Постановление ЕСПЧ от 15.07.2014
Актуально на 04.11.2026.
Как цитировать: Постановление ЕСПЧ от 15.07.2014. 45554/08. 15.07.2014. https://bukva.ai/docs/postanovlenie-4555408
«Дело „Ашларба (Ashlarba) против Грузии“ (жалоба № 45554/08) [рус., англ.]»
[неофициальный перевод] <1>
ЕВРОПЕЙСКИЙ СУД ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА
ДЕЛО «АШЛАРБА (ASHLARBA) ПРОТИВ ГРУЗИИ» <1>
(Жалоба № 45554/08)
ПОСТАНОВЛЕНИЕ <2>
<1> Перевод с английского языка А. Новиковой.
<2> Настоящее Постановление вступило в силу 15 октября 2014 г. в соответствии с пунктом 2 статьи 44 Конвенции (примеч. редактора).
По делу «Ашларба против Грузии» Европейский Суд по правам человека (Четвертая Секция), заседая Палатой в составе:
Инеты Зиемеле, Председателя Палаты Суда,
а также при участии Фатош Арачи, Заместителя Секретаря Секции Суда,
рассмотрев дело в закрытом заседании 24 июня 2014 г.,
вынес в указанный день следующее Постановление:
ПРОЦЕДУРА
1. Дело было инициировано жалобой (N 45554/08), поданной против Грузии в Европейский Суд по правам человека (далее — Европейский Суд) в соответствии со статьей 34 Конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее — Конвенция) гражданином Грузии Изетом Ашларбой (далее — заявитель) 22 апреля 2008 г.
2. Интересы заявителя в Европейском Суде представляли адвокаты Г. Зиракишвили и М. Пхаладзе, практикующие в г. Тбилиси. Власти Грузии были представлены Представителем Грузии в Европейском Суде от Министерства юстиции Л. Месхорадзе.
3. Заявитель жаловался, в частности, что пункт 1 статьи 223.1 Уголовного кодекса Грузии, на основании которого он был осужден за участие в «воровском сообществе», не был достаточно точным и предсказуемым для того, чтобы заявитель мог соответствующим образом регулировать свои действия.
4. 3 января 2012 г. жалоба была коммуницирована властям государства-ответчика на основании статьи 7 Конвенции.
ФАКТЫ
I. Обстоятельства дела
5. Заявитель родился в 1956 году и проживает в деревне Ангиза (Angisa) Аджарской Автономной Республики (далее — ААР), Грузия.
A. История уголовного дела заявителя
6. 15 февраля 2006 г. Министерство внутренних дел ААР инициировало уголовное расследование деятельности А.К. по статье 223(1) Уголовного кодекса, касавшееся его предполагаемых связей с преступным миром. В частности, А.К. подозревали в том, что он был «вором в законе» (см. точное определение данного термина ниже в §§ 18 - 20), который управлял преступными сообществами и участвовал в урегулировании различных частных споров путем преступных действий. В ходе расследования был допрошен ряд свидетелей — сотрудники тюрем, в которых А.К. ранее отбывал наказание, члены его семьи и другие близкие лица; все свидетели подтвердили, что в 1999 году А.К. действительно получил через уголовный ритуал «крещения» титул «вора в законе». С этого момента он участвовал в управлении «воровским сообществом» (хорошо организованной сетью преступных сообществ; см. более подробную информацию ниже в §§ 21 - 22) в соответствии с особыми правилами, регулирующими действия лиц в уголовном мире.
7. 5 марта 2006 г. А.К., который в то время проживал на Украине или в России, был объявлен в розыск. Согласно выводам следствия, скрывающийся подозреваемый поддерживал постоянный контакт по телефону с другими предполагаемыми уголовными лидерами в ААР и давал им инструкции относительно того, каким образом следовало улаживать различные частные споры в регионе. Впоследствии в ходе разрешенного судом прослушивания телефонных переговоров А.К. было установлено, что одним из тех, кто регулярно получал от «вора в законе» инструкции, был заявитель. В связи с этим в сферу расследования по уголовному делу попала и деятельность последнего.
8. 31 июля 2006 г. заявитель и еще один человек, И.А., были задержаны по подозрению в том, что они были членами «воровского сообщества», то есть в совершении преступления, ответственность за которое была предусмотрена пунктом 1 статьи 223(1) Уголовного кодекса. Будучи допрошенным в тот же день, заявитель подтвердил, что был знаком с А.К. уже тридцать лет и знал, что последний носил преступный титул «вора в законе». Заявитель добавил, что вор в законе, по его мнению, был «праведным человеком» ( 
).
9. 29 сентября 2006 г. расследование по уголовному делу в отношении А.К., заявителя и И.А. было завершено, и дело было передано в суд.
B. Судебное разбирательство и осуждение заявителя
10. 27 марта 2007 г. Батумский городской суд осудил заявителя и И.А. за то, что они были членами «воровского сообщества» (пункт 1 статьи 223(1) Уголовного кодекса), и приговорил их к семи и пяти годам лишения свободы соответственно, в то время как А.К. был осужден за то, что был «вором в законе» (пункт 2 статьи 223(1) Уголовного кодекса), и приговорен к десяти годам лишения свободы.
11. Суд описал действия, вмененные заявителю, в общих словах, следующим образом:
«Признавая авторитетов воровского сообщества, [заявитель] публично выразил им поддержку через свой образ жизни и активно участвовал в достижении целей этого воровского сообщества... путем получения выгод для его членов и других лиц, а также терроризируя и применяя принуждение по отношению к обычным лицам; [заявитель] распространял особые правила воровского сообщества путем своих собственных действий, а также помогая вору в законе в управлении этим воровским сообществом».
12. Более конкретно, вывод о виновности заявителя был основан на следующих трех эпизодах, факт которых был подтвержден показаниями многочисленных свидетелей, допрошенных как в ходе предварительного расследования, так и в ходе судебного разбирательства, а также доказательствами, полученными путем прослушивания телефонных линий заявителя, других обвиняемых и других фигурантов дела.
13. Во-первых, городской суд установил, что А.К., который пользовался общим признанием в качестве одного из наиболее авторитетных криминальных боссов в регионе, просил заявителя урегулировать спор о квартире между его тещей и другим лицом. Заявитель обвинялся в том, что принял данное задание и участвовал в период с 24 июня по июль 2006 года в неофициальном урегулировании данного спора с использованием криминального авторитета А.К. В ответ заявитель безуспешно утверждал, что он лишь хотел помочь женщине, своей близкой знакомой, добиться урегулирования спора путем заключения мирового соглашения, как сторонам и было предложено сделать в ходе судебного заседания по их гражданскому делу; он не знал, что такое обычное поведение являлось преступным. Он не оспаривал, что А.К., его старый друг, действительно попросил его заняться данным спором.
14. Во-вторых, городской суд установил, что тот же обвиняемый, «вор в законе» А.К., просил заявителя 24 июля 2006 г. установить место нахождения в г. Батуми двух молодых людей в возрасте 20-25 лет, которые отказались оплатить поездку на частном такси. А.К. попросил заявителя убедить этих молодых людей, пользуясь своим авторитетом представителя криминального мира и еще более влиятельным авторитетом А.К., выплатить долг водителю такси. Косвенно признав, что А.К. действительно просил его заняться этим делом, заявитель безуспешно утверждал, что на практике он не предпринимал каких-либо действий и потому не понимал, почему он должен был нести ответственность за то, что не произошло.
15. Наконец, городской суд ссылался на тот факт, что 8 июля 2006 г. в ходе свидания с одним знакомым, лишенным на тот момент свободы и считавшимся в «воровском сообществе» подающим большие надежды, то есть будущим «вором в законе», заявитель помимо обсуждения финансовых вопросов, касавшихся «общака», общих средств «воровского сообщества», также известил его о том, что Министр внутренних дел может быть скоро снят с должности и что это естественным образом приведет к укреплению авторитета «воров в законе» и соответствующих правил поведения в уголовном мире. По поводу данного третьего эпизода заявитель безуспешно утверждал, что он лишь выразил свою точку зрения о личности Министра внутренних дел и что он не должен был подвергаться за это наказанию.
16. 10 июля 2007 г. Кутаисский апелляционный суд оставил без удовлетворения апелляционную жалобу заявителя, в которой он повторил все ранее выдвинутые им доводы, и оставил приговор от 27 марта 2007 г. в силе в полном объеме.
17. 29 февраля 2008 г. Верховный суд Грузии отклонил кассационную жалобу заявителя как неприемлемую и тем самым прекратил производство по уголовному делу в отношении заявителя.
II. Соответствующее законодательство Грузии и сравнительное исследование
A. Законодательство, касающееся организации «Воровского сообщества»
18. 20 декабря 2005 г. Уголовный кодекс был дополнен статьей 223(1), которая гласит:
«Статья 223(1): Участие в воровском сообществе. Пребывание лица в положении вора в законе»
«1. Участие в „воровском сообществе“ наказывается лишением свободы на срок от пяти до восьми лет, со штрафом или без такового.»
2. Пребывание лица в положении «вора в законе» наказывается лишением свободы на срок от семи до десяти лет, а также штрафом или без такового».
19. Поправки от 20 декабря 2005 г., внесение которых было инициировано президентом Грузии, сопровождались официальным пояснительным меморандумом, в котором причины криминализации двух упомянутых выше деяний были изложены следующим образом:
«Действующее законодательство уже содержит ряд правовых механизмов для борьбы с организованной преступностью. Однако данные механизмы прямо не касаются деятельности преступных сообществ, так называемого „воровского сообщества“, и рэкета.»
В настоящее время... в масштабах страны по-прежнему существуют различные хорошо организованные группы, действующие в соответствии с особым набором правил. По итогам исследования целей и методов работы данных групп можно утверждать, что они идентифицируют себя как «воровское сообщество». Существование такого «сообщества» идет вразрез с интересами общества».
20. Кроме статьи 223(1) Уголовного кодекса 20 декабря 2005 г. парламент Грузии принял другие связанные нормативно-правовые акты. В частности, был принят Закон об организованной преступности и рэкете. В статье 3 данного Закона разъяснялись некоторые основные понятия, связанные с «воровским сообществом» и «ворами в законе»:
«Статья 3 — Воровское сообщество — Член воровского сообщества — Вор в законе»
1. Воровское сообщество ( 
) — любой тип группы людей, которые действуют в соответствии с особым набором правил, принятых или соблюдаемых ими, и целью которых является получение прибыли для себя или для других лиц путем устрашения, угроз, принуждения, взаимного укрывательства, «урегулирования споров с использованием авторитета вора в законе» ( 
), подстрекательства молодых людей к противоправным действиям, совершения преступлений или подстрекательства других к совершению преступлений.
2. Член воровского сообщества ( 
) — любое лицо, которое признает особые правила воровского сообщества и активно участвует в достижении целей воровского сообщества.
3. Урегулирование споров с использованием авторитета вора в законе ( 
) — разрешение частных споров между двумя и более обычными лицами членом воровского сообщества, которое сопровождается угрозами, принуждением, устрашением или иными противоправными действиями.
4. Вор в законе ( 
) — член воровского сообщества, который, используя любые виды методов, напрямую управляет или координирует управление воровским сообществом в соответствии с [упомянутым выше] набором правил».
B. ИНСТИТУТ «ВОРОВСКОГО СООБЩЕСТВА»
21. Существует ряд социологических и юридических исследований такого института как «воровское сообщество» и «воры в законе», на некоторые из которых ссылались власти государства-ответчика в своей позиции по жалобе. Наиболее существенные выводы данных исследований могут быть изложены следующим образом.
22. Так называемое «воровское сообщество» (« 
» по-грузински) считается основой структуры современной организованной преступности на всем постсоветском пространстве, в том числе в Грузии. В данном профессиональном преступном мире действуют собственные признанные лидеры, тщательно разработанные ритуалы посвящения и кодекс поведения. В нем имеется хорошо организованная структура власти, строгая система субординации и контроля в отношении (преступных) членов сообщества, а иногда также и в отношении различных секторов общества. История советского «воровского мира» началась еще во времена имперской России. Традиционная структура советского преступного сообщества начиная с революции 1917 года была построена на идеях иерархии и строго подчинения «воровскому закону» (« 
» по-грузински) — особому набору правил, регулирующих поведение членов преступного сообщества. Члены таких преступных организаций в то время были ярыми борцами с коммунизмом и, как правило, должны были вести скромную, нематериалистическую жизнь. Однако по мере развития советской эпохи начали появляться новые типы преступников и преступных структур, которые на самом деле были озабочены лишь увеличением богатства и власти. Эти лица отошли от традиционного видения «воровского сообщества» и сформировали новые банды, основанные исключительно на материальных интересах. Утверждалось также, что советское государство способствовало разрушению традиционной структуры преступного мира, что, в свою очередь, привело к возвышению «воров в законе» до мифического уровня (библиография: L.D. Newman, Rico and the Russian Mafia: Toward a New Universal Principle Under International Law, 9 Ind. Int'l & Comp. L. Rev. 225, 1998 -1 999, at p. 231, с дальнейшими библиографическими ссылками; Y. Glazov, «Thieves» in the USSR — A Social Phenomenon, Survey, in M. Galeotti (Ed.), Russian and Post-Soviet Organised Crime (2002); F. Varese, The Society of the Vory-v-Zakone, 1930s — 1950s, Cahiers du monde russe, in M. Galeotti (Ed.), Russian and Post-Soviet Organised Crime (2002), at p. 515).
23. «Воры в законе» (« 
» по-грузински) являются наиболее влиятельными преступниками, которым подчиняются другие преступники и которые пользуются неоспоримым авторитетом и высокопоставленным статусом в рамках преступного сообщества в странах бывшего Советского Союза. Они представляют собой элиту организованной преступности, статус которой сравним со статусом «крестных отцов» в итальянской мафии. Титулом «вор в законе» преступников обычно наделяют более высокопоставленные «воры в законе» в ходе преступного ритуала, известного как «крещение». Те, кто наделен этим титулом, считаются хранителями «воровского закона». «Вор в законе» редко совершает преступление сам. Одной из наиболее заметных характеристик контроля, осуществляемого «ворами в законе», является их основанный на репутации авторитет в преступных кругах. В связи с этим физическое присутствие ни в коем случае не является решающим фактором власти и авторитета этих криминальных боссов. Вместо этого их влияние в преступном мире обеспечивается путем хорошо развитой коммуникационной сети и позитивного общественного восприятия криминальных боссов. В общих чертах, «воры в законе» должны выполнять четыре основные функции, чтобы поддерживать эффективное лидерство в преступном сообществе: (1) информационная функция (то есть сбор, анализ и оценка информации по широкому кругу вопросов, в том числе касающихся определенных лиц или событий); (2) организационная функция (то есть планирование различных конкретных действий и делегирование ответственности другим членам преступного сообщества); (3) нормативно-регуляторная функция (то есть распространение преступной идеологии, романтизация преступной жизни, набор молодежи, обеспечение соблюдения «воровского закона» в преступном сообществе); и (4) функция принятия решений (управление и координация действий аффилированных организованных преступных групп, таких как взломщики, рэкетиры, грабители, карманники, угонщики, похитители людей). Кроме того, одной из наиболее важных задач «воров в законе» являлось управление общим денежным фондом преступного сообщества, или «общаком». Также необходимо подчеркнуть, что «воры в законе» осуществляли контроль и имели авторитет не только в отношении преступников, но и в отношении тех или иных секторов общества в целом. В прошлом они считались уважаемыми социальными авторитетами, и к их услугам часто прибегали, чтобы содействовать разрешению споров. Их ставили в пример молодым людям из-за их огромного состояния и власти. Значение связей и «сращивания» социальных и преступных элит часто отмечалось в качестве одной из наиболее ярких характеристик института «воров в законе» (библиография: Joseph D. Serio and V.S. Razinkin, Thieves Professing the Code: The Traditional Role of «Vory v Zakone» in Russia's Criminal World and Adaptations to a New Social Reality, Low Intensity Conflict & Law Enforcement; L. Shelley, Post-Soviet Organised Crime and the Rule of Law, 28 J. Marshall L. Rev. 827 1994 — 1995, at p. 827; Sharon A. Melzer, Russian and Post-Soviet Organised Crime, by Mark Galeotti (Ed.), Book Review, International Criminal Justice Review).
24. Все это оказало большое влияние на формирование преступных властных структур в грузинском гражданском обществе и тюремном мире, которое началось еще в советское время. Кроме того, грузинские «воры в законе» считались одними из наиболее могущественных и влиятельных этнических групп среди равных им членов преступной элиты в течение всего советского периода (согласно статистике, грузинские «воры в законе» составляли 31,6% от общего количества криминальных боссов и были второй по размеру этнической группой после русских «воров в законе», которые составляли 33,1% от этого количества). Решения грузинских «воров в законе» традиционно имели особый вес для преступников аналогичного или нижестоящего уровня. В 1985 году Центральный комитет Коммунистической партии Грузии приказал правоохранительным органам расправиться с «ворами в законе». Чтобы подчеркнуть важность данной миссии, Центральный комитет ясно дал понять, что те, кто не выполнит задание, сами будут считаться преступниками и с ними поступят соответствующим образом. В 1986 году были задержаны 52 грузинских «вора в законе». Однако суды назначили им наиболее мягкое наказание. Это частично объяснялось отсутствием соответствующей законодательной базы для эффективного преследования организованной преступности (на тот момент не был принят закон, предусматривающий наказание за то, что лицо являлось криминальным боссом). Так, четверо «воров в законе» были приговорены к лишению свободы за нарушение правил испытательного срока после условно-досрочного освобождения, девять — за отсутствие постоянного места жительства и ведение иных форм «паразитического образа жизни», четырнадцать — за незаконное владение или хранение оружия и амуниции, девятнадцать — за торговлю наркотиками, а остальные шестеро — за различную незаконную деятельность незначительного характера. В любом случае было сложно каким-либо эффективным образом помешать «ворам в законе» вести свою деятельность, поскольку они легко могли продолжать управлять преступным миром из своих тюремных камер (библиография: V. Davis Nordin and G. Glonti, Thieves of the Law and the Rule of Law in Georgia, Caucasian Review of International Affaires, Vol. 1 (1) — Winter 2006; L.I. Shelley, Post Soviet Organised Crime, Problem and Response, European Journal on Criminal Policy and Research, Vol. 3 — 4, at p. 8).
ПРАВО
I. Предполагаемое нарушение статьи 7 Конвенции
25. Заявитель жаловался на то, что статья 223(1) Уголовного кодекса не была достаточно точной и предсказуемой для того, чтобы он мог определить, какие действия могли рассматриваться как относившиеся к участию в преступном сообществе и потому были уголовно наказуемыми. Он ссылался на статью 7 Конвенции, которая в соответствующей части гласит:
«1. Никто не может быть осужден за совершение какого-либо деяния или за бездействие, которое согласно действовавшему в момент его совершения национальному или международному праву не являлось уголовным преступлением...».
A. Приемлемость жалобы для рассмотрения по существу
26. Власти государства-ответчика не представили замечаний по поводу приемлемости жалобы для рассмотрения по существу.
27. Европейский Суд отмечает, что жалоба не является явно необоснованной по смыслу подпункта «a» пункта 3 статьи 35 Конвенции и не является неприемлемой по каким-либо иным основаниям. Следовательно, Европейский Суд объявляет жалобу приемлемой для рассмотрения по существу.
B. Существо дела
1. Доводы сторон
28. Власти государства-ответчика, ссылаясь на обширную библиографию соответствующих социологических и юридических исследований (см. выше §§ 22 - 24), призывали Европейский Суд принять во внимание существование в Грузии социального феномена «воровского сообщества», управляемого мафиозными боссами, также известными как «воры в законе». Они подчеркнули, что неформальный авторитет таких криминальных боссов распространялся далеко за пределы преступного мира и отражался на многих аспектах обычной общественной жизни. Так, молодые люди стремились походить на преступных главарей, о многих высокопоставленных государственных лицах также было известно, что они сотрудничали с этими главарями и получали от них поддержку; кроме этого, криминальные боссы получали финансовую поддержку от бизнеса. Такое ненадлежащее влияние приводило, помимо прочего, к полному контролю со стороны «воров в законе» за тюрьмами. Путем угроз, принуждения и кооптации криминальные боссы оказывали огромное влияние на других заключенных и администрации тюрем, и отказ от соблюдения навязанных ими правил, в том числе от внесения вклада в общак, мог привести к жестокому наказанию, вплоть до смерти.
29. Власти государства-ответчика утверждали, что на протяжении многих лет реальная борьба с правлением «воров в законе» и с их преступными сообществами не велась в связи с отсутствием подлинной политической воли. И только после смены правительства в ноябре 2003 года государство начало принимать законодательные и другие меры с целью борьбы с властью криминальных боссов. В частности, 20 декабря 2005 г. в Уголовный кодекс Грузии были внесены изменения: была введена статья 223(1), предусматривающая два отдельных состава — (i) участие в «воровском сообществе» и (ii) пребывание лица в положении «вора в законе». Криминализация данных преступлений была основана на глубоком понимании государственными властями особенностей института «воров в законе» и различных особых правил поведения в «воровском сообществе». Например, статья 223(1) была призвана охватывать такое общеизвестное явление, как то, что «воры в законе» не совершали преступления лично, а управляли различной преступной деятельностью через преступные сообщества, которые находились у них в прямом или косвенном подчинении. Одной из наиболее отличительных черт власти «воров» был основанный на репутации авторитет в криминальных кругах, что означало, что, даже если они физически находились за пределами страны, они по-прежнему могли, через сеть закоренелых преступников, представлять собой угрозу для общественного порядка.
30. Власти государства-ответчика также утверждали, что упомянутые выше дополнения в Уголовный кодекс от 20 декабря 2005 г. сопровождались официальным пояснительным меморандумом, в котором, помимо причин законодательных изменений, также определялись некоторые признаки составов данных преступлений (см. выше § 19). Кроме того, упомянутые выше изменения были лишь одним из элементов более объемного законодательного пакета, целью которого была интенсификация борьбы с преступными сообществами. Другим элементом был принятый в тот же день Закон об организованной преступности и рэкете, в статье 3 которого всесторонне раскрывались такие термины, как «воровское сообщество», «участие в воровском сообществе», «урегулирование споров с использованием авторитета вора в законе», «пребывание в положении вора в законе» и так далее. В результате принятия законодательного пакета 20 декабря 2005 г. грузинское государство получило возможность уголовного преследования и осуждения более 180 криминальных боссов, двадцать из которых были признаны виновными в том, что были «ворами в законе». Кроме того, некоторые из наиболее влиятельных «воров в законе» смогли покинуть Грузию и скрыться в Российской Федерации или на Украине, либо даже в странах Западной Европы. Наиболее важным результатом данной эффективной кампании по борьбе с преступностью были, однако, значительные успехи в области искоренения социального влияния криминальных боссов на общество в целом и тем самым лишения их привилегированного общественного положения.
31. Власти государства-ответчика утверждали, что, таким образом, упомянутый выше законодательный пакет от 20 декабря 2005 г. был более чем достаточным для того, чтобы у заявителя сложилось четкое понимание того, что его связь с «воровским сообществом» неизбежно повлечет за собой уголовную ответственность на основании статьи 223(1) и ему следовало регулировать свое поведение соответствующим образом.
32. В ответ заявитель, не представив каких-либо новых доводов, лишь выразил несогласие с позицией властей государства-ответчика и утверждал, что не мог предвидеть, что его действия могли повлечь за собой ответственность на основании статьи 223(1) Уголовного кодекса. Он утверждал, что не знал, что могли означать понятия «воровское сообщество» или «урегулирование споров с использованием авторитета вора в законе».
2. Мнение Европейского Суда
33. Пункт 1 статьи 7 Конвенции не ограничивается только запретом ретроактивного применения уголовного закона, ухудшающего положение обвиняемого. Он также включает в себя, в более общем смысле, принцип, согласно которому преступность и наказуемость деяния может быть установлена только законом. Он запрещает, в частности, распространять существующие составы преступления на деяния, которые ранее не были преступлениями, а также устанавливает принцип, согласно которому уголовное право не должно толковаться расширительным образом, ухудшающим положение обвиняемого, например, путем аналогии. Следовательно, преступления и наказания за них должны быть ясно определены законом. Это требование соблюдается, когда формулировка соответствующего положения закона позволяет лицу, при необходимости обращаясь к судебному толкованию данного положения, определить, какие действия или бездействие повлекут за собой уголовную ответственность для него. Говоря о «законе», статья 7 Конвенции отсылает к тому же самому понятию, к которому отсылает Конвенция и в иных положениях, где используется этот термин, понятие, охватывающее как законодательство государства, так и правоприменительную практику и подразумевающее качественные требования, включая доступность и предсказуемость (см. Постановление Европейского Суда по делу «Кантони против Франции» (Cantoni v. France) от 15 ноября 1996 г., жалоба № 17862/91, § 29, Постановление Европейского Суда по делу «Кеме и другие против Бельгии» ( Coëme and Others v. Belgium) от 22 июня 2000 г., жалобы № 32492/96, 32547/96, 32548/96, 33209/96 и 33210/96), § 145, Постановление Европейского Суда по делу «Компания „Сюд Фонди“ и другие против Италии» (Sud Fondi S.r.l. and Others v. Italy) от 20 января 2009 г., жалоба № 75909/01, §§ 107 и 108).
34. Вследствие принципа, согласно которому законы должны иметь общее применение, их формулировки не всегда точны. Это означает, что многие законы неизбежно содержат формулировки, которые в той или иной степени являются размытыми, и их применение и толкование зависит от практики. Следовательно, в любой системе права, как бы ясно ни было сформулировано положение закона, в том числе уголовного закона, всегда неизбежно присутствует элемент судебного толкования. Всегда будет присутствовать необходимость устранения неясных моментов и адаптации к изменяющимся обстоятельствам. Несмотря на то, что определенность крайне желательна, она может привносить чрезмерную жесткость, а закон должен иметь возможность идти в ногу с меняющимися обстоятельствами. Закон по-прежнему будет соответствовать требованию «предсказуемости», если лицо должно пользоваться соответствующей юридической помощью для того, чтобы оценить, в разумной с учетом обстоятельств степени, те последствия, к которым может привести то или иное действие (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Ашур против Франции» (Achour v. France) от 29 марта 2006 г., жалоба № 67335/01, § 54, и Постановление Европейского Суда по делу «Хухтамяки против Финляндии» ( Huhtamäki v. Finland) от 6 марта 2012 г., жалоба № 54468/09, § 44).
(b) Применение в настоящем деле
35. Обращаясь к обстоятельствам настоящего дела, Европейский Суд отмечает, что заявитель был осужден за участие в «воровском сообществе» на основании статьи 223(1) Уголовного кодекса. Таким образом, суть спора между сторонами заключается в том, было ли значение данного конкретного уголовного запрета достаточно ясным и предсказуемым для того, чтобы заявитель мог заранее регулировать свое поведение.
36. Европейский Суд отмечает, что участие в «воровском сообществе», преступление, предусмотренное пунктом 1 статьи 223(1) Уголовного кодекса, тесно связано с таким преступлением, как пребывание в положении «вора в законе», ответственность за которое предусмотрена пунктом 2 той же статьи; оба преступления отражают хорошо известный институт организованной преступности и являются предметом более объемного законодательного пакета, принятого парламентом Грузии 20 декабря 2005 г. с целью интенсификации борьбы с преступными сообществами (см. выше §§ 18 - 20). Ранее внимание Европейского Суда уже привлекалось к функционированию этого опасного криминального сообщества и его правил мести в контексте пенитенциарной системы Грузии (см. Постановление Европейского Суда по делу «Цинцабадзе против Грузии» (Tsintsabadze v. Georgia) от 15 февраля 2011 г., жалоба № 35403/06, §§ 61, 66 — 69 и 87 — 92). Теперь, в контексте настоящего дела, были разъяснены выводы ряда социологических и юридических исследований по вопросу влияния института «воровского сообщества» на грузинское общество в целом (см. выше §§ 21 - 24). Следовательно, при проведении параллелей с признанным общественным бедствием, которое представляют собой другие организации мафиозного типа (см., например, Постановление Европейского Суда по делу «Раймондо против Италии» (Raimondo v. Italy) от 22 февраля 1994 г., жалоба № 12954/87, § 30), Европейский Суд принимает во внимание причины, по которым власти государства-ответчика приняли решение создать, с 20 декабря 2005 г., законодательную базу для более эффективной борьбы с этой преступной деятельностью.
37. Соответствующие исследования показали, что существование и функционирование «воровского мира» в Грузии отравляло не только пенитенциарную систему, но и общество в целом, в том числе его наиболее уязвимых членов, а именно, молодых людей, задолго до принятия законодательного пакета от 20 декабря 2005 г. (см. выше §§ 24 и 28). Принимая во внимание данные исследования и доводы властей государства-ответчика, Европейский Суд отмечает, что данный криминальный феномен уже настолько укоренился в обществе, а общественный авторитет «воров в законе» был настолько высок, что среди обычных людей такие уголовные понятия, как «воры в законе», «воровское сообщество», «урегулирование споров с использованием авторитета вора в законе», «общак» и другие, были широко известными и понятными для большинства (см. также упомянутое выше Постановление Европейского Суда по делу «Цинцабадзе против Грузии» (Tsintsabadze v. Georgia), §§ 61 и 66 — 69).
38. Поэтому Европейский Суд полагает, что в результате введения 20 декабря 2005 г. в Уголовный кодекс изменений, предусматривающих новые составы преступлений, а именно «участие в воровском сообществе» и «пребывание в положении вора в законе», грузинский законодатель лишь криминализировал относившиеся к уголовной («воровской») субкультуре понятия и действия, точное значение которых было уже хорошо известно широкой общественности. Интересно отметить, что парламент Грузии принял решение использовать для юридического определения данных преступлений разговорные выражения; по мнению Европейского Суда, по-видимому, это было сделано для того, чтобы суть новых составов преступлений была лучше понятна широкой общественности. С учетом этого Европейский Суд не убежден попытками заявителя представить себя как лицо, которому понятия, касавшиеся уголовной субкультуры, были абсолютно не знакомы, особенно с учетом того, что он ясно утверждал обратное в своих показаниях в ходе расследования на уровне государства-ответчика. Так, заявитель утверждал, что он знал, что А.К. носил титул «вора в законе» и что в общем «вор в законе», по его мнению, был «праведным человеком» (см. выше § 8). Кроме того, в ходе свидания в тюрьме со своим знакомым, которому предстояло пройти обряд «крещения» и стать «вором в законе», заявитель помимо обсуждения финансовых вопросов, касавшихся «общака», также выразил мнения, которые ясно подтверждали его интерес к судьбе соответствующей криминальной субкультуры, «воровского сообщества», и понимание им особого набора правил, действовавших в воровском мире. Далее, когда заявитель добровольно начал принимать участие в неофициальном урегулировании двух частных споров, он не стеснялся использовать свой собственный авторитет высокопоставленного представителя воровского сообщества, а также авторитет своего босса А.К., носившего титул «вора в законе», в качестве средства убеждения (см. выше §§ 13 - 15).
39. Что наиболее важно, Европейский Суд отмечает, что дополнение Уголовного кодекса статьей 223(1), которая ясно поставила вне закона два отдельных деяния, связанных с институтом «воровского сообщества», было только частью более объемного законодательного пакета от 20 декабря 2005 г., целью которого была интенсификация борьбы с организованной преступностью. Другим важным актом, принятым в тот же день, был Закон об организованной преступности и рэкете, статья 3 которого содержала всестороннее объяснение таких уже ставших общеупотребимых выражений, как «воровское сообщество», «участие в воровском сообществе», «урегулирование споров с использованием авторитета вора в законе», «вор в законе» и так далее. В связи с этим Европейский Суд полагает, что статья 223(1), которая подлежала толкованию в единстве с правовыми определениями, изложенными в статье 3 Закона об организованной преступности и рэкете (ср. с Постановлением Европейского Суда по делу «Касымахунов и Сайбаталов против Российской Федерации» (Kasymakhunov and Saybatalov v. Russia) от 14 марта 2013 г., жалобы № 26261/05 и 26377/06 <1>, § 82), доводила до сведения обычного человека все необходимые признаки составов двух преступлений, связанных с функционированием «воровского сообщества».
<1> См.: Бюллетень Европейского Суда по правам человека. 2014. № 2 (примеч. редактора).
40. Таким образом, Европейский Суд приходит к выводу, что после криминализации 20 декабря 2005 г. такого преступления, как участие в «воровском сообществе», заявитель, если не через общие знания, основанные на постепенном распространении в течение десятилетий субкультуры «воровского сообщества», среди широкой общественности, то путем обращения к статье 3 Закона об организованной преступности и рэкете, а также в случае необходимости к надлежащей юридической помощи (см. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Дель Рио Прада против Испании» (Del Rio Prada v. Spain) от 21 октября 2013 г., жалоба № 42750/09, § 79) мог легко предвидеть, какие из его действий повлекут за собой уголовную ответственность на основании пункта 1 статьи 223(1) Уголовного кодекса.
41. Таким образом, по делу не было допущено нарушения статьи 7 Конвенции.
II. Другие предполагаемые нарушения Конвенции
42. Заявитель, ссылаясь на пункты 1 и 3 статьи 6 Конвенции, а также на статьи 8 и 10 Конвенции, также оспаривал исход уголовного судопроизводства в отношении него и утверждал, что был невиновен.
43. Принимая во внимание все материалы, которыми он располагает, и постольку, поскольку данные жалобы относятся к его юрисдикции, Европейский Суд не усматривает в них каких-либо признаков нарушений прав и свобод, закрепленных в Конвенции и в Протоколах к ней. Следовательно, в данной части жалоба должна быть отклонена как явно необоснованная на основании пунктов 3 и 4 статьи 35 Конвенции.
-
объявил жалобу на предполагаемое нарушение статьи 7 Конвенции приемлемой для рассмотрения по существу, а остальные части жалобы — неприемлемыми для рассмотрения по существу;
-
постановил, что по делу не было допущено нарушения статьи 7 Конвенции.
Совершено на английском языке, и уведомление о Постановлении направлено в письменном виде 15 июля 2014 г. в соответствии с пунктами 2 и 3 правила 77 Регламента Европейского Суда.
<*> This judgment has become final under Article 44 § 2 of the Convention. It may be subject to editorial revision.
In the case of Ashlarba v. Georgia,
The European Court of Human Rights (Fourth Section), sitting as a Chamber composed of:
and Fatoº Aracý , Deputy Section Registrar,
Having deliberated in private on 24 June 2014,
Delivers the following judgment, which was adopted on that date:
PROCEDURE
1. The case originated in an application (no. 45554/08) against Georgia lodged with the Court under Article 34 of the Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms («the Convention») by a Georgian national, Mr Izet Ashlarba («the applicant»), on 22 April 2008.
2. The applicant was represented by Mr G. Zirakishvili and Ms M. Pkhaladze, lawyers practising in Tbilisi. The Georgian Government («the Government») were represented by their Agent, Mr L. Meskhoradze, of the Ministry of Justice.
3. The applicant alleged, in particular, that Article 223(1) § 1 of the Criminal Code of Georgia, under which he was convicted of the offence of being a member of the «thieves' underworld», had not been precise and foreseeable enough for him to regulate his conduct accordingly.
4. On 3 January 2012 the application was communicated to the Government under Article 7 of the Convention.
THE FACTS
I. The circumstances of the case
5. The applicant was born in 1956 and lives in the village of Angisa, Ajarian Autonomous Republic («the AAR»), Georgia.
A. The origins of the criminal proceedings against the applicant
6. On 15 February 2006 a criminal investigation was launched by the Ministry of the Interior of the AAR into the activities of a Mr A.K., on account of his alleged association with the criminal underworld, under Article 223(1) of the Criminal Code. Notably, he was suspected of being a «thief in law» (for an exact definition of this term, see paragraphs 18 — 20 below) who ran criminal syndicates and participated in the settlement of various private disputes through criminal actions. In the course of the investigation, a number of relevant witnesses were questioned — the officers of the prisons where Mr A.K. had served his previous prison terms, his family members and other close persons, all of whom confirmed that Mr A.K. had indeed obtained, through the criminal ritual of «baptism», the title of a «thief in law» in 1999. Since then he had participated in management of the «thieves' underworld» (a well-organised network of criminal syndicates; for more details see paragraphs 21 — 22 below), in accordance with the special rules regulating the conduct of members of the criminal underworld.
7. On 5 March 2006 a search warrant was issued in respect of Mr A.K., who was living at that time in either Ukraine or Russia. According to the findings of that investigation, the fugitive suspect had been in regular telephone contact with other purported criminal leaders in the AAR, instructing them on how to settle various private disputes in the region. The subsequent judicially authorised tapping of Mr A.K.'s telephone conversation showed that one of the persons who had been receiving regular instructions from the «thief in law» was the applicant. Consequently, the criminal probe was expanded to include the latter's activities.
8. On 31 July 2006 the applicant and another person, Mr Y.A., were arrested on suspicion of being members of the «thieves' underworld», an offence punishable under Article 223(1) § 1 of the Criminal Code. When questioned on the same day, the applicant confirmed that he had already known Mr A.K. for thirty years and was aware that he possessed the criminal title of a «thief in law». The applicant added that a thief in law was, in his opinion, «a righteous man 
».
9. On 29 September 2006 the criminal investigation against Mr A.K., the applicant and Mr Y.A., was terminated, and the case was transmitted by the prosecution service to a trial court.
B. The trial and the applicant's conviction
10. By a judgment of 27 March 2007, the Batumi City Court convicted the applicant and Mr Y.A. of being members of the «thieves' underworld» (Article 223(1) § 1 of the Criminal Code), sentencing them to seven and five years' imprisonment respectively, whilst Mr A.K. was convicted of being a «thief in law» (Article 223(1) § 2 of the Criminal Code) and sentenced to ten years in prison.
11. The activities imputed to the applicant were described by the court, in general terms, as follows:
«Acknowledging and giving recognition to the thieves' underworld, [the applicant] has publicly expressed his support for it through his own lifestyle, and has been actively involved in achieving the goals of this underworld... by obtaining profits for its members and for other persons, and by terrorising and exercising coercion with respect to ordinary individuals; [the applicant] has disseminated the special rules of the thieves' underworld through his own actions, and by assisting the thief in law in running this underworld.»
12. More specifically, the finding of the applicant's guilt was based on the following three episodes, the reality of which had been confirmed by statements from numerous pertinent witnesses, examined during both the investigation stage and the trial, and evidence obtained by tapping the telephone lines of the applicant, the other convicts and other relevant persons.
13. Firstly, the City Court established that Mr A.K., generally acknowledged to be one of the most authoritative criminal bosses in the region, had requested the applicant to settle a dispute over an apartment between his mother-in-law and another individual. The court accused the applicant of accepting that task and becoming involved, between 24 June and July 2006, in unofficial adjudication of the dispute, using Mr A.K.'s criminal authority. In reply, the applicant unsuccessfully argued that he had merely wished to help the woman, who was his close acquaintance, to have the dispute settled by friendly agreement, as indeed the parties had been invited to do during a civil court hearing of their case at the relevant time; he had been unaware that such ordinary conduct was a criminal offence. He did not contest that he had indeed been asked by Mr A.K., his old friend, to look into the dispute.
14. Secondly, the City Court established that the same co-accused «thief in law», Mr A.K., had requested the applicant, on 24 July 2006, to establish the whereabouts in Batumi of two young men, aged 20 — 25 years, who had refused to pay a fare to a private taxi driver. The applicant was asked to persuade the young men, using his own authority as a senior member of the criminal world, and the authority of the more influential Mr A.K., to settle the debt towards the driver. Implicitly acknowledging that he had indeed been requested to look into this second private dispute by Mr A.K., the applicant unsuccessfully argued that he had not taken any action in practice and thus could not understand why he should be held responsible for something which had not occurred.
15. Lastly, the City Court relied on the fact that on 8 July 2006 the applicant, when visiting an imprisoned acquaintance who was considered by members of the «thieves' underworld» to be a promising young man, that is, a future «thief in law», the applicant, in addition to discussing financial issues relating to the kitty (obshyak), the common fund belonging to the «thieves' underworld», had also informed him that the Minister of the Interior might soon lose his post, which would then naturally lead to reinforcement of the authority of «thieves' in law» and of the relevant rules of conduct in the criminal world. With respect to this third episode, the applicant unsuccessfully argued before the court that he had merely expressed his opinion about the personality of the Minister of the Interior and that he should not be punished for that.
16. On 10 July 2007 the Kutaisi Court of Appeal, dismissing the applicant's appeal in which he reiterated all of his previous arguments, fully upheld his conviction of 27 March 2007.
17. By a decision of 29 February 2008, the Supreme Court of Georgia rejected the applicant's cassation appeal as inadmissible, thus terminating the criminal proceedings against him.
II. Relevant domestic law and comparative study
A. Legislation concerning the institution of «thieves' underworld»
18. Article 223(1) of the Criminal Code, a provision which was introduced to the Code by an Amendment of 20 December 2005, reads as follows:
«Article 223(1): Being a member of the thieves' underworld. Being a thief in law»
«1. Being a member of the thieves' underworld is punishable by 5 to 8 years' imprisonment, with or without a fine.»
2. Being a thief in law is punishable by 7 to 10 years' imprisonment, with or without a fine.»
19. The Amendment of 20 December 2005, which was initiated by the President of Georgia, was accompanied by an official explanatory memorandum which described the rationale behind the criminalisation of the above-mentioned two offences in the following terms:
«The current legislation already contains a number of legal mechanisms for fighting against organised crime. However, these mechanisms are not sufficient for specifically addressing the activities of criminal syndicates, the so-called „thieves' underworld“, and racketeering.»
Currently... there still exist in the country various well-organised groups which act according to a special set of rules. As a result of the study of the goals and functioning methods of those groups, it can be ascertained that those groups identify themselves with the «thieves' underworld». The existence of the latter underworld comes into conflict with the public interests.»
20. Apart from Article 223(1) of the Criminal Code, another related legislative novelty was approved by Georgian Parliament on 20 December 2005. Notably, a Law on Organised Crime and Racketeering was adopted, section 3 of which explained several major notions relating to the institution of «thieves in law» and «thieves' underworld»:
Section 3 — Thieves' underworld — A member of the thieves' underworld — A thief in law.
1. Thieves' underworld 
- any type of group of people who act in accordance with the special set of rules adopted or cherished by them and whose aim is to gain profit either for themselves or others by means of intimidation, threat, coercion, the rule of silence, «settlement of disputes using the authority of a thief in law» 
, inducing young people into illicit activities, committing or encouraging others to commit offences.
2. A member of the thieves' underworld 
- any person who recognises the special rules of the thieves' underworld and is actively engaged in furtherance of the goals of that underworld.
3. Settlement of disputes using the authority of a thief in law 
- resolution of a private dispute between two or more ordinary individuals by a member of the thieves' underworld which is accompanied by threat, coercion, intimidation or other illicit conduct.
4. Thief in law 
- a member of the thieves' underworld who, using any type of methods, directly runs or coordinates the running of the thieves' underworld according to the [above-mentioned] special set of rules.»
B. The institution of «thieves' underworld»
21. There exist a number of socio-legal studies of the phenomena of «thieves in law» and «thieves' underworld», a number of which were referred to by the Government in their submissions. An aggregate summary of the most relevant findings from those studies presents the following picture.
22. The so-called «thieves' underworld» ( 
in Georgia, and «воровской мир» in Russian) is considered to be the backbone of the contemporary organised crime structure across the entire post-Soviet territory, including Georgia. This professional criminal underworld has its own recognised leaders, elaborate initiation rituals and a code of conduct. It has a particularly well-organised power structure, a strict system of subordination and control over its (criminal) members, but sometimes also over various different sectors of society. The history of the Soviet-era institution of «thieves' underworld» dates back to Imperial Russia. The traditional structure of a Soviet criminal syndicate, beginning from the time of the 1917 Revolution, was built upon the ideas of hierarchy and strict obedience to the «Thieves' Code» ( 
in Georgian, and «Воровской Закон» in Russian — the special set of rules regulating the conduct of members of the underworld). Members of those criminal organisations were at that time fervently anti-communist, and for the most part were required to lead modest, non-materialistic lives. However, as the Soviet era progressed, new types of criminals and criminal structures began to emerge, which were in reality concerned only with accumulating wealth and power. These individuals broke with the traditional visions of the «thieves' underworld» and formed new gangs based on purely materialistic interests. It has also been argued that the Soviet State contributed to the dismantlement of the traditional structure of the criminal underworld which in its turn resulted in the elevation of the «thieves in law» to mythical status (bibliography: L.D. Newman, Rico and the Russian Mafia: Toward a New Universal Principle Under International Law, 9 Ind. Int'l & Comp. L. Rev. 225, 1998-199, at p. 231, with further relevant bibliography cited therein; Y. Glazov, «Thieves» in the USSR — A Social Phenomenon, Survey, in M. Galeotti (Ed.), Russian and Post-Soviet Organised Crime (2002); F. Varese, The Society of the Vory-v-Zakone, 1930s-1950s, Cahiers du monde russe, in M. Galeotti (Ed.), Russian and Post-Soviet Organised Crime (2002), at p. 515).
23. «Thieves in law» ( 
in Georgian, and «воры в законе» in Russian) are the most powerful criminals, who are obeyed by other fellow criminals, and enjoy unchallenged authority and high-ranking status within the criminal underworld in the countries previously forming the Soviet Union. They are the elite of the organised crime underworld, equivalent to the rank of «Godfather» in the Italian Mafia. The title of «thief in law» is usually conferred upon the criminal by a more senior «thief in law», through a criminal ritual known as «baptism». Holders of this title are considered to be guardians of the «Thieves' Code». A «thief in law» would rarely commit a crime himself. One of the most notable features of the control exerted by «thieves in law» is their reputation-based authority in criminal circles. Thus, physical presence is by no means a determining factor in the power and authority of those criminal bosses. Instead, a well-developed network of communications and a positive public perception of the criminal bosses ensure their influence in the criminal world. In general terms, «thieves in law» have to fulfil four basic functions in order to maintain effective leadership in the criminal underworld: (1) an informational function (that is, the collection, analysis and evaluation of information on a wide range of topics, including those regarding specific individuals and events); (2) an organisational function (that is, planning of various specific activities and delegation of responsibilities to other members of the criminal underworld); (3) a normative-regulatory function (that is, dissemination of criminal ideology, romanticising of criminal life, recruitment of youth, maintenance of the Thieves' Code within the criminal community); and (4) a decision-making function (directing and coordinating the activities of other affiliated organised criminal group, such as housebreakers, racketeers, robbers, pickpockets, vehicle hijackers, kidnappers). Furthermore, one of the most important tasks assumed by a «thief in law» was that of administering the common monetary fund of the criminal underworld, or the «kitty» (obshyak). It should also be stressed that «thieves in law» had control and authority not only over criminals, but also over sectors of society in general. In the past, they were considered to be respectable social authorities, and were frequently used as dispute resolution facilitators. They were held up as models for young people, due to their enormous wealth and authority. Indeed, the significance of the affiliations and overlaps between the social and criminal elites has often been noted as one of the most vivid features of the institution of «thieves in law» (bibliography: Joseph D. Serio and V. S. Razinkin, Thieves Professing the Code: The Traditional Role of «Vory v Zakone» in Russia's Criminal World and Adaptations to a New Social Reality, Low Intensity Conflict & Law Enforcement; L. Shelley, Post-Soviet Organised Crime and the Rule of Law, 28 J. Marshall L. Rev. 827 1994-1995, at p. 827; Sharon A. Melzer, Russian and Post-Soviet Organised Crime, by Mark Galeotti (Ed.), Book Review, International Criminal Justice Review).
24. All these developments deeply influenced the formation of criminal power structures in Georgian civic society and the prison world, starting in Soviet times. Furthermore, Georgian «thieves in law» were considered to be one of the most powerful and influential ethnic groups among their peers in the criminal elite throughout the Soviet Union (in terms of statistics, Georgian «thieves in law» made up 31.6% of the overall number of criminal bosses, and were the second largest ethnic group after the Russian «thieves in law», who made up 33.1% of that population). Decisions by Georgian «thieves in law» traditionally carried particular weight for criminals of similar or lower ranks. In 1985 the Central Committee of the Georgian Communist Party ordered the law-enforcement bodies to crack down on the country's «thieves in law». To emphasise the importance of this mission, the Central Committee made it clear that officials failing to carry out the assignment would be treated as lawbreakers themselves and be dealt with accordingly. By 1986, 52 Georgian «thieves in law» had been arrested. However, the domestic courts imposed the lightest possible sentences. This was partly explained by the absence of a relevant legislative basis for effective prosecution of organised crime (there was no law at the relevant time proscribing the fact of being a criminal boss). Thus, four «thieves in law» were imprisoned for violating rules on probation, nine for being vagrants and leading other forms of «parasitic lifestyles», fourteen for illegal possession or storage of firearms and ammunition, and nineteen for drug dealing, and the remaining six «thieves in law» were imprisoned for various illegal activities of a minor nature. In any event, it remained difficult to prevent in any effective way the imprisoned «thieves in law» from plying their trade, since they could easily continue to run the criminal underworld from their prison cells (bibliography: V. Davis Nordin and G. Glonti, Thieves of the Law and the Rule of Law in Georgia, Caucasian Review of International Affaires, Vol. 1 (1) — Winter 2006; L. I. Shelley, Post-Soviet Organised Crime, Problem and Response, European Journal on Criminal Policy and Research, Vol. 3 — 4, at p. 8).
THE LAW
I. Alleged violation of Article 7 of the Convention
25. The applicant complained that Article 223(1) of the Criminal Code was not precise and foreseeable enough for him to appreciate what kind of conduct could be regarded as relating to the membership of the criminal underworld and thus be punishable. He relied on Article 7 of the Convention which reads, in its relevant part, as follows:
«1. No one shall be held guilty of any criminal offence on account of any act or omission which did not constitute a criminal offence under national or international law at the time when it was committed.»
A. Admissibility
26. The Government have not submitted any objection as to the admissibility of this complaint.
27. The Court notes that this complaint is not manifestly ill-founded within the meaning of Article 35 § 3 (a) of the Convention. It further notes that it is not inadmissible on any other grounds. It must therefore be declared admissible.
B. Merits
1. The parties' arguments
28. The Government, referring to an extensive bibliography of the relevant socio-legal research (see paragraphs 22 — 24 above), invited the Court to take note of the social phenomenon of the «thieves' underworld» run by titular mafia bosses, also known as «thieves in law», in Georgia. They emphasised that the informal authority of such criminal bosses extended well beyond the criminal underworld, and also contaminated numerous facets of ordinary public life. Thus, young people strove to resemble the criminal rulers, many high-ranking public officials were also known to have cooperated with and supported those rulers, and they received financial support «donated» to them by business circles. This undue influence resulted, among other things, in the total control of prisons by «thieves in law». Through threats, coercion, and co-optation, criminal bosses exerted tremendous influence over other prisoners and the prison authorities, and non-compliance with the imposed rules imposed by them, including failure to contribute to their common purse (obshyak) might result in severe punishment, including death.
29. The Government submitted that for many years there had been no real fight against the rule of «thieves in law» and their criminal syndicates, due to the absence of genuine political will. It was only after the change of Government in November 2003 that the State started to take legislative and other measures aimed at challenging the power of the criminal bosses. In particular, on 20 December 2005 an amendment was made to the Criminal Code of Georgia, adding Article 223(1), which penalised two separate criminal offences — (i) being a member of the «thieves' underworld» and (ii) being a «thief in law». The criminalisation of these offences was based on the State authorities' thorough knowledge of the specific features of the institution of «thieves in law», and of the various special rules of conduct in the «thieves' underworld». For instance, Article 223(1) was intended to cover the generally acknowledged phenomenon whereby «thieves in law» did not commit crime personally, but managed various criminal activities via criminal syndicates acting under their direct or indirect subordination. One of the most notable features of the «thieves'» power was their reputation-based authority in criminal circles, which meant that, even if they were physically absent from the country, they could still pose, through a network of committed criminals, a threat to public order.
30. The Government also submitted that the above-mentioned Amendment to the Criminal Code of 20 December 2005 was accompanied by the official explanatory memorandum, which, in addition to setting out the rationale for the legislative amendment, also conveyed certain constituent elements of those offences (see paragraph 19 above). Furthermore, the Amendment constituted only one element of a wider legislative package aimed at intensifying the fight against the criminal syndicates. The other piece of legislation, adopted on the very same day, was the Law on Organised Crime and Racketeering, section 3 of which comprehensively explained to the public the definition of such terms as «thieves' underworld», «being a member of the thieves' underworld», «settlement of disputes using the authority of a thief in law», «being a thief in law» and so on. As a result of the legislative package of 20 December 2005, the Georgian State was able to criminally prosecute and convict more than 180 criminal bosses, twenty of whom were found guilty of being «thieves in law». Furthermore, some of the most powerful «thieves in law» had been able to flee Georgia and had found shelter either in the Russian Federation, in Ukraine, or even in the countries of Western Europe. The most important result of this efficient anti-criminal campaign was, however, significant progress in eradicating the social influence of criminal bosses over the public at large, thus diminishing their privileged societal position.
31. The Government thus argued that the above-mentioned legislative package of 20 December 2005 was more than sufficient for the applicant to have a clear idea that his association with the «thieves' underworld» would necessarily have attracted criminal responsibility under Article 223(1), and he should have thus regulated his conduct accordingly.
32. In reply, the applicant, without submitting any new arguments, merely expressed his discontent with the Government's position and maintained that he had been unable to foresee which of his actions could have attracted responsibility under Article 223(1) of the Criminal Code. He claimed that he had not known what concepts such as «thieves' underworld» or «settlement of disputes using the authority of a thief in law» could possibly mean.
2. The Court's assessment
33. Article 7 § 1 of the Convention goes beyond prohibition of the retrospective application of criminal law to the detriment of the accused. It also sets forth, more generally, the principle that only the law can define a crime and prescribe a penalty. While it prohibits, in particular, extending the scope of existing offences to acts which previously were not criminal offences, it also lays down the principle that the criminal law must not be extensively construed to an accused's detriment, for instance by analogy. It follows that offences and the relevant penalties must be clearly defined by law. This requirement is satisfied where the individual can know from the wording of the relevant provision and, if need be, with the assistance of the courts' interpretation of it, what acts and omissions will make him criminally liable. When speaking of «law», Article 7 alludes to the very same concept as that to which the Convention refers elsewhere when using that term, a concept which comprises statute law as well as case-law and implies qualitative requirements, including those of accessibility and foreseeability (see Cantoni v. France, 15 November 1996, § 29, Reports of Judgments and Decisions 1996-V; Coëme and Others v. Belgium, nos. 32492/96, 32547/96, 32548/96, 33209/96 and 33210/96, § 145, ECHR 2000-VII; and Sud Fondi S.r.l. and Others v. Italy, no. 75909/01, §§ 107 and 108, 20 January 2009).
34. As a consequence of the principle that laws must be of general application, the wording of statutes is not always precise. That means that many laws are inevitably couched in terms which, to a greater or lesser extent are vague, and their interpretation and application depend on practice. Consequently, in any system of law, however clearly drafted a legal provision, including a criminal law provision, may be, there is an inevitable element of judicial interpretation. There will always be a need for elucidation of doubtful points and for adaptation to changing circumstances. Whilst certainty is highly desirable, it may bring in its train excessive rigidity and the law must be able to keep pace with changing circumstances. A law may still satisfy the requirement of «foreseeability» where the person concerned has to take appropriate legal advice to assess, to a degree that is reasonable in the circumstances, the consequences which a given action may entail (see Achour v. France [GC], no. 67335/01, § 54, ECHR 2006-IV, and Huhtamäki v. Finland, no. 54468/09, § 44, 6 March 2012).
(b) Application to the present case
35. Returning to the circumstances of the present case, the Court notes that the applicant was convicted of being a member of the «thieves' underworld» under Article 223(1) of the Criminal Code. Thus, the essence of the dispute between the parties is whether the meaning of that particular offence was clear and foreseeable enough in order for the applicant to regulate his conduct in advance.
36. The Court observes that being a member of the «thieves' underworld», an offence proscribed under the first paragraph of Article 223(1) of the Criminal Code, is closely linked to the offence of being a «thief in law», which is prosecuted under the second paragraph of the same criminal provision; both offences reflect a well-known institution of the organised crime, and were targeted by the wider legislative package adopted by the Georgian Parliament on 20 December 2005 for the purpose of intensifying the fight against criminal syndicates (see paragraphs 18 — 20 above). The Court's attention has previously been drawn to the functioning of that dangerous criminal community, and its vindictive rules, in the context of the Georgian prison sector (see Tsintsabadze v. Georgia, no. 35403/06, §§ 61, 66 — 69 and 87 — 92, 15 February 2011). Now, in the context of the present case, the findings of several socio-legal studies on the impact of the criminal institution of «thieves' underworld» on Georgian society at large were explained in detail before the Court (see paragraphs 21 — 24 above). In consequence, and drawing parallels with the recognised social blight represented by other mafia-type organisations (see, for instance, Raimondo v. Italy, 22 February 1994, § 30, Series A no. 281-A), the Court notes the rationale behind the respondent State's decision to create, on 20 December 2005, a legislative basis in order to combat that criminal activities more effectively.
37. Indeed, the relevant studies showed that the existence and functioning of the «thieves' underworld» had contaminated not only the prison sector but also the public at large in Georgia, including its most vulnerable members, namely young people, long before the adoption of the anti-criminal legislative package of 20 December 2005 (see paragraphs 24 and 28 above). Having regard to these studies and to the Government's submissions, the Court observes that this criminal phenomenon was already so deeply rooted in society, and the societal authority of «thieves in law» was so high, that among ordinary members of the public criminal concepts such as «thieves' underworld», «a thief in law», «settlement of disputes using the authority of a thief in law», «obshyak», and so on, were matters of common knowledge and widely understood (see also Tsintsabadze, cited above, §§ 61 and 66 — 69).
38. Consequently, the Court considers that, by introducing on 20 December 2005 two new offences, namely that of being a member of the «thieves' underworld» and that of being a «thief in law», the Georgian legislature merely criminalised concepts and actions relating to a criminal («thieves'») subculture, the exact meaning of which were already well known to the public at large. Interestingly enough, the Georgian legislature opted to maintain colloquial language in the legal definition of those offences; in the Court's view, this was apparently done to ensure that the essence of the newly criminalised offences would be grasped more easily by the general public. That being the case, the Court is not convinced by the applicant's attempts to present himself as a person to whom the concepts concerning that criminal subculture were entirely foreign, especially given that he explicitly suggested the contrary in his depositions to the domestic investigation. Thus, the applicant stated that he knew that Mr A.K. possessed the special status of «thief in law» and that, in general, a «thief in law» was, in his opinion, «a righteous person» (see paragraph 8 above). Furthermore, when visiting his imprisoned acquaintance, a candidate for «baptism» as a «thief in law», the applicant, as well as discussing financial issues relating to management of the common fund of the thieves' underworld (the kitty, or obshyak), also expressed opinions which clearly confirmed his interest in the fate of the relevant criminal subculture, the «thieves' underworld», and his understanding of the special set of rules governing it. Further, when willingly becoming involved in the unofficial adjudication of two private disputes, the applicant did not hesitate to use his own authority as a senior member of the thieves' underworld, and that of his boss, the titular «thief in law» Mr A.K., as a means of persuasion (see paragraphs 13 — 15 above).
39. Most importantly, the Court observes that the introduction of Article 223(1) to the Criminal Code, which clearly outlawed two separate offences related to the institution of «thieves' underworld», was only part of the wider legislative package of 20 December 2005, the aim of which was to intensify the fight against organised crime. The other major piece of legislation, enacted on the very same date, was the Law on Organised Crime and Racketeering, section 3 of which comprehensively explained to the public the definition of such already colloquial terms as «thieves' underworld», «being a member of the thieves' underworld», «settlement of disputes using the authority of a thief in law», «being a thief in law», and so on. In consequence, the Court considers that Article 223(1), when read in conjunction with the legal definitions contained in section 3 of the Law on Organised Crime and Racketeering (compare with Kasymakhunov and Saybatalov v. Russia, nos. 26261/05 and 26377/06, § 82, 14 March 2013), conveyed for the attention of an ordinary person all the necessary constituent elements of the two criminal offences relating to the functioning of the «thieves' underworld».
40. Accordingly, the Court concludes that, after the criminalisation on 20 December 2005 of the offence of being a member of the «thieves' underworld», the applicant, if not through common knowledge based on the progressive spread over decades of the subculture of the «thieves' underworld» over the public at large, then by reference to section 3 of the Law on Organised Crime and Racketeering and, if need be, with the assistance of appropriate legal advice (see Del Rio Prada v. Spain [GC], no. 42750/09, § 79, ECHR 2013), could easily have foreseen which of his actions would have attracted criminal responsibility under Article 223(1) § 1 of the Criminal Code.
41. There has therefore been no violation of Article 7 of the Convention.
II. Other alleged violations of the Convention
42. The applicant, citing Articles 6 §§ 1 and 3, 8 and 10 of the Convention, also contested the outcome of the criminal proceedings conducted against him, claiming his innocence.
43. Having regard to all the material in its possession, and in so far as these complaints fall within its competence, the Court finds that they do not disclose any appearance of a violation of the rights and freedoms set out in the Convention or its Protocols. It follows that this part of the application must be rejected as being manifestly ill-founded, pursuant to Article 35 §§ 3 and 4 of the Convention.
FOR THESE REASONS, THE COURT, UNANIMOUSLY
1. Declares, unanimously, the complaint under Article 7 of the Convention admissible and the remainder of the application inadmissible;
2. Holds, unanimously, that there has been no violation of Article 7 of the Convention.
Done in English, and notified in writing on 15 July 2014, pursuant to Rule 77 §§ 2 and 3 of the Rules of Court.