный анализ действий органов государственной власти, затрагивающих права, предусмотренные Конвенцией в соответствии с требованием законности (см. Постановление Европейского Суда по делу «C.G. и другие против Болгарии» (C.G. and Others v. Bulgaria) от 24 апреля 2008 г., жалоба № 1365/07, §§ 42 — 49).
51. Европейский Суд должен, следовательно, определить, было ли комитетом совершено вмешательство в право частной жизни заявительницы и имело ли место его рассмотрение в соответствии с требованиями пункта 2 статьи 8 Конвенции, изложенными выше.
52. Европейский Суд отмечает, что комитет не ссылался на какие-либо положения российского законодательства при совершении оспариваемых действий. В ходе последующего судебного рассмотрения дела было установлено, что эти действия соответствовали статье 61 Основ законодательства Российской Федерации об охране здоровья граждан, федеральному закону, который предусматривал гарантии неразглашения конфиденциальной медицинской информации без согласия пациента (см. §§ 25 и 26 настоящего Постановления). Решающим является вопрос о том, в какой мере оспариваемые действия были предсказуемы для заявительницы.
53. По мнению внутригосударственных судов, гарантия о неразглашении конфиденциальной медицинской информации без согласия пациента не распространяется на ситуации, которые имели место в деле заявительницы (см. §§ 16 - 18 и 22 настоящего Постановления). Во-первых, гарантия не распространяется на разглашение такой информации комитетом министерству, так как последний являлся надзорным органом в государственной системе здравоохранения. Во-вторых, закон относится не к раскрытию информации из медицинской документации пациента, а к раскрытию документов самих по себе.
54. Европейский Суд отмечает, что гарантии, как они сформулированы в статье 61 Основ законодательства Российской Федерации об охране здоровья граждан, содержат исчерпывающий перечень исключений из общего правила о неразглашении конфиденциальной медицинской информации без согласия пациента (см. § 26 настоящего Постановления). Это подтверждается практикой судов высших инстанций в отношении статьи 61 Основ законодательства Российской Федерации об охране здоровья граждан, толкуемых в свете конституционных прав (см. §§ 23 - 24 и 27 настоящего Постановления). Внутригосударственные суды в деле заявительницы в своих выводах не ссылались на какие-либо исключения из этого перечня. Предположение властей Российской Федерации о том, что оспариваемые действия покрывались исключением, установленным в пункте 5 части 4 статьи 61 (см. § 44 настоящего Постановления), выходит за пределы выводов российских судов. Оно не является частью дела на внутригосударственном уровне, и, следовательно, у Европейского Суда нет необходимости рассматривать его.
55. Европейский Суд далее отмечает, что в выводах об отсутствии нарушения конфиденциальности медицинских данных заявительницы в действиях комитета по сбору, изучению и раскрытию медицинских данных заявительницы министерству внутригосударственные суды опирались на общую обязанность комитета предоставить министерству подробную информацию в ответ на его требование. При этом они не ссылались на какие-либо положения российского законодательства, на которых могли быть основаны их выводы.
56. В своих доводах в Европейском Суде власти Российской Федерации предложили ряд законодательных положений, относящихся к общим полномочиям министерства и комитета, которые могли быть, по их мнению, относимыми (см. § 43 вместе с §§ 28 - 31 настоящего Постановления). Даже если предположить, что российские суды были намерены опираться на эти положения, Европейский Суд хотел бы отметить, что они не включали каких-либо специальных правил в отношении конфиденциальности медицинских данных и содержались в юридических документах, второстепенных по отношению к Основам законодательства Российской Федерации об охране здоровья граждан (федеральный закон) или Конституции (см. статьи 4 и 15 Конституции Российской Федерации о верховенстве Конституции и федеральных законов в § 23 настоящего Постановления).
57. Европейский Суд далее отмечает, что определение конфиденциальной медицинской информации в статье 61 Основ законодательства Российской Федерации об охране здоровья граждан было основано на существе, а не форме информации. Таким образом, различие внутригосударственными судами раскрытия медицинской документации как таковой от раскрытия информации, полученной из медицинской документации, не имело никакого отношения к содержанию раскрываемой информации и не имело какой-либо правовой основы.
58. Учитывая вышеизложенные рассуждения, Европейский Суд приходит к выводу, что, несмотря на формальную возможность добиваться судебного пересмотра действий комитета, заявительница не имела минимальной степени защиты от произвола со стороны властей. Оспариваемые действия не создают предсказуемое применение соответствующего законодательства Российской Федерации.
59. Вмешательство в право заявительницы на уважение личной жизни, таким образом, не было предусмотрено законом в значении пункта 2 статьи 8 Конвенции. Следовательно, Европейскому Суду не требуется рассматривать вопрос о том, преследовало ли это вмешательство законную цель и, если да, было ли оно соразмерным преследуемой цели.
60. Соответственно, имело место нарушение требований статьи 8 Конвенции.
61. Заявительница жаловалась в соответствии с пунктом 1 статьи 6 Конвенции на то, что разбирательство во внутригосударственных судах являлось несправедливым. В частности, суд первой инстанции неправильно постановил, что ее иск был подан за пределами установленного срока и в нарушение действовавших процессуальных норм, переложил бремя ответственности на нее, и что суд кассационной инстанции повторил постановление суда первой инстанции без указания собственных мотивов для отклонения кассационной жалобы заявительницы.
62. Однако принимая во внимание предоставленные ему материалы, и насколько обжалуемые вопросы относятся к его компетенции, Европейский Суд не усматривает в них признаков нарушения прав и свобод, предусмотренных Конвенцией или Протоколами к ней.
63. Следовательно, эта часть жалобы является явно необоснованной и подлежит отклонению в соответствии с подпунктом «a» пункта 3 и пунктом 4 статьи 35 Конвенции.
64. Статья 41 Конвенции гласит:
«Если Европейский Суд объявляет, что имело место нарушение Конвенции или Протоколов к ней, а внутреннее право Высокой Договаривающейся Стороны допускает возможность лишь частичного устранения последствий этого нарушения, Европейский Суд, в случае необходимости, присуждает справедливую компенсацию потерпевшей стороне».
A. Ущерб
65. Заявительница требовала 5 000 евро в качестве возмещения морального вреда. Она утверждала, что в результате вмешательства властей в ее право на уважение частной жизни она испытала страдания, унижение и чувство неудовлетворенности, усугубленные отсутствием со стороны судебной системы признания незаконным характера вмешательства.
66. Власти Российской Федерации оспорили это требование.
67. Европейский Суд полагает, что заявительнице должен был быть причинен моральный вред, который не может быть компенсирован одним лишь установлением факта нарушения. Оценивая указанные обстоятельства на справедливой основе, Европейский Суд присуждает заявительнице требуемую сумму в качестве компенсации морального вреда, а также любые налоги, подлежащие начислению.
B. Судебные расходы и издержки
68. Заявительница также требовала 1 425 евро в качестве возмещения судебных расходов и издержек, понесенных в Европейском Суде.
69. Власти Российской Федерации оспорили это требование, утверждая, что требуемая сумма была полностью выплачена и что в юридических услугах не было необходимости, поскольку заявительница сама была адвокатом.
70. В соответствии с прецедентной практикой Европейского Суда заявитель имеет право на возмещение расходов и издержек только в той части, в которой они были действительно понесены, являлись необходимыми и разумными по размеру. Европейский Суд отмечает, что договор на оказание юридических услуг, заключенный заявительницей в связи с представлением ее интересов с Д.Г. Бартеневым в ходе разбирательства в Европейском Суде, создал юридическое исполнимое обязательство выплатить указанную сумму. С учетом предоставленной документации и вышеизложенных критериев, которые он считает достигнутыми в настоящем деле, Европейский Суд считает разумным присудить требуемую сумму, покрывающую расходы по разбирательству дела в Европейском Суде по всем основаниям, а также любые налоги, обязанность уплаты которых может быть возложена на заявительницу.
71. Европейский Суд полагает, что процентная ставка при просрочке платежей должна определяться исходя из предельной кредитной ставки Европейского центрального банка плюс три процента.
-
объявил единогласно жалобу на нарушение статьи 8 Конвенции приемлемой для рассмотрения по существу, а в остальной части — неприемлемой;
-
постановил, шестью голосами «за» и одним — «против», что имело место нарушение статьи 8 Конвенции;
(a) государство-ответчик обязано в течение трех месяцев со дня вступления настоящего Постановления в силу в соответствии с пунктом 2 статьи 44 Конвенции выплатить заявительнице следующие суммы, подлежащие переводу в валюту государства-ответчика по курсу, который будет установлен на день выплаты:
(i) 5 000 евро (пять тысяч евро) в качестве компенсации морального вреда, а также любой налог, подлежащий начислению на указанную сумму;
(ii) 1 425 евро (одну тысячу четыреста двадцать пять евро) в качестве компенсации судебных расходов и издержек, а также любой налог, обязанность уплаты которого может быть возложена на заявительницу;
(b) с даты истечения указанного трехмесячного срока и до момента выплаты на эти суммы должны начисляться простые проценты, размер которых определяется предельной кредитной ставкой Европейского центрального банка, действующей в период неуплаты, плюс три процента.
Совершено на английском языке, уведомление о Постановлении направлено в письменном виде 23 февраля 2016 г. в соответствии с пунктами 2 и 3 правила 77 Регламента Суда.
В соответствии с пунктом 2 статьи 45 Конвенции и пунктом 2 правила 74 Регламента Суда к Постановлению прилагаются особые мнения судей Дмитрия Дедова и Пере Пастора Вилановы.
Я проголосовал в пользу установления нарушения статьи 8 Конвенции. Однако я не согласен с большинством судей в подходе и мотивировке, которые Европейский Суд принял для обоснования этого решения.
Данный подход не согласуется с практикой Европейского Суда по аналогичным делам. Например, в деле «Авилкина и другие против Российской Федерации» (Avilkina and Others v. Russia) (от 6 июня 2013 г., жалоба № 1585/09), в отличие от рассматриваемого случая, Европейский Суд не останавливался на этапе законности критерия соразмерности, хотя конфиденциальная медицинская информация была предоставлена прокурору, который имел гораздо более общие полномочия в сфере здравоохранения, чем Министерство здравоохранения, отвечающее за создание эффективной системы здравоохранения в стране.
В деле «Авилкина и другие против Российской Федерации» Европейский Суд принял к сведению довод заявительницы о том, что законодательные положения, действовавшие в период, относящийся к обстоятельствам дела, регулирующие случаи, когда разглашение врачебной тайны было допустимо, были сформулированы в весьма общих выражениях и, возможно, были открыты для широкого толкования. Европейский Суд пришел к выводу, что эти вопросы тесно связаны с более широким вопросом: является ли вмешательство необходимым в демократическом обществе? В свете его дальнейшей оценки пропорциональности вмешательства Европейский Суд не нашел необходимым устанавливать, соответствовала ли формулировка статьи 61 Основ законодательства Российской Федерации об охране здоровья граждан «качества закона» требованиям пункта 2 статьи 8 Конвенции. Власти Российской Федерации утверждали, что разглашение медицинских документов преследовало законную цель защиты общественного здравоохранения и что оно было необходимо для того, чтобы избежать возникновения риска смерти или серьезного ущерба здоровью пациента.
В настоящем деле очевидно, что раскрытие медицинских данных без согласия заявительницы преследовало законные цели с точки зрения защиты общественного здравоохранения. Там имелись две цели: первая, связанная с исключением, предусмотренным в статье 61 Основ законодательства Российской Федерации об охране здоровья граждан в случаях, когда имеются основания полагать, что лицу был причинен вред в результате противоправных действий, вторая заключалась в проверке эффективности работы системы здравоохранения в ответ на жалобу матери заявительницы. Однако российские власти обязаны были ограничить объем запрашиваемой информации состоянием здоровья ребенка. Вместо этого комиссия родильного дома также сообщила комитету (а после министерству) крайне интимную и конфиденциальную информацию относительно медицинской истории самой заявительницы (см. § 13 настоящего Постановления). Эта информация не имела отношения к гибели одного из двойняшек, и, следовательно, отсутствовала необходимость в демократическом обществе разглашать эту информацию без согласия заявительницы.
Я должен добавить, что рецензия комитета (см. § 10 настоящего Постановления) не имела пользы для достижения второй законной цели, а именно создания эффективной системы здравоохранения с уделением особого внимания вместимости детских больниц для оказания интенсивной терапии всем детям, имеющим серьезные проблемы со здоровьем без каких-либо очередей. Комитет пришел к выводу, что оперативный перевод в больницу не являлся гарантией выживания или положительного результата. Данный вывод превращает рецензию в очень ценный документ для музея тоталитаризма: даже там, где есть 20% шансов на выживание, тоталитарная система не приложит усилия, чтобы спасти жизнь, поскольку жизнь не имеет значения. Кроме того, она не будет способствовать улучшению системы здравоохранения и модернизации.
Европейский Суд установил нарушение статьи 8 Конвенции значительным большинством голосов.
К сожалению, я не могу присоединиться к этому заключению по следующим мотивам.
1. Европейский Суд отметил, что медицинские данные заявительницы были раскрыты без ее согласия и, в частности, что это было сделано незаконно. Таким образом, он постановил, что государство нарушило право заявительницы на частную жизнь в нарушение статьи 8 Конвенции.
В параграфе 54 настоящего Постановления Европейский Суд установил, что новые правовые основания, приведенные властями Российской Федерации, неприемлемы, поскольку они не были рассмотрены во внутригосударственных судах. Действительно заявительница никогда не давала согласия на предоставление доступа к ее медицинским документам. Тем не менее пункт 5 части 4 статьи 61 Основ законодательства Российской Федерации об охране здоровья граждан допускает разглашение медицинской информации пациента без его предварительного согласия при наличии оснований полагать, что лицу был причинен ущерб в результате незаконных действий (см. § 26 настоящего Постановления). Это именно то правовое основание, которое представляется уместным в настоящем деле (подозрительная смерть недоношенного новорожденного в больнице), отклоненное Палатой автоматически и без объяснения причин. Следует отметить, что административное расследование по требованию Министерства здравоохранения было открыто из-за отправленных телеграмм российским властям матерью заявительницы, которая жаловалась, среди прочего, на медицинскую халатность в больших масштабах (см. §§ 7 и 8 настоящего Постановления).
Однако согласно § 18 настоящего Постановления, районный суд постановил, что права заявительницы в соответствии со статьей 61 Основ законодательства Российской Федерации об охране здоровья граждан не были нарушены. Этот довод властей Российской Федерации являлся предметом состязательного рассмотрения во внутригосударственных судах. Мне кажется это слишком жестким подходом найти, как это сделал Европейский Суд в § 54 настоящего Постановления, что власти Российской Федерации должны быть лишены права выдвигать такой довод, хотя существует ряд прецедентов в пользу противоположного заключения (см. Постановление Европейского Суда по делу «Штегмюллер против Австрии» ( Stögmüller v. Austria) от 10 ноября 1969 г., § 16, Series A, № 9, Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Сахин против Германии» (Sahin v. Germany), жалоба № 30943/96, § 43, ECHR 2003-VIII, и Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «A. и другие против Соединенного Королевства» (A. and Others v. United Kingdom), жалоба № 3455/05, § 187, ECHR 2009).
Лично я голосовал против вывода о нарушении статьи 8 Конвенции, поскольку эта жалоба, которая, возможно, была решающей, не подвергалась детальному рассмотрению Палатой. Для обеспечения последовательности я не могу проголосовать о присуждении справедливой компенсации согласно статье 41 Конвенции.
2. Я хотел бы добавить, что процессуальный аспект статьи 2 Конвенции и пункта 5 части 4 статьи 61 Основ законодательства Российской Федерации об охране здоровья граждан вместе взятые представляются законным основанием для действий властей Российской Федерации. Получив информацию о преступлении, о смерти особенно уязвимого лица (новорожденного ребенка), власти обязаны провести расследование (см. Постановление Европейского Суда по делу «Авилкина и другие против Российской Федерации» (Avilkina and Others v. Russia) от 6 июня 2013 г., жалоба № 1585/09, § 45). Они назначили экспертов, чья независимость и техническая компетентность не были оспорены ни на одном этапе. Для меня кажется ясным, что тщательное расследование сделало необходимым доступ к медицинской документации заявительницы и что в интересах транспарентности и надлежащего управления окончательный отчет необходимо было направить в орган власти, который потребовал проведение расследования, и лицу, инициировавшему дело, а именно матери заявительницы (чья дочь, как ни странно, очевидно, не осуждала ее за эти действия). Отчет не был общедоступен. Кроме того, не оспаривается, что врачи, входившие в состав комиссии комитета и министерства, были обязаны соблюдать профессиональную конфиденциальность в соответствии с пунктом 7.2 Рекомендации № R(97)5 государствам-членам о защите медицинских данных. Эти элементы предоставляли, по крайней мере, на первый взгляд эффективные и достаточные гарантии против произвола.
3. Наконец, заявительница не объяснила, в каком смысле информация, содержавшаяся в ее медицинской карте (особенно гинекологического характера), не являлась относимой для целей административного расследования (см. Постановление Европейского Суда по делу «M.S. против Швеции» (M.S. v. Sweden) от 27 августа 1997 г., § 42, Reports of Judgments and Decisions 1997-IV).
EUROPEAN COURT OF HUMAN RIGHTS
CASE OF Y.Y. v. RUSSIA (Application no. 40378/06)
<*> This judgment will become final in the circumstances set out in Article 44 § 2 of the Convention. It may be subject to editorial revision.
In the case of Y.Y. v. Russia,
The European Court of Human Rights (Third Section), sitting as a Chamber composed of:
and Stephen Phillips, Section Registrar,
Having deliberated in private on 26 January 2016,
Delivers the following judgment, which was adopted on that date:
1. The case originated in an application (no. 40378/06) against the Russian Federation, lodged with the Court under Article 34 of the Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms («the Convention») by a Russian national, Ms Y.Y. («the applicant»), on 9 September 2006. The President of the Section decided of her own motion that the applicant's name should not be disclosed (Rule 47 § 4 of the Rules of Court).
2. The applicant was represented by Mr D.G. Bartenev, a lawyer practising in St Petersburg. The Russian Government («the Government») were represented by Mr G. Matyushkin, the Representative of the Russian Federation to the European Court of Human Rights.
3. The applicant alleged, in particular, that her personal medical information had been obtained, examined and disclosed by one public authority to another without her consent.
4. On 17 January 2012 the application was communicated to the Government.
5. The applicant was born in 1966 and lives in St Petersburg.
6. In April 2003 the applicant gave birth prematurely to twins at a maternity hospital in St Petersburg («the maternity hospital»). The first twin died nine hours after her birth. The second twin, who was transferred to a resuscitation and intensive therapy unit at one of the St Petersburg children's hospitals («the children's hospital») twenty hours after his birth, survived. The applicant was of the opinion that her daughter would also have survived had she been promptly transferred to a resuscitation and intensive therapy unit at a children's hospital.
7. On 25 May 2003 the applicant's mother, Mrs D., sent the following telegram to the President of the Russian Federation:
«...newborns are dying because of delays in emergency medical treatment. Resuscitation units lack capacity. [Hospitals] have waiting lists — a brutal practice. Thus in... April at... a.m. in Maternity Hospital no... [my] grandchildren, twins,... were born. They were tenth on the waiting list. [My] granddaughter... never got to the top of the list and died ten hours later. [My] grandson... was hospitalised twenty hours after his birth and placed in the resuscitation unit of Children's Hospital no... in a very serious condition... The death [of my granddaughter] has shocked our family. We could not imagine that it was possible not to provide emergency medical treatment to the newborn child... Does the waiting list constitute negligence or irresponsibility on a criminal scale? I ask [you] to take action. Children's Hospital no... needs urgent help...»
8. On 15 June and 1 August 2003 D. sent two more telegrams to the President of the Russian Federation, stating:
«I am informing you for the second time that emergency neonatal resuscitation for premature babies in St Petersburg is being provided on the basis of a waiting list. Who is responsible for the deaths of these children? I request that this problem be examined at the meetings of the Government and the State Duma...»
«I am wiring you for the third time about the deaths of premature newborns in St Petersburg... [I] consider the existence of a waiting list for resuscitation treatment a crime... Waiting for [your] response about the action taken...»
9. The Administration of the President of the Russian Federation forwarded the telegrams to the Ministry of Healthcare of the Russian Federation («the Ministry») for examination. The Ministry asked the Committee for Healthcare at the St Petersburg City Administration («the Committee») to examine the allegations and take the necessary action.
10. The Committee ordered an examination, which was carried out by a panel consisting of the chief neonatologist of the Committee and the head of the paediatrics department at the advanced medical studies faculty of the St Petersburg State Paediatrics Medical Academy. The examination was carried out on the basis of the applicant's and the twins' medical records, which were obtained from the maternity hospital and the children's hospital. The results of the examination were set out in a report (рецензия), which mainly concerned the development and treatment of the twin who had died. In particular, the report stated that the infant had been born prematurely in the thirty-first week of gestation of an eighth pregnancy and by a first delivery. Her blood test had indicated the possibility of a prenatal viral infection, and she had been clinically diagnosed as premature (at thirty-one weeks), with respiratory distress syndrome and atelectasis. A post-mortem examination had revealed moderate interstitial emphysema of the lungs, which had explained the immediate cause of death. It was concluded that she had been born with severe respiratory distress syndrome complicated by an air leak syndrome, and that she had been provided with treatment which had been entirely appropriate, given the seriousness of the condition and the nature of the disease. Such cases carried a risk of death of not less than 80%, in addition to the risk of serious disabilities, and an early transfer to a children's hospital did not guarantee survival or a favourable outcome. The report also noted that the second twin had suffered from respiratory distress syndrome as well, but to a much lesser extent. The experts did not make any significant observations about the treatment he had received at the maternity hospital or the children's hospital.
11. On 5 September 2003 the acting head of the Committee sent the report to the Ministry with an accompanying letter.
12. On 12 September 2003, in reply to her telegrams, the Committee informed D. of the results of the experts' examination of the twins' medical records by briefly restating the conclusions in the report. The Committee noted that the results of the examination of her allegations had been communicated to the Ministry.
13. On the same day, the Committee forwarded to the Ministry a copy of its reply to D. and informed the Ministry that, according to the conclusion of a commission formed by the maternity hospital where the twins had been born, the reasons for the applicant's premature delivery had been her compromised obstetric-gynaecological history — in particular, seven artificial abortions — and her urogenital mycoplasmosis infection. The letter of 12 September 2003 was the subject of proceedings brought by the applicant against the Committee, about which no further information is available.
14. On 3 December 2003 the applicant received a letter from the Committee with similar contents to the letter of 12 September 2003 that it had sent to D., stating, in particular, that her children's medical records had been examined by the panel of experts. It appears that a request by the applicant for a copy of the report was refused, and that that refusal was the subject of separate proceedings brought by the applicant against the Committee. In the course of those proceedings, on 30 November 2004, the applicant received a copy of the report and the Committee's letter to the Ministry of 5 September 2003.
15. On 25 February 2005 she brought new proceedings against the Committee, seeking a declaration that its actions had been unlawful in that it had collected and examined her medical records and those of her children, and had communicated the report containing her personal information to the Ministry without obtaining her consent. She requested that the report and the letter of 5 September 2003 be declared invalid. She stated that she had not asked the Committee to examine the quality of the medical treatment she and her children had received or to establish the cause of her daughter's death. She claimed that the Committee had interfered with her private life by disclosing — without her consent — confidential information to a considerable number of individuals, including staff at the Committee and the Ministry who dealt with correspondence and other employees. She relied on Article 61 of the Basic Principles of Public Health Law, which prohibited the disclosure of confidential medical information without a patient's consent. She argued that the provisions of Article 61 contained an exhaustive list of exceptions to that general rule, and that the Committee's impugned acts had not fallen under any of them.
16. On 14 December 2005 the Kuybyshevskiy District Court of St Petersburg dismissed her application. The chief neonatologist, who was examined as a witness, stated that: he had acted within his powers; he had not been able to verify D.'s allegations without obtaining the medical records in question; he had involved medical specialists in the examination of those records; and no disclosure of the information contained in those medical records had taken place. A representative of the Committee denied the applicant's allegations.
17. The District Court found that the Ministry had asked the Committee to examine the allegations set out in D.'s telegrams. The Ministry had had the power to request material from the Committee, which in turn had had a corresponding duty to submit detailed information. The applicant's medical records had been examined by doctors bound by confidentiality. It was the report prepared as a result of that examination, and not the applicant's medical records per se, which had been transferred to the Ministry.
18. On the basis of the above considerations, the District Court held that the applicant's rights, as guaranteed by Article 61 of the Basic Principles of Public Health Law, had not been violated.
19. The District Court also noted that the applicant had lodged her application on 25 February 2005, although she had learned that her children's medical records had been obtained without her consent on 3 December 2003 from the Committee's letter of that date. The District Court saw no reasonable excuse for her failure to lodge her application within the statutory time-limit. Lastly, it rejected her request for a separate ruling to denounce the Committee's allegedly common practice of obtaining medical records without patients' consent.
20. An application by the applicant for clarification of the judgment — in particular, for details as to whether her application had been dismissed on the merits or because it had been time-barred — was dismissed on 20 January 2006 by the District Court, which considered that the judgment had been clearly formulated and did not allow for different interpretations. The applicant did not appeal against that decision.
21. The applicant appealed against the judgment, relying on Article 61 and, in particular, the exhaustive list of exceptions to the general rule of non-disclosure of confidential medical information without a patient's consent provided therein. She stated that her own medical records and those of her children had been collected and examined without her consent by Committee officials acting ultra vires, and not by her own doctors, who were bound by confidentiality. The report contained confidential medical information and its communication to the Ministry without her consent had been unlawful. The fact that her own personal medical records had been examined in addition to those of her children had become known to her at a later date than 3 December 2003. The three-month time-limit for lodging her application had started running on 30 November 2004, when she had received a copy of the report. She had therefore complied with that time-limit.
22. On 14 March 2006 the St Petersburg City Court dismissed the applicant's appeal against the judgment and fully endorsed the District Court's findings.
A. Constitution of the Russian Federation
23. The Constitution of the Russian Federation contains the following provisions:
«1. Everyone has the right to inviolability of private life, personal and family confidentiality, the protection of his/her honour and good name.»
«1. The collection, storage, use and dissemination of information concerning a person's private life is not allowed without his or her consent.»
2. The Constitution of the Russian Federation and federal laws shall have supremacy in the whole territory of the Russian Federation.»
«1. The Constitution of the Russian Federation shall have supreme legal force and direct application, and shall be used throughout the whole territory of the Russian Federation. Laws and other legal instruments adopted in the Russian Federation shall not contradict the Constitution of the Russian Federation.»
24. In decision no. 300-O of 23 June 2005 the Constitutional Court stated, in particular, that Article 61 of the Basic Principles of Public Health Law of the Russian Federation had established a special system for the disclosure of confidential medical information, which removed the option of disclosure at the request of third parties, thereby protecting the constitutional right under Article 24 § 1 of the Constitution to confidentiality of information concerning a person's private life.
B. The Basic Principles of Public Health Law
25. Under the Basic Principles of Public Health Law (federal law no. 5487-1 dated 22 July 1993 — in force at the relevant time and until 2012), the Ministry for Healthcare of the Russian Federation and the healthcare authorities of republics, regions and the cities of Moscow and St Petersburg were all part of the State health-care system (Article 12). They were responsible for ensuring the rights of citizens to health care (Article 2).
26. Article 61 of the Basic Principles of Public Health Law read:
«Information concerning the fact of an individual's request for medical treatment, his or her state of health, a diagnosis, or any other data obtained as a result of his or her examination or treatment constitutes confidential medical information. An individual should have a firm guarantee of the confidentiality of any information imparted.»
The dissemination of confidential medical information by persons who have had access to this information as a result of training or in the performance of professional duties or other obligations is not allowed, except in the situations set out in paragraphs 3 and 4 of this Article.
The transfer of confidential medical information to other individuals, including officials, for the purpose of, inter alia, medical examination and treatment of a patient, scientific examination, scientific publication, or training, is allowed where an individual or his legal representative has given consent.
Confidential medical information may be provided without the consent of the individual in question or his legal representative:
(1) in order to examine and treat an individual who is, on account of his condition, incapable of expressing his will;
(2) where there is a threat of dissemination of infectious diseases, mass poisoning or infections;
(3) in connection with an ongoing investigation or court proceedings, at the request of [various official investigating] bodies or a court;
(4) to keep the parents or legal representatives of a person under fifteen informed, where that person is undergoing treatment;
(5) where there are grounds to believe that an individual has been harmed as a result of unlawful actions.
Along with medical and pharmaceutical officials, persons who legally receive confidential medical information are liable for any disclosure of such information under disciplinary, administrative or criminal law and in accordance with the [relevant] legislation, taking into account the extent of the resulting damage.»
27. The review of the practice of the Supreme Court of the Russian Federation for the third quarter of 2005, as approved on 23 November 2005 by the Presidium of the Supreme Court (Section: «Other legal issues», Question 24 on whether confidential medical information could be provided to a justice of the peace, a lawyer or a member of parliament), reiterated the constitutional right to the inviolability of private life and the right to confidentiality of information concerning a person's private life, guaranteed by Articles 23 and 24 of the Constitution respectively. It further referred to paragraphs 1 and 3 of Article 61 of the Basic Principles of Public Health Law and stated that the transfer of confidential medical information was only allowed with the consent of an individual or his legal representative. The exceptions to that general rule included, in particular, the transfer of confidential medical information in connection with an ongoing investigation or court proceedings at the request of various official investigating bodies, a prosecutor or a court (paragraph 4 (3) of Article 61 of the Basic Principles). It concluded that, in connection with an ongoing investigation or court proceedings, confidential medical information could be provided to a justice of the peace without the consent of an individual or his legal representative, but could not be provided to a lawyer or a member of parliament.
28. The Regulations on the Ministry of Healthcare (in force at the material time but repealed in 2005), approved by decision no. 284 of 29 April 2002 of the Government of the Russian Federation, provided for the following functions of the Ministry in respect of matters within its jurisdiction: examining individual requests (paragraph 6.3); coordinating the activities of federal authorities and authorities of the subjects (constituent entities) of the Russian Federation; and requesting data (in accordance with established procedures) from the authorities of the subjects of the Russian Federation, other authorities, State, municipal and private health-care organisations, legal and physical persons in order to perform its functions (paragraphs 7.1 and 7.4).
29. According to the Regulations on the Committee for Healthcare, approved by order no. 46-r of the Governor of St Petersburg of 23 December 1996 and in force at the material time, the Committee was responsible for regulating the quality of the medical services provided to the city's population (paragraph 2.2). It was also under a duty to cooperate with State authorities, organisations and citizens, and to examine applications lodged by individuals and take appropriate action.
30. Under decree no. 2534-VII of 12 April 1968 of the Presidium of the Supreme Council of the USSR on the examination of complaints lodged by individuals (in force at the material time but repealed in 2006), all State authorities were to ensure that there were proper means by which citizens could exercise their rights to lodge applications and make complaints regarding the authorities' actions. The authorities were obliged to accept and examine applications and complaints lodged by individuals, respond to them and take the necessary action (paragraph 1). They had to: thoroughly scrutinise the applications and complaints; obtain essential documents if necessary; carry out on-the-spot audits; take action in order to resolve the issues raised; make reasoned decisions and ensure their prompt and correct execution; and inform citizens of any decisions (paragraph 7).
31. According to the Regulations on the System of Departmental Control over the Quality of Medical Treatment (in force at the material time but repealed in 2007), approved by joint order no. 363/77 of the Ministry of Healthcare and the Federal Compulsory Medical Insurance Fund of 24 October 1996, expert examination of the quality of medical treatment was carried out on the basis of a patient's medical records as a rule (paragraph 2.3). An expert examination was compulsory in cases of fatalities (paragraph 2.4).
32. The applicant complained that the St Petersburg Committee for Healthcare had collected and examined her medical records and those of her children and forwarded its report containing the results of its examination, to the Ministry of Healthcare without her consent. She relied on Article 8 of the Convention, which reads:
«1. Everyone has the right to respect for his private and family life, his home and his correspondence.»
2. There shall be no interference by a public authority with the exercise of this right except such as is in accordance with the law and is necessary in a democratic society in the interests of national security, public safety or the economic well-being of the country, for the prevention of disorder or crime, for the protection of health or morals, or for the protection of the rights and freedoms of others.»
A. Admissibility
33. The Court notes that this complaint is not manifestly ill-founded within the meaning of Article 35 § 3 (a) of the Convention. It further notes that it is not inadmissible on any other grounds. It must therefore be declared admissible.
B. Merits
1. Whether there was an interference with the applicant's right to respect for her private life
34. The Government denied any interference with the applicant's right to respect for her private life. They argued that the authorities could not have remained indifferent in the face of the grave allegations made by the applicant's mother in a situation where one of the applicant's children had died and the other had allegedly received inadequate medical treatment. The documents containing medical information concerning the applicant and her children had been examined at the request of the applicant's mother. The communication of the results of that examination to the Ministry, a supervising State authority, could not constitute dissemination of information about, or an interference with, the applicant's private life.
35. In their additional observations the Government stated that the applicant herself had lodged similar complaints to those lodged by her mother with the Administration of the President. The Government noted that the Basic Principles of Public Health Law did not require consent to a request for access to medical information to be explicit. They also noted that the applicant had not requested that the court hearing in her civil case be held in private.
36. The applicant maintained her complaint, pointing out that the medical records in question contained private and highly sensitive information, particularly the information concerning her therapeutic abortions. She further argued that the complaints of inadequate health care had been made not by her, but by her mother.
37. The Court notes that it was not established in the domestic civil proceedings that the applicant had lodged complaints similar to the complaints lodged by her mother or that the Committee for Healthcare had acted on her request. Nor did the Government submit any evidence in support of their statement to the contrary (see paragraph 35 above). It was common ground between the parties to the civil proceedings that the Committee's actions in dispute had been prompted by the complaints lodged by the applicant's mother. The Court will therefore examine the case on the basis that the complaints were lodged not by the applicant but by a third person.
38. The Court reiterates that personal information relating to a patient belongs to his or her private life (see, for example, I. v. Finland, no. 20511/03, § 35, 17 July 2008, and L.L. v. France, no. 7508/02, § 32, ECHR 2006-XI). The protection of personal data, not least medical data, is of fundamental importance to a person's enjoyment of his or her right to respect for private and family life as guaranteed by Article 8 of the Convention. Respecting the confidentiality of health data is a vital principle in the legal systems of all the Contracting Parties to the Convention. It is crucial not only to respect the sense of privacy of a patient but also to preserve his or her confidence in the medical profession and in the health services in general (see Z v. Finland, 25 February 1997, § 95, Reports of Judgments and Decisions 1997-I; P. and S. v. Poland, no. 57375/08, § 128, 30 October 2012; and L.H. v. Latvia, no. 52019/07, § 56, 29 April 2014). Without such protection, those in need of medical assistance may be deterred from revealing such information of a personal and intimate nature as may be necessary in order to receive appropriate treatment and, even, from seeking such assistance, thereby endangering their own health and, in the case of transmissible diseases, that of the community. The domestic law must therefore afford appropriate safeguards to prevent any such communication or disclosure of personal health data as may be inconsistent with the guarantees in Article 8 of the Convention (see Z v. Finland, cited above).
39. The Court has previously found that the disclosure — without a patient's consent — of medical records containing highly personal and sensitive data about a patient, including information relating to an abortion, by a clinic to the Social Insurance Office, and therefore to a wider circle of public servants, constituted an interference with the patient's right to respect for private life (see M.S. v. Sweden, 27 August 1997, § 35, Reports 1997-IV). The disclosure of medical data by medical institutions to a prosecutor's office and to a patient's employer, and the collection of a patient's medical data by an institution responsible for monitoring the quality of medical care were also held to have constituted an interference with the right to respect for private life (see Avilkina and Others v. Russia, no. 1585/09, § 32, 6 June 2013; Radu v. the Republic of Moldova, no. 50073/07, § 27, 15 April 2014; and L.H. v. Latvia, cited above, § 33; respectively).
40. In the present case, the applicant's medical records and those of her children were collected and examined by the Committee for Healthcare at the St Petersburg City Administration, acting at the request of the Ministry of Healthcare of the Russian Federation prompted by the complaints of the applicant's mother. The report prepared by the Committee and sent to the Ministry contained information from those records, in particular, information of a private and sensitive nature about the applicant, including the number of her previous pregnancies not resulting in deliveries. At no stage of that process was the applicant's consent sought or received.
41. It follows that the actions in dispute constituted an interference with the applicant's right to respect for private life, as guaranteed by paragraph 1 of Article 8 of the Convention.
42. It remains to be ascertained whether the interference was justified in the light of paragraph 2 of Article 8.
2. Whether the interference was justified
43. The Government argued that, by carrying out the actions in dispute, the State had fulfilled its positive obligation under Article 8 in pursuing the legitimate aim of the protection of health and rights of its citizens. The authorities had acted in full compliance with the legislation then in force, which provided that the Ministry of Healthcare was entitled to request material from the Committee for Healthcare of the Administration of St Petersburg, and the Committee had a corresponding duty to submit to the Ministry detailed information in response. The Government referred to: the Regulations on the Ministry of Healthcare, approved by decision no. 284 of 9 April 2002 of the Government of the Russian Federation (see paragraph 28 above); the Regulations on the Committee for Healthcare, approved by order no. 46-r of the Governor of St Petersburg of 23 December 1996 (see paragraph 29 above); decree no. 2534-VII of 12 April 1968 of the Presidium of the Supreme Council of the USSR on the examination of complaints lodged by individuals (see paragraph 30 above); and the Regulations on the System of Departmental Control over the Quality of Medical Treatment, approved by joint order no. 363/77 of the Ministry of Healthcare and the Federal Compulsory Medical Insurance Fund of 24 October 1996 (see paragraph 31 above).
44. In addition, the Government argued that obtaining the applicant's medical information without her consent was lawful under paragraph 4 (5) of Article 61 of the Basic Principles of Public Health Law (see paragraph 26 above), as there were grounds to believe that an individual had been harmed as a result of unlawful actions.
45. Lastly, the Government argued that the information concerning the health care provided to the applicant and her children had not been made public. It had become known to a limited number of medical experts bound by the requirements of confidentiality pursuant to Article 61 § 2 of the Basic Principles of Public Health Law. There had been no proof that the applicant's medical information had been accessible to a wide circle of public servants. This distinguished the present case from the case of Avilkina and Others (cited above), in which the applicants' medical information had been transferred to investigating authorities without the applicants' consent. Relying on the case of M.S. v. Sweden (cited above, §§ 17, 42 and 43), in which the Court had found no violation of Article 8 in relation to the communication of the applicant's medical records by a clinic to the Social Insurance Office, the Government considered that a «fair balance» had been struck in the applicant's case.
46. While acknowledging that the authorities had pursued the legitimate aim of protecting the health and rights of others, the applicant argued that the interference had not been «in accordance with the law». The regulations on the Ministry of Healthcare and the decree on the examination of individual complaints, referred to by the Government, contained no provisions which would entitle health-care authorities to obtain medical information without a patient's explicit consent in the event of allegations of inadequate health care. The applicant submitted that the above regulations were not sufficiently foreseeable in their application to meet the «quality of law» requirement under Article 8 § 2. In any event, the confidentiality rule in respect of medical information, clearly established in the domestic law, prevailed over those regulations. Article 61 of the Basic Principles of Public Health Law provided an exhaustive list of grounds for disclosing medical information without a patient's consent. The examination of individual complaints and allegations of inadequate health care was not among those grounds.
47. The applicant further argued that the interference had not been proportionate to the aim pursued. The telegrams sent by the applicants' mother had aimed to highlight problems relating to the general state of medical treatment for newborns in St Petersburg, and not her individual family situation. The Government had failed to show any relevant and sufficient reasons or any pressing social need for obtaining and examining the applicant's medical records without her consent. The details and state of her intimate health, in particular her therapeutic abortions and suspected urogenital infection, had been made available to a broad circle of officials at the Committee and the Ministry. This had humiliated and insulted the applicant, who was a lawyer and had dealt with the St Petersburg authorities, in particular the Committee for Healthcare, in her professional life. The applicant considered that the authorities had aimed to find an explanation for her child's death other than the lack of capacity at children's hospitals specialising in emergency medical treatment, as confirmed by the Committee's letter to the Ministry of 12 September 2003, which contained false and discrediting information about her urogenital mycoplasmosis infection. She had learned of that letter at one of the court hearings and it had been the subject of separate proceedings which were ongoing.
48. Lastly, the applicant argued that, as to the fact that the information from her medical records had been forwarded to the Ministry of Healthcare, the Government had failed to indicate any legitimate aim for that interference. Arguably, the report had been forwarded to the Ministry in order to inform it of the results of the investigation into the child's death in the context of a broader problem concerning the organisation of resuscitation units for newborns in the city; however, the Committee's letter of 12 September 2003 had no relevance to the allegations of the applicant's mother.
49. The Court reiterates that the wording «in accordance with the law» requires the impugned measure both to have some basis in domestic law and to be compatible with the rule of law, which is expressly mentioned in the Preamble to the Convention and inherent in the object and purpose of Article 8. The law must thus be adequately accessible and foreseeable, that is, formulated with sufficient precision to enable the individual — if need be with appropriate advice — to regulate his conduct (see S. and Marper v. the United Kingdom [GC], nos. 30562/04 and 30566/04, § 95, ECHR 2008). The foreseeability requirement also means giving individuals an adequate indication as to the circumstances in which and the conditions on which the authorities are entitled to resort to measures affecting their rights under the Convention (see Fernández Martínez v. Spain [GC], no. 56030/07, § 117, ECHR 2014 (extracts)).
50. The function of clarification and interpretation of the provisions of domestic law belongs primarily to domestic judicial authorities. While the Court is not in a position to substitute its own judgment for that of the national courts and its power to review compliance with domestic law is limited, it is the Court's function to review the reasoning adduced by domestic judicial authorities from the point of view of the Convention. In order to protect a person against arbitrariness, it is not sufficient to provide a formal possibility of bringing adversarial proceedings to contest the application of a legal provision to his or her case (see Kryvitska and Kryvitskyy v. Ukraine, no. 30856/03, § 43, 2 December 2010, with further references). Domestic courts must undertake a meaningful review of the authorities' actions affecting rights under the Convention in order to comply with the lawfulness requirement (see C.G. and Others v. Bulgaria, no. 1365/07, §§ 42 — 49, 24 April 2008).
51. The Court must therefore determine whether the Committee's actions interfering with the applicant's private life were carried out and subsequently reviewed in line with the requirements of Article 8 § 2, as set out above.
52. The Court observes that the Committee did not rely on any provision of domestic law in carrying out the actions in dispute. In the ensuing judicial review proceedings it was found that those actions had complied with Article 61 of the Basic Principles of Public Health Law, a federal law which provided for the guarantee of non-disclosure of confidential medical information without a patient's consent (see paragraphs 25 and 26 above). The decisive question is to what extent the actions in dispute were foreseeable by the applicant.
53. In the domestic courts' view, the guarantee of non-disclosure of confidential medical information without a patient's consent did not extend to the situations which obtained in the applicant's case (see paragraphs 16 — 18 and 22 above). Firstly, the guarantee in question did not apply to the disclosure of such information by the Committee to the Ministry, as the latter was a supervising authority within the State healthcare system. Secondly, it did not apply to the disclosure of information taken from a patient's medical records rather than the disclosure of the records per se.
54. The Court notes that the guarantee, as formulated in Article 61 of the Basic Principles of Public Health Law, contained an exhaustive list of exceptions to the general rule of non-disclosure of confidential medical information without a patient's consent (see paragraph 26 above). This is confirmed by the highest courts' practice in relation to Article 61 of the Basic Principles, interpreted in the light of the constitutional rights (see paragraphs 23 — 24 and 27 above). The domestic courts in the applicant's case did not rely on any of those exceptions in making their findings. The Government's suggestion that the actions in dispute had been covered by the exception provided for in paragraph 4 (5) of Article 61 (see paragraph 44 above) goes beyond the scope of the findings of the domestic courts. It did not form part of the case at domestic level and it is therefore not necessary for the Court to examine it.
55. The Court further notes that, in finding that the Committee's actions in collecting, examining and disclosing the applicant's medical data to the Ministry did not violate the confidentiality of the applicant's medical data, the domestic courts relied on the general duty of the Committee to provide the Ministry with detailed information in reply to the latter's requests. In so doing, they failed to refer to any provisions of domestic law on which their finding could have been based.
56. In their submissions to the Court the Government suggested a number of legal provisions relating to the general powers of the Ministry and Committee which could, in their view, be relevant (see paragraph 43, together with paragraphs 28 — 31 above). Even assuming that the domestic courts had intended to rely on those provisions, the Court would note that they included no specific rules concerning the confidentiality of medical data and were contained in legal instruments secondary to the Basic Principles of Public Health Law (a federal law) or the Constitution (see Articles 4 and 15 of the Constitution concerning the supremacy of the Constitution and federal laws in paragraph 23 above).
57. The Court further notes that the definition of confidential medical information in Article 61 was substance- and not form-based. Therefore, the domestic courts' distinguishing of the disclosure of medical records per se from the disclosure of information derived from medical records had no regard to the content of the information disclosed and lacked any legal basis.
58. In view of the foregoing considerations, the Court concludes that, despite having the formal option to seek judicial review of the Committee's actions, the applicant did not enjoy the minimum degree of protection against arbitrariness on the part of the authorities. The actions in dispute did not constitute a foreseeable application of the relevant Russian law.
59. The interference with the applicant's right to respect for private life was therefore not in accordance with the law within the meaning of Article 8 § 2 of the Convention. That being so, the Court is not required to determine whether this interference pursued a legitimate aim and, if so, whether it was proportionate to the aim pursued.
60. There has therefore been a violation of Article 8.
61. The applicant complained under Article 6 § 1 of the Convention that the proceedings before the domestic courts had been unfair. In particular, the first-instance court had wrongly decided that her application had been time-barred and had, in violation of the domestic procedural rules, shifted the burden of proof onto her, and the appeal court had copied the first-instance court's judgment without setting out its own reasons for rejecting the applicant's appeal.
62. However, in the light of all the material in its possession, and in so far as the matters complained of are within its competence, the Court finds that they do not disclose any appearance of a violation of the rights and freedoms set out in the Convention or its Protocols.
63. It follows that this part of the application is manifestly ill-founded and must be rejected in accordance with Article 35 §§ 3 (a) and 4 of the Convention.
64. Article 41 of the Convention provides:
«If the Court finds that there has been a violation of the Convention or the Protocols thereto, and if the internal law of the High Contracting Party concerned allows only partial reparation to be made, the Court shall, if necessary, afford just satisfaction to the injured party.»
A. Damage
65. The applicant claimed 5,000 euros (EUR) in respect of non-pecuniary damage. She submitted that, as a result of the authorities' interference with her right to respect for private life, she had suffered distress, humiliation and frustration exacerbated by the failure of the judicial system to acknowledge the unlawful nature of the interference.
66. The Government contested the claim.
67. The Court considers that the applicant must have sustained non-pecuniary damage which cannot be compensated for solely by the finding of a violation. Making its assessment on an equitable basis, the Court awards the applicant the amount claimed in respect of non-pecuniary damage, plus any tax that may be chargeable.
B. Costs and expenses
68. The applicant also claimed EUR 1,425 for legal costs and expenses incurred before the Court.
69. The Government disagreed, stating that the amount claimed had not been fully paid and that the legal services had been unnecessary, given that the applicant was a lawyer herself.
70. According to the Court's case-law, an applicant is entitled to the reimbursement of costs and expenses only in so far as it has been shown that these have been actually and necessarily incurred and are reasonable as to quantum. The Court notes that the contract for legal services, concluded by the applicant in respect of her representation by Mr Bartenev in the proceedings before the Court, created a legally enforceable obligation to pay the amount indicated therein. Regard being had to the documents in its possession and the above criteria, which it deems to have been satisfied in the present case, the Court considers it reasonable to award the sum claimed covering costs under all heads for the proceedings before the Court, plus any tax that may be chargeable to the applicant.
71. The Court considers it appropriate that the default interest rate should be based on the marginal lending rate of the European Central Bank, to which should be added three percentage points.
1. Declares, unanimously, the complaint under Article 8 of the Convention admissible and the remainder of the application inadmissible;
2. Holds, by six votes to one, that there has been a violation of Article 8 of the Convention;
3. Holds, by six votes to one,
(a) that the respondent State is to pay the applicant, within three months from the date on which the judgment becomes final in accordance with Article 44 § 2 of the Convention, the following amounts, to be converted into the currency of the respondent State at the rate applicable at the date of settlement:
(i) EUR 5,000 (five thousand euros), plus any tax that may be chargeable, in respect of non-pecuniary damage;
(ii) EUR 1,425 (one thousand four hundred and twenty-five euros), plus any tax that may be chargeable to the applicant, in respect of costs and expenses;
(b) that from the expiry of the above-mentioned three months until settlement simple interest shall be payable on the above amounts at a rate equal to the marginal lending rate of the European Central Bank during the default period plus three percentage points.
Done in English, and notified in writing on 23 February 2016, pursuant to Rule 77 §§ 2 and 3 of the Rules of Court.
In accordance with Article 45 § 2 of the Convention and Rule 74 § 2 of the Rules of Court, the following separate opinions of Judges Dedov and Pastor Vilanova are annexed to this judgment.
I voted in favour of finding a violation of Article 8 of the Convention. However, I cannot agree with the majority on the approach and reasoning it adopted to substantiate that finding.
This approach is not consistent with the Court's practice in similar cases. For example, in the case of Avilkina and Others v. Russia (no. 1585/09, 6 June 2013), unlike in the present case, the Court did not stop at the lawfulness stage of the proportionality test, although the confidential medical information had been provided to the prosecutor, who has much more general functions in the sphere of public health than the Russian Ministry of Healthcare, which is responsible for creating an effective health-care system in the country.
In the Avilkina case the Court took note of the applicants' argument that the legislative provisions in force at the material time governing cases where disclosure of confidential medical information was permissible were worded in rather general terms and might have been open to extensive interpretation. The Court concluded that these questions were closely related to the broader issue of whether the interference was necessary in a democratic society. In the light of its further assessment of the proportionality of the interference, the Court did not find it necessary to decide whether the wording of Article 61 met the «quality of law» requirements of Article 8 § 2 of the Convention. The Government submitted that the disclosure of medical files had pursued the legitimate aim of protecting public health and that it had been necessary in order to avoid the risk of death or serious harm to a patient's health.
In the present case it is obvious that the disclosure of the medical data without the applicant's consent pursued legitimate aims in terms of protecting public health. There were two aims: the first related to the exception provided for by Article 61 in cases where there are grounds to believe that an individual has been harmed as a result of unlawful actions; the second was to verify the effectiveness of the health-care system in response to the complaint by the applicant's mother. However, the Russian authorities had a duty to limit the scope of the requested information to the children's state of health. Instead, the commission of the maternity hospital also disclosed to the Committee (and later to the Ministry) very intimate and sensitive information regarding the medical history of the applicant herself (see paragraph 13 of the judgment). That information was not relevant to the death of the twin and therefore it was not necessary in a democratic society to disclose that information without the applicant's consent.
I must add that the Committee's report (see paragraph 10 of the judgment) was not helpful in terms of achieving the second legitimate aim, namely to create an effective health-care system, with particular reference to the capacity of children's hospitals to provide intensive therapy to all babies with serious health problems without any waiting lists. The Committee concluded that an early transfer to hospital did not guarantee survival or a favourable outcome. This conclusion turns the whole report into a very valuable document for a museum of totalitarianism: even where there is a 20% possibility of survival, a totalitarian system would not make efforts to save a life, because a life is not important; likewise, it would not encourage the improvement of the health-care system or innovation.
The Court found a violation of Article 8 of the Convention by a very substantial majority.
To my regret, I cannot subscribe to that conclusion for the following reasons.
1. The Court observed that the applicant's medical data had been disclosed without her consent and, in particular, that this had been done unlawfully. Accordingly, it found that the State had infringed the applicant's right to private life, in breach of Article 8 of the Convention.
In paragraph 54 of the judgment the Court found that the new legal grounds raised by the Russian Government before it were not admissible as they had not been raised before the domestic courts. It is true that the applicant never consented to the granting of access to her medical records. Nevertheless, paragraph 4 (5) of Article 61 of the Basic Principles of Public Health Law permits the disclosure of medical information without the patient's prior consent where there are grounds to believe that an individual has been harmed as a result of unlawful actions (see paragraph 26 of the judgment). It is precisely this legal ground, which appears relevant in the present case (suspicious death of a premature new-born baby in hospital), which the Chamber dismissed automatically and without giving reasons. It should be pointed out that the administrative investigation ordered by the Ministry of Health was opened because of the telegrams sent to the Russian authorities by the applicant's own mother, who complained, among other things, of medical negligence on a large scale (see paragraphs 7 and 8).
However, according to paragraph 18 of the judgment, the District Court held that the applicant's rights under Article 61 of the Basic Principles of Public Health Law had not been breached. This argument by the Government had thus been the subject of adversarial argument before the domestic courts. It strikes me as too rigid an approach to find, as the Court did in paragraph 54 of the judgment, that the Government were estopped from raising that argument, especially since a number of precedents appear to argue in favour of the opposite conclusion (see Stögmüller v. Austria, 10 November 1969, § 16, Series A no. 9; Sahin v. Germany [GC], no. 30943/96, § 43, ECHR 2003-VIII; and A. and Others v. the United Kingdom [GC], no. 3455/05, § 187, ECHR 2009).
Personally, I voted against finding a violation of Article 8 of the Convention because this complaint, which was possibly decisive, was not subjected to detailed scrutiny by the Chamber. For reasons of consistency I could not vote on the award of just satisfaction under Article 41 of the Convention.
2. I would add that the procedural limb of Article 2 of the Convention and paragraph 4 (5) of Article 61 of the Basic Principles of Public Health Law, taken together, appear to provide a legitimate basis for the Government's actions. Having received a notitia criminis concerning the death of a particularly vulnerable person (a new-born baby), the authorities had a duty to investigate (see Avilkina and Others v. Russia, no. 1585/09, § 45, 6 June 2013). They appointed experts whose independence and technical competence were not disputed at any stage. It seems clear to me that a thorough investigation necessitated access to the applicant's medical records and that, in the interests of transparency and proper administration, the final report had to be notified to the authority which had ordered the investigation and the person who had instigated the proceedings, namely the applicant's mother (whose daughter, curiously, did not appear to blame her for her actions). The report was not made generally available. Moreover, it is not disputed that the doctors making up the Committee and the Ministry team had a duty of professional confidentiality in accordance with paragraph 7.2 of Recommendation No. R (97) 5 to the member States on the protection of medical data. These elements afforded, at least prima facie, effective and sufficient safeguards against abuse.
3. Lastly, the applicant did not explain in what sense the information contained in her medical records (especially that of a gynaecological nature) was not relevant for the purposes of the administrative investigation (see M.S. v. Sweden, 27 August 1997, § 42, Reports of Judgments and Decisions 1997-IV).
Переход между статьями: Ctrl + ← / →